Гномы. Книга I. Война пепла.

Глава I. Наследница в снегах

Гномланд. Высокие Кряжи. 2307г

Холодный ветер гулял между скал, срывая с вершин рыхлый снег и швыряя его в лицо путникам. Тропа, едва заметная под слоем наста, вилась вдоль обрыва, где-то пропадая под каменными сводами, где-то вновь выныривая на свет. Здесь, в Высоких Кряжах, даже летом лежал снег, а теперь, на стыке осени и зимы, каждый шаг давался с трудом.

Старая няня Марта шла первой, пробивая путь сквозь сугробы, её верная винтовка покачивалась за плечом в самодельном чехле из волчьей шкуры. За ней, укутанная в потертый волчий тулуп, брела девочка — низкорослая, как и все гномы, но слишком худая для своих двенадцати лет. Длинная, почти в её рост, гвардейская винтовка болталась за спиной, притороченная к походному рюкзаку ремнями. Лишь пепельные волосы, выбивавшиеся из-под капюшона, выдавали в ней благородное происхождение: такой цвет был только у рода Дарнкров.

— Ещё немного, принцесса, — прошептала няня, оборачиваясь. — Пещера уже близко.

Девочка молча кивнула. Она не помнила, сколько лет они скитались по этим горам — с тех пор, как в ту ночь няня выхватила её из колыбели, а за стенами дворца гремели взрывы. Она не помнила отца-короля, но помнила рассказы: как узурпатор Гаррук нанял гремлинские орды, как пал последний оплот Дарнкров — крепость Громовой Утёс, как народ сначала ликовал, что "тиран свергнут", а потом узнал, что новый король в десять раз хуже.

Няня шла, пробивая путь сквозь сугробы, и в её памяти всплывали образы прошлого. Она помнила Гаррука — не узурпатора, не Железного Короля, а просто Франца, рыжеволосого мальчишку с веснушками и озорным блеском в глазах.

Она воспитывала его вместе со старшим братом, будущим королём Гномланда. Они были такими разными: старший — серьёзный, ответственный, с печатью будущей власти на челе; Франц — шумный, непоседливый, вечно норовящий улизнуть от уроков фехтования, чтобы погонять голубей по дворцовому саду.

Да, братья ссорились. Старший дразнил Франца за его рыжие вихры и нежелание учиться, Франц в ответ подстраивал мелкие пакости — подменял чернила на воду, подкладывал лягушек в постель. Но это были просто детские шалости. Никто тогда не мог представить, что однажды эти мальчишки станут врагами, что их соперничество перерастёт в кровавую вражду.

Особенно запомнился один вечер. Франц, тогда ещё пятилетний, прибежал к ней в слезах — старший брат снова его обидел. Она утешила его, как могла, испекла его любимые пряники с мёдом. А потом... потом он уснул у неё на коленях, доверчиво прижавшись щекой к её фартуку.

Как этот мальчик стал тем, кто теперь вешал неугодных на стенах ратуш?

Няня вздохнула, и её дыхание превратилось в белое облачко на морозном воздухе.

Власть меняет, — подумала она. Но не до такой же степени…

И в памяти няни всплыл тот злополучный день в королевском саду — ясный, солнечный, наполненный детскими голосами. Дети знати резвились среди подстриженных кустов, их смех звенел в воздухе. А потом появился тот шлем — блестящий, позолоченный, снятый кем-то с музейной стойки во дворце.

Один за другим дети примеряли его, корча рожи и изображая великих воинов. Когда очередь дошла до маленького Франца, его глаза загорелись — он так гордо вскинул подбородок, когда тяжёлый шлем опустился на его рыжие кудри.

"Давай проверим, выдержит ли он удар!" — крикнул кто-то из мальчишек.

Няня видела, как старший брат, Фридрих, заколебался. Но в тот роковой момент он промолчал — может, не хотел выглядеть слабаком перед другими детьми, может, просто не успел остановить того долговязого сына маркиза, который уже занёс игрушечный деревянный меч.

Удар.

Глухой звон металла.

Маленький Франц рухнул на траву, как подкошенный. Шлем действительно защитил его — не было ни крови, ни синяка, но мальчик лежал, широко раскрыв глаза, словно не понимая, что произошло. А потом заревел — не от боли, а от неожиданности, от предательства, от того, что мир внезапно стал жестоким и несправедливым.

"Это всё Фридрих! — рыдал он позже, в её комнате, сжимая кулачки. — Он позволил! И ты... ты тоже виновата!"

Няня тогда пыталась утешить его, как всегда — пряниками с мёдом и тёплым молоком. Но в тот день впервые её ласки не помогли. Франц отстранился, его глаза, обычно такие живые, стали холодными и подозрительными. Возможно, именно тогда в нём что-то сломалось. Не просто доверие к брату или к ней. А вера в то, что кто-то может его защитить. Теперь, спустя годы, няня шла по снегу с его племянницей — последней наследницей Дарнкров, которую он жаждал уничтожить. И думала: Если бы я тогда… Но "тогда" уже не вернуть.

Годы шли. Мальчишки выросли. Когда умер их отец и престол по праву перешёл к Фридриху, Франц словно снова получил тот детский удар по шлему. Только теперь звон стоял не в ушах - в самой душе.

Няня видела, как он метался по дворцу в те дни - бледный, с трясущимися руками, то впадая в ярость, то в апатию. Он не спал ночами, оставляя на бумаге беспорядочные каракули, которые потом в ярости рвал. "Это неправильно!" - кричал он пустым коридорам. Но чего он на самом деле хотел? Власти? Или просто не мог примириться с тем, что мир продолжает существовать без отца?

И тогда случилось то, что няня предчувствовала, но боялась признать.

Тёмной ночью Франц собрал своих друзей - молодых офицеров королевской гвардии, тех самых, с кем когда-то пил в тавернах и ходил по публичным домам. С оружием и фонарями они вошли во дворец, решив одним ударом переписать историю.

Няня никогда не забудет, как на рассвете Фридрих сидел в тронном зале, а перед ним на коленях стоял связанный Франц. Его роскошный камзол был порван, в волосах засохшая грязь, но в глазах всё ещё горел тот же огонь, что и у обиженного мальчишки в саду.

И тогда Фридрих сделал то, чего Франц никогда бы не сделал на его месте - помиловал. Не только брата, но и всех его сообщников. "Кровь за кровь - это не наш путь", - сказал новый король.

Няня тогда думала - вот он, момент, когда всё может измениться. Когда Франц, потрясённый милосердием брата, пересмотрит свою жизнь. Но когда стражи развязали верёвки, Франц лишь молча поднялся, выпрямился... и плюнул к ногам брата. Это был не жест отчаяния. Это была первая искра той ненависти, что через годы сожрёт королевство.

Это милосердие стало последней каплей. Франц исчез из дворца той же ночью - с тремя верными дружками и половиной королевской казны в дорожных мешках. Долгие годы о нём не было вестей. Пока однажды не пришли донесения с западных границ, с гремлинских пустошей - какой-то самозванец, называющий себя Гарруком ("Сокрушителем" на грубом гремлинском наречии), собирает армию в Пустошах. Няня сразу поняла - это он.

Шесть лет. Шесть лет он превращался в монстра. Когда вести о приближении его орды достигли столицы, Фридрих до последнего отказывался верить. "Это просто братские шутки", - говорил он, отказываясь стягивать войска к границам. Даже когда дозоры доложили, что осадные орудия уже у стен Громового Утёса, он приказал открыть ворота для переговоров. Няня видела, как король Фридрих вышел на парапет в парадном одеянии, без оружия, с распростёртыми руками и убеждал брата одуматься. Но тот был глух к этим словам.

То, что случилось потом, не поддавалось описанию. Гаррук ворвался в замок не как завоеватель - как мясник. Его гремлинские орды резали всех подряд - слуг, стражников, женщин, детей. Казалось, сам воздух наполнился медным вкусом крови.

Няня схватила маленькую Агату из колыбели, едва успев увернуться от меча безумия Гаррука. Последнее, что она увидела, выбегая по потайной лестнице - как Гаррук, весь в крови, поднимает окровавленную корону брата над своей головой. И улыбается.

С тех пор прошло восемь лет, но тень Гаррука всё ещё преследовала их.

Няня и принцесса осторожно пробирались сквозь заснеженный лес. Каждый шаг давался с трудом — снег был рыхлым и глубоким, ноги проваливались по колено. Ветер сбрасывал с еловых ветвей охапки снежинок, которые тут же кружились в воздухе, словно пытаясь замести следы беглецов.

Внезапно тишину разрезал протяжный вой. За ним — второй. Третий. Со всех сторон. Няня резко остановилась, её опытные глаза мгновенно оценили ситуацию.

— Волки, — коротко бросила она, сбрасывая с плеча старую, но верную винтовку.

Принцесса инстинктивно прижалась к ней.

— Их много?

— Достаточно, — няня щёлкнула затвором, проверяя патрон. — Окружают.

Серые тени уже мелькали между деревьями — то там, то здесь, всегда на расстоянии, но с каждой минутой ближе. Глаза хищников светились в сумерках жёлтыми точками, как звёзды преисподней.

Принцесса резким движением сбросила с плеча свою винтовку и уверенно прижала приклад к плечу. Её пальцы, несмотря на холод, не дрожали, когда она навела прицел на ближайшего волка. Выстрел грянул, как удар грома. Одна из серых теней дёрнулась и рухнула в снег. Но волков было слишком много. Няня, не отрываясь, вела огонь — каждый её выстрел находил цель. Однако патроны быстро закончились.

— Штык! — крикнула она, отбрасывая винтовку и выхватывая длинный клинок.

Принцесса уже примкнула штык к своему оружию, превратив его в смертоносную пику. В тот же миг самый крупный волк бросился на неё. Девочка не дрогнула. Она встретила зверя остриём — штык вошёл в грудь хищника, и тёплая кровь брызнула на снег. Волк захрипел, но инерция броска прижала принцессу к земле.

Няня в это время кружила, как тень, её клинок сверкал в холодном воздухе. Два взмаха — два волка рухнули, с перерезанными глотками. Третьего, подкравшегося сбоку, принцесса добила выстрелом в упор — последним патроном.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание и пар, клубящийся над окровавленным снегом. Принцесса встала, вытирая лицо рукавом.

— Мы... мы справились...

Но няня уже подняла руку со страшным шрамом, прислушиваясь. Где-то вдали, за деревьями, слышалось нечто большее, чем волчий вой. Шаги. Шепчущие голоса. Опасность ближе, чем они думали.

— Тсс! — Няня резко сжала плечо принцессы, пригнувшись за стволом старой ели.

Из-за поворота тропы, сквозь кружащийся снег, показались три массивные фигуры. Дверги в грубых тулупах из горных козлов, с винтовками наготове. Они двигались бесшумно, переговариваясь лишь жестами — поднятый палец, кивок головы, поворот ладони.

Высокий, с седой бородой и шрамом через левый глаз, явно вёл группу. Его голубые глаза методично сканировали местность, останавливаясь на каждом подозрительном бугорке снега.

“Егеря? Или наёмники?”

Няня сжала рукоять штык-ножа. Патронов нет. Два против трёх — плохие шансы, особенно когда противники вооружены дальнобойными винтовками.

Принцесса затаила дыхание.

Няня отступила в тень громадной ели, толкнув принцессу за собой. Но девочка оступилась — низкая еловая ветка попалась под ноги и принцесса шумно упала в снег.

Высокий дверг замер.

— Кто здесь?

Няня сжала в руках нож ещё сильнее.

— Выходите! — Громовой голос раскатился между скал. — Мы не слуги узурпатора!

В его интонации было что-то, заставившее няню замешкаться. Неужели... свой?

— Ваше Высочество. Я слуга герцогини Ортрум, Ансвард.

Высокий дверг опустился на одно колено, уткнувшись взглядом в снег. Его спутники последовали примеру.

— Герцогиня Ортрум три года искала вас. Народ ропщет. Гаррук обложил города непосильными налогами, забрал у гильдий последние припасы для войны на севере, а тех, кто протестует, вешают на стенах ратуш. Мы готовы восстать — но нам нужен законный правитель.

Девочка сжала кулаки. Она не помнила дворцовых церемоний, но инстинкт заставил её выпрямиться.

— Почему сейчас? — спросила няня, всё ещё сжимая нож.

— Потому что армия узурпатора увязла в боях с северными графствами. Потому что герцогиня заручилась поддержкой нибелунгов и фей. И потому... — Дверг достал из-за пазухи свёрток и развернул его.

На ладони лежала крошечная корона — детская, та самая, что когда-то украшала колыбель наследницы.

— ...потому что пришло время вернуть вам то, что отняли.

Девочка медленно протянула руку и коснулась металла.

— Я пойду с вами.

Глава II. Герцогиня и Печать

Гномланд. Двергия. Замок Ортрум. 2307г

Машина с запотевшими стёклами медленно спускалась по серпантину горной дороги, оставляя за собой клубы пыли. Агата прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают картины мирной жизни, которой она была лишена все эти годы.

Зелёные поля, разделённые каменными оградами. Деревеньки с соломенными крышами, где дымок из труб вился в безветренном воздухе. Крестьяне, застывшие в согбенных позах среди пашни — издалека они казались всего лишь тёмными пятнами на золоте спелой пшеницы.

Но чем ниже они спускались, тем сильнее Агату мутило. Десять лет жизни в пещерах и лесах перестроили её организм — теперь ровный гул мотора, запах кожи салона и даже мягкие подушки сидений вызывали тошноту.

— Ещё немного, принцесса, — пробормотал дверг-охранник, бросая на неё беспокойный взгляд.

Агата стиснула зубы, чувствуя, как потные пальцы прилипают к дорогой обивке. Её одежда — грубая домотканая рубаха и поношенные штаны из волчьих шкур — выглядела гротескно на фоне роскошного интерьера. Волосы, подстриженные ножом няни, торчали неровными прядями, впиваясь в шею. Даже её кожа, покрытая слоем дорожной грязи и старых шрамов, казалась чужеродной в этом мире полированного дерева и латунных деталей.

За окном промелькнула деревня — дети в заплатанной одежде бросились вслед за машиной, крича что-то и смеясь. Агата вдруг осознала, что за все эти годы впервые видит других детей.

— Мы пересекли границу герцогства, — объявил дверг, когда машина въехала на мост через бурную реку.

Агата кивнула, чувствуя, как под грудью заходится тревожный комок. Последний раз, когда она видела замок Ортрум, ей было года три. Тогда он казался огромным, сказочным. Теперь же она ехала туда не принцессой — загнанным зверем, которого везут на поводке. Машина дёрнулась, съезжая на разбитую дорогу, и Агата вцепилась в подлокотники, чувствуя, как подкатывает очередная волна тошноты. Где-то впереди, на холме, уже виднелись зубчатые стены замка.

В глубине памяти всплывали обрывки детских воспоминаний - словно старые, выцветшие фотографии, едва различимые сквозь пелену времени.

Она вспомнила, как впервые села на пони - крошечного, специально для неё выведенного, с шелковистой гривой. Как дрожали её ручонки, сжимая поводья, а отец крепко держал её за плечи, не давая упасть. Мать шла рядом и смеясь рассказывала весёлые истории.

Всплыли в памяти военные парады - грохот сапог по брусчатке, сверкающие штыки, гул толпы. Она сидела на коленях у матери, в высокой ложe, а отец объяснял ей, какие полки проходят, какие знамёна несут.

Мелькнул образ открытого кабриолета, медленно движущегося по главной улице столицы. Тысячи лиц, руки, машущие ей, крики "Да здравствует принцесса!". Отец сжимал её маленькую руку в своей огромной ладони, а мать улыбалась, поправляя ей воротничок платья.

Эти воспоминания казались теперь чужими, будто принадлежали не ей, а какой-то другой девочке из другой жизни. Автомобиль резко затормозил, вырвав Агату из грёз.

Ваше высочество, мы прибыли, - раздался голос дверга-водителя.За окном вырисовывались мрачные очертания замка Ортрум - не того сказочного дворца из детских воспоминаний, а суровой крепости военного времени. Агата глубоко вдохнула, ощущая, как в груди сжимается холодный комок.

Бронированный автомобиль остановился перед массивными коваными воротами замка Ортрум. Ворота с гербом герцогини медленно раздвинулись, пропуская их внутрь. И сразу за ними началась идеальная брусчатая дорога – ровная, как стрела, выложенная камнями, отполированными до зеркального блеска. Такой дороги Агата не видела никогда – или, по крайней мере, не помнила.

По обеим сторонам, словно стражники, стояли стройные дубы – абсолютно одинаковые, подстриженные с математической точностью. Их кроны смыкались наверху, образуя живую арку, уходящую вдаль, к замку. Солнечный свет пробивался сквозь листву, рисуя на дороге мерцающий узор из теней и золотых бликов. Казалось, стоит проехать под этой аркой – и попадёшь в другой мир. Так оно и есть, – подумала Агата, чувствуя, как сердце бешено колотится. Для неё это действительно был переход в иную реальность. Из диких гор, где каждый день – борьба за выживание, в этот упорядоченный, почти сказочный мир, где даже деревья подчинялись чьей-то железной воле.

Машина с запотевшими стёклами, будто нехотя, въехала во внутренний двор замка Ортрум. Агата прижалась лбом к холодному стеклу, впитывая детали: зубчатые стены с бойницами, приспособленными под пулемётные гнёзда; солдат в потертых шинелях с гербом герцогини — перекрещённые кирка и молот, вышитые поверх горного силуэта; дымок из труб кузницы, где-то за вторым ярусом стен. Замок вставал перед ней гигантским каменным химерой — чёрные базальтовые колоннады с золотыми прожилками, рубленые грани арок, будто высеченные одним ударом молота. Шпили, пронзающие низкое небо, как копья. А потом она увидела витражи. Огромные, во всю стену, они изображали сцены, не совсем понятные Агате, и скорее даже загадочные: фигуры в одинаковых одеждах, поднимающие руки к башне-дворцу; дети, протягивающие венки механическим созданиям; стальной великан, держащий на ладони солнце… Главное — это не дворец отца. Тот, каким она его смутно помнила, был теплее: деревянные панели, ковры с оленями, запах воска и...

Машина дёрнулась, прервав поток воспоминаний, и затем прекратила движение. Дверца распахнулась, и на Агату обрушился шум иного мира — гудки машин, перекрывающие друг друга команды офицеров, гул десятков голосов, сливающихся в единый гул. Она инстинктивно прикрыла глаза ладонью — после тишины гор и пещер этот грохот бил по нервам, как молот по наковальне.

Но уже через мгновение её окружила живая стена — слуги в тёмно-синих ливреях с серебряными пуговицами выстроились плотным кольцом, отрезая её от чужих взглядов. Они двигались с холодной, почти механической точностью — ни лишнего слова, ни неверного шага. Казалось, даже дышали они в унисон. Между машиной и массивным дубовым входом вырос живой коридор — два ряда слуг, замерших по струнке, их лица непроницаемы. Ни один взгляд не поднялся на принцессу. Ни один рот не дрогнул в улыбке. Только пальцы, сжатые в замок за спиной, выдавали напряжение.

Агата успела заметить солдат в серо-стальных шинелях, расставленных вдоль стен — формально это были войска королевства Гномланд, но нашивки выдавали их истинную принадлежность: перекрещенные кирка и молот на лацканах — символ герцогства Двергенштадт и серебряный волк на погонах — знак личной гвардии герцогини.

"Двергия" — прошептала про себя Агата, вспоминая обрывки няниных рассказов. Тайный приезд? Возможно. Но каждый камень здесь кричал об обратном — это была демонстрация силы. Герцогиня давала понять: "Здесь ты под защитой. Но и под присмотром".

— Следуйте за мной, Ваше Высочество, — прошептал Ансвард, склоняясь так низко, что его седая борода чуть не коснулась Агаты. Голос его звучал почтительно, но в глазах читалось что-то ещё — расчёт? Осторожность? — Герцогиня Двергов ждёт.

Агата кивнула, но её ноги нерешительно замерли на полированном полу. Она вошла в мир, который казался слишком большим, слишком чистым, слишком чужим. Холл замка дышал холодным величием. Мраморные колонны с прожилками, будто вены в каменной плоти. Винтовые лестницы, вьющиеся вверх, словно спирали гигантской раковины. Витражи, через которые лился свет, разбиваясь на сотни цветных бликов — алых, как кровь, синих, как лёд, и золотых, как корона, которую она никогда не носила. Агата сжала кулаки. Грязь под её ногтями, потрепанная волчья шкура вместо плаща, спутанные пепельные волосы — она была чужим зверем в этом отполированном мире. Няня Марта остро уловила её смущение. Она шагнула ближе, и её шёпот прозвучал как удар хлыста — жёстко, но с любовью: — Не бойся. Ты была и остаёшься принцессой. Эти дворцы — не их милость. Это твой дар, который они когда-то получили от твоего рода. А дар можно и забрать.

Десяток коридоров промелькнул, как сон: Тени слуг, застывающие в поклонах; Шёпот за спиной, обрывающийся, как только она оборачивалась; запах воска и металла — замок жил, дышал, но был ли он на её стороне?

И вот — дубовая дверь, высокая, как ворота в иной мир. По бокам — два стража в мундирах, расшитых золотом. Их ружья блестели, но глаза были тусклыми — привыкшими ждать приказов, а не отдавать их. Один из них приложил руку к сердцу — жест верности. Но Агата поймала быстрый взгляд, брошенный Ансварду: "Это та самая девочка? Та самая наследница?" Дверь распахнулась беззвучно, словно её толкнула сама тишина. В конце залы, за исполинским дубовым столом, напоминающим скорее полковой командный пункт, чем мебель дворца, сидела женщина. Герцогиня Ортрум. Её синий мундир с серебряной оторочкой сидел безупречно — ни складки, ни намёка на слабость. Никаких излишеств: ни золотых аксельбантов, ни гирлянд орденов. Только один-единственный знак отличия на правой стороне груди — массивный орден «За верную службу Отечеству» I степени, сверкавший тусклым серебром, как старая сабля. Седые волосы, уложенные в строгую, почти мужскую причёску, не смягчали её черт. Но когда Агата сделала первый шаг вперёд, что-то изменилось. Мгновение назад — железная маска правительницы, привыкшей командовать. Теперь — трещина в этой маске. Уголки губ дрогнули. Глаза, холодные, как горные озёра, вдруг оттаяли.

Агата приближалась, и детали проявлялись: руки. Казалось бы, аристократические — длинные пальцы, ухоженные ногти. Но приглядись: шрамы от ожогов вдоль костяшек, мозоли на ладонях. Руки, знавшие не только перья приказов, но и вес кузнечного молота. Кольцо. Единственное украшение — тонкое обручальное, потемневшее от времени. Символ памяти о давно почившем супруге.

Герцогиня поднялась.

— Агата Дарнкров, — её голос звучал как удар меча о щит — громко, чётко, без возможности ослушаться. — Наконец-то.

Девочка замерла. Никто не называл её полным именем с той ночи, когда няня унесла её из дворца.

— Вы… знали моего отца? — выдохнула она.

— Мы сражались вместе против гремлинских рейдеров на Восточном рубеже, — герцогиня отодвинула карту и встала. — Он был честным правителем. Глупым, но честным.

Она обошла стол и внезапно опустилась на колени, чтобы быть с принцессой на одном уровне.

— Слушай внимательно, девочка. Гаррук силён, но у него нет легитимности. Ты — последняя из рода Дарнкров. Твой перстень… — она коснулась массивного кольца на руке принцессы, которое та носила, не снимая. — Это не просто украшение. Это печать твоего отца. Тот, у кого она есть, имеет право на трон.

Принцесса сжала пальцы. Она помнила, как отец вложил кольцо ей в ладонь перед тем, как няня унесла её в ночь.

— Что мне делать?

Герцогиня улыбнулась.

— Научиться быть королевой.

После разговора с герцогиней мир Агаты перевернулся в один миг. Их с няней проводили в покои, которые казались дворцом внутри дворца – с высокими потолками, украшенными фресками битв древности, с кроватями, утопающими в перинах, и настоящими зеркалами во весь рост. Агата невольно отшатнулась, впервые за годы увидев своё отражение не в лесном ручье.

Но главным чудом стала ванна.

Медная, блестящая, наполненная водой, которая была горячей безо всяких усилий – не нужно было топить снег, не нужно терпеть ледяные объятия горной реки. Агата погрузилась в неё, и первые минуты просто плакала, пока няня, сидящая в соседней ванне, бормотала сквозь слёзы: — Вот видишь, дитя моё... вот видишь... мы ещё не забыли, каково это – быть знатью.

Той ночью Агата впервые за восемь лет спала на простынях, пахнущих не дымом, а лавандой. И под одеялом, которое не нужно было делить на двоих. А ещё без оружия под подушкой, хотя первые часы она всё равно просыпалась, хватая воздух там, где должен был быть нож.

А утром всё закончилось.

Герцогиня прислала эскорт – не пышную свиту, а троих безмолвных двергов в походной форме.

— Ваше Высочество отбывает в Хартвик, — доложил старший, даже не глядя ей в глаза. — Для обучения.

Губы Агаты задрожали, но она не заплакала. Не перед ними.

— Это предательство, — прошипела она няне, когда их уже вели к машине. — Она делает из меня тайную карту в своей игре!

Няня крепко сжала её плечо – так, что даже стало больно: — Нет. Она делает из тебя оружие. А оружие... дитя моё... никогда не держат на виду.

* * *

Гномланд. Двергия. Деревня Хартвик. 2307г

Деревня Хартвик притаилась у подножия холмов, как тщательно спрятанная драгоценность. Первое, что поразило Агату — запахи. Тёплый аромат свежего хлеба из булочной смешивался с едким дымом кузницы, сладковатым духом кожевенной мастерской и пряными травами с огородов. После лет скитаний по горам эти обыденные ароматы казались ей волшебными.

Фахверковые дома с резными ставнями теснились вдоль единственной улицы, их тёмные балки контрастировали с белоснежной штукатуркой. Каждый домик окружали аккуратные каменные оградки, за которыми пестрели цветочные клумбы — яркие пятна на фоне зелени огородов. Через канавы были перекинуты деревянные мостки, по которым с гоготом носились деревенские дети, пугая уток.

Агата замерла, впитывая эту картину. После долгих лет скитаний и страха это место казалось ей целым миром — живым, тёплым и безопасным. У булочной толпились ребятишки, выпрашивающие тёплые калачи. Возле кузницы старики играли в кости, перебрасываясь грубоватыми шутками. На пороге кожевенной мастерской молодая женщина качала люльку, напевая что-то под нос. Всё это выглядело настолько мирным, что у Агаты защемило в груди.

"Здесь тебя будут звать просто Мария," — прошептала няня, положив свою руку Агате на плечо. Деревня не знала, что принимает принцессу крови. Для этих людей она была просто ещё одной сиротой, взятой под опеку герцогиней. И в этом была странная свобода — возможность наконец просто быть, а не выживать.

Но когда они проходили мимо кузницы, Агата заметила несоответствия. Слишком много клинков и ружейных стволов лежало на полках для обычной деревенской кузни. Слишком молодые и крепкие "крестьяне" с привычными к оружию руками перешёптывались у колодца. Слишком внимательный взгляд старика-сыродела следил за каждым её движением. Хартвик притворялся мирной деревушкой, но под этой маской скрывалось нечто большее.

Грубая шерстяная рубаха кусала кожу, а сажа на щеках пахла пеплом и ложью. Агата стояла перед потрескавшимся зеркалом в амбаре, не узнавая свое отражение - теперь она была никто. Просто Мария, племянница погибшего лесника, взятая на воспитание доброй герцогиней.

"Ты будешь учиться всему, что знают они," - говорила перед отъездом герцогиня, поправляя перчатки. Ее голос звучал как скрип заржавевших ворот. "Как драться. Как убивать. Как выживать. А потом..." Она наклонилась так близко, что Агата почувствовала запах её духов и чернил. "Ты научишься тому, чего они не знают. Как вести их на смерть."

Первые недели стали непрекращающимся кошмаром. Утренние тренировки со старыми солдатами, чьи шрамы рассказывали истории страшнее сказок няни. Они смеялись, когда она падала, выбивая из легких последний воздух. Перестали смеяться только тогда, когда ее деревянный нож оставил кровавую полосу на щеке сержанта Громака.

Дни проходили в лесу с охотниками. Капитан Вейс, человек с лицом учтивого камердинера, учил ее ставить капканы, которые ломали кости, а не просто удерживали добычу. Показывал, как перерезать горло оленю так, чтобы он не успел крикнуть. Как дышать через рот, когда разделываешь еще теплую тушу, чтобы не стошнило от запаха крови и кишок.

По вечерам в душной избе старосты дрожащие пальцы старого картографа водили по пожелтевшим картам, объясняя, как находить путь по звездам, как рассчитывать маршруты для отрядов, как отмечать места для засад.

Но настоящие уроки начинались ночью, когда приходили безликие курьеры с донесениями с фронтов. Они приносили шифровки, написанные невидимыми чернилами, которые проявлялись только под светом синей лампы. Агата училась читать между строк, находить ложь в правдивых отчетах и правду в лживых.

Перстень отца, единственная связь с прошлой жизнью, жгло кожу под перчаткой. Она научилась не поправлять его на людях, не выдавать себя лишним движением.

И все же здесь, среди детей лесников и фермеров, она нашла то, чего не знала никогда - простую, бесхитростную дружбу. Они дрались деревянными мечами, ловили рыбу в запретном пруду, делились украденными из дома пирогами. Никто не кланялся, не называл ее "Ваше высочество". И когда впервые за много лет она рассмеялась, забыв на мгновение кто она, Агата испугалась этого чувства больше, чем ночных кошмаров о том дне, когда погибли ее родители.

— Ты прогрессируешь, — как-то сказала няня, наблюдая, как принцесса отрабатывает удары штык-ножа на соломенном чучеле.

Девочка, уже покрытая синяками и мозолями, не ответила. Она думала о другом.

— Почему герцогиня не подняла восстание сразу? Зачем ждать меня?

Няня вздохнула.

— Потому что народу нужен символ. Не просто бунт — а возвращение законного порядка. Ты — этот символ.

Принцесса ударила чучело так, что оно разлетелось на куски.

— Я не хочу быть символом. Я хочу быть тем, кто разобьёт Гаррука.

В тени амбара кто-то зааплодировал.

— Хороший настрой, — сказал Ансвард, появляясь из темноты. — Но для этого тебе понадобится вот это.

Он бросил ей в руки саблю — настоящая, не тренировочная.

— Завтра начинается настоящее обучение.

Глава III. Трон узурпатора

Гномланд. Канцбург. 2310г

Дым фабричных труб висел над Канцбургом, столицей Гномланда, густым одеялом, пропитанным запахом угля и машинного масла. По улицам, вымощенным булыжником, грохотали броневики с решётчатыми окнами, а по тротуарам маршировали патрули в кожаных плащах и стальных касках – та самая «Железная Гвардия» короля гномов Гаррука.

Нынешняя столица мало напоминала тот город, который могла бы помнить Агата — если бы вообще что-то помнила. Пять веков истории вросли в его камни, а в древних хрониках упоминания о первых поселениях уходили за тысячу лет. Наследие архонтов и прежних цивилизаций осталось лишь бледным отпечатком на облике города — колонны, перестроенные под новые здания, старые мостовые, скрытые под слоями брусчатки, артефакты, превращенные в памятники самим себе.

Но теперь город носил другую маску — гримасу страха.

Гаррук превратил столицу в ловушку для собственного народа. На улицах больше не слышалось смеха, не велось громких разговоров. Люди шептались, оглядываясь, боясь не только соседей, но и собственных теней. Доносительство стало нормой. В каждой пивной, в каждой мастерской, в каждой квартире мог оказаться стукач.

Пропаганда гремела из каждого репродуктора, газеты пестрели заголовками о "предателях" и "вражеских агентах". Альвы, кобольды, феи, нибелунги — все они, согласно официальной версии, жаждали уничтожить Гномланд и растерзать его земли. "Загнивающие в пороке народы" — так их называли передовицы. В этих речах было зерно правды — угрозы действительно существовали, — но давно перемолотое в жерновах пропаганды.

Четвертая власть, когда-то хоть как-то сдерживающая произвол, теперь лишь повторяла заученные фразы. Газеты больше не анализировали, не расследовали — они обвиняли. Журналисты, не успевшие сбежать или исчезнуть, писали то, что от них требовали, не задумываясь о последствиях.

А последствия были везде.

На площадях стояли виселицы — не для показательных казней, а для устрашения. На стенах домов висели списки "врагов народа", пополняемые каждый день. В казармах Железной Гвардии допрашивали десятками, не разбирая, виновен ли человек или просто оказался не в том месте.

Город жил в постоянном напряжении, в ожидании очередного обыска, ареста, казни. И хуже всего было то, что многие верили — верили, что это необходимо. Что война оправдывает всё.

А война, как твердили по радио, была уже на пороге.

Объединённое Королевство Гномов всегда гордилось своим многообразием - там, где другие народы строили моноэтничные государства, оно вобрало в себя десятки народов под единым знаменем. Помимо коренных гномьих племен - горных двергов, степных цвергов, лесных дворфов и огненных краснолюдов - в ее состав входили высокие альвы с их утонченными чертами, доставшимися от эльфийских предков, и угрюмые кобольды с раскосыми глазами, чье происхождение терялось в тумане веков.

Официальная наука упорно игнорировала эти различия. После Великого Сожжения 87-го года, когда пламя поглотило труды по расовой антропологии, любое обсуждение этнических особенностей стало считаться крамолой. В новых учебниках писали о "единой гномьей нации", где незначительные внешние различия - всего лишь результат климатической адаптации.

Особенно тщательно скрывался языковой вопрос. Если в глухих деревнях еще можно было услышать гортанную речь кобольдов или певучий альвийский диалект, то в городах все разговаривали исключительно на официальном языке. Школьные инспекторы сурово наказывали детей, пойманных на родной речи - розгами для простолюдинов, денежными штрафами для знати.

"500 лет единства!" - гласили плакаты на станциях и в казармах. "Один народ - одна империя!" - выкрикивали ораторы на обязательных митингах. Но когда северные провинции, населенные альвами и кобольдами, подняли восстание, эта тщательно культивируемая иллюзия дала трещину. Теперь любое упоминание о культурных различиях приравнивалось к государственной измене, а в тюремных камерах все чаще слышалась речь, не похожая на гномью.

Тем временем, кабинете Верховного Следственного Управления Гномланда было накурено так, что воздух казался жидким. Генерал-майор Борк – коренастый гремлин с механическим протезом вместо левой руки – щёлкнул зажигалкой, поднося огонь к сигаре.

— Ваше Величество, слухи подтверждаются. В южных герцогствах зафиксированы поставки оружия из-за границы. Все нити ведут в Двергию. При этом Ортрум ведёт себя слишком тихо.

Король Гаррук, массивная фигура в мундире без знаков различия, разглядывал карту на стене. Булавки с чёрными флажками отмечали мятежные территории.

— Ортрум… – он хрипло рассмеялся. – Эта дура три года присягала мне на коленях, а теперь решила поиграть в революцию?

В углу кабинета, у окна с затемнёнными стёклами, шевельнулась тень.

— Пап, дай мне разобраться.

Дочь короля гномов – Лисбет – медленно вышла в свет. Шестнадцать лет, но глаза как у старой волчицы. Вместо платья – укороченный китель с нашитыми патронными клапанами, на поясе – пистолет в кобуре.

— Ты? – Гаррук усмехнулся. – Тебе бы в школу ходить, а не в заговоры играть.

— В школе учат, что трон нам достался по праву крови, – Лисбет пнула ногой ящик с донесениями. – Но мы-то знаем правду. Так дай мне доказать, что я чего-то стою.

Тишина.

Борк переглянулся с королём.

— Борк, снарядите экспедицию, – наконец сказал Гаррук. – Но моя дочь – только наблюдатель. Понятно?

Лисбет ухмыльнулась.

Спустя час Лисбет спустилась в семейную столовую — единственное место во всем дворце, где они с отцом могли говорить откровенно. Здесь не было ни придворных, ни адъютантов, ни даже слуг. Только грубый дубовый стол, за которым когда-то заседал королевский совет, а теперь стояли банки солдатских консервов, чёрствый хлеб и потертая бутылка зернового спирта с наклейкой полевого госпиталя. В углу стоял патефон в котором звучали “гремлинские романсы” - речитатив под ударные о несправедливости судьбы бродяг и бандитской доле.

Гаррук разливал алкоголь по потёртым оловянным стаканам, намеренно игнорируя недовольный взгляд дочери. Этот ритуал повторялся изо дня в день — ужин, больше похожий на паёк в окопах, чем на трапезу короля.

— Ты до сих пор делаешь вид, что мы в той пустоши, — процедила Лисбет, но стакан всё равно взяла.

Гаррук хрипло рассмеялся:

— Привычка. Да и не такая уж плохая штука — напоминать себе, откуда ты вылез.

Он откинулся на спинку стула, и на мгновение перед Лисбет предстал не Железный Король, а старый вожак бандитов, каким он был в гремлинских степях. Там, в Империи Истины, как с пафосом называли себя его головорезы, ели так же — консервы, добытые в набегах на западные границы Гномланда, хлеб, испечённый на скорую руку, и самогон, который мог свалить с ног даже тролля.

Гремлины представляли собой уродливую пародию на гномий род. Их кривые ноги, будто специально скрученные жестокой природой, едва позволяли им передвигаться. Низкорослые, с асимметричными чертами лиц, они выглядели как издевательский рисунок, оживший под палящим солнцем степей. Их кожа, почерневшая от беспощадного светила, была испещрена глубокими морщинами, словно старая кора. Непропорционально большие носы и уши, узкие раскосые глаза - вся их внешность кричала о том, что эволюция здесь явно шла своим, особенным путём.

Эти существа напоминали пережёванный и выплюнутый кусок хлеба - небрежный, бесформенный, вызывающий отвращение. Неудивительно, что все соседние народы презирали гремлинов, отворачивались от них, старались не замечать. И гремлины, в свою очередь, замкнулись в своих бескрайних степях на самом краю цивилизованного мира.

Их земли представляли собой треугольник отверженных: с одной стороны - бескрайний океан Панталасса, чьи солёные волны бились о скалистые берега; с другой - неприступные границы Гномланда, охраняемые каменными бастионами; с третьей - выжженные пустоши бывших архонтских территорий, где обитали твари, настолько дикие, что даже гремлины казались рядом с ними образцом цивилизованности.

Именно в этом богом забытом уголке мира, среди колючих кустарников и высохших речных русел, гремлины создали своё убогое подобие государства. Здесь, вдали от осуждающих взглядов "нормальных" народов, они могли быть самими собой - вонючими, злобными, но свободными.

Гремлины вели жизнь, подчиненную бесконечному круговороту кочевий. Их племена не знали оседлости - там, где заканчивался подножный корм для их тощих степных козлов, заканчивалась и гремлинская территория. Эти выносливые животные были для кочевников всем: и транспортом, и пищей, и меховой одеждой. Ходили темные слухи, будто в особо суровые зимы гремлины делили с козлами не только кров, но и ложе, но это, скорее всего, были лишь грязные сплетни, которые охотно распускали соседи.

Впрочем, гремлины и сами не оставались в долгу, считая буквально каждый другой народ своим заклятым врагом. Их племенные шаманы с детства внушали сородичам, что весь внешний мир жаждет их уничтожения. Может быть, поэтому они так и не построили ни одного настоящего города - только временные становища, которые можно было в любой момент бросить или сжечь при приближении опасности. Их поселения напоминали вырванные страницы из какой-то другой, более дикой истории - кучки грязных шатров, окруженные загонами для скота, с дымящимися кострами посредине. Ни храмов, ни крепостей, ни даже намека на что-то постоянное. Только вечная дорога, вечный поиск новых пастбищ, вечная готовность к бегству. В этом была своя философия - если ничего не строить, то нечего и терять. Но именно эта особенность сделала их такими опасными - невозможно победить тех, у кого нет ничего святого.

Оседлые гремлины, составлявшие меньшинство, обычно занимались скупкой и перепродажей краденого. Их лавки ломились от ворованных вещей: гномьих кинжалов с выщербленными лезвиями, архонтских механизмов с отсутствующими деталями, потрескавшихся от времени артефактов, назначение которых давно забылось. Особой ценностью считались предметы из архонтских пустоши, хотя чаще всего это оказывался бесполезный хлам - сломанные приборы, фрагменты украшений, обрывки непонятных документов. Настоящие сокровища покоились глубоко под землей, в разрушенных подземных комплексах, куда гремлины не могли проникнуть. Их попытки заканчивались таинственными исчезновениями и нелепыми смертями, о чем рассказывали страшные легенды у костров.

Именно среди этих отверженных Гаррук нашел свою первую армию. Несмотря на то, что он принадлежал к гномам - самой ненавистной гремлинам расе - ему удалось стать их вождем. Его кровавые обещания звучали как сладкая музыка: бесконечные богатства гномьих городов, их земли, их женщины, их запасы еды. "Священный поход" против короля гномов - вот что сплотило вокруг него этих дикарей. И что удивительнее всего - многие остались верны ему даже после победы, когда обещанные блага оказались миражом. Возможно, впервые в жизни у них появился настоящий лидер, а не просто предводитель очередного набега. Гаррук дал им не только добычу, но и цель - и этого оказалось достаточно, чтобы слепо следовать за ним даже сейчас, когда их кочевые орды превратились в регулярные полки.

Лисбет прикусила губу, вспоминая грубые шутки гремлинских старшин, их дикие тосты, их верность, купленную не золотом, а кровью. Теперь их кости белели в степном ветру, а Гаррук… Гаррук строил новую империю. И за тем же столом.

— Ну что, — он поднял стакан, и в его глазах мелькнул тот самый огонь, что когда-то собрал вокруг него орду. — За победу. Или смерть. Как повезёт.

Лисбет выросла среди гремлинских шатров, в мире, где закон писался кровью, а не чернилами. Её мать — пленная гномиха из знатного рода — умерла в темнице, когда дочери едва исполнилось три года. Версия Гаррука для дочери гласила: "горячка". Но те, кто видел изуродованное тело и пустую склянку с ядом в кулаке мертвой женщины, понимали правду. Гаррук женился на ней насильно — ему нужен был законный наследник с благородной кровью. Но когда вместо сына родилась дочь, его ярость не знала границ. А после того, как пленница начала избавляться от последующих беременностей — травилась, бросалась на ножи, прыгала с высоких нар на живот — терпение лопнуло. Лисбет осталась одна. Отец воспитывал её как инструмент. В пять лет — первый нож. В семь — уроки стрельбы. В двенадцать — участие в карательных рейдах. К четырнадцати она уже командовала отрядом ветеранов, которые беспрекословно подчинялись "дочери вождя", скрывая насмешки за спиной.

Гаррук гордился ею — но не как отец, а как мастер гордится удачно выкованным клинком. И когда приблизился возраст, когда знатных девушек начинают сватать, король демонстративно отправил её на фронт. Никаких брачных союзов. Лисбет понимала почему. Каждый раз, ловя его взгляд, она видела в нём не отцовскую любовь, а холодный расчёт. Он лелеял её амбиции, поощрял жестокость, взращивал ненависть — но всё ради одной цели. Чтобы однажды этот идеально заточенный клинок вонзился в нужную спину. Даже сейчас, за их скромным ужином, между ними стоял невысказанный вопрос: когда ты направишь меня против себя?

— Ты думаешь, я не знаю, что ты подговариваешь офицеров? – спросил он неожиданно. — Знай, это всегда плохо заканчивается.

Лисбет замерла с куском хлеба у рта.

— Я…

— Не оправдывайся. – Король отхлебнул спирт, даже не поморщившись. – Я в твои годы уже командовал ротой королевской стражи. Помни: трудные времена жаждут силы и стойких решений. И если ты слаб - то сгинешь в канаве, но если силён духом и плотью, то это возведёт тебя к небывалым вершинам! И запомни ещё - предательство пахнет всегда одинаково. Порохом и потом.

Он швырнул на стол свёрток. Внутри – фотография: герцогиня Ортрум в окружении вооружённых гномов.

— Это снимок сделан неделю назад. Видишь этого типа слева? – Гаррук ткнул пальцем. – Это капитан моей же гвардии. И теперь он мёртв. Он был слаб.

Лисбет побледнела.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что предатели кончают одинаково. – Король встал, отбрасывая тень на стену. – Но если ты хочешь поехать – поезжай. Понюхай, чем пахнет измена.

На рассвете бронепоезд «Молот Истины» отошел от платформы с глухим гулом, его полированная сталь отсвечивала багровым светом зари. Новое детище Гаррука выглядело впечатляюще — обтекаемые формы, напоминающие легендарные архонтские «Стальные Змеи», бесшовные стыки, идеально гладкая поверхность корпуса. Но это была лишь иллюзия.

Под блестящей оболочкой скрывался старый состав H2, перелицованный до неузнаваемости. Знаток сразу бы заметил подделку: едва уловимую вибрацию рам при разгоне, характерный скрип амортизаторов, и едва видимый дым из скрытых труб — специальная смесь, призванная скрыть отсутствие настоящего архонтского электрического двигателя. Инженеры короля потратили месяцы, маскируя устаревшую конструкцию под технологическое чудо, но суть оставалась прежней — это был всё тот же колченогий ветеран рельсов, лишь прикрывшийся блестящей маской.

Лисбет, стоявшая на открытой площадке последнего вагона, провела рукой по стыку между новой обшивкой и старым каркасом. Её пальцы нащупали неровность — крошечную щель, через которую проглядывала ржавчина. Она усмехнулась. Типично для отца — вместо того чтобы строить что-то по-настоящему новое, он предпочитал перекраивать старое, выдавая это за революцию.

Особой гордостью числились бронированные вагоны — их стальные плиты толщиной в ладонь якобы могли выдержать прямое попадание снаряда. Но только три вагона из десяти имели настоящую защиту. Остальные лишь носили декоративные панели, искусно имитирующие броню. Весь этот поезд был метафорой самой империи Гаррука — блестящей скорлупой, скрывающей гнилую сердцевину.

«Молот Истины» набирал скорость, его колёса выбивали чёткий ритм по стыкам рельсов. Совсем скоро этому показному великолепию предстояло столкнуться с настоящей войной. Лисбет стояла, глядя, как проплывают дымящиеся трубы фабрик Канцбурга. В кармане у неё лежала фотография.

“Герцогиня Ортрум что-то затевает. И я узнаю что. А ещё…”

Она достала вторую фотографию – старую, потрёпанную. На ней – король и королева Гномланда с младенцем на руках, а рядом, придерживая ребёнка за руку, стоит няня - женщина средних лет со шрамом на руке.

И где же ты теперь, «законная наследница»?

Глава IV. Визит майора

Гномланд. Двергия. Замок Ортрум. 2310г

Замок Ортрум стоял на холме, как немой свидетель веков. Его камни помнили времена, когда на этом месте возвышалась лишь деревянная крепость первых двергов — грубая, но несокрушимая, как и сами её строители. Тогда, тысячи лет назад, это был всего лишь частокол и несколько срубов, окружённых рвом. Но и этого хватило, чтобы дать отпор вражеским ордам.

Его сжигали дотла — не раз и не два. Пламя пожирало брёвна, камни рушились под таранами, вражеские знамёна взмывали над пепелищем. Но дверги возвращались. Снова и снова. Они отстраивали крепость заново, каждый раз делая её крепче, выше, неприступнее. Дерево сменилось камнем, частокол — высокими стенами, ров — глубокими подземными туннелями.

Он горел, его разрушали, его стирали с лица земли — но он всегда возрождался, как феникс из пепла. Дверги при этом оставались жить здесь и оборонятся от других воинственных гномьих племён.

С веками деревянные укрепления сменились каменными бастионами, но участь их оставалась прежней - вражеские армии по-прежнему пытались стереть твердыню с лица земли. Однако теперь, после каждого штурма, замок восставал из руин еще величественнее - почерневшие от огня стены обрастали новыми укреплениями, разрушенные башни поднимались выше прежних.

Настоящий перелом наступил с приходом архонтов. Дверги, всегда учившиеся у своих врагов, переняли новые технологии строительства. Но парадоксальным образом неприступность замку обеспечило не совершенство стен, а мудрая политика архонтов, впервые объединивших враждующие гномьи кланы под единым знаменем.

Теперь в архитектуре твердыни читалась вся история народа. Архонтские колоннады с математически точными пропорциями соседствовали с тяжеловесными башнями эпохи короля Зигфрида. Суровые бойницы времен междоусобиц контрастировали с изящными арками периода АртНовы. Этот архитектурный хаос был подобен доспехам ветерана - каждый новый слой защиты наращивался поверх предыдущего, не скрывая шрамов прошлого.

Но за всей этой эклектикой стояла простая истина - замок Ортрум стал нерушим не благодаря толщине стен, а благодаря единству тех, кто стоял на этих стенах. Шесть веков он встречал штормы истории, бросая вызов завоевателям. И сегодня, когда на горизонте снова сгущались тучи, древние камни будто шептали: "Не этой битве суждено положить конец нашей истории".

История двергов уходила корнями в глубь тысячелетий, когда все гномьи народы — и дверги, и цверги, и дворфы, и даже своенравные краснолюды — были единым целым. Те времена давно канули в Лету, и теперь об этом помнили разве что древние камни да пыльные свитки в архивах. Внешне дверги почти не отличались от своих собратьев-гномов. Разве что чуть выше ростом, да глаза — карие, с легкой раскосостью, словно напоминание о давнем соседстве с альвами и эльфами. Но на этом различия заканчивались.

Гномы представляли собой крепко сбитый народ, чей рост редко превышал полутора метров. Природа одарила их мощным телосложением - широкие плечи, крепкие, будто выточенные из дуба руки, короткие сильные ноги, идеально приспособленные для передвижения по горным туннелям. Их волосы, традиционно тёмно-русых оттенков, обрамляли лица с характерными серыми глазами - холодными, как сталь клинка.

Мода на бороды переживала не лучшие времена. Если раньше пышная, ухоженная борода считалась гордостью любого уважающего себя гнома, то теперь в ходу были лишь закрученные усы или аккуратно подстриженные бородки. Всё чаще встречались и вовсе гладковыбритые лица - новая веяния, пришедшая из столицы вместе с модернистскими идеями.

Гномьи женщины составляли разительный контраст со своими мужьями и братьями. Природа наделила их более изящными пропорциями - округлыми бёдрами, тонкой талией, мягкими чертами лица. Их красота славилась далеко за пределами Гномланда, в отличие от грубоватых женщин краснолюдов, чья внешность мало отличалась от мужской, если не считать отсутствия бороды.

Разделение гномьих народов было процессом естественным, как течение реки. Расселяясь по Центральному плато, они оседали в разных уголках, смешивались с соседями, приспосабливались. Малая изоляция рождала диалекты, большая — новые языки. Дверги, в отличие от краснолюдов или кобольдов, сохранили речь, близкую к общегномьей, но этого оказалось достаточно, чтобы их считали всего лишь "одними из гномов". И это раздражало. Гномы были титульной нацией, "лицом" королевства, а дверги — вечными кузенами, про которых все забывали. Их называли гномами даже в официальных бумагах, их традиции считали просто "местным колоритом", а их историю — приложением к гномьей. И если краснолюды или цверги хотя бы имели свою яркую идентичность, то дверги вечно балансировали между "своими" и "чужими". Но именно это делало их опасными. Потому что никто не ожидал от "почти гномов" той ярости, с которой они защищали свою землю. И уж точно никто не предполагал, что именно дверги, вечно забытые и неприметные, станут костяком сопротивления.

Бронированная полицейская машина с зарешеченными окнами подкатила к усадьбе герцогини Ортрум, оставив на грязном снегу чёрные следы шипованных колёс. Из неё вышел майор Вурзек – гремлин в кожаном плаще и стальном нагруднике, с папкой документов под мышкой. Его чёрные глаза-щелки скользнули по фасаду, выискивая слабые места.

Майор Вурзек вылез из грязи карательных операций, как крыса из сточной трубы. В прошлом - мелкий бандит из гремлинской шайки, он обладал двумя качествами, которые оценил генерал-майор Борк: звериной зоркостью и патологической жестокостью в добывании признаний. Его методы работы с "подозреваемыми" даже для свирепых гремлинов казались чрезмерными - он умел находить болевые точки не только тела, но и души.

Борк разглядел в этом тщедушном создании идеальный инструмент и дал ему власть. Вурзек не разочаровал - вскоре его имя стало нарицательным. Сотни таких же выродков заполнили ряды тайной полиции, но Вурзек оставался эталоном. Его боялись министры, дрожали перед ним генералы, шептались о нем в дворцовых коридорах.

Ирония заключалась в том, что этот "гроза королевства" на поле боя был беспомощен как ребенок. Вурзек избегал любых столкновений, где противник мог дать отпор. Его стихией были подвалы допросов, где жертва уже обездвижена, где нет риска, где можно не торопясь наслаждаться чужим страхом. Настоящую войну он ненавидел - там правила были честными, а значит, смертельно опасными для такого труса, как он.

Но для должности следователя особых поручений большего и не требовалось. Его задача была не побеждать в бою, а ломать тех, кто уже побежден. И с этим Вурзек справлялся мастерски.

— Осмотр по приказу Его Величества, — проскрипел он, протягивая печать с королевской эмблемой.

Герцогиня Ортрум встретила известие о визите тайной полиции с холодной улыбкой. Она давно ожидала этого момента. Каждый потенциально подозрительный человек в замке получил новую личину — аккуратно прописанную в книгах, с безупречной историей. Курьеры стали конюхами, офицеры — поварами, картографы — библиотекарями. Все бумаги были переписаны, все легенды отрепетированы до мелочей. Даже самые заметные фигуры сопротивления теперь выглядели как давние слуги, чьи лица сливались с интерьером.

Сама герцогиня облачилась в простое шерстяное платье без украшений — наряд провинциальной дворянки в трудные времена. Ни вышивки, ни драгоценностей, ни даже привычного серебряного пояса. Только скромный кожаный ремешок и потёртые перчатки. Она знала, что Вурзек будет искать блеск власти — и не дала ему ни единого блика. "Пусть думают, что война заставила меня забыть о статусе", — усмехнулась она, проверяя отражение в полированном серебряном подносе. Но в глубине её карих глаз, чуть тронутых легкой раскосостью, всё ещё горел огонь двергийской гордости. Они могли отнять у неё всё — титулы, богатства, даже имя. Но не эту непокорность, выкованную веками. Она была готова.

Герцогиня стояла на крыльце, скрестив на груди руки в простых шерстяных перчатках. Её серое платье без единого украшения сливалось с каменными стенами замка.

— Мой дом – к вашим услугам, господин майор.— произнесла она с холодной учтивостью, слегка склонив голову. В её голосе не дрогнул ни один звук, хотя пальцы непроизвольно сжались в складках платья.

В этот момент в глубине колоннады мелькнула тень. Низкорослая фигурка в форме служанки на мгновение задержалась в дверном проёме, затем растворилась в полумраке коридоров. Ни герцогиня, ни её люди не обратили внимания на эту неприметную девушку с перепачканным сажей лицом и потрёпанным передником. Лисбет знала - её официальное появление с отрядом солдат вызовет ненужный переполох. Гораздо разумнее было проникнуть в замок как простая служанка, раствориться среди прислуги. Она двигалась лёгкой походкой, перенимая манеры горничных - опущенная голова, сутулые плечи, быстрые, но мелкие шажки. Ничто не выдавало в ней дочь короля - ни осанка, ни взгляд, ни манера держать руки.

"Пусть думают, что я просто ещё одна мышь в их норе," - ухмыльнулась она про себя, протирая пыль с подсвечника у стены. Её острые глаза уже выискивали детали - расстановку стражей, расположение комнат, возможные пути отступления. Сегодня она была всего лишь наблюдателем. Но когда настанет время действовать… Её рука непроизвольно потянулась к скрытому в складках юбки лезвию. Совсем маленькому, но смертельно острому. В подвале замка, за дверью, Лисбет прижалась к стене. Она уже проверила все помещения наверху — ничего. Но тут... Старая няня, сгорбленная, с корзиной белья, бормоча себе под нос, занималась стиркой в подвале замка вместе с другими служанками. В самом дальнем углу. Лисбет замерла.

"Эта морда мне где-то встречалась. И этот шрам на руке..."

Няня, одетая в платье служанки замка, поставила корзину рядом с прачкой. Та, не оглядываясь, бросила ей: — Это ещё не всё, Марта. Там в углу пара корзин осталось, — сказала прачка слишком громко.

У Лисбет в голове всё сошлось. "Марта, говорите? Одна попалась!"

Через час няню уже везли в машине, закованную в наручники. Майор сидел напротив, листая донесение.

— Герцогиня умрёт за укрывательство преступницы, — пробормотал он.

Рядом сидела Лисбет. Она собиралась оставить няню Марту в живых ради другой цели. Она знала наверняка - что там где находится няня Марта, там будет и Агата Дарнкров.

“Где же ты прячешься, дорогая кузина.”

Глава V. Бунт

Гномланд. Двергия. Деревня Хартвик. 2310г

Последние три года Агата провела среди тех, кого герцогиня называла «особой надеждой» – молодые гномы из деревень, горных кланов и даже пара городских подпольщиков. Их было двадцать человек. Двадцать имён, которые она выучила наизусть. И трое из них стали её братьями и сестрой: Гарт, Лира и Бренн.

Костер потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на лица четверых подростков. Агата сидела, обхватив колени, наблюдая, как огонь играет в глазах ее друзей. Гарт был двергом — высоким для своего народа, с карими глазами, в которых уже к шестнадцати годам читалась взрослая усталость. Он был красивым, если бы не шрам через бровь, оставшийся после драки. Он сидел у огня, перебирая в руках кусок синего кварца. Камень был холодный и шершавый, с острыми гранями, которые впивались в пальцы.

— Этот шрам, — он ткнул пальцем в бровь, где белела затянувшаяся отметина, — не от драки. Хотя все так думают. Я с табуретки упал и ударился об стол.

Лира приподняла бровь, но не перебила. Бренн молча жевал краюху хлеба, а Агата смотрела на Гарта, не отрываясь.

— Мне тогда было девять. А через неделю отец ушёл в шахту, как всегда. Перед уходом пообещал принести синий кварц — я тогда их коллекционировал.

Он перевернул камень в пальцах, и тот блеснул в огне.

— Он его принёс. Только не сам. В гробу.

Лира перестала точить нож. Даже Бренн замер.

— Штольня рухнула. Мать после этого... Гарт сжал челюсти так, будто снова видел её пустой взгляд. — Два года молчала. А потом просто встала и ушла к шахте, оставив нас с братом одних.

Он замолчал, сжимая кварц так, что тот мог раскрошиться.

— Нашли её внизу. Разбитую, но живую. Я держал её руку, пока она не остыла.

Костер треснул, выбросив вверх сноп искр. Гарт не моргнул.

— Герцогиня забрала нас с братом не из жалости. Она увидела, что мы... Он постучал пальцем по прикладу винтовки. — Мы не сироты. Мы — оружие.

Агата не отвела взгляда. Она понимала.

— И этот кварц — единственное, что у меня осталось.

После этого он замолчал, продолжая сжимать в руке свой бесценный но для прочих - ничего не стоящий синий камешек.

— А мой папа верил в закон, он был начальником полицейского участка — начала Лира, гномиха с тёмно-русыми волосами и ярко-голубыми глазами. — Даже когда весь Канцбург знал, что «исправительные работы» в двергийских рудниках — это смерть.

Лира резко дёрнула тряпкой по стволу, будто стирая невидимую кровь. Она стреляла из винтовки лучше всех окружающих и могла запросто попасть в глаз воробья с пятидесяти шагов.

— Мама была журналисткой. Написала статью. Про то, как Гаррук отправляет в эти шахты тех, кто не нравится власти. Без суда и следствия. — Она замолчала, прислушиваясь к эху этих слов. — Через три дня маму арестовали. И тоже без суда. Без даже формального обвинения. — Лира щёлкнула затвором. — Отец рвал на себе волосы, но его связи не помогли. Потом… он начал своё расследование и его разжаловали. Потом выгнали на пенсию. А потом… — Глаза Лиры сузились, будто она снова видела ту ночь. — Пришли гремлины. Не полицейские — именно гремлины из Следственного управления. В грязных сапогах, с ухмылками. Они даже ордер не показали.

Бренн перестал жевать хлеб. Гарт замер. Даже Агата, привыкшая к жестокостям этого мира, почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Она резко вдохнула, вспоминая, как отец стоял в наручниках, бледный, с пустым взглядом человека, который уже понял. Как один из гремлинов, хихикая, сунул ей в руку конфету. «Не плачь, девочка. Твой папа просто уехал… надолго.»

— Меня отправили в приют «Короля Галла». — Лира бросила в костёр сосновую шишку, и пламя на секунду взметнулось выше. — Там били, морили голодом, но самое страшное… — Она посмотрела на Агату. — Там заставляли петь гимны Гарруку. И я пела. Потому что боялась.

Тишина.

— А потом приехала герцогиня. Забрала меня. Дала ружьё. — Лира вдруг ухмыльнулась, но в глазах не было веселья. — И знаешь что? Я до сих пор не уверена, кого ненавижу больше — Гаррука… или себя за тот приют.

Агата хотела что-то сказать, но Бренн неожиданно протянул Лире краюху хлеба — чёрствую, жёсткую, как их жизни.

— Ешь, — пробурчал он. — Завтра драться.

Лира взяла хлеб. И впервые за этот разговор её пальцы дрогнули.

Бренн был старше всех, дворф, сын лесоруба, молчаливый великан умевший ломать ржавые трубы голыми руками. За те три года что Агата провела с ним в одной связке он не произнёс и дюжины слов. Он сидел уставившись в одну точку в костре, его широкие ладони сжимали и разжимались, будто всё ещё чувствуя вес топора. Огонь костра отражался в его маленьких, глубоко посаженных глазах, делая их похожими на тлеющие угли.

— Лес, — внезапно произнёс он, и все вздрогнули — Бренн говорил редко, и каждое его слово весило как камень.

Он потянулся к своему топорику, висевшему на поясе, и провёл толстым пальцем по лезвию.

— Мой отец был лесорубом. Мать умерла, когда я только родился. Я был сыном гильдии лесорубов.

Бренн замолчал, словно собираясь с мыслями. Гарт и Лира переглянулись — они редко слышали его связную речь.

— Гильдия… — он махнул рукой, изображая толпу. — Все вместе. Шутили. Пили. Рубили. Я смотрел.

Его лицо, обычно неподвижное, на миг оживилось — он вспомнил, как сидел у костра, слушая байки лесорубов, как смеялся, когда они поддразнивали его, обещая, что когда-нибудь он станет самым сильным рубакой в гильдии.

— Потом… — голос Бренна огрубел. — Крик. «Беги!»

Он резко сжал кулаки, и костяшки побелели.

— Отец не услышал.

Лира замерла. Гарт опустил взгляд. Агата почувствовала, как по спине пробежал холодок — она видела эту сцену: огромное дерево, медленно падающее, и человека, слишком поздно поднявшего голову…

— Гильдия плакала, — пробормотал Бренн. — А я… не мог.

Он ткнул себя в грудь, словно проверяя, жив ли ещё.

— Бригадир сказал: «Мальчишке здесь не место». Отвёз к ней. — Он кивнул в сторону, где где-то далеко был замок герцогини. Затем замолчал, уставившись в огонь. Казалось, он сказал всё, что мог. Но вдруг его рука потянулась к потрёпанным подтяжкам — единственной вещи, оставшейся от прошлой жизни.

— Иногда… — он произнёс так тихо, что остальные едва расслышали. — Иногда я всё ещё слышу, как кто-то кричит: «Беги!»

И тогда все поняли: Бренн не просто молчалив. Он застрял в той секунде, когда мир рухнул вместе с вековым деревом.

Этот вечер у костра был для Агаты моментом откровения. Когда хорошие друзья превратились в близких. Именно они, эти трое, теперь сидели с Агатой в амбаре, обсуждая новости про няню Марту:

— Как они могли допустить, чтобы её увезли?! - сквозь слёзы спрашивала Агата.

— У майора был приказ с королевской печатью, – утешая говорила Лира. – А эти твари из тайной полиции копают быстро. Нашли старые списки слуг дворца Дарнкров.

— Почему они её оставили там, а не отправили со мной в Хартвик? О чём думала Ортрум?

Агата сжала кулаки. Няня. Её единственная связь с прошлым. Единственный человек, который помнил, какими были её отец и мать.

— Они отвезли её в участок на Старой Мельнице, – прошептал Гарт. – Мой брат видел полицейский броневик.

— Значит, будут допрашивать, – Лира провела пальцем по лезвию ножа. – У нас есть день. Может, два.

Агата встала.

— Мы идём за ней.

Вечером подростки стояли у импровизированной карты нарисованной на земле и планировали отчаянное нападение на полицейский участок.

— Участок охраняют шесть человек, – Агата чертила план на земле палкой. – Двое у ворот, один на крыше, трое внутри. Но после полуночи смена уходит пить в трактир «Три Молота».

— А няню где держать будут? – спросила Лира.

— В подвале, – сказал Гарт. – Там всегда подвалы.

Бренн хрустнул костяшками пальцев.

Герцогиня застала их за сбором оружия. Она спешно приехала поздно вечером, кто-то из местных командиров, то ли Вейс, то ли Громак, сразу же доложили ей о настроениях Агаты.

— Вы с ума сошли?! – её голос дрожал. – Они ждут провокации! Один намёк на связь между мной и Дарнкров – и Гаррук стянет сюда все войска с фронта!

Агата застегнула ремень с пистолетом.

— Я не оставлю её.

— Тебе только пятнадцать! И ты – последняя наследница! – герцогиня схватила её за плечи. – Ты важнее всех нас вместе взятых!

Агата посмотрела ей в глаза.

— Вот поэтому я и должна идти.

За её спиной Гарт, Лира и Бренн переглянулись. Они уже решили.

Спустя годы Ортрум всё ещё возвращалась к тому решению. Запереть их? Они бы всё равно сбежали, а если бы не смогли - Агата никогда не простила бы ей смерти няни. Послать с ними полк? Это означало открыто признать свою связь с ними, и на следующий день у границ появилась бы армия Гаррука.

Объявить войну? Она была не готова. Не хватало людей, оружия, а уж тем более харвестеров и самолётов. Всё это ей обещали, но позже. Сейчас это означало верную гибель.

Оставался один вариант - отпустить их. Доверить самым надёжным слугам следить за ситуацией и вмешаться в критический момент, но так, чтобы никто не заметил.

Единственное, что утешало её тогда и утешало сейчас - она ни разу не усомнилась в их способности совершить это спасение.

Гномланд. Двергия. Деревня Старая Мельница. 2310г

Полицейский участок на Старой Мельнице знали все. Это был перевалочный пункт Следственного управления, где временно содержали политических заключённых со всего юга — краснолюдов, цвергов, дворфов и, конечно, двергов, прежде чем отправить их в рудники на окраине Двергии.

С виду участок ничем не выделялся — разве что был несоразмерно велик для крошечной деревушки. Двухэтажное здание из красного кирпича с арочными окнами, внутренним двором-плацем и автопарком, где среди обычных машин стояла одна бронированная. Высокий забор с колючей проволокой довершал картину. На входе — КПП с вооружённым часовым.

Местные могли бы запросто перелезть через этот забор — да только незачем. Внутри всё было устроено иначе: стальные решётки, камеры-коробки, выхода из которых не существовало. При этом штат участка был небольшим, а ночью и вовсе оставалось лишь двое полицейских на дежурстве.

В ту ночь на Старой Мельнице погас свет.

Ровно в 23:45 кто-то перерезал кабель, идущий от дизель-генератора.

В 23:50 Лира сняла часового на крыше тихим выстрелом из пневматики.

В 23:53 Бренн вынес дверь участка ударом плеча и взял на мушку спавшего внутри дежурного полицейского.

А в 23:55 Агата спустилась в подвал, где в луже света от её фонаря сидела няня – с разбитым лицом, но живая.

— Я знала, что ты придёшь, – хрипло сказала старуха. – В тебе столько силы, больше чем ты сама думаешь.

Сверху донёсся гудок тревоги.

— Нас обнаружили, – крикнул Гарт. – Уходим!

Глава VI. Инвесторы войны

Гномланд. Двергия. Замок Ортрум. 2310г

Дождь стучал по ставням кабинета герцогини, словно пытался выстучать код. Ортрум стояла у карты, зажав в руке донесение: "Группа Агаты атаковала участок. Няня освобождена. Потери: двое полицейских. Преследование ведётся по лесному массиву..."

Гномланд никогда не существовал в изоляции. Он занимал центральное место как на физической, так и на политической карте мира, находясь в эпицентре всех значимых событий. К западным границам примыкали гремлинские степи и архонтские пустоши, на востоке простирались владения эльфов и нибелунгов. Северные рубежи, за землями кобольдов и альвов, упирались в бескрайний океан Панталасса, тогда как на юге, за раскалёнными песками краснолюдов, возвышались хрустальные города фей и пикси. Каждая из этих стран, их правящие элиты и торговые гильдии, неизменно оказывали влияние на Гномланд - культурное, экономическое, политическое. Когда-то, два столетия назад, главными центрами силы считались Архонтский Союз и Соединённые земли Элохимов. Но после их внезапного краха, погубившего целую цивилизацию, на политической карте начали формироваться новые очаги власти.

Когда-то феи склоняли головы перед Элохимами, а нибелунги дрожали перед мощью архонтов. Но с падением древних империй цепи рабства разорвались, и оба народа устремились к собственному величию.

Феи. Эти хрупкие существа со смуглой кожей, вытянутыми пропорциями, огромными глазами и перепончатыми крыльями, свисающими от плеч, когда-то составляли единое племя с эльфами и элохимами. Тысячелетия изоляции не только отдалили фей от других рас, но и создали резкое расслоение внутри их собственного общества. Аристократические семьи, поколениями жившие в застеклённых башнях хрустальных городов, сохранили почти прозрачную, фарфоровую кожу и величественные крылья, чей размах достигал полутора метров. Эти перепончатые шедевры природы переливались на свету, как тончайший шёлк, расшитый серебряными нитями. Простолюдины же, чьи предки веками трудились под открытым небом, обладали смуглой, золотисто-коричневой кожей и скромными крыльями, едва достававшими до поясницы. Их перепонки были плотнее, грубее, приспособленные к тяжёлому труду, а не к изящным полётам в роскошных садах. Это визуальное различие стало маркером кастовой принадлежности - по одному лишь виду крыльев можно было безошибочно определить происхождение любой феи.

Фейские города, казалось, бросали вызов законам физики - эти хрустальные метрополии, парящие между небом и землей, были сотканы из света, воздуха и некоего тайного знания, утраченного другими расами. Их архитектура представляла собой визуальную поэму, где каждая строфа высекалась не пером, а резцом гениального зодчего. Основу составляли ажурные конструкции из материала, напоминавшего одновременно стекло и алмаз - прозрачные, но невероятно прочные. Здания собирались из тысяч шестигранных ячеек, повторяющих структуру крыльев самих фей. Каждая такая "сота" была жилым пространством, причем форма зданий варьировалась от идеальных сфер до стремительных спиралей, бросавших вызов гравитации. Особенно впечатляли "поющие башни" - полые внутри кристаллические структуры, которые под порывами ветра издавали мелодичные звуки, создавая вечную фоновую музыку города.

Между зданиями парили висячие сады - сложные системы платформ, где среди золотистых металлических конструкций цвели невиданные растения. Эти сады орошались с помощью "дождевых арф" - специальных устройств, превращавших утренний туман в сверкающие водяные завесы. По вечерам через сотни призм проходили последние лучи солнца, зажигая в садах тысячи радуг.

Полное отсутствие привычных улиц и переходов делало фейские города непонятными для других рас. Вместо дорог - лишь легкие мостики-паутинки между зданиями да бесконечное воздушное пространство. Крылатые обитатели передвигались сложными маршрутами, известными только им: например, "путь императрицы" через главный купол или "маршрут ткачей" по системе зеркальных галерей.

Даже самые утилитарные элементы украшались с невероятной изобретательностью. Водостоки превращались в хрустальные арфы, опорные балки - в застывшие музыкальные партитуры, а обычные дверные проемы обрамлялись витражами, изображавшими сцены из фейской мифологии.

Город постоянно менялся: некоторые здания на рассвете складывались, как цветы, другие - медленно вращались, следуя за солнцем. Это была не просто архитектура, а воплощенная в кристалле мечта о совершенстве, где каждая деталь, от громадного купола до крошечной дверной ручки, находилась в идеальной гармонии с целым. Такие города становились не просто жилищем, а продолжением самой сущности фей - столь же сложной, прекрасной и непостижимой для посторонних, как их знаменитая "крылатая музыка".

В древние времена феи создавали музыку, проводя смычком из поньского волоса по краям своих крыльев. Позже они создали инструмент, воплотивший всю изящность их природы - "Иле", названный так в честь крыла. Эти инструменты, существующие в разных размерах - от крошечных сопрановых до могучих басовых, - охватывали весь спектр звучания от глубочайших вибраций до самых высоких, едва уловимых нот. Ансамбль из нескольких Иле создавал звучание неземной красоты, а полный оркестр, дополненный пастушьими рожками, свирелями и дудочками, возносил музыку до божественных высот. Такие произведения исполнялись придворными музыкантами и композиторами, чье искусство было недоступно пониманию простолюдинов. Однако с появлением граммофона эта утонченная музыка стала проникать в буржуазные салоны, где новые богачи тщетно пытались подражать аристократическому вкусу. В то время как в низких тавернах и кабаках звучала грубая, но полная жизни народная музыка, где иногда еще можно было услышать старинную традицию - игру на собственных крыльях, как делали далекие предки нынешних фей.

Поэзия фей представляла собой драгоценное наследие эпохи Элохимов - один из немногих сохранившихся древних литературных жанров. В то время как эльфийская поэзия довольствовалась простыми формами, фейские стихи достигали невероятной смысловой плотности, где каждая строфа, подобно искусно ограненному алмазу, преломляла целую вселенную чувств и образов. Истинные мастера этого искусства умели в нескольких строках запечатлеть всю полноту бытия - как древний янтарь навеки сохраняет мгновение, превращая мимолетное в вечное. Их метафоры были столь изощренны, а образы столь многогранны, что понять всю глубину этих произведений могли лишь избранные - аристократы и ученые, получившие блестящее образование и посвятившие жизнь созерцанию прекрасного. Из-за такой исключительности фейская поэзия оставалась уделом немногих. Поэтических сборников существовало так мало, что всю библиотеку этого сакрального знания можно было бы разместить в скромном шкафчике будуара знатной феи. Каждая такая книга была сокровищем, передаваемым из поколения в поколение, хранителем мудрости и красоты, недоступной простому смертному.

На землях фей осталось немало элохимских технологий - загадочных артефактов, чье назначение до сих пор оставалось тайной. Даже самые передовые ученые фейского королевства не могли сравниться с познаниями древней цивилизации. Их попытки понять уцелевшие технологии напоминали усилия племени, впервые увидевшего радиоприемник после веков охоты с копьями. Тем не менее, упорство давало плоды - шаг за шагом они постигали секреты забытых механизмов, превращая случайные открытия в оружие и инструменты новой эпохи. Феям удалось возродить элохимские боевые дирижабли и даже создать их реплики, хотя принципы их работы и вооружения оставались загадкой.

Нибелунги представляли полную противоположность - коренастые, с мощным телосложением и каменными чертами лиц. Несмотря на родство с гномами, они отличались более высоким ростом и характерной раскосостью глаз.

В отличие от воздушных хрустальных городов фей, архитектура нибелунгов была высечена из камня, стали и непоколебимой веры в функциональность. Их здания не стремились поразить воображение — они должны были выстоять под натиском времени, войны и самой природы. На западе страны, где земли уцелели после Великой войны, сохранились древние постройки, которым перевалило за пять веков. Эти сооружения, словно древние стражи, стояли, не поддаваясь ни штормам, ни осадам. Нибелунги предпочитали сумрак, и их архитектура отражала это. Дома, даже самые скромные, уходили вглубь земли многоуровневыми подвалами, превращаясь в настоящие подземные крепости. Верхние этажи служили для повседневной жизни, но настоящая мощь этих строений скрывалась ниже — склады, оружейные, бомбоубежища, а иногда и целые подземные улицы, соединявшие дома в единую оборонительную сеть. В случае осады нибелунги могли месяцами жить, не поднимаясь на поверхность, а их враги тщетно штурмовали неприступные каменные коробки, за которыми скрывался целый подземный мир. Современные здания нибелунгов сохранили ту же философию, лишь сменив камень на кирпич и стальные балки. Их города представляли собой строгие геометрические формы — параллелепипеды с узкими арочными окнами, словно бойницами. Декоративные элементы допускались лишь там, где они не мешали прочности: скромные колоннады у входа в Дома Гильдий, лепные карнизы на зданиях Совета Старейшин. Даже храмы, которые у других народов украшались витражами и позолотой, у нибелунгов оставались аскетичными — толстые стены, высокие своды, минимум украшений. Этот утилитаризм не был признаком бедности. Напротив, нибелунги могли позволить себе любую роскошь — их инженерные гильдии ковали лучшую сталь на континенте, а торговые дома ссужали золотом даже королей. Но они сознательно отвергали излишества, считая их слабостью. Зачем резные фасады, если они лишь собирают пыль? Зачем витражи, если они бьются при первой же бомбардировке?

Нибелунгские города проектировались как идеально отлаженные механизмы. Улицы прокладывались не для красоты, а для быстрой переброски войск. Площади служили не для праздников, а для разворота боевых харвестеров. Даже канализационные системы строились с расчётом на то, чтобы в случае осады их можно было превратить в тоннели для контратак. "Лучшее — враг хорошего". Этот принцип пронизывал всё. Разработанный триста лет назад тип крепостной стены? Его копировали во всех новых городах. Удачная конструкция моста? Её повторяли, не пытаясь "улучшить". Даже мебель делалась по проверенным чертежам — зачем изобретать новый стул, если старый и так не ломается? Их архитектура не стремилась к красоте, но в этом было своё мрачное величие. Гигантские фабричные трубы, дымящиеся над кварталами рабочих казарм. Мосты из кованой стали, перекинутые через бурные реки. Подземные вокзалы, где поезда приходили и уходили с точностью часового механизма. Это был мир, где каждый кирпич служил цели, а красота заключалась не в украшениях, а в безупречной работе инженерной мысли. И если феи строили дворцы, чтобы любоваться ими, то нибелунги возводили крепости — чтобы в них выжить.

Музыкальная традиция нибелунгов сложилась под стать их характеру - суровая, простая и функциональная. В основе её лежали мощные духовые инструменты, изначально служившие для военных сигналов и охотничьих зовов. Со временем охотничьи рога и боевые горны эволюционировали в целый ансамбль, но репертуар оставался неизменным веками - несколько древних маршей и пьес, написанных ещё в эпоху становления их государства. Эти торжественные, лаконичные мелодии звучали одинаково и на парадах, и на празднествах, отражая неизменную природу нибелунгов.

Перелом наступил, когда фейский придворный композитор, путешествуя по землям нибелунгов, услышал их духовой оркестр. Вдохновлённый, он рискнул немыслимым - соединил мощь нибелунгских медных инструментов с изысканностью фейских струнных и деревянных. Родилось звучание невиданной силы и глубины, моментально покорившее весь континент. Граммофонные записи этого необычного симбиоза разлетелись повсюду, кроме разве что глухих гремлинских пустошей. И подобно этому музыкальному прорыву, военный союз фей и нибелунгов, некогда заключённый по холодному расчёту, обрёл новую мощь и гармонию. Там, где каждый народ по отдельности был силён, их объединение создало нечто большее - силу, способную перевернуть вековой порядок вещей.

Технологии же нибелунгов уступали фейским, но инженеры добились невероятных успехов в создании двигателей внутреннего сгорания. Именно нибелунги подарили миру харвестеры - их компактные и мощные моторы быстро завоевали все развитые страны континента.

Харвестеры стали экономическим фундаментом нибелунгского государства. Эти грозные машины - от компактных одноместных экзоскелетов до гигантских шагающих крепостей - покорили все поля сражений современности. Наиболее распространёнными были модели двух типов: одноместные машины для разведки и быстрых ударов размером с одноэтажный дом, и трёхместные боевые платформы с усиленной бронёй, бывшие чуть выше двухэтажного дома. Хотя нибелунги демонстрировали и колоссальные прототипы размером в десять этажей, эти "царь-харвестеры" оставались скорее символом инженерного могущества, чем практичным оружием. Толстая броня делала стандартные модели медлительными, но практически неуязвимыми для обычного оружия. Они могли методично преодолевать укрепления, ведя непрерывный огонь из пулемётов и лёгких орудий. Особую ценность этим машинам придал король Гаррук, закупавший их тысячами, пока не наладил собственное производство реплик. Нибелунги скрежетали зубами от такого технологического пиратства, но остановить процесс уже не могли - харвестеры стали неотъемлемой частью современной войны.

Научный прогресс и производство новых видов вооружения - харвестеров, дирижаблей, сложных механизмов - требовали колоссальных ресурсов. Десять лет назад Гномланд, богатейшая ресурсами держава, буквально раздавала свои ископаемые за бесценок. Добыча полезных ископаемых составляла основу экономики страны, ее кровь и плоть. С приходом Гаррука ситуация изменилась кардинально. Осознав монопольное положение Гномланда на рынке ресурсов - ведь другие народы, привыкшие к дешевому сырью, давно забросили собственные разработки - новый правитель взвинтил цены в сотни раз. Теперь феи, нибелунги и прочие нации оказались в ловушке собственной зависимости, вынужденные покупать жизненно необходимое сырье по заоблачным ценам.

Этот экономический шантаж стал последней каплей. Терпение соседей лопнуло - феи и нибелунги заключили тайный союз. Их план был прост и коварен: расколоть Гномланд изнутри, свергнуть Гаррука, посадить в каждом регионе послушных марионеток и вернуть прежние, смехотворно низкие цены на ресурсы. Но теперь, когда заговор приближался к кульминации, в тщательно выстроенной схеме начали появляться трещины...

Три резких стука в дверь.

— Ваша Светлость, посольство прибыло.

Ортрум не успела ответить, как дверь распахнулась сама.

В комнату вошли двое. Нибелунг — полутораметровый гигант в плотной шинели и с лицом, как стальная маска. Из-под шлема выбивались пряди белых волос. И Фея — худая, высокая, почти прозрачная женщина с крыльями стрекозы касающимися пола, сложенными за спиной. Её кожа отливала синевой, а в глазах плавало что-то нечеловеческое.

— Мы знаем о провале, — прошипел нибелунг. Его голос звучал как скрежет железа. — Где наследница?

Герцогиня медленно сложила бумагу.

— Ваши информаторы работают быстро.

Фея рассмеялась — звук напоминал звон разбитого стекла.

— Наши "информаторы" видели, как твои щенки громили полицейских. Очаровательно безрассудно. Она провела пальцем по рукояти изящного кинжала висевшему у неё на поясе. — Но теперь у тебя проблема. Если девочку поймают...

— Они её не поймают, — брякнула герцогиня.

Нибелунг ударил кулаком по столу.

— Не поймают? Маска исказилась в гримасе. Король уже стягивает бронепоезда к границе нашего сектора! Если он найдёт хоть один след нашей помощи...

Тишина.

Дождь за окном внезапно стих.

Фея развернула веер из пергамента:

— У нас есть дирижабли в нейтральной зоне. И "груз" для осады. Она улыбнулась, обнажив острые зубы. — Но если наследница погибнет — весь договор сгорает.

Герцогиня вздохнула.

— Что вам нужно?

— Координаты. Нибелунг швырнул на стол странный прибор — нечто среднее между компасом и часами. — Это приведёт нас к её перстню. Только не спрашивай как.

Фея уже шла к выходу:

— О, и Ортрум? Она обернулась. — Если снова облажаешься — мы заберём твои шахты. Без компенсации.

Дверь захлопнулась.

Герцогиня осталась одна с тикающим прибором в руках.

Глава VII. Засада

Гномланд. Двергия. Деревня Старая Мельница. Полицейский участок. 2310г

Дождь хлестал по мостовой, превращая улицы в чёрные зеркала, где вспышки фонарей отражались размытыми бликами, словно жидкое золото, растекающееся по асфальту. Каждая лужа становилась искажённым отражением происходящего кошмара - в их дрожащей поверхности мелькали силуэты полицейских, перебегающих от укрытия к укрытию, их стальные каски блестели мокрыми точками в ночи. Металлический лязг затворов, резкий и безжалостный, разрезал воздух, сопровождаемый приглушёнными, хриплыми командами, которые терялись в грохоте непогоды.

Запах дождя - свежий, почти чистый - смешивался с едким ароматом машинного масла, сочившегося из перевёрнутых повозок, и горькой пороховой гарью, оседающей на языке. Этот тяжёлый, гнетущий коктейль заполнял лёгкие, заставляя учащённо биться сердце. Вода, стекая по стенам домов, вымывала из щелей вековую грязь, превращая её в бурые потоки, которые растекались между булыжниками мостовой, как кровь на поле боя.

Где-то впереди, из-за угла, донёсся резкий свист - сигнал, сразу заглушённый оглушительной очередью. Пули, словно разъярённые осы, впивались в кирпичную кладку, высекая снопы искр. Осколки штукатурки и каменной крошки осыпались на мостовую, подпрыгивая, как град. Вспышки выстрелов на мгновение освещали лица - бледные, напряжённые, с расширенными от адреналина зрачками, - чтобы в следующее мгновение снова погрузить их во тьму.

С крыши ближайшего дома сорвалась водосточная труба, с грохотом рухнув вниз и подняв фонтан брызг. Её падение походило на последний аккорд этого хаотического симфонического произведения, где ударные - это взрывы, струнные - свист пуль, а медные - крики раненых. Где-то в переулке завыла сирена броневика, её пронзительный голос терялся в лабиринте улиц, словно заблудившийся зверь. Капли, ударяясь о стальные каски, отбивали дробный ритм, словно отсчитывая последние секунды перед штурмом. Ветер нёс по улицам клочья дыма, закручивая их в причудливые фигуры, напоминающие то убегающих людей, то скелеты, танцующие в кромешной тьме.

Агата прижалась спиной к холодному кирпичному забору полицейского участка, чувствуя, как капли дождя стекают за воротник, вызывая неприятный озноб. Слева от неё, плотно прижавшись к той же стене, стояли няня Марта, Гарт, Лира и Бренн - их лица в темноте казались бледными масками, глаза блестели от дождя и напряжения. Справа - глухая стена полицейского участка, без окон, без дверей, без малейшего шанса прорваться внутрь. Перед ними - тридцать метров открытого пространства до следующего укрытия. Тридцать метров под прицелами. За спиной, по ту сторону забора, слышались грубые голоса полицейских. Майор Вурзек - Агата не знала его в лицо, но по командному тону поняла, что это именно он отдавал приказы, перемещая своих людей, чтобы плотнее сжать кольцо. Его голос звучал спокойно, почти лениво, будто он не сомневался в исходе этой облавы.

А дальше, за вторым забором - автопарк. Ворота закрыты на ночь - обычная мера предосторожности против местных угонщиков. Серые броневики выстроились в ряд, мокрые капоты блестели под дождём. Ближайший - в пятидесяти шагах от ворот. Пятьдесят шагов через убийственную зону. Капли дождя стучали по кожаным ремням, по металлическим пряжкам, по прикладам оружия. Этот монотонный звук казался отсчётом времени, отпущенного им на спасение.

"Нас окружают," - прошептал Гарт, едва шевеля губами. Его пальцы нервно перебирали предохранитель на винтовке. Лира кивнула, её обычно насмешливый взгляд стал жёстким и сосредоточенным. Даже массивный Бренн, обычно невозмутимый, напрягся, готовясь к прыжку. Агата сжала в руке револьвер - металл был ледяным и скользким от дождя. Она знала: следующее их движение решит всё. Либо они вырвутся из этой ловушки, либо их тела будут лежать к утру в канаве, размокшие под осенним ливнем.

Агата ощущала страх всем телом - холодный, липкий, парализующий, сжимающий горло, сводящий пальцы в судорогах, заставляющий сердце биться так громко, что казалось - его слышат даже враги за стенами. Она совершила ошибку. Грубую, непростительную. Мысли метались, как загнанные звери: она подвела их всех. Герцогиню. Няню. Гарта, Лиру, Бренна. Весь Гномланд, который ждал освобождения. В голове вспыхивали яркие, пугающие картины - настолько четкие, будто это уже случилось. Она видела друзей, расстрелянных у стен участка, их тела, брошенные в канаву, как мусор. Видела няню и герцогиню, закованных в кандалы и увозимых не в рудники, нет - в Чёрную Крепость, ту самую, про которую няня шептала, что туда не попадают живыми и оттуда не возвращаются. Видела себя, стоящую на коленях перед Гарруком, а он смотрит на неё с тем же ледяным презрением, с каким когда-то смотрел на её отца.

И ради чего? Жгучая мысль прожгла сознание. Ради гордыни. Она хотела доказать, что не боится. Ради мести. Но разве няня просила её убивать? Ради иллюзии контроля. А теперь - всё рухнуло. Нянин голос звучал в памяти, словно укор: "Отвечать насилием на насилие - не наш путь. Так говорил твой отец." Но она ответила. Двое полицейских. Их кровь на её руках. Она стала такой же, как те, против кого боролась. А самое страшное - теперь Гаррук получит всё. Повод раздавить герцогиню. Доказательства, что "террористы" - это не борцы за свободу, а убийцы. Шанс стереть имя Дарнкров из истории. И всё из-за её глупой, детской ярости. Что теперь? Бежать? Но куда? Они в ловушке. Сражаться? Их четверо против двадцати, а может и больше. Сдаться? Тогда Чёрная Крепость станет реальностью.

Но если посмотреть с другой стороны - что сделано, то сделано. Стоять на месте, опустив руки, покорно ожидая смерти - это худшее из всех возможных решений. Да, она совершила ошибку, но разве это значит, что нужно сложить оружие и сдаться? Нет. Ведь даже в самой безнадёжной ситуации остаётся шанс - нужно лишь разглядеть его сквозь пелену отчаяния.

Теперь, когда неверный шаг уже сделан, важно не паниковать, не позволять страху парализовать разум. Каждая секунда промедления может стоить жизни тем, кто доверился ей. Нужно дышать глубже, крепче сжимать рукоять револьвера, чувствовать его холодную сталь под пальцами - это якорь, возвращающий к реальности.

Няню нужно спасти, несмотря ни на что. Друзей - вытащить живыми, даже если придётся пробиваться через десятки врагов. Они ведь тоже не сдались, продолжая сражаться рядом с ней. Значит, и она обязана найти выход из этой ловушки, собрать всю свою волю в кулак и действовать. Пусть шансы ничтожны - но пока она дышит, пока сердце бьётся в груди, нельзя опускать руки. В конце концов, именно в такие моменты и проверяется, чего ты действительно стоишь.

Агата быстро анализировала ситуацию, заставляя разум работать холодно и расчётливо, несмотря на дрожь в руках и ком в горле. Патронов осталось мало - пересчитывать не нужно, и так ясно, что на полноценный бой не хватит. Позиция - хуже не придумаешь: они зажаты со всех сторон, полицейские уже окружают участок, в любой момент могут пойти на штурм. Но есть один шанс - автопарк. Если прорваться туда, можно захватить машину и уйти на ней, пока противник не опомнился. Мысль казалась безумной, но других вариантов просто не было. Полиция наверняка не ожидает такой наглости - кто же решится на открытый прорыв, когда врагов в разы больше? А значит, у них есть элемент неожиданности. Главное - действовать быстро, решительно, не давая противнику времени на организацию обороны.

Агата перевела взгляд на друзей - Гарт сжимал винтовку, его пальцы нервно постукивали по прикладу; Лира перезаряжала пистолет, губы её были плотно сжаты; Бренн стоял, прислонившись к стене, его массивная фигура казалась воплощением спокойствия, но в глазах читалась та же тревога, что и у всех. Они ждали её решения. Ждали, что она найдёт выход, как находила раньше. "Мы прорываемся к машинам," - твёрдо сказала Агата, и в её голосе не было и тени сомнения. - "Там, у забора. Видите? Серый броневик. Доберёмся до него - уедем." Гарт кивнул, Лира судорожно проглотила комок в горле, Бренн лишь хмыкнул - но в его хмыканье слышалась готовность идти до конца. Они верили ей. Даже сейчас. Особенно сейчас. Агата глубоко вдохнула, ощущая, как холодный воздух наполняет лёгкие, проясняя мысли. Страх никуда не делся - он сжимал грудь, заставлял сердце бешено колотиться, но теперь он стал острее, чище, превратился в топливо для действий. Они могут погибнуть. Но могут и выжить. И пока есть хотя бы призрачный шанс на спасение - они обязаны попытаться.

В правой руке Агата сжимала трофейный револьвер - подарок капитана Вейса, тяжёлый, неудобный, но смертельно опасный. Оружие лежало в ладони как кусок льда, его массивный ствол заметно перевешивал. Металл будто впивался в кожу холодными зубами, напоминая, что каждый выстрел может стать последним.

Ветер, пробирающийся между зданий, донёс обрывки звуков, сливающихся в тревожную симфонию осады: шорох грубого сукна мундиров о кирпич, когда полицейские перестраивали позиции; пронзительный скрип промокших кожаных ремней, туго стягивающих брюки и портупеи; хриплый голос сержанта, брошенный сквозь шум дождя: "Кольцо сомкнуто. Ждём сигнала." Голос был спокоен, почти будничен - и от этого ещё страшнее. Эти люди не нервничали. Они методично, как мясники на бойне, готовились закончить начатое.

Агата перевела взгляд на револьвер. Надпись на стволе - "Смерть предателям" - поблёскивала тусклым золотом даже в этом полумраке. Ирония судьбы: теперь эти слова могли обратиться против тех, кто их выгравировал. Она провела большим пальцем по барабану, ощущая шероховатость патронов в гнёздах. Шесть зарядов. Шесть шансов. И сотни - против них. Где-то совсем близко хрустнул гравий под сапогом. Агата затаила дыхание. Они уже здесь.

Гарт резко подался вперед, всем телом напрягшись перед рывком - мышцы спины и ног сжались в тугую пружину, пальцы впились в шершавую поверхность стены. На его обветренном лице скользнула тень от ближайшего фонаря, высветив на мгновение тонкий шрам над бровью - старую отметину, о которой он так любил рассказывать нелепые истории.

Едва он показал из-за угла пол-лица, как воздух взорвался оглушительным хлопком. Пуля, просвистев в сантиметре от виска, вырвала из кирпичной кладки веер острых осколков. Мелкая каменная крошка взметнулась в воздухе, смешавшись с каплями дождя в мутную взвесь. Один из осколков чиркнул Гарта по щеке, оставив тонкую кровавую черту, из которой медленно проступили алые капли.

Он швырнул себя обратно за укрытие, прижав ладонь к свежей царапине. "Нас ждали," - прошипел Гарт, вытирая кровь тыльной стороной руки. Глаза его сузились, высматривая в темноте опасность. "Со всех сторон по двое. И сверху тоже - с крыш стреляют." Его голос звучал хрипло, но без тени страха, лишь с холодной констатацией факта. Они попали в западню, и теперь каждый их шаг будет даваться кровью.

Дождь смывал алые капли с его лица, растворяя их в грязных потоках, стекавших по стене. Гарт сплюнул, ощущая на языке привкус пороха и железа. "Только не говори, что мы этого не ожидали," - пробормотал он, уже хватаясь за винтовку. Его пальцы, покрытые мелкими шрамами от старых ожогов, уверенно обхватили приклад - эти руки знали, что делать, даже когда разум кричал об отступлении. Няня, прикрытая массивной спиной Бренна, сдавленно кашлянула, и густая алая струйка выплеснулась на поднесенный к губам платок. Кровь была неестественно яркой, почти оранжевой в тусклом свете - верный признак легочного кровотечения. Ее пальцы, покрытые старческими пятнами, судорожно сжимали окровавленную ткань, оставляя на ней отпечатки, похожие на кровавые листья. Дыхание хрипело в груди, как ветер в дымоходе, с каждым вдохом становясь все более прерывистым. Руки дрожали мелкой дрожью, но не от страха - тело больше не могло бороться с усталостью и болью.

Лира в это время прижалась спиной к грубой каменной стене, ее пальцы с заскорузлыми мозолями быстро и привычно шарили по подсумку, нащупывая патроны. Каждый снаряд для пневматики был на вес золота - гладкие, отполированные пальцами до блеска, с аккуратными насечками на гильзе. Она вставила один, затем второй - пружина затвора щелкнула с характерным металлическим звуком, масло на механизме блеснуло в свете редких вспышек выстрелов.

— Против стальных бронежилетов она бесполезна, — прошипела Лира, прижимая приклад к плечу. Но выбора у них не было.

— Ваше Высочество! — Шёпот, резкий и сдавленный, вырвался из черного зева канализационного люка. Ржавые скобы, вросшие в каменную кладку, облезли до металлической основы, оставляя на пальцах красно-коричневые следы. Из темноты поднимался пар — густой, влажный, пропитанный запахом плесени, стоячей воды и чего-то кислого, словно гниющее мясо.

В этой зловонной мгле, едва различимое в слабом отблеске уличных фонарей, появилось лицо — знакомое, несмотря на грязь и пот. Ансвард. Его густая седая борода, обычно ухоженная, теперь слиплась от дождя и пота, а капюшон плаща был насквозь промокшим, тяжело облегая плечи. Но взгляд оставался спокойным, почти невозмутимым, будто он не в смертельной опасности, а просто ждал их у трактира после долгого дня.

— Сюда!

В тот же миг с бугра, что возвышался над площадью, полетели дымовые шашки. Они ударились о брусчатку с глухим стуком, и в следующее мгновение густой белый дым заволок всё вокруг. Полицейские, только что готовые к штурму, замерли в нерешительности — видимость упала до нуля. В следующее мгновение с того же бугра ударили пулемёты - но не по подросткам, а по самим штурмовикам. Очереди прошили строй королевских полицейских, заставив их в панике рассыпаться. Кто-то упал, сражённый своими же, другие бросились к ближайшим укрытиям, беспорядочно отстреливаясь в сторону невидимого противника. Майор Вурзек, пригнувшись за повозкой, орал что-то своим подчинённым, но его команды тонули в хаосе перекрёстного огня. Лишь несколько дисциплинированных гремлинов сохраняли строй, образуя живую стену перед начальством. В этой неразберихе у команды Агаты появился шанс.

Подростки переглянулись. Гарт первым рванул вперёд, за ним — Лира, её пальцы впились в ржавые скобы люка. Агата схватила няню за руку, но та едва могла идти. Тогда Бренн, не говоря ни слова, подхватил старуху на руки, как мешок с зерном, и прыгнул в темноту вслед за остальными.

— Гранату!

Голос майора Вурзека прорвался сквозь дым, искажённый яростью. В следующее мгновение в воздухе раздался шорох — металлический корпус гранаты блеснул в свете фонарей, описывая дугу...

Но команда Агаты уже была глубоко под землёй.

Тоннель сжимал их со всех сторон — низкий потолок заставлял идти в полусогнутом положении, а узкие стены оставляли лишь полметра для маневра. По колено в ледяной жиже, смеси дождевой воды и нечистот, они пробирались вперед, и каждый шаг сопровождался противным хлюпающим звуком. Вода, отражая тусклый свет фонаря, блестела маслянистыми разводами, а ее запах — смесь плесени, гниения и нечистот — въедался в ноздри, вызывая тошноту.

Эхо их шагов, многократно усиленное акустикой тоннеля, создавало иллюзию погони — казалось, что за спиной слышны чужие шаги. Ансвард, шедший впереди, сжимал в дрожащей руке фонарь, чей желтоватый луч выхватывал из темноты фрагменты мокрой кирпичной кладки, покрытой слоем слизи и паутины. В свете мелькали тени — десятки крыс, потревоженные вторжением, метались по тоннелю, их красные глазки сверкали, как крошечные угольки, прежде чем существа скрывались в дренажных отверстиях или щелях между кирпичами. Где-то впереди слышалось монотонное капанье, а в воздухе висела тяжелая, насыщенная влагой тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и далеким, едва уловимым гулом города над их головами.

Бренн шёл последним, тяжело дыша. Няня на его плечах стонала, её дыхание было прерывистым, но она цеплялась за сознание.

— Держитесь, — пробурчал Бренн, больше себе, чем ей.

А сверху, сквозь толщу камня, донёсся глухой хлопок — граната наконец разорвалась. Но для них это был уже просто далёкий гром.

Глава VIII. Стальные кони

Гномланд. Двергия. Деревня Старая Мельница. Полицейский участок. 2310г

Сумерки сгущались над Старой Мельницей, окрашивая всё в грязно-серые тона. Дождь продолжал своё монотонное барабанное соло по крышам и мостовой, превращая тротуары в бурлящие ручейки. Уличные фонари, едва различимые сквозь водяную пелену, мерцали как угасающие свечи, их свет дрожал в лужах, будто пытаясь убежать от самого себя.

Дымовая завеса всё ещё клубилась над площадью, образуя причудливые, почти живые фигуры — то гигантскую руку, то разинутую пасть, то расплывчатые силуэты бегущих людей. В воздухе витал едкий запах мокрой шерсти и гари, смешанный с тяжёлым ароматом вымокшего камня и ржавого металла. Где-то вдалеке глухо ухал колокол на старой пожарной каланче, его звук терялся в городском лабиринте.

Но порывистый ветер тут же разрывал эти видения в клочья, смешивая белые клубы с чёрным пороховым дымом, создавая непроглядную пелену. Осколки стекла под ногами полицейских хрустели, как тонкий лёд, а по стенам ближайших домов стекали чёрные потоки, оставляя на кирпичах причудливые узоры, похожие на предсмертные судороги. В переулках, куда не доходил свет фонарей, сгущалась абсолютная тьма, будто сам город затаил дыхание в ожидании развязки.

С бугра, где засели неизвестные стрелки, продолжали строчить пулемёты — их приглушённые выстрелы сливались в непрерывную канонаду. Трассирующие пули прошивали дымовые завесы, оставляя в них светящиеся туннели, будто невидимый художник рисовал в воздухе огненной кистью. Каждые несколько секунд раздавался резкий свист — кто-то методично перезаряжал оружие, не давая противнику ни секунды передышки.

Полицейские, застигнутые врасплох перекрёстным огнём, в панике прижались к своим укрытиям. Офицер с поседевшими висками залёг за перевёрнутым грузовиком, его дрожащие пальцы бессмысленно сжимали и разжимали пистолет. Молодой сержант спрятался за баррикадой из мешков с песком, прижимая к груди раненую руку — алые капли просачивались сквозь пальцы, смешиваясь с грязью на его мундире.

Никто не решался даже поднять голову, не то что пойти в атаку. Один из новобранцев, совсем мальчишка, попытался выглянуть из-за укрытия — тут же пуля срикошетила от камня в сантиметре от его лица, осыпав осколками. С визгом отползая назад, он наткнулся на труп товарища и замер, сжавшись в комок, словно надеясь, что земля поглотит его. Где-то в дыму раздался хриплый крик: "Санитара! Кто-нибудь, помогите!" — но никто не шевельнулся. Над этим хаосом продолжали летать пули, рисуя в воздухе свой смертоносный узор. Казалось, сама земля содрогалась от этого безумия — где-то в стороне догорал броневик, пламя лизало его искорёженный корпус, а в лужах отражались всполохи огня, создавая сюрреалистичную картину ада на земле.

Вурзек сидел на корточках за бронированной дверью полицейского фургона, его пальцы нервно барабанили по коленке. Лицо, обычно бледное, теперь покрылось красными пятнами, а маленькие глазки бегали из стороны в сторону, словно искали выход из этой ловушки. Он не был трусом, но и не любил боевые действия — его стихией были допросы, пытки, бумаги, закулисные игры.

"Чёрт, чёрт, чёрт..." — крутилось в голове.

Он оказался здесь только потому, что генерал-майор Борк лично приказал ему возглавить операцию. Вурзек даже не успел отказаться — просто получил папку с телефонограммой через посыльного. "Ближайший свободный офицер" — так это назвали. Ближайший, а не лучший. Теперь он лихорадочно перебирал варианты: отступить — и Борк разорвёт его в клочья; бросить всех в атаку — рискуя угодить в засаду и устроить бойню; ждать подкрепления — но откуда ему взяться, это же глухая провинция?

Где-то рядом упала дымовая шашка — глухой хлопок, фургон содрогнулся, и в считанные секунды густой белесый дым начал затягивать всё вокруг, как молочный туман. Клубы едкого дыма просачивались сквозь щели бронированных стен, заполняя пространство удушающей пеленой. Вурзек инстинктивно пригнулся, почувствовав, как по спине пробежал холодный пот. "Почему именно я?!" Но ответа не было. Только дым, стрельба и осознание того, что сейчас от его решения зависят жизни десятков людей. А он ненавидел такие решения.

Тем временем на другом конце полицейского участка, в тени заброшенного склада, Ансвард осторожно приподнял канализационный люк, оставив лишь узкую щель. Его закалённые в сотнях операций глаза быстро осмотрели периметр: пустая автостоянка, освещённая редкими фонарями, брошенные полицейские машины. Ни души.

"Чисто", - прошептал он, и тяжёлый чугунный люк с глухим скрипом открылся полностью.

Один за другим, кряхтя и потирая ушибленные бока, члены группы выбирались наружу. Бренн, вылезая последним, бережно передал наверх обессиленную няню. Воздух здесь, несмотря на запах бензина, проха и машинного масла, казался сладким после канализационной вони.

Пока остальные отряхивались и приходили в себя, Ансвард бесшумно двинулся между рядами машин, проверяя каждую. Все двери оказались заперты - видимо, полицейские успели закрыть технику на ночь.

Его внимание привлёк массивный броневик "Гризли" - настоящая стальная крепость на колёсах с пулемётной башней. Ансвард обошёл машину, оценивающе хмыкнул, затем достал из внутреннего кармана кожаную связку с десятками отмычек. Его пальцы, покрытые шрамами от старых ожогов, работали с ювелирной точностью. Через тридцать секунд раздался щелчок, и дверь водителя тихо отворилась.

"По местам", - кивнул он остальным.

Группа быстро рассредоточилась: Агата устроилась на переднем сиденье, Бренн и няня залезли в кузов, Гарт устроился на заднем сиденье, рядом с боковым люком, а Лира, загоревшись глазами, моментально вскарабкалась к пулемётной установке.

"Всю жизнь мечтала!", - прошептала она, с детским восторгом обхватывая рукоятки орудия. Её пальцы бережно проверили механизм заряжания, нащупали предохранитель. В темноте её глаза блестели, как у кошки, поймавшей мышь. Ансвард резко повернул ключ зажигания, и мощный дизельный двигатель броневика взревел, как разъярённый зверь. Гулкий рёв разнёсся по всей округе, перекрывая на мгновение даже звуки перестрелки.

Вурзек, услышав этот звук, моментально понял, что произошло. Его лицо исказилось от ярости. "На штурм, в атаку!" — завопил он, выскакивая из-за укрытия и размахивая пистолетом.

Полицейские, уже измотанные перестрелкой, под градом пуль с бугра бросились во внутренний двор участка. Они бежали, спотыкаясь, падая, некоторые тут же получали ранения — но страх перед гневом начальства гнал их вперёд.

Ворвавшись во двор, штурмовики застыли в растерянности: перед ними был лишь пустой плац, усыпанный гильзами.

И в этот самый момент...

С оглушительным грохотом ворота автопарка взлетели на воздух. Огромный броневик "Гризли" — настоящая стальная махина весом в восемь тонн — вырвался наружу, сминая металлические створки, как бумагу. Несколько штурмовиков едва успели отпрыгнуть в стороны, один из них упал, больно ударившись о бетон.

С башни броневика раздалась очередь. Лира, сжимая рукоятки пулемёта, вела огонь поверх голов — она не хотела убивать, но нужно было дать понять, что шутки кончились.

Трассирующие пули прочертили в воздухе огненные линии, ударив по стене над головами полицейских. Оштукатуренная кладка рассыпалась, осыпая их градом обломков.

Этот демонстративный выстрел подействовал лучше любых слов. Полицейские, ещё секунду назад застывшие в нерешительности, бросились врассыпную — кто за машины, кто в здание, а самые расторопные просто плюхнулись на землю, закрывая головы руками.

Броневик между тем набрал скорость, его мощные колёса разбрасывали гравий, когда он выруливал на главную дорогу. Вурзек, весь в пыли, поднялся на одно колено и в ярости выстрелил вдогонку — но пули лишь чиркнули по бронированному корпусу, оставив едва заметные царапины. "Гризли" исчез в ночи, оставив после себя только клубы дизельного дыма и полный хаос на полицейском участке. Майор Вурзек, весь трясясь от бешенства, метался между укрытиями, как загнанный зверь. Его голос, хриплый от крика, разрывал воздух:

"Первая группа – на машины и в погоню! Вторая – в автопарк, заводить технику! Быстро, черт вас подери!"

Но вместо слаженных действий начался настоящий хаос. Штурмовики, деморализованные неожиданным поворотом событий, путались под ногами, натыкались друг на друга. Одни бежали к уже разогретым машинам, другие метались в поисках ключей от стоящих на автостоянке броневиков. Всё это сопровождалось непрекращающимся свинцовой канонадой с бугра – пулемётные очереди методично прошивали двор, заставляя полицейских снова и снова бросаться на землю.

"Третья группа – обойти бугор с фланга и уничтожить этих гадов!" – рявкнул Вурзек, указывая направление трясущейся от ярости рукой.

Десять бойцов, пригибаясь, двинулись в обход. Но едва они скрылись за углом здания, как пулемёты внезапно замолчали. Воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием оставшихся во дворе полицейских.

Когда штурмовики, осторожно перебегая от укрытия к укрытию, наконец добрались до пулемётной позиции, их ждал неприятный сюрприз. На земле валялись лишь пустые гильзы да несколько брошенных магазинов к пулемётам. Ни следов ботинок на сырой земле, ни окурков, ни даже намёка на то, что здесь вообще кто-то находился.

"Да они... как призраки..." – пробормотал один из бойцов, бессознательно прикрывая открывшийся от изумления рот.

Вурзек, получив донесение, в бешенстве пнул ближайшее ведро. Всё это было слишком чётко спланировано – отвлекающий манёвр, безупречная маскировка, точное знание местности. Кто-то явно хорошо подготовился к этой операции.

А броневик с беглецами тем временем уже исчезал в лабиринте городских улиц...

Разъяренный майор, с перекошенным от бешенства лицом, в последний момент впрыгнул на подножку уже трогавшейся машины. Его мундир был в грязи, фуражка потеряна где-то в давке, но глаза горели холодной яростью. "Гони за ними! На полной скорости!" - прохрипел он, вваливаясь в салон.

Дорога после ливня превратилась в настоящее испытание - глинистая почва размокла, превратившись в скользкую кашу. Броневики, управляемые растерянными и неопытными водителями, вели себя как дикие мустанги - их заносило на поворотах, они скользили и разворачивались волчком.

Две машины сразу же вылетели в придорожные кюветы с жалким скрежетом металла. Одна перевернулась на бок, и беспомощно замерла, выпуская клубы пара из пробитого радиатора. Другая увязла в грязи по самые оси - штурмовики высыпали наружу и безнадежно толкали машину, которая лишь глубже закапывалась в жижу.

Остальные преследователи двигались черепашьим шагом, водители в поту сжимали руль, боясь нажать на газ. Лишь два броневика с бывалыми механиками за рулем сумели вырваться вперед. Их колеса с ревом разбрасывали грязевые фонтаны, когда они начали сокращать дистанцию с убегающим "Гризли".

Вурзек, прилипший к лобовому стеклу своего броневика, скрипел зубами. "Быстрее, черт возьми! Они уходят!" - орал он, хотя прекрасно видел, что его водитель и так выжимает из машины максимум. Каждый поворот был пыткой - тяжелые броневики норовили сорваться в занос, и лишь чудом оставались на дороге.

Где-то впереди, сквозь завесу дождя, мелькали красные габариты "Гризли" - так близко и в то же время недостижимо...

Броневик, преследуемый десятком полицейских машин, нёсся по лесной тропе, оставляя за собой шлейф дыма. Агата, сидя на переднем сидении, кричала сквозь грохот мотора:

— Куда мы едем?!

— В ад, если повезёт! — Ансвард, сидевший за рулём, рванул штурвал вправо. Сзади раздался взрыв — кто-то запустил ракету из гранатомёта.

Агата улыбнулась, ловко перезарядила пистолет, откинула боковой люк броневика и открыла прицельный огонь по колёсам преследующих полицейских машин. В это время Лира продолжала поливать преследователей огнём из станкового пулемёта.

— Их слишком много!

Ансвард, стиснув зубы, выкручивал руль до упора, пытаясь удержать многотонную махину на размытой дороге. Броневик скользил, рычал двигателем, выплевывая из выхлопной трубы клубы черного дыма.

— Лира! Сколько их? – крикнул он, не отрывая глаз от дороги.

Лира, стоя в пулеметной башне, с диким восторгом оглядывала погоню. Её волосы, выбившиеся из-под кожаного шлема, развевались на ветру, смешиваясь с брызгами дождя и пороховой гарью.

— Три броневика и две легковушки! О, мамочки, они нас очень любят! – засмеялась она, хватая рукояти пулемета.

Первая очередь прошила ночь трассирующими пулями. Оранжевые линии прочертили путь к ближайшей полицейской машине. Стекло кабины рассыпалось, и машина резко свернула в сторону, врезаясь в придорожный столб. Из распахнутых дверей вывалились двое полицейских, кувыркаясь по грязи.

"Попался, гад!" – торжествующе завопила Лира.

Но ответный огонь не заставил себя ждать. Пули забарабанили по броне, как град по крыше. Один выстрел прозвучал особенно близко – с визгом рикошетив, пуля оставила глубокую царапину в сантиметре от головы Лиры.

"Чёрт!" – инстинктивно пригнулась она, но уже через секунду снова вцепилась в пулемет. "Ну-ка, попробуйте еще раз!"

В кузове броневика Гарт рылся в найденном арсенале. Его пальцы наткнулись на что-то тяжелое – сумка с гранатами!

"Бренн! Люк!" – крикнул он, вытаскивая первую гранату.

Бренн, не говоря ни слова, откинул боковой люк. Ледяной ветер с дождем ворвался внутрь. Гарт выдернул чеку зубами и швырнул гранату под колеса ближайшего преследователя.

Взрыв разорвал ночь оглушительным грохотом. Первая полицейская машина подпрыгнула, как игрушечная, и перевернулась через капот, рассыпая искры. Вторая не успела затормозить – лобовое столкновение, визг металла, взрыв бензобака. Огненный шар осветил всю округу.

"Еще одна!" – завопил Гарт, уже размахивая второй гранатой.

Но третий броневик, объехав горящие обломки, продолжал преследование. Из его люка высунулся пулеметчик. Очередь прошила воздух, несколько пуль с визгом впились в броню "Гризли".

"Ах ты ж..." – проворчала Лира, разворачивая свой пулемет. "Давай, красавчик, покажи мордашку!"

Длинная очередь из "Громовержца" буквально срезала полицейского пулеметчика. Тело рухнуло на крышу, а затем свалилось под колеса собственной машины. Броневик резко затормозил, потеряв управление, и съехал в кювет, перевернувшись на бок.

На дороге показался броневик Вурзека. Майор, высунувшись по пояс из люка, орал что-то своему водителю, размахивая пистолетом.

"Гарт! Подкинь им подарок!" – крикнула Лира, указывая на преследователя.

Гарт уже держал последнюю гранату. Он подождал, пока "Гризли" войдет в поворот, и швырнул смертоносный груз прямо под колеса броневика Вурзека.

Взрыв подбросил машину в воздух. Она перевернулась дважды, прежде чем врезаться в дерево. Дверь отлетела, и из салона вывалился окровавленный водитель. Вурзек выбрался следом – в окровавленном кителе, с рассеченной бровью, но живой.

"Черт! Черт! ЧЕРТ!" – его крик терялся в реве двигателя "Гризли", уходящего в темноту.

Лира, высунувшись из башни, послала ему воздушный поцелуй. "Спокойной ночи, сладенький!"

Броневик набрал скорость, оставляя позади хаос перевернутых машин, горящие обломки и обезумевших от ярости преследователей. Дождь постепенно смывал следы кровавой гонки, а "Гризли" исчезал в ночи, увозя свою добычу – свободу.

Бренн, сидевший рядом с няней, вдруг ткнул пальцем вперёд:

— Мотоцикл!

На тропе перед ними был дверг в плаще с капюшоном, верхом на мотоцикле — это был сержант Громак, один из тренеров Агаты из деревни Хартвик. Он размахивал фонарём с красным стеклом. На боку мотоцикла был пристёгнуты пулемет и дымовая ракетница.

Броневик заскрежетала тормозами.

— Вы обманули смерть, но она вас догонит, — Громак бросил в салон свёрток с картой. — Через горы. Там нейтральная зона — ни королевские, ни наши.

— А герцогиня? — Агата схватила его за рукав.

— Ждёт вас у Чёрных Водопадов. Он отступил в тень. — Если доберётесь.

— А где Вейс? — спросил Ансвард уже отъезжая.

— Остался нас прикрывать на бугре, - ответил Громак, но его голос уже звучал отдаляющимся эхом. С этими словами он завел мотоцикл, и железный конь с ревом умчался в лесную чащу, оставив за собой лишь клубы сизого дыма и треск ломающихся веток.

Сзади броневика, сквозь дым, уже вырисовывались силуэты трёх полицейских броневиков. Ансвард вдавил педаль газа в пол.

Глава IX. Железный гнев

Гномланд. Канцбург. 2310г

Гаррук стоял у высокого окна в своем кабинете во дворце Гаррукшлоссе. За массивными стеклами раскинулась столица – теперь уже его столица, его империя. Но даже сейчас, спустя годы после переворота, он видел не величие, а наследие слабости. "Мой жалкий брат… Фридрих правил как торговец, а не король. Раздавал ресурсы Гномланда за бесценок – феям, нибелунгам, всем, кто сладко улыбался и называл его «великодушным». А что получил взамен? Ничего. Ни одного научного прорыва. Ни одной новой технологии. Ни одной выигранной войны. Города не росли, а ветшали. Фабрики не строились – вместо них множились лавки перекупщиков, скупающих гномью сталь и уголь, чтобы перепродать втридорога. Даже армия была жалкой пародией на ту, что когда-то громила орды гремлинов при их прадеде. Мы превратились в дойную корову. В сырьевой придаток для тех, кто смеялся у нас за спиной.

Гаррук сжал кулаки. Он это исправил.

Переворот, казни, железные законы – всё это было не жестокостью, а необходимостью. Страна, которую он получил, была больна, и лишь огонь войны мог очистить её от гнили. То, что я сделал – это был единственный выход. Теперь Гномланд снова ковал сталь, а не просил милостыню. Теперь его бронепоезда и харвестеры заставляли соседей дрожать. Теперь никто не смел называть гномов жалкими торгашами.”

Он повернулся к портрету прадеда – короля-строителя, поднявшего страну из руин Великого Коллапса сто пятьдесят лет назад.

В те годы Гномланд представлял собой жалкое зрелище — десятки враждующих кланов, вооружённых ржавыми алебардами и самодельными арбалетами, вырезали друг друга за клочок плодородной земли или право собирать налог у переправы. Города-крепости, оставшиеся от эпохи архонтов, превратились в рассадники болезней и бандитских шаек. В долинах царил закон сильного: сегодня ты возглавляешь союз племён, завтра твой череп украшает частокол перед воротами бывших соратников.

Особенно кровопролитной была "Война трёх молотов" — три поколения цвергских кланов Великих Кряжей и Бездарных Утёсов выясняли, кому достанется контроль над высохшим руслом реки, где когда-то добывали золото. В ход шло всё: отравленные колодцы, подкупленные наёмники, ритуальные убийства шаманов. Когда в 2157 году отряд Леопольда вошёл в долину, они нашли лишь выжженные деревни да детей-сирот, жующих кожаные ремни у развалин кузницы.

Сам Леопольд тогда правил крошечным княжеством Громовой Утёс — клочком земли между двумя горными хребтами. Но в отличие от соседей, он тратил казну не на пиры и украшения, а на учёных и инженеров, изучавших архивы архонтов. Когда в руинах подземного хранилища нашли чертежи "огненных труб" — примитивных пушек доступных для изготовления в тех условиях — судьба раздробленных земель была решена.

За три года Леопольд объединил под своим знаменем сначала все племена гномов, затем — голодающих цвергов центральных долин. Его "Железный Легион", вооружённый первыми образцами огнестрельного оружия, прошёл по землям враждующих кланов как карающий механизм. Одни вожди сдавались после первого залпа по деревянным стенам их крепостей. Других пришлось принуждать силой.

К 2160 году под знаменем Громового Утёса стояли уже двадцать три бывших племени, объединённых в несколько княжеств по национальному признаку. Леопольд, коронованный в руинах древнего замка его предков Дарнкровшлоссе, приказал перековать трофейные мечи на лопаты, а доспехи — на плуги. Именно тогда родилась поговорка: "Леопольд взял землю огнём, но скрепил её хлебом". Хотя некоторые северные кланы ещё два десятилетия продолжали партизанскую войну в горах, эпоха "Царя горы" закончилась навсегда. Впереди был век стали, пороха и единого закона.

Самые ожесточённые сражения развернулись на землях Альвшира, Кобольденштадта и Двергенштадта. Альвы, веками мечтавшие воссоединиться со своими эльфийскими сородичами, в отчаянии слали гонцов за горные хребты. Но эльфы, утончённые и неспешные, лишь перебирали шёлковые свитки в своих высоких башнях, взвешивая: стоит ли ввязываться в конфликт из-за этих диких земель, где даже рудники давно истощены?

Пока эльфийские советники предавались бесконечным дебатам, Леопольд действовал. Его артиллерия уже крушила стены Альвшира, когда из-за гор наконец прибыл эльфийский посол - с выражением вежливого сожаления и корзиной целебных фруктов. "Мы глубоко озабочены, но, к сожалению..." - эти слова стали надгробной плитой альвийских надежд.

И по сей день эльфы сохраняют своё отстранённое величие. Их экспедиции в пустоши Элохимов - предмет бесконечных пересудов в тавернах Гномланда. Что ищут эти высокомерные существа среди руин? Технологии древних? Или, быть может, пытаются отыскать следы своих предков, создавших ту самую империю, от которой теперь остались лишь легенды? На все вопросы эльфы лишь улыбаются своей загадочной улыбкой и поправляют серебряные наручи. Пока остальные народы воюют за ресурсы и территории, они ведут свою тихую войну - с самим временем.

Король Леопольд видел будущее Гномланда с пугающей ясностью. Когда последние мятежные герцоги склонили головы, он издал свой знаменитый "Указ о всеобщем труде". "Кто не работает - не ест" - эти слова, высеченные на гранитных стелах в каждом городе, стали новой истиной объединённого королевства. Сначала ропот стоял по всей стране. Бывшие воины, привыкшие жить грабежом, с презрением смотрели на кирки и лопаты. Но когда первые зерновые обозы пришли в голодающие провинции, а в восстановленных кузницах застучали молоты, даже самые упрямые признали: Леопольд знал, что делал.

За десятилетие страна преобразилась до неузнаваемости. На месте сожжённых крепостей выросли "города света" - с широкими проспектами, мощеными камнем, и величественными зданиями в стиле "леопольдинский ампир", где гномья простота сочеталась с могущественными рублеными формами колонн, доставшимися в наследство от архонтов. Особой гордостью короля стали шахты. Заброшенные после Великой войны штольни очистили от костей погибших и вновь наполнили звоном кирок. Новые месторождения открывались одно за другим - в Краснолюдии нашли нефтяные месторождения, в Двергенштадте - жилы драгоценных металлов. Доходы от продажи ресурсов Леопольд пускал на удивительные проекты: первые школы для простолюдинов, где детей учили не только грамоте, но и основам механики; больницы с первыми антисептиками и научным подходом; научные общества, изучавшие наследие архонтов.

Но время оказалось сильнее даже этого железного короля. Когда придворные медики в отчаянии разводили руками перед его постелью, Леопольд лишь хрипел: "Десять лет... Мне бы ещё десять лет..." Последним его взглядом был вид из окна на строящийся Университетский мост - символ нового Гномланда, который он так и не увидел завершённым.

Престол унаследовал сын Леопольда - Максимилиан, прозванный в народе "Железным принцем". В отличие от отца-реформатора, новый король видел мощь страны в стальных рельсах и оружейных стволах. Научные общества лишились королевских субсидий, зато в долинах задымили десятки новых оружейных заводов. Под звон молотов и свист паровозов Гномланд вступил в эпоху индустриализации. Древние архонтские магистрали, столетиями покоившиеся под слоем пыли, ожили под стальными колесами паровозов. Правда, секреты античных технологий так и остались неразгаданными - пришлось покупать паровые двигатели у фей, хоть и скрипя зубами от досады.

Армия преобразилась до неузнаваемости. Вместо разрозненных дружин - стройные колонны солдат в мундирах цвета "гномьей синевы". Вместо самодельных аркебуз - нибелунгские винтовки с магазинным питанием. Даже традиционные боевые топоры заменили на сабли из знаменитой нибелунгской стали. Чтобы обеспечить этот поток вооружений, Максимилиан пошел на роковой шаг - ввел для нибелунгов льготные цены на ресурсы. "Временная мера", - убеждал он советников. Но, как показала история, именно эта уступка стала первой трещиной в фундаменте гномьего могущества...

Армия действительно преобразилась в рекордные сроки – солдаты щеголяли в новых мундирах, а их оружие сверкало нибелунгской сталью. Но эта показная мощь имела скрытую цену. Нибелунги, почуяв слабину, начали методично увеличивать давление. "Специальные условия" превратились в откровенный грабёж – с каждым новым заказом скидки росли, а требования становились всё наглее. К хору алчных голосов присоединились феи. С лукавыми улыбками они предложили "выгодную сделку" – целый парк "модернизированных" паровозов. На деле же это были перекрашенные развалюхи, собранные из списанных товарных составов. Их двигатели дымили, котлы текли, но главное – феи уже вовсю использовали новые локомотивы на двигателях внутреннего сгорания, оставив гномам свои технологические отходы. Максимилиан, ослеплённый показным могуществом, не замечал, как страна попадает в кабалу. С каждым годом Гномланд получал всё больше устаревшего вооружения и технологий, расплачиваясь за это с каждым разом всё больше дешевеющими стратегическими ресурсами. Феи и нибелунги, будто сговорившись, методично затягивали удавку на шее королевства.

Трон унаследовала дочь Максимилиана – королева Гертруда, прозванная впоследствии "Добросердечной". В отличие от воинственного отца, она видела силу нации не в оружейных заводах, а в образованных подданных и здоровых семьях. Первым указом новая королева сократила военные расходы вдвое, направив освободившиеся средства на создание школ и больниц. Но благие намерения разбились о суровую реальность. За годы правления Максимилиана местная знать сплела такую паутину коррупции, что даже королевские ревизоры тонули в ней без следа. Выделенное на больницы золото оседало в особняках градоначальников, учебники для школ перепродавались в соседние страны, а "строительные материалы" для новых университетов и вовсе существовали только в отчётных ведомостях. Гертруда пыталась бороться – устраивала показательные суды, отправляла в отставку целые управы. Но система оказалась сильнее доброй воли. После пяти лет бесплодной борьбы королева, некогда полная реформаторского пыла, превратилась в молчаливую тень на троне. Её последние указы касались лишь придворных церемоний и назначения фрейлин – о великих преобразованиях больше не вспоминали. В народе шептались, что королева проводит дни за чтением книг из отцовской библиотеки, а по ночам плачет у портрета Леопольда, чьи мечты о просвещённом королевстве так и остались мечтами.

Последующие монархи из династии Дарнкров довели страну до состояния застоя. Они правили, но не управляли, превратив трон в роскошное кресло для наблюдателя. Королевство существовало по инерции, словно механизм без мастера - шестерни крутятся, но смысла в их движении нет. Все силы государства бросили на добычу ресурсов. Учёные, когда-то мечтавшие о великих открытиях, теперь лишь совершенствовали способы выжимать последние соки из истощённых шахт. Инженеры разрабатывали всё более изощрённые насосы для осушения затопленных штолен, химики находили методы извлечения крупиц металла из беднейших руд. Эта "гонка за крохами" создавала иллюзию благополучия - пока добыча хоть как-то росла, можно было закрывать глаза на катастрофическое падение цен. Но как пьяница, продающий фамильное серебро за гроши, королевство незаметно для себя проедало будущее.

Каждая попытка пересмотреть цены на ресурсы заканчивалась унизительным провалом — феи и нибелунги держали гномью экономику в железной хватке. Гаррук, в отличие от придворных льстецов, видел эту горькую правду с пугающей ясностью. В душном кабачке "Три молота", где дым от трубок смешивался с запахом дешёвого эля, он убеждал своих соратников: "Ещё один слабый король — и наши дети будут рабами в собственных шахтах". Его кулак с грохотом обрушился на стол, опрокидывая кружки. "Только железная воля может вырвать страну из этой трясины!" Но истинное прозрение пришло позже — когда он стоял на коленях перед братом, с верёвками, впивающимися в запястья. В тот унизительный миг все кусочки мозаики сложились в чёткую картину. Он понял, что спасение Гномланда требует не реформ, а революции — кровавой, беспощадной, но необходимой. Мысль о грядущем перевороте оформилась в его сознании с кристальной ясностью: собрать армию изгоев, свергнуть прогнивший режим и взвалить на свои плечи бремя власти, каким бы тяжёлым оно ни было.

План уже созрел в его голове, отточенный и беспощадный. В глухую полночь, когда стража клевала носом у постов, он с сообщниками проник в королевское хранилище. Золота оказалось жалко мало - лишь горстка монет да несколько слитков, но даже это стало семенем будущей мести. Взяв ровно половину (он всегда верил в символизм жестов), Гаррук в тот же вечер стоял перед шеренгой гремлинов - тощих, вонючих, но жадных до крови и золота. Шесть долгих лет превратили эту жалкую горстку наемников в грозную силу. Караваны исчезали в горных ущельях, торговые поселения сгорали дотла, а в казну будущего короля текли реки награбленного. Слава о "Железном Гарруке" разнеслась по всем землям, привлекая под его знамена все новых бандитов и изгоев. Они приходили целыми шайками, принося клятвы на окровавленном топоре - так родилась "Империя Истины". Ирония названия не ускользала от Гаррука: бандиты, провозгласившие себя носителями истины, были куда честнее придворных лизоблюдов. А новое имя - короткое, жесткое, как удар топора - идеально легло на знамена восстания. Переворот свершился стремительно и кроваво, как и планировалось. Когда Гаррук поднял окровавленную корону, на его лице застыла не радость победителя, а холодная, расчетливая ухмылка. Первый этап завершен, но настоящая работа только начиналась.

Впереди предстояла тотальная чистка аппарата власти. Под громкие лозунги о борьбе с коррупцией Гаррук методично устранял нелояльных чиновников, большинство из которых принадлежали к старой аристократии. Он прекрасно понимал: искоренить вековую систему взяточничества невозможно - можно лишь поставить ее под свой контроль. На ключевые посты взошли его боевые соратники и проверенные гремлины, чья преданность была куплена не золотом, а возможностью мстить тем, кто веками презирал их народ. Особое внимание новый король уделил созданию службы безопасности. Ее костяк составили самые жестокие и беспринципные гремлины, те, что доказали свою преданность в боях и пытках. Их клятвы, данные на окровавленном топоре, значили для Гаррука больше, чем все дворянские клятвы верности вместе взятые.

Гаррук предвидел сопротивление, но масштабы восстания превзошли все ожидания. Лишённые власти и привилегий, представители знати подняли мятеж по всему королевству. Тех, кого не успели сослать в Чёрную крепость или на рудники, охватила ярость обречённых. Герцогиня Ортрум стала редким исключением — её удалось сломить сочетанием угроз и обещаний. Но альвы и кобольды, веками копившие обиды, увидели в хаосе шанс на свободу. Одни мечтали о независимых герцогствах, другие — о присоединении к эльфийским землям. Объединяло их одно: яростное нежелание оставаться под гнётoм гномов.

Планы реформ пришлось отложить. Вместо экономических преобразований Гаррук вынужден был бросить все силы на подавление мятежей. Но когда за спинами повстанцев замаячили тени нибелунгских и фейских советников, а их арсеналы начали пополняться иностранным оружием, стало ясно — это уже не просто восстание, а прокси-война. Король оказался в ловушке: чем жестче он подавлял сопротивление, тем больше провинций переходило в стан врага. Континентальный конфликт из призрачной угрозы превращался в неизбежность.

Гаррук изначально задумал всё просто — вернуть ресурсы под контроль, как при Леопольде, вырвать науку из рук иноземцев и расколоть архонтовские тайны, чтобы поставить Гномланд вровень с любым врагом. Но северные земли уже горели, Двергия роптала, а Ортрум... Эта старая лисица плела сети, пока его внимание было приковано к фронтам. И теперь ещё этот последний росток Дарнкров — девочка, что должна была сгинуть в снегах, но вместо этого превратилась в лезвие у его горла.

Дождь бил в витражное окно кабинета, окрашивая карту на столе в кровавые оттенки. Король Гаррук медленно проводил пальцем по линии маршрута беглецов, оставляя влажный след на пергаменте. — Бронвик... Лес... Горы... — его голос напоминал скрип несмазанных шестерён. — Как далеко, вы думаете, убежит щенок с моей печатью на пальце?

Перед ним дрожали три офицера. Самый старший, полковник с механическим протезом вместо нижней челюсти, выдавил: — Ваше Величество, майор Вурзек докладывает, что группа вошла в нейтральную зону у Чёрных Водопадов. Там засели партизаны, к которым они могут примкнуть...

Молоток кузнеца (любимое «оружие» короля на совещаниях) вонзился в стол в сантиметре от пальцев полковника. — Партизаны, — Гаррук наклонился так близко, что офицер почувствовал запах консервов и перегара, — я не понимаю, почему они вообще ещё существуют! Высылайте ударную группу. И не ту, что из трёх калек и Вурзека. Настоящую!

— Но горные тропы... — На харвестерах. — Король повернулся к окну, где за стеной ливня угадывались контуры гигантских шагающих машин. — И передайте моей дочери — пусть возвращается. Она нужна мне здесь.

****

Тем временем в горах Агата прижала ладонь к скале, чувствуя странную вибрацию. Перстень отца, всё это время не сходивший с её руки, теперь излучал тусклый постоянный свет. — Это не просто горы, — прошептала няня, всматриваясь в странные символы на камнях. — Здесь были архонты. Их кровь до сих пор в этих камнях.

Громовой рёв двигателей разорвал тишину. Где-то внизу, в тумане, три харвестера на гусеничных лапах начали подъём.

Лира перезаряжала винтовку: — Нам нужно в те пещеры. Сейчас. — Но вход перегорожен каким-то мусором, — задумчиво ответил Гарт, разглядывая склон. — Это не мусор, это наше спасение! — из последних сил прохрипела Марта. — Идём к ним. Скорее...

Бренн, несший на спине ослабевшую няню, только хрипло засмеялся: — А я говорил, что ненавижу горы?

Глава X. Лесные братья

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор 2310г

Лесная чаща смыкалась над горной тропой, словно пытаясь скрыть от посторонних глаз неприметный форт, втиснувшийся между скалой и вековыми соснами. Сооружение напоминало брошенную стройку, которую в спешке превратили в крепость: мешки с песком, набухшие от дождей, оплетённые колючей проволокой, окружали центральные ворота. Забор, сварной из обрезков металлолома всех оттенков ржавчины, выглядел так, будто его собирали по кускам с брошенных архонтских фабрик — здесь синеватая сталь соседствовала с медными пластинами, а кое-где торчали зубья от давно сломанных шестерён.

Над этим хаосом возвышались три пулемётные вышки. Их конструкция выдавала спешку — вместо добротных срубов использовали то, что было под рукой: балки от разобранных мостов, листы брони с разбитых харвестеров, даже двери от вагонов. Бойницы были узкими, словно щели в рыцарских забралах, но из каждой торчало по два ствола — лёгкий для ближнего боя и тяжёлый станковый пулемёт для дальнего прикрытия.

С тыльной стороны, где склон горы делал подход почти невозможным, форт защищали лишь строительные леса. Эти шаткие конструкции, больше похожие на паутину из неструганых жердей, служили наблюдательными пунктами. Дозорные, завернутые в плащи из брезента, неподвижно сидели на перекладинах. Их винтовки, обмотанные тряпьём против сырости, лежали на коленях, а глаза неотрывно следили за лесной чащей. Время от времени кто-то из них подносил к губам самодельную трубку — дым от дешёвого табака тут же растворялся в сыром воздухе.

Между вышками, на растянутых тросах, болтались жестяные банки с камешками — примитивная, но действенная сигнализация. Каждое дуновение ветра заставляло их позванивать, маскируя посторонние звуки. А внизу, у самых ворот, валялись разобранные механизмы — то ли детали от разобранного харвестера, то ли части какой-то древней архонтской машины, которую партизаны так и не смогли починить. Всё здесь говорило о временности — и в то же время о стойкости. Это была не крепость, а логово. Не гарнизон, а последнее убежище тех, кому некуда отступать.

Северный дозор представлял собой жалкое зрелище — два дворфа, будто нарочно подобранные контрастом друг к другу, несли вахту на шатких деревянных мостках. Старший, грузный, с бородой, в которой застряли крошки вчерашней похлебки, сидел на ящике из-под патронов, расстегнув потрепанную шинель с выцветшими нашивками. Его винтовка — длинноствольная "Вальдхунд" образца прошлого века — была привязана к спине веревкой, словно хозяйственная поклажа. Металл ствола покрылся патиной, а приклад, когда-то украшенный резьбой, теперь представлял собой жалкий обрубок, обмотанный проволокой. Он курил самокрутку, выпуская дым кольцами и равнодушно наблюдая, как те растворяются в сыром воздухе.

Его напарник, тощий юнец с прыщавым лицом и нервно подрагивающими веками, напротив, ерзал на месте. Его форма — явно с чужого плеча — болталась, как на вешалке, а за плечами висела короткоствольная инженерная винтовка "Гномка", которую обычно выдавали саперам. Ствол был чистый — видно, что паренек старательно ухаживал за оружием, — но магазин криво подогнан, а ремень перекручен. Он то и дело поправлял очки, сползающие с переносицы, и вздрагивал от каждого шороха внизу, где в кустах шебуршились лесные полевки.

— Расслабься, щенок, — хрипло пробурчал старший, выковыривая застрявший в зубах кусок сала. — Если придут по-серьезному, мы все равно сдохнем первыми. Так что наслаждайся видом.

Молодой дворф проглотил комок в горле, но пальцы так и не разжали мертвую хватку на стволе. Где-то вдали, за стеной тумана, глухо урчали двигатели. Но были ли это харвестеры королевской армии или просто гром — пока оставалось загадкой. Впрочем, старший дозорный, кажется, уже все для себя решил. Он достал из кармана потертую флягу, плеснул содержимое в рот и положил её обратно.

Дворфы слыли народом бережливым до скопидомства. Каждая монета в их кошельках пересчитывалась по десять раз, каждая кроха хлеба подбиралась со стола, а старые сапоги чинились до тех пор, пока от них не оставались одни заплатки. Эта врождённая скупость отражалась даже в их облике.

От своих собратьев-гномов они отличались мощным сложением — широкие, как дубовые стволы, кости, плечи, способные сдвинуть валун, и руки, привыкшие держать не только кирку, но и полный кубок эля. Но главной их гордостью был живот — округлый, солидный, свидетельствующий о достатке и хорошем аппетите. Среди дворфов считалось: если к тридцати годам у тебя нет ни достойного брюха, ни окладистой бороды, значит, ты либо неудачник, либо больной.

Молодые дворфы, конечно, еще сохраняли угловатость юности, но с возрастом их фигуры неизменно округлялись, обрастая жирком, как добротный окорок в погребе. Исключение составляла лишь знать — аристократы, подражая гномьей моде, брили бороды и держали себя в строгости, чтобы не походить на простолюдинов. Но в глухих деревнях и шахтерских поселках каждый уважающий себя дворф с удовольствием отпускал и живот, и бороду, считая их признаком благополучия.

Потому-то худощавый дворф всегда вызывал подозрения. Либо он еще зелен, либо болен чахоткой, либо — что совсем позорно — слишком беден, чтобы нормально питаться. И если уж такой появлялся в таверне, на него тут же косились, а хозяин заведения первым делом сувал ему в руки кружку эля да тарелку похлебки — не столько из жалости, сколько из суеверия: как бы его тощая фигура не накликала беду на весь поселок.

Старший дозорный, сидевший на ящике, как раз был воплощением дворфийского идеала — борода, словно мохнатый фартук кузнеца, и живот, который не скрыла бы даже самая просторная шинель. А вот его напарник... Худой, прыщавый, с жидким пушком на щеках вместо достойной бороды — он выглядел так, будто его только вчера выгнали из дома за то, что не смог доесть свою порцию жаркого.

— Эх, парень, — вздохнул старший, глядя на него, — если бы твоя мать кормила тебя, как положено, а не бросала на произвол судьбы, может, и щеки бы у тебя не впали, и усы бы росли.

Молодой дворф покраснел, но промолчал. Он знал — пока у него не будет ни брюха, ни бороды, в глазах сородичей он так и останется недорослем. И он подумывал, что, быть может, стоило податься не в эти леса, а в Бартдорф. Там быть без бороды и живота - не позор. Там, наоборот, это в моде.

Бартдорф — сердце Дворфии, её столица, её гордость. По крайней мере, так писали в путеводителях, которые никто не читал. На деле же это был город контрастов, где показная роскошь цеплялась за облупившиеся фасады, словно дешёвые блёстки на потрёпанном камзоле.

Здесь, в самом «великолепном» городе дворфов, царила странная смесь провинциального уюта и отчаянного стремления казаться столицей. Узкие улочки с фахверковыми домиками, почерневшими от времени, внезапно упирались в единственную широкую аллею, выстроенную в стиле леопольдовского ампира. Но величественные колонны и резные карнизы давно осыпались, обнажая кирпичную кладку, а некогда белоснежные стены покрылись трещинами, будто морщинами на лице старухи, слишком долго пытавшейся казаться молодой.

И всё же Бартдорф жил — точнее, отчаянно притворялся живым. На первых этажах полуразрушенных особняков сверкали витрины модных бутиков, а в подвалах гремели джаз-клубы, где дым стоял столбом, а вино лилось рекой. Местные аристократы, подражая канцбургской знати, отращивали тонкие, ухоженные усики, которые на их грузных, красных физиономиях смотрелись нелепо — будто нарисованные углём на тыкве. Но кто осмелился бы сказать им это в лицо?

Барбершопы в центре зазывали клиентов кричащими плакатами: «Бород больше нет — теперь эпоха утончённости!» или «Усы как у столичных денди — всего за пять серебряных!» Провинциалы, приезжавшие на рынок, заворожённо глазели на эти обещания, мечтая прикоснуться к «настоящей» жизни. Они заходили внутрь, сбривали свои окладистые бороды и выходили на улицу с жалкими усиками, чувствуя себя на час ближе к Канцбургу — городу, который презирал их за саму попытку подражания.

А ночью Бартдорф преображался. Газовая подсветка рекламных вывесок — «Кабаре “Золотой Гном”!», «Королевский ресторан — кухня от шефа из Канцбурга!» — дрожала в тумане, создавая иллюзию волшебства. Но стоило отойти чуть в сторону, и взгляду открывалась правда: облупившаяся штукатурка, прогнившие балконы, крыши, просевшие под тяжестью времени.

Ирония заключалась в том, что дворфы, столь бережливые в быту, тратили целые состояния на эту мишуру. Они пили дорогое вино в клубах, чьи полы вот-вот провалятся, танцевали на хлипких балконах, с которых уже не раз падали пьяные гуляки, и верили, что их город — почти что столица. Почти. Но «почти» — это как раз то расстояние, что отделяло Бартдорф от Канцбурга. Как усики на морде тучного дворфа — от элегантной бородки столичного аристократа. Как леопольдовский ампир — от трухи, в которую он превратился. И чем ярче горели огни ночного города, тем явственнее проступала эта пропасть.

Если Бартдорф хоть как-то пытался казаться современным, то остальная Дворфия даже не утруждалась притворством. Здесь время застыло — нет, не остановилось, а словно сдалось, махнуло рукой и завалилось спать в ближайший сугроб.

Дворфийская деревня — это не просто провинция. Это портал в прошлое, в эпоху, когда архонты еще не принесли свои машины, а люди копали землю каменными мотыгами. Низкие, приземистые хижины, сложенные из неотесанного камня, крытые соломой, которую не меняли лет тридцать. Кривые дверные косяки, почерневшие от времени и копоти. Узкие оконца, затянутые бычьим пузырем, сквозь которые едва пробивается тусклый свет сальной свечи.

Между домами — не улицы, а грязевые тропы, утоптанные поколениями дворфов, свиней и случайно забежавших коз. Грязь здесь не просто под ногами — она везде. Она въелась в стены домов, в одежду, в кожу. Она смешалась с картофельными очистками, луковой шелухой и навозом, образуя вонючую жижу, в которой тонут сапоги по щиколотку. Без высоких кожаных голенищ тут делать нечего — выйдешь босиком, и через пять шагов ноги превратятся в месиво из грязи и дерьма.

А уж сами дворфы... Здесь они были такими, какими их задумала природа — могучие, как дубы, с руками, способными раздавить камень, и животами, за которые можно было бы прятаться во время бури. Бороды — густые, нечесаные, украшенные остатками вчерашнего супа. Женщины — не менее крепкие, с плечами кузнеца и хваткой мясника. Они могли одной левой придушить курицу, а правой — вымесить тесто на десять караваев.

Одежда? Какая тут мода! В ходу было всё, что хоть как-то прикрывало тело. Кафтан прадеда, перешитый на новый лад. Платье бабки, утеплённое мехом и заштопанное в двадцати местах. Всё носилось в несколько слоёв, потому что зимы здесь были долгими, а дрова — дорогими. И если в Бартдорфе ещё пытались играть в «цивилизацию», то здесь дворфы жили так, как жили их предки сто, двести, триста лет назад. Они пахали землю деревянными сохами, мололи зерно на каменных жерновах, а по вечерам пили самогон, который гнал местный шинкарь в подвале старой мельницы. Здесь не было ни газовых фонарей, ни броневиков, ни харвестеров. Здесь даже порох считали чертовщиной — зачем он, если есть хороший топор? Дворфийская деревня не сопротивлялась прогрессу. Она его просто не заметила.

Но за этой внешней патриархальностью скрывалась сложная, взрывоопасная реальность. Дворфия казалась спящей — но под её толстой кожей бушевали противоречия. Большая часть местной знати, особенно после того как Гаррук отправил несогласных прямиком на рудники, демонстрировала показную лояльность. Дворфы вообще не любили перемен — они только-только свыклись с переворотом Гаррука, и мысль о новой смуте вызывала у них раздражение, граничащее с яростью. «Хватит трясти лодку!» — примерно так рассуждали деревенские старосты, попивая крепкий эль в кабаках.

Но были и другие. Небольшая, но оголтелая часть дворфов — кто-то из-за принципа, кто-то из-за личной обиды — так и не приняла нового порядка. Одни затаились, другие открыто роптали, а самые отчаянные уже бежали в леса, пополняя ряды партизан. Их гнала в горы не только ненависть к Гарруку, но и простая нужда. Из-за его ценовой политики нибелунги резко сократили закупки дворфийского угля и руды. Шахты, ещё недавно кормившие целые поселки, теперь стояли законсервированными, их входы заколочены досками. Без работы остались тысячи шахтёров — крепких, привыкших к тяжёлому труду мужчин, которые теперь сидели по домам, ковыряя в зубах и глядя, как их семьи медленно скатываются в нищету.

А потом пришли нибелунгские агенты. Тихо, без лишнего шума. Они не носили мундиров и не размахивали оружием — просто появлялись в кабаках, на рынках, в заброшенных шахтерских общежитиях. И начинали говорить. О том, что Гаррук — узурпатор. О том, что при Фридрихе жилось лучше. О том, что если объединиться, можно вернуть старые времена… И люди слушали. Сначала — единицы. Потом — десятки. А затем уже целые группы шахтёров, вооружившись кирками, самодельными ружьями и ножами, уходили в горы. Там, в пещерах и заброшенных штольнях, они объединялись с дезертирами, бывшими солдатами и прочими недовольными. Так рождалось партизанское движение — неорганизованное, но яростное.

Они не могли дать открытый бой — но взрывали мосты, резали телефонные провода, нападали на обозы с провизией. Их лозунг был прост: «Гаррук обрёк нас на голод — мы обрекаем его на войну». И хотя большинство дворфов всё ещё сидело по домам, ворчало у печек и не спешило присоединяться к бунтовщикам — трещина в верности Гарруку уже пошла по Дворфии. Медленно, но неотвратимо. Как ржавеет железо. Как оседает порода в заброшенной шахте. Как камень, который однажды сорвётся с горы и покатится вниз, сметая всё на своём пути.

Двое дозорных стояли на стене, вглядываясь в ночь. Старший, плотный и обветренный, давно устал от монотонного наблюдения за неподвижными деревьями и решил развлечься беседой с молодым напарником.

— Так тебя зовут Фриц? — лениво спросил он, почесывая бороду.

— Ганс, — отрезал юноша, не отрывая взгляда от леса.

— А откуда ты? Новенький, да? Впервые тебя вижу.

— Приехал пару дней назад. За отцом.

— Да-а… А кто твой отец-то?

— Фриц.

— Такой здоровый, с бородой и родинкой на щеке?

— Нет. Здоровый, бородатый, со шрамом на губе.

— Значит, другой. Ладно… А ты вообще в курсе, зачем мы тут торчим?

— Чтобы истреблять гремлинов Гаррука и вернуть короля Фридриха? — предположил Ганс.

— Ха! — фыркнул старший. — Это сказки для пацанов вроде тебя.

— Мне шестнадцать, я не пацан! — огрызнулся Ганс. — И кстати, как тебя зовут-то?

— Йохан. — Тот протянул руку, и Ганс нехотя пожал её. — А на самом деле мы тут просто потому, что иначе жрать нечего. Без работы — без денег. А все эти байки про «злого короля» оставь столичным болтунам.

— Я так не думаю… — начал возражать Ганс, но Йохан его перебил.

— Да и не думай. Политика — не наше дело. Что при Фридрихе, что при Гарруке — нам всё равно светили только пинки да запреты. Раньше на шахте за гроши горбатился, теперь хоть тут кормят. И то ладно.

— Я не хочу спорить, но у меня другая причина. Я пришёл защищать родину от узурпатора. И ещё… — Ганс понизил голос, — Говорят, объявилась настоящая наследница. Дочь Фридриха. Когда она вернётся, всё изменится. Шахты заработают, жалованье поднимут…

— Ох, ну и дурак! — Йохан закатил глаза. — Это тебе отец нашептал? Даже если шахты откроют, платить будут те же гроши. А здесь, по крайней мере, помираем реже. Лично мне плевать, кто на троне. Знаешь, как я жил до этого?

— Нет. И знать не хочу, — буркнул Ганс.

— А ты послушай. Мой дом — лачуга, еле держится. Жена умерла в родах — ни один врач до нашей дыры не доехал. Ребёнок — вместе с ней. Потом шахту закрыли. Хотел повеситься, но друзья сказали: «Иди в партизаны. Хоть смерть будет не позорная».

— То есть ты сюда помирать пришёл?

— Да. Только вот за год — ни одной серьёзной стычки. Одни поджоги да засады. А теперь и умирать как-то расхотелось.

— Тепло и сытно стало? — усмехнулся Ганс.

— И это тоже. Но главное — здесь мои люди. Новая семья. Это дало смысл. А не какая-то война за девочку, которая, может, и вовсе миф.

— У меня другая история, — после паузы сказал Ганс. — Отец тоже запил, как ты, когда шахту закрыли. Мать сбежала к бабке, нас забрала. А он потом в “Лесные братья” подался, сюда. А затем мать нового мужа нашла… Тот меня бил, морил голодом. Я и сбежал к отцу.

— Значит, и ты не из-за принцессы?

— Не только. Но я верю, что наследница Фридриха всё исправит.

— Ох, ты и правда глупее, чем я думал! — Йохан фыркнул. — Все эти сказки про принцесс нужны, чтобы мы тут в грязи не передрались, пока знать деньги делит.

— Вот с этим я согласен.

— Тсс! — Йохан резко поднял руку. — Слышишь?

Ганс нахмурился. Где-то внизу, в темноте, раздавались приглушённые голоса.

Густой хвойный воздух обжигал лёгкие после бега. Агата, опираясь на колено, пыталась отдышаться, когда сверху засветился фонарик.

— Стой! Кто идёт?

На стене показались двое вооружённых дворфов в старых шинелях. Тощий светил фонарём, а толстый навёл винтовку.

— Назовите пароль.

Ансвард шагнул вперёд:

— "Молот и наковальня рождают искру".

Бородач рассмеялся:

— Старый пароль. Новый — "Искра сжигает трон". Он осмотрел группу, остановив взгляд на волосах Агаты. — Ну и ну... Принцесса...

Лагерь ополченцев оказался сетью полуподземных бункеров под корнями гигантских сосен. В главном зале — бывшем винокуренном цехе — сушились карты, коптилось мясо, а на стене висел портрет молодого короля Фридриха.

— Мы ждали тебя, принцесса, — сказала медсестра, перевязывая няню. — Хотя уже почти перестали надеяться.

Ансвард тем временем привязывал к лапке почтового голубя капсулу:

— Герцогиня должна знать, что мы нашли "Лесных братьев".

Глава XI. Кровь на снегу

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор 2310г

Грязный двор лагеря Лесных братьев больше напоминал свалку, чем военную базу. Земля, утоптанная сотнями сапог, превратилась в вязкое месиво, смешанное с талым снегом и пеплом от костров. Повсюду валялись пустые консервные банки, обрывки верёвок и проржавевшие гильзы — немые свидетельства долгого стояния на этом месте. Над двором нависали шаткие строительные леса, сколоченные из того, что удалось раздобыть: старые балки, доски от разобранных сараев, даже двери от брошенных вагонов. Они служили и наблюдательными вышками, и сушилками для белья, и просто местом, где можно было ненадолго отстраниться от грязи внизу. Между ними были натянуты камуфляжные сетки, выцветшие от дождя и солнца, но всё ещё скрывающие лагерь от случайных глаз с воздуха.

В углу двора громоздились ящики с оружием и боеприпасами — неаккуратные стопки, прикрытые брезентом от сырости. Здесь были и старые гномьи винтовки с выщербленными прикладами, и самодельные обрезы, и даже пара пулемётов, снятых с разбитого броневика. Всё это богатство охранялось небрежно: у ящиков сидел дежурный, курящий самокрутку и лишь изредка поглядывающий на склад, словно воровство здесь и в голову никому не приходило. Рядом дымила полевая кухня — большой котёл на треноге, под которым тлели угли. Вареная картошка, тушёная капуста и редкие куски солонины составляли скудный, но горячий рацион партизан. Очередь к котлу никогда не иссякала: то и дело подходили усталые мужчины, зачерпывали густую похлёбку и, присев на корточки, ели прямо тут же, не обращая внимания на грязь.

Сами партизаны выглядели так, будто война вытянула из них все соки. Худые, с впалыми щеками и тусклыми глазами, они носили шинели, потертые до дыр и перешитые не один раз. Бороды, некогда гордость дворфа, теперь были спутанными и грязными, а шапки-ушанки, сшитые из непонятно чьего меха, больше походили на тряпки, чем на зимнюю одежду. Они кучковались небольшими группами — кто чинил оружие, кто играл в кости на обрывке брезента, кто просто молча курил, уставившись в землю. Со двора вели несколько входов — одни в подземные бункеры, вырытые прямо под корнями вековых сосен, другие — в естественные пещеры, расширенные кирками и лопатами. Там, в сырой темноте, хранились запасы, спали раненые и планировались новые вылазки. Эти ходы были узкими, тёмными и пахли плесенью, но для лесных братьев они стали домом. Лагерь жил своей жизнью — грязной, тяжёлой, но упорной. Здесь не было ни парадных построек, ни блеска оружия, ни громких речей. Была только грязь, усталость и тихая решимость тех, кому уже некуда отступать.

Под землёй, в бетонной коробке с толстыми стенами, находилось единственное по-настоящему крепкое сооружение во всём лагере — командный пункт. Когда-то, видимо, это было хранилище или бункер, но теперь здесь царил хаос партизанского быта. Вентиляционные трубы, торчащие из стен, гудели, затягивая внутрь сырой воздух, а по трубам кое-как подавалась вода — роскошь, которой больше нигде в лагере не было.

Командный пункт был единственным местом, где лесные братья могли почувствовать себя хоть немного цивилизованными людьми. Здесь же, в отдельной комнате, хранились драгоценные запасы — мешки с мукой, банки консервов, сухари и немного сахара. Рядом, за занавеской из рваного брезента, ютился склад медикаментов: несколько коробок с бинтами, флаконы йода, пузырьки с обезболивающим и пара бутылок самогона — на крайний случай.

Но главное, что бросалось в глаза при спуске вниз, — это смрад. В помещении вечно толпилось с десяток бойцов, от нечего делать куривших какую-то дрянь, больше похожую на махорку, чем на табак. Дым стоял таким густым туманом, что новички начинали кашлять уже через пару секунд, а глаза слезились так, будто их терли луком.

Посреди этого ада стоял кривой стол, заваленный хламом. Когда-то на нём лежала карта местности, но теперь она давно превратилась в скатерть. Всё, что только можно представить, валялось прямо поверх неё: окурки, опрокинутые пепельницы, пустые и полупустые бутылки, огрызки хлеба, куски засохшей колбасы, гильзы, ножи с затупленными лезвиями. Картой никто не пользовался — она была исписана, прожжена сигаретами и залита чем-то тёмным, возможно, машинным маслом или кровью.

Настоящее планирование операций происходило куда менее торжественно. Командир, сидя на ящике из-под патронов, раскладывал на коленях свою личную карту из планшета — аккуратную, с пометками и свежими отметками. Бойцы толпились вокруг, как голодные утята перед кормушкой, заглядывая через плечо, кивая и иногда споря. Здесь не было штабной дисциплины, не было чётких докладов и отдавания чести — только скученность, дым и хриплые шёпоты о том, куда пойти завтра и кого взорвать.

И всё же, несмотря на весь этот бардак, командный пункт оставался сердцем лагеря. Здесь принимались решения, здесь хранились последние запасы, здесь, в этом прокуренном подземелье, ещё теплилась надежда на то, что когда-нибудь война закончится. Пусть даже карта уже давно стала мусорным ковром, а воздух — ядовитым — это было их убежище. Их крепость. Их война.

Душное подземелье командного пункта встретило Агату и её друзей густым табачным смрадом. В тесном помещении, где едва хватало места, чтобы развернуться, уже сидели несколько дворфов, среди которых выделялся Фриц — отец Ганса, коренастый бородач с глубокими морщинами у глаз и шрамом на губе. Он молча кивнул новоприбывшим, оценивающе оглядев их с ног до головы.

Агата, устроившись на ящике из-под патронов, принялась рассказывать, как они добрались до форта.

— Большая часть полицейских машин осталась в канавах, — говорила она, вытирая сажей испачканное лицо. — Те, что увязались за нами, тоже долго не продержались. Расправились с ними быстро.

Лира хмуро кивнула, вспоминая последний бой.

— Но на подъёме в гору у нас кончилось топливо, — продолжила Агата. — Пришлось бросить броневик. Собрали всё, что смогли унести: патроны, аптечку, немного еды...

— А я прощалась со своим пулемётом, — с горечью добавила Лира, скрестив руки на груди. — Как с любимым. Забросали машину ветками, чтобы не сразу нашли, и пошли пешком.

Гарт усмехнулся:

— Ансвард вёл нас по карте, но чем выше забирались, тем больше сомневались, что вообще найдём этот форт.

— Когда стемнело, — подхватила Лира, — уже готовились ночевать в лесу под еловыми ветками.

— И тут, — Агата улыбнулась, — сверху блеснул луч фонаря. Сперва испугались — подумали, что это засада. А потом...

— Потом поняли, что это свои, — закончил за неё Фриц, хрипло усмехнувшись. — Повезло вам. В этих горах можно неделю бродить и не наткнуться ни на живое, ни на мёртвое.

В углу кто-то крякнул в знак согласия. Командир, сидевший на единственном более-менее целом стуле, бросил на стол свою карту.

— Ладно, раз уж добрались — значит, судьба. Теперь вы наши.

Лира переглянулась с Гартом, а Агата почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — то ли от облегчения, то ли от понимания, что назад дороги нет. Только теперь, в этом прокуренном подземелье, среди чужих, но уже таких близких людей, она осознала: их бегство закончилось. Начиналась война.

Дверь распахнулась, впуская Ганса и Йохана, только что завершивших свою смену. Их сапоги, покрытые слоем уличной грязи, оставляли влажные следы на бетонном полу. Йохан, снимая каску, неловко замялся, прежде чем пробормотал:

— В дозоре я слышал странный шум... будто моторы работают где-то вдали.

Командир резко поднял голову от карты, его глаза сузились.

— И ты решил об этом промолчать? — голос его напоминал скрежет металла.

Йохан потупился, переминаясь с ноги на ногу. Ганс, видя его замешательство, шагнул вперед:

— Потом появилась принцесса, и было уже не до шума. Могло и показаться — ветер, техника на соседнем посту...

Командир ударил кулаком по столу, но больше не стал настаивать. В воздухе повисло невысказанное: если это были не галлюцинации, то кто-то подобрался слишком близко.

Тревожный гудок прорезал ночь, и в командный пункт ворвался запыхавшийся дозорный.

— Харвестеры на подходе! — его голос сорвался на крик. — И пехота!

Командир выбил дверь плечом, и группа высыпала наружу. Холодный ветер ударил в лицо, смешиваясь с запахом гари и машинного масла. Впереди возвышался форт — груда ржавых вагонов, бетонных плит и листовой стали, скреплённых на скорую руку. Лестницы, сваренные из обрезков труб, вели наверх, к импровизированным бойницам. Агата взобралась на стену форта, цепляясь за ржавые металлические выступы. Внизу, в клубящейся дымке предрассветного тумана, чётко вырисовывались три чудовищные фигуры. Харвестеры - двуногие стальные исполины, напоминающие гигантских механических рыцарей, - тяжело переступали на гидравлических конечностях. Их корпуса, размером с одноэтажный дом, были сварены из бронированных плит, покрытых слоем тактической краски, уже облезшей по краям.

Каждая машина дышала паром из вентиляционных решёток, расположенных по бокам корпуса. Вместо рук - массивные пулемётные установки на шарнирах, стволы которых медленно поворачивались, сканируя местность. На плечевых платформах крепились короткоствольные пушки, их дула покачивались в такт шагам. Сквозь узкое бронированное окошко в верхней части корпуса едва угадывалась фигура пилота - одинокого человека в тесной кабине, чьи движения через систему рычагов и шестерёнок превращались в шаги этой стальной громадины. Шарниры конечностей скрипели под весом брони, издавая металлический стон при каждом движении. Из выхлопных труб на спине машин вырывались клубы чёрного дыма, смешиваясь с утренним туманом. Ноги, заканчивающиеся стальными "ступнями" с шипами для сцепления, оставляли глубокие вмятины в грунте. Эти механические монстры двигались с пугающей методичностью, их прожектора - стеклянные "глаза" по бокам корпуса - холодно отсвечивали в утренних лучах. Казалось, они не просто шли в атаку, а изучали, оценивали, высчитывали слабые места в обороне форта.

За харвестерами, в чётком строю, шли полицейские. Не обычные стражники, а элитный отряд Вурзека — в чёрных кожаных плащах, стальных нагрудниках с выгравированными рунами, касках с прорезями для глаз. На плечах — нашивки с перечёркнутым молотом, символом карательных отрядов. Они двигались методично, как автоматы, винтовки наготове. И в центре этого стального катка — сам Вурзек. Его плащ развевался за спиной, а в руке он сжимал пистолет.

— Нас пятьдесят против двухсот, — Йохан сглотнул, сжимая приклад. — Без шансов.

Агата сняла перчатку. Перстень на её пальце пылал яростным алым светом, будто впитал в себя все отблески грядущего боя.

— Мы держимся. До последнего.

Раздались первые залпы — харвестеры открыли огонь. Снаряды ударили в стену форта, разрывая листы металла, как бумагу. Один из вагонов переломился пополам, обнажив рваные края стали. Другой снаряд врезался в бетонную плиту — осколки полетели во все стороны, осыпая защитников градом камней.

— Занять позиции! — закричал командир, но его голос потонул в грохоте.

Лира уже мчалась к своему любимому станковому пулемёту, установленному на самом высоком уступе. Она рванула затвор, проверила ленту и прильнула к прицелу.

Гарт схватил охапку гранат и, не теряя ни секунды, смастерил пращу из ремня и куска трубы. Он знал — обычным броском до харвестеров не достать, но если раскрутить...

Бренн нашёл ручной пулемёт «Молот» — тяжёлый, неуклюжий, но смертоносный в его руках. Он вскарабкался на леса, где один из снарядов пробил дыру в стене, и теперь эта пробоина стала его бойницей.

Агата взяла снайперскую винтовку — длинноствольную, с прицелом, украшенным зарубками. Она отступила в скалы, за валуны, откуда могла бить точно в щели харвестеров или в офицеров среди пехоты.

Ансвард и командир метались между бойцами, пытаясь организовать хоть какое-то сопротивление.

— Огонь!

Лира первой нажала на гашетку. Очередь прошила утренний сумрак, трассирующие пули впились в полицейских. Бой начался.

Двор форта был завален обломками, камнями и разбитыми ящиками. Йохан, пригнувшись, бежал между груд металлолома, крича имя Ганса. Пули свистели над головой, снаряды харвестеров оставляли воронки в земле. Наконец, за грудой пустых бочек, он увидел его — Ганс сидел, прижавшись спиной к ржавой железной стенке, обхватив винтовку так крепко, что пальцы побелели. Глаза его были широко раскрыты, дыхание прерывистое.

— Ганс! — Йохан присел рядом, хватая друга за плечо. — Ты чего тут прячешься? Вставай!

Ганс лишь покачал головой, сжавшись еще сильнее.

— Я не могу… — его голос дрожал. — Это же харвестеры…

Йохан стиснул зубы.

— Да наплевать, что там! — он тряхнул друга. — Испуг — не позор. Но если ты сейчас не встанешь — мы все сдохнем. Один человек может решить всё!

В этот момент к ним подбежал отец Ганса. Увидев сына, он резко опустился на колени.

— Сынок… — его голос был тверд, но в глазах стояла боль. — Вставай. Ты же не трус. Ты — храбрый парень.

Ганс поднял на него глаза, губы его дрожали.

И в этот момент мир взорвался.

Снаряд ударил в бочки рядом, и всё вокруг ослепило огнём. Йохан почувствовал, как что-то горячее впилось ему в руку — осколок прожег кожу, кровь хлынула по рукаву. Он инстинктивно пригнулся, но отец Ганса уже падал — второй осколок попал ему прямо в голову, разбрызгав алую струю по талому снегу.

Ганс застыл на мгновение, глядя, как его отец грузно оседает на снежную жижу. Потом закричал — нечеловеческим, хриплым воплем. Он кинулся к нему, схватил за плечи, пытаясь поднять, но кровь хлестала из раны, заливая ему руки, лицо, шинель.

— Нет… нет, нет, нет… — Ганс тряс его, но тело было уже безжизненным.

Йохан, стиснув зубы от боли, посмотрел на друга.

— Всё кончено… — прошептал он.

Ганс замолчал. Потом медленно поднялся. Кровь на его руках уже темнела. Он взял винтовку отца, перезарядил её — движения чёткие, механические. И без единого слова пошёл — нет, побежал — к бойницам, к огню, к смерти. Йохан посмотрел ему вслед, проклял всё на свете, оторвал кусок ткани от брезента покрывавшего ящики, перевязал рану, оставшейся тканью накрыл тело Фрица и побежал следом.

Первый харвестер, тяжело переступая, развернул свою пулемётную установку в сторону форта. Лира, прильнув к прицелу пулемёта, сжала гашетку. Очередь трассирующих пуль прошила воздух, ударив в бензобак на спине машины. Металл вспыхнул, брызги топлива разлетелись в стороны — и через мгновение огненный шар поглотил харвестера целиком. Взрыв разорвал бронированные пластины, как бумагу, а гидравлические суставы, потеряв управление, подломились. Машина рухнула на бок, из её развороченного корпуса хлынул густой чёрный дым.

Второй харвестер, видя гибель собрата, резко развернулся, его пушка замерла, нацеливаясь на позиции защитников. Но Гарт уже раскачивал свою импровизированную пращу — ремень с привязанной гранатой. Он сделал три широких взмаха, почувствовав момент, и отпустил. Граната, описав дугу, угодила прямо в открытый люк на спине машины. Раздался глухой хлопок, затем второй — внутри корпуса что-то рвануло с оглушительным грохотом. Харвестер дернулся, как подкошенный, его ноги подломились, и он рухнул вперёд, врезаясь мордой в землю. Из разорванных швов повалил пар, а внутри, за бронированным окошком, мелькнуло отчаянное движение пилота — но было уже поздно.

Третий харвестер, видя, что остался один, резко развернул башню. Его прожекторы замерли, высвечивая скалы — и вдруг остановились. Пилот заметил Агату. Она уже прицелилась, её палец плавно нажал на спуск. Первая пуля ударила в бронестекло, оставив паутину трещин. Вторая — прошла сквозь, но пилот успел отклониться. Третья — попала ему в плечо. Он дёрнулся, но, стиснув зубы, всё же нажал на гашетку.

Снаряд вырвался из ствола с оглушительным рёвом.

Агата едва успела откатиться в сторону. Взрыв разметал камни вокруг, и острый осколок впился ей в плечо. Боль пронзила тело, но она сжала зубы и снова прильнула к прицелу.

Четвёртый выстрел.

Стекло разлетелось, пуля вошла точно в лоб пилота. Харвестер замер, его двигатель ещё несколько секунд хрипел, как умирающий зверь, а затем замолчал. Машина медленно осела на колени, её стальной корпус скрипнул в последний раз — и затих.

Последние минуты боя превратились в кровавую свалку у самых ворот форта. Майор Вурзек, весь в грязи и крови, отчаянно пытался собрать своих людей, хрипло орал приказы, стрелял по спинам отступающих полицейских. Но дисциплина уже рухнула — его карательный отряд таял на глазах.

Именно тогда на него обрушился Бренн.

Огромный дворф, весь в ожогах и пороховой копоти, прыгнул сверху — с самых ворот, словно медведь, сорвавшийся с цепи. Они с Вурзеком рухнули в грязь, подняв фонтан брызг. Майор яростно сопротивлялся — бил локтями, царапался, пытался достать отлетевший в лужу пистолет, но Бренн, не обращая внимания на удары, одной ручищей придавил его к земле, а другой вонзил нож в горло. Не сразу — сначала лезвие скользнуло по бронированному воротнику, высекая искры. Вурзек успел издать хриплый вопль, его пальцы вцепились в рукоять ножа, но Бренн лишь глухо рыкнул и ударил снова. На этот раз сталь вошла глубоко, разрезая кожу, мышцы, трахею. Алая струя хлынула на землю, смешиваясь с грязью. Вурзек дернулся, захрипел — и затих.

Это стало последней каплей.

Жалкие остатки полицейских, увидев смерть командира, окончательно пали духом. Кто-то первым бросил винтовку, кто-то сорвал с себя каску — и побежал. Один за другим, спотыкаясь, падая, они улепётывали прочь, к лесу, оставляя за собой брошенное оружие, раненых и горящие обломки харвестеров.

Когда последний полицейский скрылся за поворотом дороги, над фортом вдруг раздались голоса. Сначала один, хриплый и неуверенный, потом второй, третий — и вот уже десятки глоток подхватили «Марш шахтёров». Грубый, боевой напев, рождённый в глубине рудников, теперь звучал как гимн победы.

Агата стояла на скале, сжимая раненое плечо. Кровь сочилась сквозь пальцы, но она не обращала внимания. Её глаза были прикованы к горизонту — там, где чёрный дым от горящих машин медленно поднимался в небо, сливаясь с низкими свинцовыми тучами. Казалось, сама земля вздохнула, провожая уходящую бурю. Где-то рядом Лира перезаряжала пулемёт, Гарт перевязывал раненых, а Бренн, тяжело дыша, вытирал окровавленный нож о штаны.

Двор форта, еще несколько часов назад кипевший яростью боя, теперь лежал в гнетущей тишине, нарушаемой лишь треском догорающих обломков. Воздух был густым от запаха гари, пороха и крови. Повсюду — среди развороченных мешков с песком, разбитых ящиков и искорёженного металла — лежали тела. Лесные братья. Те, кто еще утром смеялся, курил у костра, чистил оружие. Теперь они были лишь безмолвными тенями, укрытыми окровавленными плащами и куртками.

Ганс стоял на коленях посреди этого ада, сжимая в руках тело отца. Его пальцы впивались в окровавленную ткань шинели, будто пытаясь вцепиться в ускользающую жизнь. Слезы, смешиваясь с грязью и пороховой копотью, оставляли на его лице темные дорожки.

— Пап… — его голос сорвался на хриплый шепот. — Пап…

Но отец не отвечал. Его стеклянные глаза, еще не успевшие потухнуть, смотрели в серое небо, словно ища в нем последние ответы. Ганс прижал лицо к груди отца, его плечи судорожно вздрагивали. Йохан стоял рядом, бессильно опустив руки. Его собственная рана ныла, кровь просачивалась мимо брезентовой повязки, но эта боль казалась ничтожной перед горем товарища. Он медленно опустился рядом, положил руку на дрожащее плечо Ганса.

— Он… он не хотел, чтобы ты… — Йохан запнулся, понимая, что никакие слова не заткнут эту дыру в душе.

За забором форта, там, где еще недавно гремели выстрелы, теперь лежали другие мертвецы — полицейские Вурзека, каратели в черных мундирах. Их было гораздо больше. Они устилали землю, как скошенная пшеница, их лица, еще не остывшие, застыли в последних гримасах ужаса и боли. Бой был окончен. Война — нет.

Глава XII. Знамя герцогини

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор 2310г

В лагере лесных братьев царил праздник. Двор форта, унылый и серый, теперь напоминал шумную таверну в разгар пира. Воздух был густ от запаха дыма, жареного мяса и крепкого дворфского самогона, который лился рекой. Неподалёку, за стенами форта, догорали костры, где ещё тлели останки павших воинов — и своих, и чужих. Но сейчас никто не вспоминал о потерях. Гномы с красными от хмеля лицами громко пели шахтёрские песни, в которых звенела тоска по подземельям и звон кирок. Выстрелы в ночное небо, смех, хлопанье по спинам — всё сливалось в единый гул праздника, где даже боль утрат на время забывалась. Кто-то размахивал трофейным оружием, кто-то спорил о подвигах, а кто-то, уже едва стоя на ногах, пытался танцевать под ритмичные крики товарищей. В углу двое бородачей мерялись силой, сцепившись в дружеской схватке, а вокруг них сгрудились зрители, подбадривая ставками и смехом. Это был не просто пир — это был гимн жизни, прорвавшийся сквозь пепел войны.

В самом центре этого буйства, у отдельного костра, сидела небольшая группа. Агата, прислонившись к бревну, молча смотрела на пламя. Её плечо было туго перебинтовано – под повязкой угадывался кровавый подтёк. Она не пила, лишь изредка перебрасывалась с друзьями короткими, односложными фразами. Гарт сидел напротив, расправляя свой ремень. Лира, обычно такая болтливая, сегодня молча курила трубку, задумчиво наблюдая за искрами. Бренн, как всегда, не говорил ничего – он методично чистил свой нож от запёкшейся крови. За их спинами, словно тень, стоял Ансвард. Его седая борода была покрыта дорожной пылью, а стальные глаза зорко следили за происходящим вокруг. Няня Марта, тоже перебинтованная, сидела рядом с Агатой, одной рукой держа кружку с самогоном, другой время от времени поправляя ей платок на плече.

— Ещё жива? – наконец нарушил молчание Гарт, обращаясь к Агате.

— Пока что, – сухо ответила она.

Лира фыркнула, выпустив кольцо дыма.

— А могла и не быть.

Бренн посмотрел исподлобья на Лиру – это было его единственное участие в разговоре.

Агата потянулась к кружке с водой, но тут же передернулась от боли. Няня подхватила сосуд и поднесла ей к губам.

— Пей, дитя.

За их спинами раздался взрыв хохота – кто-то из лесных братьев рассказывал очередную байку. Кто-то затянул новую песню, кто-то залпом осушил очередную чарку. Но у этого костра было тихо. Как на островке среди бушующего моря. Тишина у их костра длилась так долго, что казалась почти осязаемой. Наконец Лира резко повернулась к Бренну, её голубые глаза блестели в свете пламени.

— Эй, здоровяк, — её голос звучал неестественно громко на фоне общего гула, — как тебе удалось прибить того офицера? Каково это — чувствовать, как под твоей рукой хрустит...

Бренн резко отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. Потом промычал что-то невнятное, больше похожее на рычание:

— Не спрашивай. Лучше.

Гарт, до этого молча регулировавший ремень, вдруг оживился.

— А разве положить с полсотни из пулемёта — это не то же самое? — спросил он, прищурившись. — Ты же сама...

Лира задумалась на мгновение, её пальцы нервно постукивали по бревну, до сих пор ощущая в руках рукоять пулемёта.

— Когда стреляешь, не думаешь, что это живые люди, — наконец сказала она, глядя куда-то поверх голов. — Просто чёрные фигурки, которые падают. Потом даже весело становится — как в какой-то игре, где нужно подкосить тех, кто ближе всего подобрался к забору.

Гарт содрогнулся, его лицо исказила гримаса отвращения.

— Жутковато как-то...

— А швырять гранаты пращой — не менее жутковато, — парировала Лира, резко повернувшись к нему. — От твоих взрывов полегло не меньше.

Тишина снова повисла над костром, теперь уже тяжёлая, как свинец. Даже шумный гвалт праздника вокруг казался далёким и нереальным.

Агата, до этого молча наблюдавшая за перепалкой, медленно подняла голову.

— Мы все здесь герои, конечно, — её голос прозвучал тихо, но так, что все невольно замерли. — Но как вы думаете, сколько среди тех полицейских было не гремлинов? Гномов, двергов, дворфов?

Ответ не заставил себя ждать. Как по команде, все пробормотали:

— Больше половины...

— Мы воюем против своих, — завершила Агата, снова уставившись в огонь. Её пальцы сжали край плаща так, что костяшки побелели.

Няня Марта тяжело вздохнула и положила руку на плечо Агаты. Ансвард, стоявший за ними, лишь глубже натянул капюшон на глаза.

Где-то вдалеке раздался новый взрыв хохота — кто-то рассказывал очередную байку, кто-то затянул пьяную песню, кто-то кричал тост за павших. Но у этого костра воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров да тяжёлым дыханием Бренна. Они сидели, окружённые весельем, но вдруг осознавшие страшную правду — эта война давно перестала быть просто борьбой за трон. Она разрывала саму ткань их мира, заставляя брата идти на брата, друга — на друга. И хуже всего было то, что остановиться они уже не могли.

В центре шумного двора, за грубо сколоченным столом из старых бочек, сидели Ганс и Йохан. Молодой дворф Ганс, едва достигший бородатого возраста, сидел сгорбившись, его пальцы нервно перебирали резные узоры на кружке. Йохан, его старший товарищ по оружию, уже изрядно захмелел - его полуседая борода блестела от пролитого самогона, а глаза слезились от дыма и выпивки.

Выпей, станет полегче, - хрипло сказал Йохан, толкая к Гансу грязную бутылку. - Я тебе сочувствую. Хоть и плохо знал твоего отца, но по-моему он был отличным дворфом - правильным. И ты, когда вырастешь, станешь таким же. Ганс молча кивнул, его глаза были красными, но не от хмеля.

Да... мне нужно выпить, - пробормотал он.А ты до этого пробовал самогон? - прищурился Йохан, обнажая кривые желтые зубы.Нет, только бабушкино вино, - признался Ганс, снова опуская взгляд на стол.Йохан громко фыркнул:

Вино - это сладкое пойло для эльфийских девственниц! Чтобы им напиться до беспамятства, до состояния, когда забываешь вчерашний день, нужно несколько бутылок.Я не хочу забывать, - резко ответил Ганс, сжимая кулаки. Йохан вздохнул и потрепал юношу по плечу: Ну хорошо, не забывать, а просто... отключить все эти мысли в голове. Для этого хватит одной бутылки. Но запомни главное - жуй мясо и овощи. А то отключишься насовсем.Он ловко налил две оловянные кружки до краёв, брызги едкой жидкости разлетелись по столу. Ганс осторожно понюхал содержимое и тут же поморщился.

Воняет как в свинарнике после недельного запоя!Йохан рассмеялся, хлопнув себя по коленям:

А тебе что, букет ароматов нужен? Тогда тебе прямая дорога к эльфам - пусть нальют тебе их виски в хрустальный бокал, милорд!Ой, да иди ты, Йохан! - выпалил Ганс и, зажмурившись, опрокинул кружку одним махом. Его лицо моментально покраснело, глаза наполнились слезами, а изо рта вырвался хриплый кашель. Йохан тут же сунул ему в руки бутерброд из чёрствого серого хлеба с толстым куском сала и наполовину надкушенную картошку, щедро присыпанную солью. Ганс, не успев перевести дыхание, впился зубами в еду, чуть не отхватив заодно пальцы своего наставника.Полегче, сынок! - засмеялся Йохан, одёргивая руку. - Мясо нынче дороже золота, да и жёсткое, как подошвы старого чечеточника!Дорогое лишь тебе! - буркнул Ганс с набитым ртом, крошки летели во все стороны.Они засмеялись, как два старых приятеля на деревенской ярмарке - громко, от всей души, показывая друг другу полупережёванную пищу. Никто бы не подумал, что несколько часов назад эти двое складывали в костры десятки трупов - и своих, и чужих. Что на руках у Ганса до сих пор не высохла кровь дворфа, который его вырастил. Что Йохан только днём похоронил с десяток своих товарищей, погибших при штурме форта. Но сейчас, в этом пьяном угаре победы, всё это казалось далёким кошмаром. Хотя бы на эту ночь.

Агата, устав от шума и пьяного веселья, незаметно покинула круг друзей. Ей нужно было побыть одной, собраться с мыслями. Она решила осмотреть пещеры, в которых расположился лагерь лесных братьев. Большинство пещер представляли собой примитивные спальные помещения - грязные подстилки, развешанное на камнях оружие, потрёпанные рюкзаки. Но в самой дальней пещере её внимание привлек узкий, почти незаметный лаз в стене. И тут случилось нечто странное - перстень на её пальце вдруг засветился тусклым красноватым светом.

Сердце Агаты учащённо забилось. Она быстро вернулась за фонарём и, преодолевая отвращение, протиснулась в узкий проход. Ополченцы, видимо, использовали это место как отхожее - под ногами что-то подозрительно хлюпало, а воздух был спёртым и зловонным. Продравшись через самые омерзительные участки, Агата оказалась в более чистом коридоре. Здесь её перстень вспыхнул ярче, отбрасывая причудливые тени на стены. Любопытство пересилило осторожность - она медленно поднесла руку к каменной поверхности. И тогда произошло чудо. Под светом кольца на стене проступили странные знаки - изящные архонтские письмена и загадочные стрелки-указатели. Они светились тем же красным светом, что и её перстень, будто отвечая на его призыв.

Дрожащими пальцами Агата прижала ладонь к стене. Надписи вспыхнули ослепительно ярко, и в тот же миг где-то в глубине пещеры раздался громкий скрежет - звук, будто огромный камень сдвинулся с места. Одновременно на неё пахнул поток свежего, влажного воздуха, так непохожего на спёртую атмосферу пещер. С замирающим сердцем Агата двинулась на звук. Пройдя несколько десятков шагов по извилистому коридору, она внезапно оказалась в колоссальном подземном зале. Свет фонаря терялся в темноте, не достигая ни противоположной стены, ни потолка. Лишь слабые отблески выхватывали из мрака фрагменты каких-то гигантских механизмов, покрытых вековой пылью.

И тут из глубины пещеры донёсся низкий, рокочущий звук - не то механический гул, не то дыхание какого-то неведомого существа. Леденящий страх сковал Агату. Не раздумывая, она бросилась назад, к узкому лазу. Её дыхание стало частым и прерывистым, а за спиной, казалось, слышались шаги... Или это было эхо её собственных шагов? Выбравшись наконец к людям, Агата ещё долго не могла унять дрожь в руках. Она твёрдо решила никому не рассказывать о своей находке - по крайней мере, пока не поговорит с герцогиней или няней. В её голове роились вопросы: что это было? Почему сработал именно её перстень? И главное - что скрывается в тех необъятных подземных глубинах?

Праздник в лагере разгорался с новой силой. Кто-то из бывалых вояк вытащил из командирского барака старый нибелунгский патефон — массивную, поцарапанную коробку с раструбом.

— Эй, да это же "Стальной марш"! — закричал кто-то из толпы, узнав первые хриплые ноты.

Но разобрать музыку было почти невозможно. Пластинка, пережившая не одну кампанию, была изношена до дыр, а игла скребла по ней, будто пытаясь выцарапать последние звуки из умирающего зверя. Из раструба лилась не мелодия, а хаотичное шипение, прерывистые хрипы и глухие удары басов — лишь иногда прорывались обрывки медных духовых, напоминая о том, что когда-то это был бодрый нибелунгский регтайм, под который маршировали целые полки.

Но для лесных братьев этого хватало. Они знали эту песню наизусть — каждый её такт, каждый перебитый ритм, каждый провал в тишину между нотами. Ноги сами пускались в пляс, едва заслышав знакомое шипение. И вот уже десятки сапог, подбитых гвоздями, отбивали дробь по грязи, удобренной кровью их же товарищей. Кто-то кружил в бешеной джиге, кто-то бил чечётку, подбрасывая в воздух брызги жидкой земли. Дворфы хлопали в ладоши, цверги подвывали, подражая искажённым звукам трубы, а пара гномов, уже совсем пьяных, устроили что-то вроде боевого танца, кружась и сталкиваясь плечами, будто сражаясь с невидимым врагом.

Лира, забыв про мрачные мысли, вскочила на стол и принялась отбивать каблуками своих сапог. Гарт, хоть и не танцевал, но уже улыбался, покачивая головой в такт. Даже Бренн, обычно неподвижный, как скала, слегка притопывал массивным сапогом. Они танцевали. Танцевали на костях. Танцевали вопреки всему. Потому что завтра снова будет война.

В самый разгар дикого веселья, когда пьяные ноги уже путались в ритме, а голоса охрипли от песен, в ворота форта влетел запыхавшийся разведчик. Он так спешил, что споткнулся о порог и рухнул прямо в грязь, но тут же вскочил, выпаливая:

— Войска! С севера идут!

Мгновенная тишина. Потом — хаос. Кружки полетели на землю, патефон захрипел и замолк, кто-то с грохотом опрокинул стол. Ополченцы, еще минуту назад плясавшие как безумные, теперь метались по двору, натыкаясь друг на друга, вырывая оружие из чужих рук.

Агата поднялась на дрожащих ногах. Её рана горела, а в глазах стояла туманная пелена усталости. "Больше не могу..." — пронеслось в голове.

— Где мой пулемёт?! — орала Лира, шарила руками по грязи. — Первое отделение к воротам! Стрелки на стены! — командовал кто-то, но его голос тонул в общей панике. Гарт и Бренн уже стояли плечом к плечу, но их винтовки оказались где-то в другом конце двора. Командир форта, краснолицый детина с перевязанной головой, взобрался на бочку и заревел:

— Первая рота — на стены! Остальные — построиться у ворот!

Горстка бойцов, сумевших найти свое оружие, бросилась к бойницам. Остальные продолжали метаться, как слепые щенки. И тут...

Из-за холмов выполз броневик. Новая, блестящая машина, но на ее башне развевался синий стяг с перекрещенными кирками — герб герцогини Ортрум. За ним тянулась колонна пехоты.

— Наши... — Ансвард тяжело опустил руку на плечо командира. Тот обернулся, вытирая пот со лба, и вдруг рассмеялся — хрипло, нервно.

— Отставить тревогу! Это войска Ортрум!

Толпа замерла, потом раздался вздох облегчения. Кто-то рухнул на землю, кто-то начал материться, снимая напряжение. Лира, наконец нашла свой пулемет, просто плюхнулась рядом с ним в лужу.

— Ну и черт с вами... — пробормотала она, вытирая грязь со лба.

Агата закрыла глаза. В ушах еще стоял гул от недавней паники, но тело уже снова обмякло. Ансвард наблюдал, как в ворота въезжает броневик, а за ним — знакомые лица двергийских офицеров.

— Похоже, война только начинается.

Но пока что... пока что у них была еще одна ночь. Одна последняя ночь перед тем, как снова идти в бой. Где-то в толпе снова зашипел патефон. Кто-то уже нес новый штоф самогона. И жизнь, вопреки всему, продолжалась.

Когда колонна вошла в форт, между ополченцами пробежал шепот восхищения. Это были не просто солдаты – это была личная гвардия герцогини Ортрум, элита двергийской армии. Каждый пехотинец – высокий, подтянутый, с каменными лицами – был облачён в темно-синюю шинель без опознавательных знаков, но с серебряными пуговицами, отполированными до зеркального блеска, а на головах – синие стальные каски. Но больше всего поражало вооружение. У каждого – винтовка последней модели со штыком-тесаком, два пистолета на поясе, гранаты на разгрузке. Бронежилеты – не самодельные, как у лесных братьев, а кованые пластины, идеально подогнанные под тело. Даже сапоги – крепкие, с металлическими носками, сверкали, несмотря на дорожную грязь. Их строй был безупречен.

Они шли через лес, через грязь, через хаос – и всё равно чеканили шаг, как на параде. Ни один боец не сбился с ритма. Ни один взгляд не дрогнул. А позади… Бронированные повозки с припасами – не развалюхи на скрипучих колёсах, а массивные фургоны с усиленными стальными бортами. И среди них – настоящее чудо: Полевая кухня на колёсах. Не просто котёл на треноге, как у лесных братьев, где варили что придётся. Нет – целая передвижная кухня с разными печами, котлами, сковородами. И главное – настоящий повар в белом фартуке, а не тот, кому сегодня выпал жребий "варить баланду". Рядом с этой организованной мощью лесные братья вдруг показались жалкими оборванцами – в рваных плащах, с самодельным оружием, с грязными лицами. Агата наблюдала за этим, и в её глазах читалось смешанное чувство:

— Вот она... настоящая армия... – прошептала она.

Ансвард, стоявший рядом, хмыкнул:

— Герцогиня не шутит. Теперь война пойдёт по-настоящему.

И в этот момент из главного броневика вышла высокая двергиха в офицерском мундире без опознавательных знаков. Полковница герцогини – суровая воительница с крюком вместо левой руки, лицо её было изрезано шрамами, а в глазах стоял холодный расчёт. Её взгляд сразу нашёл Агату.

— Ваше Высочество. Герцогиня нас прислала вам в помощь. - Она оглядела уцелевших ополченцев. — Мы теперь ваша армия!

Лира хмыкнула:

— Отлично. У нас есть армия. И пять тонн металлолома у ворот. Она указала на дымящиеся харвестеры. — Может, переплавим на что-то полезное?

Полковница ухмыльнулась:

— Уже есть идея.

Глава XIII. Падение герцогини

Гномланд. Двергия. Замок Ортрум. 2310г

Кабинет герцогини Ортрум был погружен в тяжёлую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием горящих документов в камине и размеренным тиканьем старинных часов. За окном сгущались сумерки, но она не зажигала лампы - только багровые отблески пламени скользили по её лицу, подчёркивая резкие морщины у рта и холодный блеск глаз. Она прекрасно осознавала, что совершила ошибку.

Отправка гвардейцев на помощь Агате, пусть даже без опознавательных знаков, оказалась рискованной затеей. "Гаррук не дурак, он всё поймёт", - думала Ортрум, сжимая в руке очередную пачку компрометирующих документов. Но другого выбора у неё не было. Теперь, когда её личная охрана рассредоточилась по лесам в погоне за наследницей, герцогиня осталась беззащитной перед любым ударом - будь то королевский указ о смещении или ночной визит убийц.

С холодной методичностью она отправляла в огонь один документ за другим. Списки союзников с их именами, которые теперь могли стоить им жизни. Шифрованные донесения - ключи к заговору, превращающиеся в пепел. Карты с дислокацией тайных складов оружия - её последнего стратегического резерва. Каждый лист, касаясь раскалённых углей, вспыхивал на мгновение, обнажая роковые строки: "перебросить полк к горе Архенантхор", "феи обещают поддержку в обмен на рудники", - прежде чем свернуться в чёрную труху.

"Я проиграла", - мысленно признала она. Но это было тактическое поражение, а не крах всей кампании. Главное, чтобы Агата продолжала двигаться вперёд, не останавливалась, не оглядывалась назад. Её несвобода - временна. Если Агата выиграет эту войну, Ортрум снова окажется у власти. А если нет…

— Ваша Светлость! — в дверь ворвался капитан стражи с разбитым лицом. — Королевские броневики у ворот! Служба безопасности требует сдачи!

Герцогиня не подняла глаз.

— Сколько времени?

— Минут пять, не больше.

Она достала из ящика стола последний предмет — крошечную капсулу — и привязала её к лапке голубя.

— Лети, милый.

Птица исчезла в сером небе как раз в тот момент, когда первые сапоги загремели на мраморной лестнице.

В дверь постучали. Три резких удара - не слуги, не адъютанты. Пришли за ней. "Входите", - сказала Ортрум, поправляя прядь седых волос. Дверь распахнулась. На пороге стояли люди в чёрных мундирах Следственного управления. "Ваша Светлость, по приказу Его Величества..." - начал старший из них. "Да, да, обыск. Я знаю", - перебила его герцогиня, поднимаясь из-за стола и выпрямляя спину. Жертва принесена. Теперь - очередь Агаты.

Тяжёлые дубовые двери замка Ортрум распахнулись с глухим стуком, выпуская в предрассветный туман процессию. Герцогиню выводили под конвоем - её обожжёные руки, привыкшие держать не только перо государственных указов, теперь были скованы грубыми стальными наручниками. Каждый шаг давался с показной медлительностью - следователи знали цену унижению.

Броневик "Гранит" с решётками на окнах уже ждал во дворе, его двигатель тихо урчал, выпуская сизые клубы выхлопа в холодный воздух. Офицер с бесстрастным лицом открыл заднюю дверь с церемонной вежливостью, словно приглашая на светский приём, а не на допрос в застенки.

Кортеж из десятка чёрных машин растянулся по брусчатке подобно похоронной процессии. В остальных машинах сидели её люди - охранники с опухшими от побоев лицами, служанки с растрёпанными волосами, даже поварёнок лет четырнадцати. Все в наручниках. Все молчали.

Когда броневик тронулся, герцогиня через узкое оконце увидела, как последнего гвардейца с гербом Ортрум сажают закованным в машину. Замок, столетиями бывший оплотом её рода, теперь стоял пустой и безмолвный, лишь стая ворон кружила над зубчатыми башнями.

Кортеж медленно описал круг по парадному двору - специально, чтобы все видели триумф королевской власти - и взял курс на Канцбург. На востоке занимался багровый рассвет, окрашивая снежные вершины в цвет запёкшейся крови.

****

Гномланд. Двергия. Канцбург. 2310г

Подвал Верховного Следственного Управления был пропитан тяжелым запахом меди и хлорки — едкая смесь, въедавшаяся в кожу, в волосы, в лёгкие. Каждый вдох оставлял на языке привкус крови и химической чистоты, будто это место пытались отмыть от чего-то, что уже невозможно было стереть.

Герцогиню Ортрум приковали к железному стулу перед ослепительно яркой лампой. Её запястья, затянутые в стальные браслеты, уже начали неметь, но она не подавала виду. Свет бил прямо в глаза, выжигая всё, кроме силуэта человека, сидящего напротив.

Начальник тайной полиции — гремлин в безупречно отутюженном мундире — неспешно потягивал эльфийский виски из хрустального бокала. Его очки с толстыми стёклами блестели, скрывая маленькие, как бусинки, глазки.

— Ортрум, Ортрум... — он покачал головой, растягивая слова, будто смакуя их. — Зачем портить такую красивую карьеру?

Герцогиня ощутила, как слюна накапливается во рту — горькая, как её ярость. Она наклонилась вперед, насколько позволяли оковы, и плюнула к его ногам.

— Спросите у короля, — её голос звучал хрипло, но без тени страха. — Он мастер портить красивое.

Гремлин замер на секунду, затем медленно поставил бокал на стол. Лёд внутри звонко застучал о хрусталь.

— Очень жаль, — прошептал он, вытирая платком лакированные туфли. — Я надеялся, что мы сможем поговорить... по-доброму.

Он сделал едва заметный жест рукой. Из тени за лампой вышел человек в кожаном фартуке, с тележкой полной инструментов.

— Но раз уж вы выбрали грубость, — продолжил гремлин, поправляя очки, — придётся объяснить вам правила нашей беседы иначе.

Герцогиня усмехнулась. Она знала, что её ждёт. Но она также знала кое-что, чего не знал он: пока она жива, Агата будет сражаться. А значит, её боль — это всего лишь ещё один шаг к победе.

Первые два часа они играли в добрых следователей. Следователь разложил перед Ортрум фотографии: вот её племянник в академии, вот любимая племянница на балконе их фамильного поместья. "Какие милые дети, - вздыхал он, перебирая снимки. - Как жаль, что завтра они могут стать сиротами... если только Ваша Светлость не проявит благоразумия". Его пальцы неспешно закрывали папку с надписью "Операция “Сиротка”".

Ортрум сжала зубы до хруста в челюстях.

На третий час принесли аппарат. Это была блестящая новинка военной медицины - переносной генератор с набором электродов. "Электрическая стимуляция для улучшения памяти", - пояснил человек в кожаном фартуке, смачивая контакты солёной водой. Когда первый разряд ударил по рёбрам, тело герцогини выгнулось так, что кожа лопнула на запястьях, где её сковывали наручники.

"Ну что, вспомнили, где прячется ваша маленькая претендентка?" - начальник полиции удобно устроился напротив, попивая кофе из фарфоровой чашки. С каждым отказом отвечать напряжение увеличивали. К четвёртому часу от запаха горелой плоти тошнило даже охранников.

На пятый час — принесли коробку с инструментами.

Она была деревянной, с выцветшей надписью "Стоматологические принадлежности, 2298 год". Крышку открыли с церемонной медлительностью. Внутри, на бархатной подкладке, лежали щипцы, иглы, что-то похожее на тонкие свёрла. "Не волнуйтесь, — прошептал начальник, выбирая инструмент, — мы же цивилизованные люди".

К утру герцогиня, истекая кровью и потом, прошептала:

— Да... я подготовила мятеж... Да, меня поддерживали феи и нибелунги… А так же некоторые графы дворфов, поставляя ополченцев…

Слова выходили хриплыми, рваными, но их было достаточно. Начальник полиции удовлетворённо откинулся на спинку кресла, смачно хрустнув костяшками пальцев.

— Ну вот видите, как просто.

Он сделал изящный знак помощнику. Тот тут же склонился, как верный пёс.

— Отправьте донесение Его Величеству. И... — начальник бросил взгляд на Ортрум, сжатую в кресле, — приготовьте камеру для герцогини. Ту, что с видом на сад.

Помощник захихикал. "Садом" здесь называли внутренний двор тюрьмы — квадрат грязного неба между высокими стенами, куда раз в неделю выводили осуждённых "на прогулку".

Ортрум закрыла глаза. Она знала, что только что подписала смертный приговор многим. Но она также знала другое: Агата не даст себя схватить, а это значит дело ещё будет жить.

****

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор 2310г

Форт жил своей привычной, размеренной жизнью, словно огромный кондовый механизм, где каждая шестерёнка знала своё место. Утренний туман ещё клубился между металлическими стенами, когда партизаны принялись за ежедневные работы.

У восточного бастиона двое бородатых двергов, сняв шинели и закатав рукава рубах, методично заделывали пробоины от последнего обстрела. Их мощные руки ловко орудовали молотами, подгоняя новые стальные заплатки клёпками к стали стен. "Левее, левее, - покрикивал старший, - а то опять как в прошлый раз - снаряд залетит и все наши труды к чёрту".

Возле склада боеприпасов суетилась группа молодых бойцов. Они перетаскивали мешки с песком, заменяя прогнившие за зиму. Песок сыпался сквозь дыры в мешковине, оставляя за партизанами золотистые следы. "Эй, осторожнее там! - кричал им через двор седой унтер-офицер. - Это же не подушки для ваших нежных спин!"

У главных ворот кряжистый дворф в засаленной кожанке, стоя на самодельной лестнице из ящиков, перетягивал колючую проволоку. Металлические шипы оставляли на его ладонях кровавые царапины, но он лишь бурчал себе под нос: "Пусть попробуют теперь, гады, пролезть..."

Но самое необычное зрелище ожидало у новой полевой кухни - настоящего чуда, привезённого гвардией Ортрум. Перед ней выстроилась неторопливая очередь. Бойцы, привыкшие за годы к холодным консервам и сухарям, теперь с трудом сдерживали нетерпение. Аромат настоящей похлёбки с мясом разносился по всему форту, будоража их аппетит.

Полк гвардии герцогини раскинул лагерь перед фортом, превратив подступы в укреплённый военный городок. Шатры и палатки стояли ровными рядами, словно вычерченные по линейке, а между ними зияли стальные ежи, переплетённые колючей проволокой. На подступах дежурили дозорные, их винтовки блестели в свете фонарей, а деревянные пулемётные вышки нависали над периметром, словно хищные птицы, готовые к атаке. Со стороны казалось, будто не партизаны укрылись в форте, а сама гвардия взяла его в осаду — настолько чётко, даже педантично, были организованы их позиции.

Но стоило пройти через этот безупречный лагерь и переступить порог форта, как картина резко менялась. Внутри царил хаос, достойный самой отчаянной вольницы: разбросанное оружие, костры, разожжённые прямо на каменном полу казарм-пещер, и бойцы, больше похожие на банду оборванцев, чем на солдат. Если гвардейцы герцогини напоминали отполированную сталь, то партизаны были ржавым клинком — грубым, неотёсанным, но смертельно опасным в умелых руках. Разница бросалась в глаза так резко, что казалось — форт не просто соседствует с лагерем, а служит его тёмным отражением, куда сбрасывают всё, что не вписалось в безупречный порядок гвардии.

Командный пункт, обычно пропитанный запахом табака, пота и пороха, сегодня дышал непривычной стерильностью. Полковница Ортрум лично приказала выдраить помещение до блеска - бетонные стены отмыли щелоком, пол выскребли песком, даже потолочные балки освободили от паутины. "Здесь будет приниматься судьба восстания, - заявила она, - и мы не станем вершить её в свинарнике". Особый приказ касался курения - нарушителям грозила чистка отхожих мест до конца кампании.

Теперь в центре помещения стоял грубо сколоченный, но тщательно отполированный стол. На нём лежала единственная вещь - огромная топографическая карта, разглаженная до состояния пергамента. По её поверхности крепились десятки отметок - красные и синие булавки, нитяные линии фронтов, замысловатые стрелы предполагаемых ударов. Над этой картой в напряжённой тишине склонились ключевые фигуры восстания: Полковница Ортрум, её некогда безупречный мундир теперь поношен, но осанка по-прежнему выдавала аристократку; Агата Дарнкров, с тенью былой нерешительности в глазах, но с новообретённой твёрдостью в сжатых губах; Командир "Лесных братьев" - бородач с лицом, изборождённым шрамами, чьи мозолистые пальцы нетерпеливо барабанили по краю стола; Ансвард, его седая борода почти касалась карты, когда он указывал на особо важные позиции; Капитан Вейс из гвардии герцогини - офицер с учтивостью королевского церемониймейстера, и несколько партизанских офицеров в потрёпанных кожанках, чьи лица отражали смесь надежды и скепсиса.

"Остальные - вон", - бросила Полковница, даже не поднимая глаз от карты. Когда последний не удостоенный чести присутствовать партизан нерешительно задержался у двери, она добавила ледяным тоном: "Если в следующий раз придётся повторять, отправишься чистить сортиры вместе с курильщиками".

За дверью бункера собралась толпа любопытных. У входа выстроилась живая цепочка - партизаны передавали обрывки услышанного во двор, как дети в игре "испорченный телефон". Самые предприимчивые пристраивались у щели в дверном косяке, стараясь разглядеть хоть что-то в полумраке командного пункта. Как и следовало ожидать, образовалось самое настоящее "трио любопытных" – Гарт, Лира и Бренн, которые устроили настоящий наблюдательный пост. Они примостились на ящиках из-под боеприпасов, будто зрители в театре, где главной актрисой была сама Агата.

Лира, прищурив один глаз глядя в щель, делала едкие комментарии сквозь зубы: "О, смотрите-ка, наша принцесса вошла в роль! – шептала она, изображая важную позу Агаты. – Вот она делает 'умное лицо'... А вот 'я так глубоко анализирую'... О, а теперь – коронный номер!"

Гарт фыркал в кулак, стараясь скрыть смех, но его трясущиеся плечи выдавали его с головой. Даже обычно невозмутимый Бренн не выдержал – его широкое лицо расплылось в ухмылке, когда Лира, скопировав любимую позу Агаты (рука у подбородка, брови слегка нахмурены), начала изображать, будто обдумывает судьбоносное решение о... выборе между тушёнкой и галетами на ужин.

"Тише вы, – вдруг прошипел Гарт, – она же нас услышит!"

Но было уже поздно. Агата, почувствовав на себе взгляды, на мгновение оторвалась от карты и метнула в их сторону убийственный взгляд. Троица мгновенно замерла, изображая полную невинность: Лира вдруг увлеклась изучением потолка, Гарт принялся чистить ноготь ножом, а Бренн... Бренн просто закрыл лицо ладонью, но по дрожащим плечам было ясно – великан вот-вот лопнет от смеха.

"Когда-нибудь она вас всех прибьёт, – раздался за их спинами голос няни Марты. Старуха стояла, опираясь на палку, и качала головой. – И я лично ей помогу".

Но в её глазах светилась та же тёплая усмешка – ведь все они знали: за этими шутками скрывается гордость за Агату, которая наконец-то заняла своё место среди лидеров восстания. Даже если её "умный вид" иногда выглядел немного театрально.

В этот момент дверь внезапно распахнулась, и все разом посыпались с ящиков на пол. На пороге появился Ансвард, его борода топорщилась от возбуждения. "Ты, ты и ты, - ткнул он пальцем в Гарта и Лиру. - Собирайте разведгруппы. Остальным - боеготовность через час". Толпа мгновенно оживилась, но в глазах читалось понимание - игра в партизанщину закончилась. Теперь начиналась настоящая война.

В командном пункте царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием радиоприёмника и приглушёнными голосами дежурных. А всё дело в том, что сегодня утром среди ополченцев приземлился почтовый голубь с капсулой — редкий и рискованный способ связи, который использовали только в крайних случаях. Капсулу тут же доставили Агате.

Она развернула крошечный листок, и её пальцы на мгновение дрогнули. Всего три слова, написанные дрожащим почерком, словно автор торопился или боялся быть обнаруженным:

«Бегите. Я сломалась.»

Полковница Ортрум, стоявшая рядом, резко выпрямилась, её лицо стало каменным.

— Это значит, надежда только на нас.

Агата медленно подняла глаза. Ортрум уже не смотрела на записку — её взгляд был устремлён куда-то за стены бункера, будто она видела приближающуюся бурю.

— Нам нужно уходить. Сейчас.

Гул голосов в помещении стих.

— Куда? — спросила Агата, но в глубине души уже знала ответ.

— В горы.

Агата сжала записку в кулаке. Если герцогиня «сломалась», значит, Гаррук вырвал у неё правду. Значит, он знает, где они. И значит, его армия уже на марше.

Глава XIV. Железный указ

Гномланд. Канцбург. Гаррук. 2310г

Тронный зал дышал пустотой. Лишь две фигуры нарушали его мрачное величие: король Гаррук, вонзавший кинжалы в карту на стене, и Лисбет, застывшая у витражного окна с перстнем-подделкой на пальце. Каждый удар клинка сопровождался сухим щелчком расщепляющегося дерева.

"Форт «Громовая Застава» — два полка пехоты." Удар. Клинок вошел в древесину ровно на границе Двергенштадта и Дворфии. "Бронебатальон «Стальной Коготь» — пятьдесят харвестеров." Удар. Еще один кинжал присоединился к зловещему созвездию на карте. "Артдивизион — двадцать четыре «Громовержца»." Удар. Лезвие треснуло, оставив в дубовой панели зияющую щель.

Гаррук провел ладонью по щетине, ощущая под пальцами шрамы от старых битв.

"Авиаразведка — дирижабли с зажигательными бомбами." Его голос, скрипучий как несмазанные шестерни, разорвал тишину. "Ты действительно готова командовать такой силой, дочь? Это не твои игрушечные солдатики."

Лисбет сжала перстень. Дешевая подделка впивалась в кожу, напоминая о том, что настоящая реликвия сейчас на руке у той, кого она поклялась уничтожить.

- Я привезу тебе ее перстень. - Глаза Лисбет вспыхнули в отсвете витража. - И голову предательницы Ортрум на пике.

Молчание повисло между ними, густое, как пороховой дым. Гаррук медленно опустился в кресло, его пальцы нащупали скрытый ящик в подлокотнике. Оттуда он извлек массивную печать — черный обсидиановый куб с выгравированным горным орлом.

- Так тому и быть.

Удар печати по пергаменту прозвучал как выстрел. Кроваво-красный сургуч сохранил каждую деталь герба:

«Приказ №777 Уничтожить укрепрайон партизан в Чернолесье у горы Архенантхор. Агату Дарнкров доставить живой (предпочтительно) или мертвой. Всех пленных — казнить на месте.»

Лисбет подняла пергамент, и свет из окна залил приказ багровым отблеском — будто сам замок обагрился кровью грядущей бойни.

Лисбет скрылась за массивными дубовыми дверями, но Гаррук продолжал смотреть на резной портал, будто сквозь него все еще виднелся силуэт дочери. В ее походке, в том, как она гордо откинула голову, было что-то неуловимо знакомое.

"Как она похожа на на свою мать Генриетту..."

Мысль пронзила его острее любого клинка. Король медленно опустился в трон, и вдруг перед глазами всплыл образ - не воинственной Лисбет в походном мундире, а хрупкой гномихи с пепельными волосами, чья улыбка когда-то согревала холодные залы Громового Утеса.

Они с Генриеттой были связаны еще до рождения - дальние родственники из ветви Дарнкров, что осели в Восточных рудниках. Впервые он увидел ее на семейном совете, когда ему было семь, а ей - всего пять. Тогда она, нарушая все приличия, тайком кормила крошками с праздничного стола своего ручного воробья.

Годы спустя, когда Гаррук вернулся с военной службы, он обнаружил, что худенькая девочка превратилась в прекрасную девушку с грустными глазами. Их помолвка стала последним радостным событием перед долгой чередой потерь. Он помнил, как Генриетта дрожащими пальцами поправляла непривычно сидящее кольцо на безымянном, как ее смех звенел в дворцовых садах, когда они убегали от надоедливой свиты… Теперь от всего этого остались лишь обрывки воспоминаний, тускнеющие с каждым годом. Гаррук сжал подлокотники трона, ощущая, как холодный металл впивается в ладони.

"Если бы ты могла видеть, во что превратилась наша дочь... Во что превратился я..."

Но мертвые не отвечают. Лишь ветер гулял по пустому тронному залу, шелестя портьерами с вышитыми гербами - немыми свидетелями былого величия их рода.

После провалившегося переворота, когда Гаррук наполовину опустошил королевскую казну, в ту же ночь он явился к Генриетте. Она ждала его в саду, завернутая в дорожный плащ, с двумя крошечными сундучками - всем, что могла унести из прежней жизни.

"Ты уверена?" - спросил он, еще не зная, что этот вопрос будет преследовать их годы.

Она лишь кивнула, и они исчезли в предрассветном тумане, оставив позади крики стражников, обнаруживших опустевшие хранилища. Для всех это стало похищением наследницы знатного рода. Для них - началом совместного пути.

В гремлинских пустошах, среди выжженных солнцем каньонов, они обменялись клятвами у костра. Шаман племени Кривых Клинков обвязал их запястья переплетенными кожаными ремнями, пропитанными кровью степного волка. "Крепче стали, вернее смерти" - бормотал старик, осыпая их головы пеплом священного можжевельника.

Но медовый месяц длился недолго. Генриетта, выросшая за резными дубовыми панелями родового поместья, не могла принять этот жестокий мир. Каждое утро начиналось с вони гремлинского становища, каждый вечер заканчивался грабежом караванов. Она видела, как ее рыцарь в сияющих доспехах превращался в вожака бандитской шайки, как его руки, когда-то нежно державшие ее, теперь сжимали окровавленный топор после каждой вылазки.

"Я хочу домой," - сказала она однажды, когда они стояли на краю пропасти, наблюдая за горящим обозом внизу. Гаррук тогда лишь хрипло рассмеялся и потянулся к фляге. "Ты и есть мой дом." Но в его глазах, отражавших пламя пожаров, она прочла приговор - из этой железной клетки не было выхода. Ни для кого. Особенно для тех, кто знал слишком много.

Годы в этом жалком подобии дворца окончательно сломили Генриетту. То, что Гаррук гордо именовал "королевской резиденцией", на деле представляло собой грубый бревенчатый сруб, больше похожий на амбар, чем на жилище монарха. Интерьеры, собранные из награбленного добра, напоминали лавку старьевщика - позолоченные канделябры соседствовали с потертыми табуретами, дорогие гобелены висели на стенах, покрытых плесенью.

После рождения Лисбет Генриетта погрузилась в пучину послеродовой депрессии. Каждую новую беременность она встречала с животным ужасом, прерывая их с жестокостью, которая пугала даже видавших виды гремлинских повитух. Гаррук пробовал уговоры, угрозы, подкуп - все напрасно. В конце концов, он приказал оборудовать "безопасную комнату" - камеру с мягкими стенами, где королева не могла бы навредить себе.

В ту последнюю ночь Генриетта стояла у зарешеченного окна, вглядываясь в лунный свет, пробивавшийся сквозь грязные стекла. Утром стражники нашли страшную картину: разорванные простыни, свисающие с балки, опрокинутый стол, и саму королеву - с лицом, изуродованным страшным ударом о дубовую столешницу. Серебряный кубок с остатками яда валялся в углу, свидетельствуя о продуманном плане самоуничтожения.

Как выяснил Гаррук, события развивались так: сначала она выпила яд, купленный тайком у навещавшего её знахаря, но, не ощутив быстрого действия, решила ускорить процесс. Петля из простыней не выдержала, и при падении Генриетта с размаха ударилась лицом о стол. Именно в этот момент яд начал свое действие, довершив начатое.

Слухи расползлись по королевству быстрее чумы. Стражники шептались о синеющих губах королевы и разбитом лице, придворные врачи - о странных пятнах на ее коже. Лисбет, с детства слышавшая эти истории, не сомневалась в вине отца. А Гаррук, вместо того чтобы оправдываться, лишь хоронил правду все глубже, боясь показаться слабым перед дочерью. Истина же была куда трагичнее. В королевском склепе, склонившись над телом жены, железный король впервые за долгие годы позволил себе слезы. Ее рука, уже холодная, все еще сжимала то самое обручальное кольцо с изумрудом из Дворфийских копей - символ их молодости и утраченных надежд.

Теперь эти реликвии хранились в потайном ящике дубового стола: кольцо, прядь пепельных волос в стеклянной капсуле и миниатюрный портрет работы придворного художника. В редкие моменты уединения Гаррук доставал их, позволяя памяти вернуться в те дни, когда он был просто Францем, а она - его Этти.

Лисбет, не подозревавшая об этой тайне, стала для отца одновременно и благословением, и проклятием. В каждом ее жесте, в повороте головы, в манере морщить нос он видел призрак погибшей жены. И когда в очередной раз заходила речь о замужестве, его приказ "Ты останешься здесь" звучал не как королевская воля, а как мольба сломленного человека, не способного пережить еще одну потерю.

****

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор. Йохан и Ганс. 2310г

В ополченческом форту кипела лихорадочная деятельность. Бойцы спешно собирали снаряжение, перебрасывая друг другу ящики с патронами и свернутые палатки. В воздухе стоял гул голосов, перемешанный со скрипом телег и ржанием лошадей - настоящий муравейник перед большим переходом.

Среди этой суеты унтер-офицер Лукий жестом подозвал к себе Йохана и Ганса. Отведя их за штабеля ящиков, он понизил голос: "Слушайте внимательно. Полковница запретила брать спиртное, но мы-то с вами знаем - в походе без него никак. Вот вам десять серебряных - спускайтесь к старому шинкарю в деревне. Только чур, винтовки оставляете здесь, выглядеть должны как простые обозные."

Лукий сунул Йохану потрёпанные увольнительные записки.

"Если гвардейцы спросят - идёте за канцелярскими принадлежностями для штаба. А теперь пошевеливайся, до темноты надо успеть."

Йохан кивнул, но, отойдя в сторону, ловко засунул за пояс наган, прикрыв его длинной шинелью. В сапог скользнул острый как бритва нож. Ганс, наблюдая за товарищем, тут же последовал его примеру - старый солдатский принцип "доверяй, но вооружайся" ещё никого не подводил. Переглянувшись, они направились к воротам, стараясь не привлекать внимания гвардейского патруля. Предстоящая вылазка казалась простой задачей, но в этих горах никогда нельзя было знать наверняка, что ждёт за следующим поворотом тропы.

Гвардейцы остановили их на небольшом пропускном пункте — деревянной будке с опущенным шлагбаумом, где двое стражников в синих мундирах с серебряными пуговицами методично проверяли документы каждого прохожего. Один из них, коренастый дверг с седыми усами, долго изучал бумаги Йохана, сверяя каждую букву со списком в потрёпанной тетради. Его напарник, молоденький новобранец с ещё не обветренным лицом, записывал что-то в толстый журнал, время от времени поглядывая на путников с плохо скрытым подозрением.

— Канцелярия, говорите? — старый стражник хмыкнул, почесав пером за ухом. — А что ими унтер-офицеру делать в походе? Бумаги перебирать?

Йохан лишь развёл руками, изобразив на лице покорное недоумение: — Унтер-офицеру виднее. Нам только приказ выполнять.

Гвардеец ещё мгновение изучал его лицо, затем махнул рукой. Шлагбаум с скрипом поднялся, пропуская путников дальше. Молодой стражник что-то пробормотал вслед, но старый лишь отмахнулся: — Очередная дурость начальства. Не наше дело.

Дорога вниз под гору оказалась не такой уж сложной — вытоптанная тропинка петляла между вековыми соснами, местами превращаясь в подобие лестницы из выступающих корней и плоских валунов. Но низко свисающие ветки то и дело хлестали путников по лицам, оставляя на коже красные полосы. Йохан шёл первым, отодвигая особенно упрямые сучья, за ним, кряхтя, брел Ганс.

Село встретило их тишиной и запахом дымящихся труб. Небольшие домики с соломенными крышами теснились вдоль единственной улицы, где тут и там валялись пустые бутылки и окурки — верные признаки близости питейного заведения. У дверей шинка, обозначенного вывеской с потрёпанным изображением бочки, сидели двое местных — краснолицый мужик в растянутом свитере и тощий паренёк с пустым взглядом. Оба были явно навеселе, о чём красноречиво свидетельствовал полупустой графин между ними.

— Ну что, ребята, — хрипло произнёс краснолицый, прищурившись на новичков, — тоже за стаканчиком пришли? А то у хозяина сегодня с утра бочку новую вкатили...

Тон его голоса оставлял мало сомнений — в этом селе чужаков не жаловали. Но Йохан лишь ухмыльнулся в ответ, поправив сумку через плечо: — Не только выпить, но и поговорить есть о чём. Хозяин внутри?

Шинкарь, коренастый дворф с жирными пальцами, вечно запачканными сажей от печки, узнал Йохана сразу - за последний год тот заходил к нему не меньше десятка раз. Его маленькие глазки-щелочки блеснули узнаванием, когда партизаны переступили порог закопченного шинка.

"А, Йохан!" - хрипло воскликнул он, вытирая руки о засаленный фартук. - "Опять за своим зельем?"

Он ловко достал из-под прилавка две запотевшие бутылки с мутноватой жидкостью, поставив их на стойку с характерным стуком. "На десятку, как обычно", - буркнул он, уже протягивая руку за монетами.

Затем, оглянувшись на полупустой зал, где лишь пара местных алкашей дремала в углу, шинкарь наклонился к Йохану, и его голос стал тише, но от этого не менее хриплым:

"Слушай, раз уж ты с товарищем в форме... Есть тут у меня один негодяй - лесник с дальнего хутора. Уже пять золотых набрал, а платить не собирается!" На его морщинистом лице появилось выражение искренней обиды. "Каждый раз новые отмазки - то урожай плохой, то жена больна. А сам каждую пятницу здесь же бухает!"

Шинкарь мотнул головой в сторону Ганса: "Вы же люди военные, вас уважают. Сходите, напомните ему о долге - и золотой ваш. Чистая работенка на полчаса!"

Ганс, до этого молча наблюдавший за беседой, нахмурился: "Нам унтер строго наказал - только за самогоном и сразу назад. Полк на марше, мы и так отстали..."

Но Йохан уже потирал руки, его глаза загорелись при мысли о легкой добыче. "Да ладно тебе, Ганс! - перебил он. - Какие полчаса? Туда-обратно двадцать минут, а золотой - это тебе две недели жалованья! Унтер и не узнает, что мы задержались."

Он уже мысленно прикидывал, на что потратит свою долю, когда шинкарь, довольный, что уговорил их, сунул Йохану в руку грязный клочок бумаги с адресом и многозначительно подмигнул.

Найдя покосившуюся избу должника, они застали его в расхристанном виде – в засаленном исподнем, с недельной щетиной на осунувшемся лице. Лесник испуганно заморгал, увидев на пороге двух незнакомцев в полной амуниции.

– Долг шинкарю, – отрезал Йохан, переступая порог без приглашения. Сапоги громко стукнули по половицам. – Пять золотых. Сейчас.

Должник судорожно сглотнул, потирая жилистую шею: – Да я бы рад... вот только сейчас нечем... – Его глаза бегали по углам убогой избы. – Но! – вдруг оживился он. – Мне самому должны почти такую же сумму! Если сходим вместе к этому мерзавцу, так сразу и рассчитаюсь!

Ганс нахмурился: – Мы подождём здесь. Принесёшь деньги – получишь свою расписку.

Но лесник уже суетился, натягивая потрёпанный кафтан: – Да он же без вас не отдаст! – лепетал он, торопливо завязывая обмотки. – Знает, что мне нечем его припугнуть. А вас увидит – так сразу дрожь проберёт!

Йохан переглянулся с напарником. В его взгляде читалась жадная уверенность – ещё одна прогулка, и золотой у них в кармане. Ганс хотел было возразить, но лесник уже выскользнул в дверь, торопливо жестикулируя: – Да он же в соседней деревне! Десять минут ходу, не больше. За час управимся – и все при деньгах будут!

Когда они добрались до указанного места, перед ними предстал добротный двухэтажный дом с резными ставнями и черепичной крышей – явное свидетельство достатка хозяина. Йохан самодовольно хмыкнул, потирая руки: "Ну вот, сейчас мы быстро разберёмся с этим делом!" Однако Ганс настороженно оглядел высокий забор, кованые ворота и слишком ухоженный для простого должника двор. "Что-то здесь не так, – прошептал он Йохану. – Слишком богато для того, кто должен деньги какому-то леснику. Я подожду здесь, у ворот."

Йохан лишь пожал плечами: "Твоё дело. Но я не собираюсь упускать свою долю." Лесник забеспокоился, пытаясь уговорить Ганса войти вместе с ними: "Да что вы, господин гвардеец! Как же он один-то?.." Но Йохан уже решительно шагнул к крыльцу: "Хватит болтать. Идём разбираться." Дверь захлопнулась за ними. Прошло пятнадцать долгих минут. Ганс нервно прохаживался у ворот, то и дело поглядывая на запертую дверь. Внезапно его охватило странное чувство – двор был слишком тихим, хотя в таком богатом доме должны были быть слуги… Он уже собирался войти, когда страшный удар по затылку окутал его сознание чёрной пеленой. Последнее, что он успел заметить – тень высокого человека с дубинкой, возникшую за его спиной. Затем мир погрузился во тьму.

*****

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор. Агата. 2310г

Агата стояла перед огромной картой, разложенной на грубо сколоченном столе. Полковница Ортрум уверенно чертила кинжалом линии отступления, оставляя на пергаменте глубокие царапины.

— Первый вариант: прорываться на восток, через болота нибелунгов. Но там нас ждут топи, которые засосут даже лёгкую пехоту, не говоря уже о технике.

— Второй вариант: встретить их здесь, в ущелье. — Она ткнула пальцем в узкий проход между скал. — Но армия Гаррука вдесятеро превосходит нас числом. Они просто раздавят.

— Третий вариант... — Полковница провела лезвием вдоль горного хребта, затем остановилась на заштрихованной зоне. — Через горы.

— Не через горы, а через пещеры. — Агата сжала перстень на руке. — Когда я случайно коснулась кольцом стены... камень разошёлся передо мной. Стены вспыхнули красным светом, обнажая древние руны. Впереди показался тоннель, уводящий в непроглядную тьму. — Мы пройдём через эти пещеры.

— Значит, легенда правдива... — Полковница не скрывала волнения. — Говорят, внутри горы есть путь, проложенный ещё архонтами. Он проходит насквозь и выходит прямо у южного форта. Но до сих пор никто не мог найти вход — потому что он был заперт.

Она посмотрела на Агату, и в её глазах вспыхнула решимость.

— А теперь у нас есть ключ.

Агата посмотрела на перстень. Казалось, металл отзывается на её прикосновение, будто живой.

— Значит, мы идём туда.

Глава XV. Врата Архинантхор

Гномланд. Дворфия. дер. Ашлахендорф. Йохан и Ганс. 2310г

Ганс очнулся от резкой боли в затылке. Холодный каменный пол подвала впитывал тепло тела, а в воздухе стоял затхлый запах плесени и чего-то кислого. Он попытался пошевелиться, но грубые верёвки впивались в запястья. Во рту горько отзывался вкус грязного кляпа.

Рядом раздавалось тяжёлое, прерывистое дыхание. Кто-то отчаянно мычал, пытаясь привлечь внимание. По характерному хриплому звуку Ганс сразу узнал Йохана. Его напарник явно пытался что-то сказать, повторяя одни и те же гортанные звуки.

"Мммф! Мммф-прр-сапф!" — настойчиво мычал Йохан, тщетно пытаясь шевельнуть связанными ногами.

Ганс, превозмогая боль в плечах, подполз к нему спиной. Верёвки жгли кожу, но он упрямо двигался на звук. Когда его пальцы нащупали голенище правого сапога Йохана, под толстой кожей явственно прощупывалось что-то твёрдое и продолговатое.

Скованными руками было нелегко, но Ганс, в отличие от грузного Йохана, сохранил гибкость. Он медленно протащил связанные руки под согнутыми коленями, сдерживая стон, когда суставы хрустнули от непривычного положения. Теперь, когда руки оказались спереди, дело пошло быстрее.

Лезвие ножа блеснуло в полумраке, когда Ганс наконец извлёк его из потайного кармана в сапоге. Он повернулся к Йохану и начал методично перепиливать верёвки на его запястьях, чувствуя, как лезвие то и дело соскальзывает на влажные от пота волокна.

— Чёртовы твари! — первым делом выдохнул Йохан, выплюнув кляп. Его пальцы дрожали, когда он принимался освобождать ноги. — Слушай, дверь тут — дурацкая задвижка снаружи. Ножом подковырнём — и на выход.

Он бросил взгляд на деревянную дверь, откуда узкой полоской света просачивался тусклый свет фонаря. Йохан подкрался к ней, просунул клинок в щель и начал осторожно поддевать засов. Дерево скрипело, но поддавалось.

Дверь распахнулась с лёгким скрипом, открыв мрачную картину — в узком коридоре, прислонившись к стене, дремал замызганный дворф с сальными волосами. В слабом свете факела было видно, как его кадык ритмично подрагивает под грязным шарфом. Йохан не раздумывал. Одним резким движением он прижал дворфа к стене, перерезал ему горло и прикрыл рот ладонью, заглушая хриплый предсмертный хрип. Тело медленно сползло на пол, оставляя кровавый след на бревенчатой стене.

— Вот твои игрушки, — прошептал Йохан, вытаскивая из-за пояса убитого два пистолета — свой массивный наган и более изящный кавалерийский револьвер Ганса. Нож с резной рукоятью он швырнул напарнику. — Дальше без шума не получится. Ганс молча кивнул, проверяя ствол. В его глазах читалось холодное понимание — назад дороги нет. Они двигались по коридору, прижимаясь к стенам. Первая жертва — тощий гремлин с татуировкой на лысом черепе — даже не успел вскрикнуть, когда пуля Йохана разнесла ему затылок. Второй, услышав шум, высунулся из боковой двери и тут же получил ножом в глаз. Но удача кончилась, когда они ворвались в просторную залу с низкими потолками, где четверо бандитов сидели за столом, уставленным бутылями и картами.

— Чёрт! — рявкнул самый крупный, хватаясь за ружьё.

Несколько выстрелов — и двое бандитов рухнули на пол. Остальные двое, увидев направленные на них стволы, швырнули оружие и подняли руки.

— Не стреляйте! Мы сдаёмся! — взмолился рыжий, с перекошенным от страха лицом.

Ганс быстро связал их ремнями, пока Йохан держал их на прицеле.

— Кто вы такие? — процедил Йохан, прижимая ствол к виску рыжего.

— Мы... мы просто работаем, — заикаясь, пробормотал пленник. — Берем "живой товар" для гремлининов...

— А тот лесник?

— Он... он должен был хозяину. Вот и отрабатывал, подводя путников...

— Где ваш главарь?

Рыжий нервно облизнул губы:

— наверху, в кабинете...

Йохан и Ганс переглянулись. В глазах у обоих горело одно и то же — ярость и решимость.

— Ладно, — Йохан хлопнул пистолетом по ладони. — Теперь у нас есть дело наверху.

Они вошли в кабинет без стука — дверь с треском распахнулась, открыв уютную сцену: дорогой ковёр, дубовый стол с резными ножками, и сам главарь — дородный дворф с медным кулоном на шее — полулёжа в кресле потягивал из хрустального бокала янтарный фейский бренди. На его коленях сидела гномиха в расстёгнутой до пояса блузе, но при виде вошедших с оружием гвардейцев она вскрикнула и скатилась на пол.

— Не двигаться! — рявкнул Йохан, целясь главарю между глаз.

Тот резко рванулся к верхнему ящику стола, но выстрел Йохана врезался в дубовую столешницу в сантиметре от его пальцев.

— Руки! На стол! Сейчас же!

Главарь замер, медленно поднимая ладони. Его жирные пальцы дрожали.

— Вы кто, чёрт возьми, такие? — прохрипел он, но Ганс уже накидывал ему на запястья наручники.

Гномиха, рыдая, съёжилась в углу. Йохан бросил ей верёвку:

— Свяжи ему ноги. Плотно. Или сама получишь пулю.

Допрос был недолгим. После пары увесистых ударов рукояткой пистолета по рёбрам, главарь, давясь кровью, указал на потайной ящик под столом.

— Там... там часть выручки... Остальное... — он хрипло закашлялся, — остальное увозят на хранение в банк...

Ящик открылся с лёгким щелчком. Внутри аккуратными стопками лежали золотые — небогато, но вполне достаточно.

— На шинкаря хватит, — удовлетворённо хмыкнул Йохан, насыпая монеты в мешочек. — И на «моральную компенсацию» нам с тобой останется.

Ганс, всё ещё держа пистолет наготове, мрачно посмотрел на связанного главаря:

— А этих?

— Оставим местным. Пусть разбираются.

Они вышли на улицу, где уже начинался рассвет. Йохан швырнул в воздух мешочек с золотом и поймал его одной рукой.

— Ну что, Ганс? Теперь ты веришь в мою интуицию?

Ганс лишь покачал головой, но в уголке его рта дрогнула улыбка. Впереди их ждала дорога до шинка, затем в часть — и очень интересный отчёт унтер-офицеру.

Вернувшись к шинкарю, они застали его за вытиранием кружек. Тот поднял брови, увидев их:

— Долго же вы возились...

Ганс открыл рот, чтобы рассказать о перестрелке, работорговцах и найденном золоте, но Йохан резко ткнул его локтем в бок.

— Пришлось долго уговаривать, — усмехнулся он, бросая на стол увесистый кошель с золотом. — Но вот твои пять монет. А теперь давай самогона ещё — втрое больше прежнего.

Шинкарь, хоть и удивлённый, не стал задавать лишних вопросов, и выдал им несколько штофов, аккуратно обёрнутых в мешковину. Йохан и Ганс распредели штофы под шинелями — так, чтобы контуры не бросались в глаза. Теперь их силуэты казались чуть плотнее, но не настолько, чтобы вызвать подозрения.

На обратном пути у пропускного пункта гвардейцы проверяли документы дольше обычного — перешёптывались, листали журнал, сверяли записи.

— Задержались, — буркнул старший, прищурившись.

— Да знаешь, эти бюрократы... — Йохан показал на воображаемые бумаги в воздухе, — вечно свои циркуляры пишут.

Стражник хмыкнул, но в конце концов махнул рукой — пропустил. Когда они наконец добрались до форта, картина, открывшаяся их глазам, заставила обоих замереть. Построение. Крики командиров. Солдаты в полной амуниции сновали туда-сюда, таская ящики с динамитом к входу в пещеру. Уже несколько отрядов скрылись в тёмном провале, готовые к бою.

— Чёрт... — прошептал Ганс.

Йохан свистнул сквозь зубы.

— Повезло, что не задержались. Ещё полчаса — и застали бы пустые казармы.

Они быстро смешались с толпой солдат, стараясь не привлекать внимания. Штофы под шинелями давили на бока, но теперь это было последней из их забот.

— Ладно, — Йохан хлопнул Ганса по плечу. — Теперь главное — отнести это унтеру так, чтобы он не догадался, сколько мы на самом деле принесли. Ганс лишь вздохнул, поправляя шинель. Впереди их ждал отчёт, построение и, возможно, новая миссия — куда более опасная, чем поход за самогоном.

*****

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор. Агата. 2310г

Глухой рокот взрывов прокатился по каменным коридорам, заставляя содрогаться древние своды. С потолка сыпались осколки сталактитов, разбиваясь о каменный пол с хрустальным звоном. В узком проходе, где ещё час назад стояли гвардейцы, теперь кипела лихорадочная работа.

"Быстрее, чёрт вас подери!" - рявкнул сержант сапёров, коренастый дворф с перевязанной головой. Его голос едва перекрывал грохот обрушающихся пород.

Ополченцы, обливаясь потом, тащили последние мешки с песком. Двое партизан в засаленных кожанках втаскивали разобранные части харвестера - искорёженные металлические пластины служили отличным укреплением для баррикады.

"Шестую секцию доложить!" - скомандовал седой инженер-цверг, прижимая к груди чертежи. Его помощники бросились к груде балок, выдранных из стен пещеры. Самый крупный из сапёров, дворф с руками толщиной в обычного гнома, упирался плечом в шатающуюся металлическую конструкцию. "Ещё бревно сюда! - орал он, его мышцы напряглись, как канаты. - Эта проклятая балка не выдержит!" Где-то на входе в пещеру раздался новый взрыв - ближе, чем предыдущие. В воздух поднялось облако каменной пыли, заставив всех на мгновение зажмуриться.

"Последние заряды на позиции!" - просипел молоденький сапёр, едва удерживая в дрожащих руках ящик с динамитом. Его лицо было белым от известковой пыли, только вокруг глаз остались тёмные круги от защитных очков. Работа кипела с лихорадочной скоростью. Никто не говорил лишних слов - только короткие команды, только необходимое. Каждый понимал: когда противник прорвётся сюда, эта баррикада должна быть уже завершена. Последний рубеж. Последний шанс.

Лира прищурилась, вглядываясь в зияющую пасть туннеля, куда скрылась разведгруппа. Её пальцы нервно постукивали по прикладу винтовки, а в ушах стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь каплями воды, падающими где-то в глубине пещеры.

— Там что-то есть... — прошептала она, не отрывая взгляда от темноты.

Гарт, стоявший рядом, лишь хмыкнул, проверяя запас патронов: — Или ничего. В этих пещерах тени играют с глазами.

Но Лира не сводила взгляда с туннеля. Ей чудились странные отсветы в глубине — то ли слабый блеск металла, то ли игра света на мокрых камнях.

Прошел час напряженного ожидания. Наконец в темноте зашевелились тени — разведчики возвращались. Их фонари, казалось, светили тусклее, а шаги были осторожными, будто они боялись разбудить что-то в этих древних коридорах. Старший группы, запыленный сержант с потрескавшимися губами, сразу направился к командованию. Его доклад был лаконичен, но глаза выдавали скрытое волнение: — Путь чист. Но... мы нашли кое-что. Артефакты. Много.

Он разжал ладонь, показывая странный металлический обломок с выгравированными символами.

— Таких там целые груды. Стены, пол... будто кто-то специально собрал их в одном месте.

Лира переглянулась с Гартом. В его глазах читалось то же, что и у нее — смесь любопытства и тревоги. Эти артефакты могли изменить все... или пробудить то, что лучше было оставить в покое.

Вход в пещеру завалили основательно. После короткого совета командования было решено построиться в колонну и двигаться вперёд по туннелю. Гвардейцы быстро собрали несколько передвижных платформ с прожекторами, питавшимися от громоздких генераторов. Машины скрипели и пыхтели, выбрасывая в сырой воздух клубы дыма, но свет их мощных ламп рассеивал мрак, превращая подземные галереи в подобие улиц ночного города. Платформы распределили равномерно вдоль колонны, чтобы ни один отряд не остался в темноте.

Агата шла ближе к голове колонны, в окружении командования — герцогини Ортрум, Ансварда и нескольких офицеров, сразу за разведротой и авангардом. За ними плотным строем двигались основные подразделения гвардии, их сапоги гулко отдавались от каменных стен. Далее следовали партизаны, а замыкали шествие раненые, обозы и небольшая группа бойцов, прикрывавшая тыл. В том числе Йохан и Ганс.

Лира, Гарт и Бренн оказались почти в самом хвосте. Им это не нравилось — они привыкли быть рядом с Агатой, а не плестись в арьергарде, словно ненужный груз. Особенно Лира, которая то и дело бросала язвительные взгляды в сторону головы колонны, где шла знакомая фигура в походном плаще.

— "Ваше Высочество, пожалуйста, не подходите к краю, а то вдруг упадёте!" — передразнивала Лира, изображая напыщенного офицера. Она сутулилась, подражая важной походке, и даже скривила рот в презрительной гримасе.

Гарт фыркнул, но тут же осекся, вспомнив, что их слышно в тишине пещеры. Бренн лишь хмыкнул, но в уголках его глаз залегли морщинки — верный признак скрытой улыбки.

— Хоть бы кто-нибудь упал, — проворчала Лира, уже серьёзно. — Может, тогда нас переведут вперёд.

— Тише, — прошептал Гарт, кивнув в сторону носилок, где лежала няня Марта.

Старуха была бледна, её дыхание — прерывистым. Но глаза, несмотря на слабость, оставались ясными. Она слышала их разговор и, кажется, даже улыбалась в ответ на выходки Лиры. Агата перед выходом объяснила друзьям: "Я не могу взять вас вперёд. Там слишком опасно. А няню я доверяю только вам." Этот довод немного смягчил их недовольство. Но лишь немного.

Пещера жила своей таинственной жизнью. Где-то вдалеке капала вода, её монотонный стук сливался с шагами колонны. Из тёмных боковых проходов тянуло холодом и сыростью, а иногда — едва уловимым запахом серы. Стены, покрытые влажным блеском, отражали свет прожекторов, создавая иллюзию движения в тени.

Лира внезапно замолчала, прислушиваясь.

— Вы слышали? — прошептала она.

Гарт нахмурился. Бренн замедлил шаг, его рука невольно потянулась к топору.

Где-то впереди, в темноте, раздался лёгкий шорох — будто что-то скользкое проворно пронеслось по камням. Но когда свет платформы достиг того места, там никого не было. Только мокрый след, быстро исчезающий на камнях.

После долгих часов движения в сыром полумраке колонна внезапно вышла на обширную подземную платформу. Каменные своды здесь расходились высоко вверх, теряясь в непроглядной темноте. Под ногами хрустели мелкие камни, а в воздухе стоял тяжёлый коктейль запахов - ржавого металла, машинного масла и чего-то ещё, сладковато-пряного, напоминающего храмовый ладан. Один из разведчиков первым заметил ржавые рельсы, уходящие в черноту туннеля. Его фонарь, поднятый на вытянутой руке, выхватил из мрака нечто невероятное.

"Мать гор..." - вырвалось у него, и эхо разнесло этот шёпот по всей платформе.

На параллельных путях, словно застывшие в вечном ожидании, стояли три поезда. Но это были не обычные составы - скорее гигантские металлические коконы, вытянутые в длину и покрытые бронированными пластинами. Их обтекаемые формы напоминали скорее живых существ, чем творение человеческих рук. Чёрные стеклянные иллюминаторы отражали свет фонарей, словно слепые глаза.

Механик из полка герцогини, седой дверг с руками, покрытыми татуировками гильдии, бросился вперёд, забыв о дисциплине.

"Стальные Змеи!" - его голос дрожал от благоговения. Он провел дрожащей рукой по выгравированному на борту знаку. "Легендарные архонтские поезда... Я думал, они все погибли в Великой Войне!"

Полковница мгновенно взяла ситуацию под контроль. "Первая группа - проверить двери! Вторая - искать панели управления! Третья - охрана периметра!"

Но все попытки оказались тщетны. Двери не поддавались, рычаги не двигались с места. Механик, вылезая из-под вагона с лицом, вымазанным в масле, развёл руками: "Заклинило намертво. Нужен ключ... особый ключ архонтов." В наступившей тишине все взгляды невольно обратились к перстню на руке Агаты - древней печати Дарнкров, единственному наследию её рода. "Нет." Принцесса сжала кулак, пряча кольцо. "Мы не знаем, что произойдёт. Эти машины древнее нашей цивилизации. Кто знает, какие ловушки могли оставить архонты?"

Полковница бросила оценивающий взгляд на туннель, затем на свои измученные войска. "Тогда вперёд," - кивнула она. "Пока туннель не закончился. Нам нужно найти другой выход до того, как войска Гаррука сюда прорвутся." Колонна двинулась дальше, оставляя за собой молчаливых металлических стражей, хранящих свои тайны в вечной подземной темноте. Только теперь в воздухе витало новое напряжение - между страхом перед неизвестным и соблазном древних технологий.

Дорога уходила вниз, извиваясь между массивными опорами, покрытыми вековыми наплывами минералов. Время от времени в стенах зияли черные провалы боковых шахт — их своды были испещрены царапинами, словно оставленными гигантскими когтями. Но полковница, сверяясь с древними чертежами, приказывала держаться ржавых рельс — они явно вели к чему-то значительному.

Воздух становился тяжелее, насыщаясь странным металлическим привкусом. Фонари начали мигать — то ли от сырости, то ли от чего-то другого. И вдруг туннель оборвался. Перед колонной разверзлась бездна. Мощные потоки воздуха, поднимающиеся из черноты, заставляли шевелиться волосы на голове. Через пропасть был перекинут арочный мост — изящное сооружение из какого-то темного сплава, не тронутого ржавчиной. Но все взгляды были прикованы к тому, что открывалось по ту сторону. Город. Нет, не город — нечто невообразимое. Гигантский металлоорганический улей, встроенный прямо в скальную породу. Башни, напоминающие кристаллы кварца, отражали свет тысячами граней. Террасы, опоясанные спиральными лестницами, уходили вверх и вниз, образуя сложную трехмерную паутину. А в центре… В центре, вмурованный в скалу, пульсировал тусклым красным светом огромный кристалл. Его грани были испещрены архонтскими письменами, а внутри, словно заточенная молния, мерцала энергия.

"Архинантхор..." — прошептал старый ополченец, сжимая амулет на груди. Его голос дрожал от благоговейного ужаса.

Полковница медленно подняла руку, останавливая колонну. Её глаза сузились, изучая фантастическое зрелище.

"Это не просто руины," — сказала она тихо. "Это... машина. И она всё ещё работает. Но нам нужно идти дальше."

Из глубины сооружения донесся низкий гул — будто проснулось что-то древнее и бесконечно чуждое.

Глава XVI. Кровь и кристаллы

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор. Агата. 2310г

Колонна растянулась по узкому туннелю, словно гигантская стальная гусеница. От головного броневика до замыкающего транспортёра было не меньше полукилометра — если броситься бежать с одного конца на другой, на это ушло бы добрых десять минут, даже для тренированного бойца. Стены туннеля, высеченные в скальной породе ещё во времена архонтов, местами сверкали кварцевыми прожилками, отражая тусклый свет фар. Воздух был насыщен запахом солярки, пота и масла — привычный коктейль для тех, кто провёл в таких походах не одну неделю.

Для поддержания связи вдоль колонны расставили три передвижных радиоузла. Первый — в головном отряде, рядом с командирской машиной. Второй — в середине каравана, где шли гвардейцы. Третий — в хвосте, прикрывающем тылы. Каждый узел представлял собой бронированный фургон с раскладной антенной, внутри которого несли вахту связисты в наушниках, непрерывно шепчущие в микрофоны. Но даже с такой системой координация оставалась проблемой — радиоволны в подземельях вели себя капризно, то и дело отражаясь от стен и создавая эхо. Голоса в наушниках то пропадали, то накладывались друг на друга, заставляя связистов скрипеть зубами от досады.

— Голова — хвосту, приём... Черт, опять помехи! — бортмеханик третьего узла, молодой цверг, стукнул кулаком по аппарату. — Кажется, мы теряем центр колонны...

Развернуть такую колонну в узком туннеле было задачей почти невозможной. Первые попытки приводили к хаосу — машины начинали пятиться, задевая друг друга гусеницами, радиоэфир наполнялся руганью и предупреждениями. Опытные механики знали: лучше проехать лишний километр до ближайшего кармана или развилки, чем пытаться развернуться на месте. Но даже в таких случаях на манёвр уходило не меньше получаса — драгоценного времени, которого в условиях боевых действий никогда не хватало.

Где-то впереди, в головном отряде, раздался резкий гудок. Колонна замерла, двигатели перешли на холостой ход. Бойцы напряглись, вглядываясь в темноту туннеля. Только теперь стало слышно, как капает вода со сводов, как скрипят тормоза у гружёных транспортеров, как кто-то в одном из фургонов громко зевнул и тут же смущённо замолчал. В такие моменты каждый понимал: они — единый организм, где от действий любого зависит жизнь всех. И если где-то впереди ждёт засада, то растянутость колонны из преимущества превращается в смертельную ловушку.

Агата, Ансвард и полковница Ортрум шагали по древнему туннелю в голове колонны, их шаги эхом отражались от каменных сводов. В свете прожекторов стены сверкали кварцевыми прожилками, будто усыпанные звёздами.

— Кто такие Архонты? — внезапно спросила Агата, поймав отражение своего кольца в кристаллах. — Я столько о них слышала, но не могу понять. Они боги? Духи? Или просто маги? Почему их технологии так отличаются от наших?

Ортрум вздохнула, поправив кожаный ремень своего мундира. — Мы знаем о них немного. Большинство книг погибло в Великом Сожжении, а те, что остались... — она сделала многозначительную паузу, — редко попадают в чужие руки.

Ансвард, шагавший чуть позади, подхватил нить разговора: — Это были такие же существа, как мы, Ваше Высочество. Просто их наука опережала нашу на столетия. Даже сейчас, спустя два века, мы не можем повторить и тысячной доли того, что они создавали.

— Я слышала, Архонты научились укрощать саму землю, — продолжила Ортрум, проводя рукой по стене туннеля. — Магнетизм, гравитацию... А их вечные враги Элохимы...

— Элохимы? — перебила Агата, широко раскрыв глаза. — Я о них почти ничего не знаю.

— Другая сверхцивилизация, — кивнул Ансвард. — Если Архонты черпали силу из земли, то Элохимы поклонялись солнцу. Их лучевое оружие резало сталь и камень, как нож масло.

Ортрум улыбнулась, вспоминая старые легенды: — Самое невероятное — они умели летать. Не просто парить, как феи, а покорять небеса. Ходят слухи, что их корабли достигали даже Луны.

— Не может быть! — Агата остановилась, впечатлённая. — Но почему же они исчезли? Даже самая страшная война не могла стереть с лица земли обе цивилизации...

Лица её спутников потемнели. Ансвард первым нарушил тягостное молчание: — Они создали оружие, перед которым меркнут все наши пушки. В один миг их земли превратились в выжженную пустошь. Как именно — никто не знает. Лишь в глухих местах, вроде этих туннелей, ещё можно найти обломки их технологий. Но оживить их...

— А сами Архонты? — не унималась Агата. — Они ведь должны были выжить в этих "срединных землях"?

Ортрум покачала головой: — Легенды говорят о высоких странниках, переживших катастрофу. Но после взрыва наступил хаос — одичавшие племена гномов и нибелунгов крушили всё на своём пути. Те, кто не погиб в первые годы, либо вымерли от старости, либо... — она многозначительно посмотрела на Агату, — растворились среди других народов.

Ансвард неожиданно хмыкнул: — Говорят, в вашем роду течёт кровь Архонтов. Дед Леопольда, если верить преданиям. Отсюда и эти пепельные волосы Дарнкров. — Он окинул Агату оценивающим взглядом. — Да и рост... Ваш дядя Гаррук ведь заметно выше обычных гномов?

Агата машинально дотронулась до кольца на пальце, которое вдруг слабо замерцало красноватым светом. — Тогда что же это? — прошептала она. — Почему оно открыло нам вход сюда?

Ортрум задумалась, выбирая слова: — Точного ответа нет. Но я полагаю, это архонтский ключ высшего уровня. Возможно, его передал тот самый предок-Архонт, а может, ваши предки нашли его в руинах. — Она почтительно склонила голову. — Это не просто символ власти, Ваше Высочество. Это дверь в забытое прошлое... и, быть может, ключ к нашему будущему.

В это время в другом конце колонны Бренн замер, вслушиваясь в движение воздуха: — Сзади шум.

Еще секунда — и из боковых штреков хлынула серая волна. Оборванцы, бледные, как подземные грибы, выскальзывали из темноты десятками. Их босые ноги бесшумно ступали по камням, но лязг украденного железа, хриплые крики и топот выдали атаку.

Они набросились на хвост колонны с голодной яростью. Одни рвали мешки с провизией, другие хватали брошенное оружие, третьи волокли раненых ополченцев в темноту — словно подземные пауки, утаскивающие добычу в нору.

Радист в хвостовом броневике захлебнулся в эфире: — Атака в секторе семь! Повторяю—

Но колонна была слишком длинной. Даже если головной дозор развернется сейчас — пройдет не меньше десяти минут, пока помощь пробьется сквозь узкий туннель. А у этих десяти минут уже был вкус крови.

Шестеро ополченцев, прикрывавших тылы, сомкнулись в кольцо. Их винтовки плевались огнем, но серые тени падали лишь для того, чтобы из темноты выползли новые. Один из бойцов рухнул, сраженный камнем в висок. Другой отчаянно отбивался прикладом, пока его не стащили за ноги в боковой проход.

И тогда Бренн, не сказав ни слова, рванул с пояса топор.

— Держать строй! — рявкнул он, и его мощный голос прокатился по туннелю, заглушая даже гул моторов. Но было уже поздно. Оборванцы, как подземный прилив, накрыли замыкающих.

"К бою!" — скомандовала Лира, но её голос потонул в хаосе.

Трое ополченцев и няня Марта будто растворились во тьме — утащенные вглубь туннеля бледными тенями. Пока гвардейцы с подмогой пробивались сквозь строй машин, а головные броневики с ревом разворачивались в узком пространстве, Лира, Гарт и Бренн отчаянно держали оборону.

— Они уводят обоз! — Гарт выстрелил в темноту, но пуля лишь чиркнула по камню, высекая сноп искр.

Раненые, мешки с провизией, ящики с патронами — всё исчезало в зияющем разломе среди сталактитов. Когда подоспела подмога, нападавшие словно испарились.

— Здесь! — Бренн тяжело дышал, упираясь руками в груду свежеобвалившихся камней. — Лаз завален.

Гарт в ярости пнул каменную глыбу: — Чёртовы кроты! Они знают эти туннели лучше нас.

Бренн уже размахивал кувалдой, вырванной из остатков разграбленного обоза. Каждый удар оставлял в скале глубокие трещины, но стена держалась.

— Сапёров сюда! — Лира бросилась к радиостанции. Её голос, резкий и чёткий, прозвучал в эфире: — Нужен контролируемый подрыв. Немедленно.

Гвардейцы-сапёры появились быстрее, чем ожидалось. Их опытные руки заложили взрывчатку в расщелины, оставленные кувалдой Бренна.

— Всем отойти!

Грохот взрыва оглушил туннель. Камни посыпались вниз, пыль заволокла всё густой пеленой. Когда дым рассеялся под лучами прожекторов, перед ними открылось жутковато-величественное зрелище.

Гигантская пещера, настолько огромная, что её края терялись во тьме даже при ярком свете. Посреди — гнездо, слепленное из обломков древних механизмов, ржавых плит и... костей. Стены пещеры испещрены нишами, словно соты, а в воздухе стоял тяжёлый запах плесени и смрада. Но самое страшное ждало впереди.

На площади из проржавевших архонтских плит толпились сотни существ. Они были похожи на гномов — но только отдалённо. Искривлённые позвоночники, слишком длинные руки, глаза, поблёкшие от жизни во тьме. Некоторые были покрыты странными наростами. Красноватый свет призрачных ламп озарял это жуткое поселение.

— Мутанты... — прошептал кто-то из ополченцев, и это слово повисло в воздухе, словно приговор.

Бой вспыхнул, как порох. Ополченцы сомкнулись в железный клин, прикрывая спины друг друга. Штыки сверкали в красноватом свете архонтских ламп, отражаясь в безумных глазах нападавших. Шахтёры накатывали волнами — с рёвом, воем, с топорами из обломков механизмов и ножами, склёпанными из ржавого металла. Они лезли напролом, не зная страха, не чувствуя боли. Сзади, через пролом в стене, уже бежали гвардейцы. Но стрелять было невозможно — клубы пыли, мешанина тел, блики странного света... Один неверный выстрел — и пуля могла найти своего.

— Штыки вперёд! — проревел Ансвард, и стальные клинки выстроились в смертоносный частокол.

Гарт, прижав приклад к плечу, стрелял почти в упор — раз-два, раз-два. Каждый выстрел находил цель, но на место убитых тут же лезли новые. Лира, ощетинившаяся ножами, крутилась как демон — её лезвия мелькали, оставляя на телах мутантов рваные раны. А Бренн... Бренн был как стихия. Его кувалда гуляла по толпе, круша кости и металл с одинаковой лёгкостью.

Агата прибыла, когда битва уже догорала. Пещера, освещённая зловещим багровым светом, была усеяна телами. Воздух гудел от боли — стоны раненых, предсмертные хрипы, лязг оружия, брошенного на камни. Она шагала через этот ад, вглядываясь в клетки из перекрученной арматуры, где томились пленники.

— Где она? — голос Агаты дрогнул.

К ней пробились друзья — Лира с окровавленным ножом в руке, Гарт с пустым магазином, Бренн, тяжело дышащий, с кувалдой, на которой налипла плоть.

— Мы не успели... — начал Гарт.

— Оставили её?! — Агата взорвалась.

Лира резко перебила: — Если бы ты шла с нами, а не в голове колонны, всё могло быть иначе!

Агата замолчала. Эти слова ударили больнее ножа. Гарт наклонился, поднял с пола грязную косынку — ту самую, что няня носила, не снимая. Она валялась у узкого разлома в стене, словно брошенный знак.

— Унесли туда, — пробормотал Бренн, сжимая кувалду.

Агата шагнула к расщелине. Тьма внутри дышала.

— Тогда идём, — сказала она тихо, но так, что никто не посмел возразить.

Захватив с собой ближайших бойцов — ополченцев и гвардейцев, среди которых оказались Йохан и Ганс, — группа двинулась в зловещий разлом. Узкий проход вёл вниз, стены которого были испещрены странными царапинами, будто кто-то точил здесь когти веками. Выбравшись в просторную пещеру, они застыли на мгновение. В центре возвышался гигантский котёл из черненого металла, под которым пылал костёр, отбрасывая на стены пляшущие тени. В воздухе стоял едкий запах варёного мяса и чего-то химического, отчего у Агаты свело желудок.

Десятки мутантов, заметив их, бросились в атаку с животным рёвом. Их движения были резкими, неестественными, словно кости сгибались не так, как у обычных гномов.

Бой вспыхнул яростный и хаотичный: Агата действовала холодно и методично — винтовка плевалась огнём, штык вонзался точно в горло или глаз. Каждый выстрел, каждый удар — без колебаний. Бренн, бросив кувалду в первого нападающего, схватился врукопашную. Его огромные руки ломали шеи, а нож вспарывал животы с ужасающей лёгкостью. Гарт стрелял дробовиком почти в упор, разбрасывая мутантов как тряпичные куклы. Пустые гильзы звякали о камень, а он даже не моргнул, перезаряжаясь на ходу. Лира кружилась как вихрь с пистолетами в обеих руках. Каждый выстрел находил цель — в колено, в плечо, между глаз. Когда закончились патроны, она даже не замедлилась — пистолеты пошли в ход как кастеты, круша челюсти. Йохан и Ганс стояли спиной к спине: — "На перезарядке!" — крикнул Йохан, и Ганс тут же прикрыл его, штыком отбрасывая тварь, которая уже заносила над ним ржавый лом. После непродолжительной битвы, наконец, наступила волнительная тишина. Агата стояла, сжимая винтовку, когда Йохан позвал её из угла пещеры:

— Ваше высочество! Здесь...

В груде тряпья и обломков лежала знакомая кофта няни Марты — потертая на локтях, с вышитыми у ворота звездами, которые старушка так любила. Агата протянула руку, но дотронуться не решилась.

Бренн тем временем заглянул в чан. Его мощное плечо напряглось, когда он опустил туда огромную мешалку. На поверхность всплыли куски мяса — и среди них...

— Черт возьми! — Гарт резко отвернулся.

Ступня. Кисть руки. Несомненно, гномьи.

— Мне... мне очень жаль, Агата, — голос Гарта дрогнул. — Но няни с нами больше нет.

Агата взорвалась. Она рванула ближайший ящик, швырнула его о стену. Потом другой. Третий. Пока не осталась стоять среди разбросанных обломков, тяжело дыша. Слёзы текли по её лицу беззвучно.

Лира осторожно обняла её: — Мы всё сделали, что могли...

В этот момент в пещеру ворвался запыхавшийся гвардеец: — Принцесса! Полковница Ортрум требует вашего присутствия!

Лира вспыхнула: — Как смеет она "требовать"? Это ведь принцесса должна...

— Всё в порядке, — Агата резко вытерла лицо. Её пальцы нащупали в груде вещей нянин браслет — простой, медный, с выгравированными рунами защиты. Надев его на запястье, она выпрямилась:

— Я всё ещё верю, что она жива. Мы продолжим поиски.

Гарт шагнул вперёд: — Это безумие! Королевские полки уже на подходе! Если они нас накроют...

— А если она там, в одной из этих трещин? — Агата указала на зияющие разломы в стенах. — Страдает? Ждёт нас?

Внезапно Ганс опустился на колено: — Я найду её, Ваше высочество!

— И я! — подхватил Йохан из угла.

— И я! — раздалось со всех сторон пещеры.

Ганс говорил с фанатичной убеждённостью: — Мы останемся искать. Вы же двигайтесь к южному форту. Через три дня догоним!

Агата смотрела на этих людей — грязных, израненных, но готовых идти в самую преисподнюю.

— Клянётесь? — её голос звучал хрипло.

— Клянёмся! — грянуло эхом по пещере.

— Если она жива — мы её найдём, — твёрдо сказал Ганс.

Агата кивнула. Один раз. Резко. Затем развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Браслет на её запястье тускло блестел в красном свете пещеры, словно давая последнее обещание.

В просторном холле пещеры царила лихорадочная суета. Ополченцы, перебирая захваченные трофеи, наперебой докладывали о находках:

— Наши припасы целы! Все ящики с провизией и боеприпасами на месте! — Святые молоты... Это же архонтские ружья! — один из гвардейцев бережно поднял странное оружие с гладким, словно отполированным временем, стволом. — Ваше высочество! — радостно крикнул молодой ополченец, размахивая потрёпанным пергаментом, — Карта! Здесь отмечены все туннели!

Ансвард, придирчиво осматривая добычу, вдруг оживился: — Вот это удача! — Он бережно поднял чёрную нагрудную пластину, которая при ближайшем рассмотрении оказалась удивительно лёгкой, но прочной. — Архонтская броня. Для них — нагрудник, для нас — полноценный доспех. Позвольте, ваше высочество...

Он осторожно помог Агате надеть находку. Броня идеально села по фигуре, словно была сделана специально для неё. Металл, холодный вначале, быстро принял температуру тела.

Но главное открытие ждало в глубине пещеры.

Гигантский кристалл, вросший в скалу, напоминал огромный синий алмаз. Его тусклое свечение пульсировало в такт с кольцом Агаты. Когда принцесса приблизилась, кристалл вдруг вспыхнул ярче, призывающе.

— Не трогай! — Полковница Ортрум резко схватила Агату за руку, но было уже поздно.

Кончики пальцев принцессы коснулись гладкой поверхности. Она сама не ожидала что кольцо сработает даже не коснувшись поверхности. Раздался треск — тонкая сеть трещин мгновенно расползлась по кристаллу.

В этот момент где-то в отдалении прогремела серия взрывов, заставив с потолка посыпаться мелкие камешки.

— Королевские сапёры! — Ортрум побледнела. — Они прокладывают путь основным силам. Нам нужно уходить. Немедленно!

Но Агата не могла оторвать взгляд от треснувшего кристалла. В его глубине теперь явственно просматривалось... что-то. Какие-то очертания. Как будто целый мир, запертый внутри.

Глава XVII. Пробуждение

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор. Лисбет. 2310г

Броневик Лисбет, тяжёлый и покрытый слоем пыли после долгого пути, остановился у ворот заброшенного форта. За ним растянулся кортеж из машин сопровождения — бронемашины, грузовики с припасами, несколько мотоциклов с пулемётными колясками. Двери броневика распахнулись, и Лисбет вышла на каменистую землю, резко вдохнув воздух, пропитанный запахом гари и пороха.

Перед ней раскинулись покинутые вражеские позиции: полуразрушенные баррикады, пустые окопы, брошенные ящики из-под боеприпасов. Ветер гулял между развалин, поднимая клубы пыли и шевеля обрывки бумаг с неразборчивыми приказами. Лисбет медленно провела рукой по стволу своего пистолета, задумчиво осматривая местность.

— Здесь ещё пахнет их страхом, — пробормотала она, прищурившись.

Рядом с ней остановился генерал-лейтенант Штольц — высокий для гнома, с седыми висками и жёстким взглядом. Его мундир был безупречно чист, несмотря на дорожную грязь, а на груди поблёскивали ордена, свидетельствующие о десятилетиях службы. Он сделал шаг вперёд, готовясь начать доклад, но Лисбет резко подняла руку, прерывая его.

— Вы всё делаете неправильно, — резко оборвала Лисбет, и её голос прозвучал, как удар хлыста. — Вы хоть и опытный генерал, но в стратегии не смыслите.

Штольц замер, не ожидая такого напора. Его пальцы непроизвольно сжали фуражку.

— Так точно, Ваше высочество! Что прикажете делать? — пробормотал он, стараясь сохранить почтительность, но в его голосе проскользнула растерянность.

Лисбет медленно обвела взглядом заваленный проход в скале, её губы тронула холодная усмешка.

— Если они вошли сюда и завалили проход, то вряд ли просто замуровались. Они знают, зачем сюда пришли.

— Так точно, Ваше высочество! — поспешно кивнул Штольц, но в его глазах уже мелькнуло понимание.

— Я читала в древних книгах, — продолжила Лисбет, — что в этой горе есть сеть тоннелей, вырытых ещё архонтами. Мы их так и не нашли, но, похоже, партизанам повезло больше. А значит, они уже на полпути к южному форту, который мы оставили без присмотра.

Штольц молчал, но его взгляд стал осмысленным. Он больше не смотрел на неё как на девочку — теперь он видел расчётливого командира.

— Поэтому, — Лисбет повернулась к нему, — оставим здесь сапёров и стрелковый батальон. Пусть создают видимость, что вся дивизия полезла в эти тоннели. Шум, свет, взрывы — вы поняли.

— Так точно! — Штольц выпрямился, и в его голосе уже не было прежней подобострастности.

— Авиация пусть следит за всеми выходами, — продолжала Лисбет. — Но я уверена — они выйдут у южного форта. Всю дивизию перебрасываем туда. Артиллерии и харвестерам — немедленно разворачиваться и двигаться следом.

— Блестящий план, Ваше высочество!

— Да. — Лисбет бросила последний взгляд на гору. — И передайте отцу, что нам понадобятся корабли воздушных пиратов. Без них южный форт не удержать.

Штольц резко щёлкнул каблуками.

— Будет исполнено!

Она не ответила. Её мысли уже были там, за горами, где ждал новый бой. Штольц отдал честь и быстрым шагом направился к командному пункту, чтобы передать приказы. Лисбет же осталась одна перед разрушенным фортом, который недавно штурмовал карательный отряд Вурзека. Она решила осмотреть его лично - понять чужие ошибки, чтобы не повторять их самой. То, что она увидела, заставило её сморщить нос. Она повидала немало грязных укреплений, но это... Земля была усеяна окурками, пустыми бутылками, овощными очистками. В углах зияли зловонные ямы - явные следы того, что здесь справляли нужду прямо под открытым небом. Деревянные леса и укрепления выглядели так, будто их собирали пьяные рекруты в полной темноте.

Но командный пункт поражал контрастом - вылизанный до блеска, с аккуратно расставленной мебелью и безупречно чистым столом.

"Тут точно была Ортрум", - мелькнуло у Лисбет.

Она вспомнила её - та иногда появлялась при дворе в свите своей кузины-герцогини. Даже маленькой Лисбет она запомнилась не только стальным крюком вместо руки, но и таким же стальным выражением лица. Из всех, кого видела Лисбет в детстве - от гремлинских мародёров до начальников службы безопасности - именно Ортрум вызывала у неё тот редкий холодок по спине.

Ещё раз окинув взглядом бункер и убедившись, что ничего важного не упущено, Лисбет развернулась и направилась к своему броневику. Здесь ей больше нечего было делать - впереди ждала защита южного форта. Её сапоги гулко чавкали по грязной земле, оставляя чёткие следы среди хаотичных отпечатков, оставленных бежавшим противником.

*****

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор. Йохан и Ганс. 2310г

Когда все ушли, Йохан радостно хлопнул Ганса по плечу: "Хорошую же ты придумал идею остаться! Гляди, сколько тут добра!"

Он с жадным блеском в глазах указывал на груду брошенных золотых украшений, сверкавших в свете их фонарей. Но Ганс лишь покачал головой, крепче сжимая в руке винтовку:

"Я честно сказал - мы ищем няню. Клад подождёт."

Йохан обиженно надулся, но тут же переменился: "Ладно... Но дай хоть пару минут - возьму пару безделушек на память!"

Пока Йохан копошился среди сокровищ, Ганс с остальными - семью ополченцами и гвардейцами - методично прочёсывали пещеру. Их объединяла не просто цель - их сплотила воля кольца Дарнкров, зовущая найти пропавшую няню.

Через два часа упорных поисков один из гвардейцев - коренастый детина с обожжённым лицом - внезапно замер у подозрительного завала.

"Тут... воздух идёт," - пробормотал он, приложив ладонь к щелям между камней.

В мгновение ока все девять человек, всё Братство Няни, бросились к завалу. Камень за камнем, передавая их по цепочке, они расчищали проход. И когда последний булыжник с грохотом скатился в сторону, перед ними открылся узкий, извилистый лаз - чёрная змея, уползающая в неизвестность. Свежий ветерок, пахнущий хвоей и свободой, ласково коснулся их запылённых лиц.

"Она там," - твёрдо сказал Ганс, первым шагая в темноту.

*****

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор. Агата. 2310г

Кристалл, активированный кольцом Агаты, треснул с оглушительным звоном, будто разбилась целая стеклянная гора. Девочка инстинктивно отпрянула, но было уже поздно - осколки рассыпались в сверкающую пыль, и перед ней возникла гигантская фигура, закованная в невиданные доселе чёрные доспехи.

Существо медленно расправило плечи, и по его доспехам пробежали красным светом прожилки. Чёрный шлем неожиданно раскрылся, подобно механическому цветку, обнажая лицо - слишком совершенное, чтобы принадлежать гному. Холодные голубые глаза, светящиеся изнутри, окинули присутствующих оценивающим взглядом. Из-под шлема выбивалась прядь пепельных волос.

— Гномы? — его голос прозвучал, как медный гонг, заставляя дрожать стены пещеры. — Гномы освободили меня?

Его взгляд скользнул по ополченцам, которые в ужасе прижались к стенам, затем по самой Агате. Внезапно существо засмеялось - резким, металлическим смехом, от которого по спине побежали мурашки.

— Как же долго я был в отключке? Вы, наверное, даже не помните, за что заточили меня здесь?

Агата сжала перстень, чувствуя, как её палец странно пульсирует под металлом кольца, от волнения.

— Кто ты? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Существо склонило голову в почти театральном поклоне.

— Капитан Второго полка. Командир "Стальных Змеев".

Его светящиеся глаза внезапно остановились на перстне.

— Откуда у тебя ключ активации?

Агата выпрямилась во весь свой небольшой рост.

— Это печать моего отца, — гордо ответила она, — короля Гномланда.

Архонт снова рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по пещере. — Печать? — Он презрительно щёлкнул языком. — Это ключ, девочка. Ключ к машинам, которые построил мой народ. А не гномы.

Резко развернувшись, он направился к выходу. Полковница мгновенно подала знак, и гвардейцы окружили его, наведя винтовки.

Забрало шлема архонта с лёгким шорохом закрылось. — И что вы собираетесь сделать этими пукалками? — Его голос зазвучал механически, сквозь встроенный ретранслятор. — Мой доспех выдержит прямое попадание из пушки, а ваши древние ружья — мне как с гуся вода.

Агата подбежала и схватила его за рукав. — Нам нужна твоя помощь. Ты знаешь, как управлять этими поездами. Доставь нас к южному форту — и потом иди куда хочешь.

Архонт замер на мгновение, его шлем слегка наклонился. — Зачем мне это? — Затем он резко выпрямился. — А моих сослуживцев вы не видели? Сколько дней я пробыл в криокамере? Или месяцев? — Он окинул взглядом их форму и оружие. — У вас странное обмундирование...

Агата глубоко вздохнула. — Не волнуйся... тут скорее не месяцы и даже не годы.

— Ну?

— Двести лет прошло с тех пор, как на этой земле видели живого архонта.

Шлем резко дёрнулся. — Двести лет?! Это невозможно! Про меня что, все забыли?!

— Не совсем, — осторожно продолжила Агата. — Была Великая война... Вы с элохимами уничтожили друг друга. Больше нет ни архонтов, ни элохимов. Ты... единственный.

Архонт резко зашагал по кругу. — Чушь! Это розыгрыш! Кто вас нанял? Старшина роты? Я ему задам!

— Это не розыгрыш! — Агата в отчаянии сжала кулаки. — Сейчас у нас снова война. Я — законная принцесса Гномланда, и пытаюсь вернуть трон, который отнял мой дядя-узурпатор, убивший моего отца!

Архонт остановился, его шлем наклонился в странном подобии задумчивости. — Милая сказочка... — пробормотал он. — Ладно. Ведите меня к этому вашему... старшине. Я сам всё увижу.

Агата переглянулась с полковницей. — Хорошо. Пойдёмте. Вы всё поймёте.

Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как земля под ногами внезапно кажется менее твёрдой. Двести лет... Целая эпоха, отделяющая этого воина от его мира. Что они пробудили?

Процессия из сотни гвардейцев, Ортрум, Агаты и архонта вышла на тёмную подземную платформу. Всю дорогу архонт ворчал:

— Ну и розыгрыш! Чучела мутантов разбросали, свет погасили... Полковник нас за такое вздрючит!

Но когда они достигли обрыва, откуда открывался вид на мёртвый город с застывшими механизмами, архонт замолчал. Его шлем поворачивался, сканируя пустоту.

— Как... так? — его механический голос дал сбой. — Где весь полк? Почему ничего не работает?

— Видишь, я не врала, — тихо сказала Агата. — Это не розыгрыш.

Архонт издал звук, от которого задрожали сталактиты. Он рухнул на колени, обхватив голову руками. Ортрум подошла и твёрдо положила руку на его плечо:

— Вставай, капитан. Их нет, но ты остался. И теперь только ты можешь помочь нам. — Она указала на Агату. — Перед тобой наследница гномьего престола, Агата Дарнкров. В её жилах течёт кровь архонтов. Возможно, она единственный родной тебе... гном в этом мире.

Архонт истерически засмеялся: — Дарнкров? Дарнкров?! Какая дурацкая фамилия! У архонтов таких не было. Может, Дариков? Мой дядя, генерал-полковник Дариков... — Он резко выпрямился. — Ну-ка, малышка, покажи своё "колечко".

Агата протянула руку с перстнём. Архонт склонился над ним, и вдруг громко чертыхнулся:

— Чёрт возьми! Это его ключ! Тут и штрихкод, и инициалы...

— А что означает этот шар в венках на его щитке? — спросила Агата.

— Это? — архонт фыркнул. — Герб транспортных войск. Мой дядя ими командовал. Поэтому я и оказался тут — капитан на полковничьей должности.

— И что это всё значит?

— Значит... — архонт замолчал, затем резко выпрямился, — что либо это чудовищно сложный розыгрыш, либо... ты моя дальняя родственница. В любом случае, твой ключ даёт высший доступ. Можешь активировать почти всё в этой пещере.

Они вернулись к поездам. На этот раз архонт действовал уверенно:

— Коснись панели, — приказал он.

Агата приложила перстень к чёрной пластине у локомотива.

Мгновение — и механизм ожил. Стены вагонов засветились голубым светом, иллюминаторы вспыхнули, а где-то в глубине заурчали двигатели, не требовавшие ни угля, ни пара.

— Южная станция, говорите? — архонт уже щёлкал невидимыми переключателями. — Размещайтесь, я открыл все двери. Программу задал — когда будете готовы, поедем.

Он обернулся:

— Кстати, вам оружие получше нужно?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась полковница.

— В той пещере видел кучу плазменных винтовок. — Архонт показал куда-то в темноту. — Но без перепрошивки через панель ключом — это просто куски углепластика.

Его шлем повернулся к Агате:

— Ну что, "родственница"? Поможем твоим солдатикам стать настоящими воинами?

Поезд скользил сквозь горные тоннели с неестественной плавностью, словно плыл по воздуху, а не катился по рельсам. Внутри вагоны напоминали скорее храмовые залы, чем транспортное средство - стены из матового металла с плавными изгибами излучали мягкий голубоватый свет, не оставляя теней.

Потолок был покрыт сложным узором из переплетающихся трубок, в которых переливалась какая-то жидкость. Пол, казавшийся цельным, слегка пружинил под ногами, подстраиваясь под шаг. Вдоль стен тянулись странные сиденья - не скамьи, а скорее выступы, принимавшие форму тела при малейшем прикосновении.

Ополченцы, привыкшие к коптящим паровозам и дребезжащим вагонам, осторожно переступали с ноги на ногу, боясь что-то повредить. Даже воздух здесь был другим - чистым, с едва уловимым металлическим привкусом, будто его фильтровали через тысячи невидимых мембран.

На стенах мерцали непонятные символы, то появляясь, то исчезая. Иногда откуда-то из глубины доносилось тихое гудение, напоминающее песню, и тогда по всему вагону пробегала рябь голубоватых огоньков.

Гарт осторожно провел пальцем по гладкой поверхности стены - и в месте прикосновения тут же вспыхнули непонятные знаки, сложившись во что-то похожее на карту.

— Это... магия? - прошептал он.

Архонт, прислонившийся к противоположной стене, издал звук, похожий на механический смех:

— Для вас - да. Для нас это было обычным транспортом. Хотя... - он провел рукой по панели, и знаки сменились, - этот состав действительно особенный. Боевой модуль "Молния".

— А как эта штука вообще работает? — Гарт вертел в руках плазменный эмиттер, пытаясь найти хоть какие-то знакомые детали.

Архонт молча взял у него оружие. Его доспехи мягко загудели, когда он прижал устройство к плечу. Мгновение — и по корпусу пробежали голубые прожилки света.

— Оно чувствует носителя, — пояснил он, и в его механическом голосе слышалась снисходительная усмешка. — Ваши предки назвали бы это тоже магией. Мы называли это наукой.

Внезапно поезд начал замедляться. Свет в вагонах сменился с голубого на красный.

— Прибыли, — объявил архонт, и его шлем повернулся к выходу.

Двери неслышно распахнулись, выпуская полк на отполированный перрон устланный вековым слоем пыли. Гвардейцы, пригибаясь, двинулись по узкому тоннелю, вырубленному в скале. Впереди внезапно расступилась каменная "стена" - искусно замаскированные ворота, и их обдало порывом свежего горного воздуха.

Перед ними, залитый багровым светом заката, высился Южный форт - неприступная твердыня, где узурпатор держал свои отборные войска. Бойницы чернели, как пустые глазницы, а зубцы стен напоминали оскал гигантского зверя. Но теперь, с архонтским оружием в руках, эти стены уже не казались непреодолимыми.

— Что теперь? — прошептала Лира, сжимая свою винтовку так, что костяшки пальцев побелели.

Агата подняла руку с перстнём. Металл отзывался тёплым пульсированием, вторя её сердцебиению.

— Теперь, — твёрдо сказала она, и её голос не дрогнул, — мы берём форт.

В последних лучах солнца её силуэт, обрамлённый светом архонтских технологий, на мгновение показался таким же древним и неотвратимым, как сама история.

Глава XVIII. Падение форта

Гномланд. Дворфия. Южный форт. Агата. 2310г

Некогда неприступный бастион узурпатора встретил их гробовой тишиной. Пустые бойницы зияли, как глазницы черепа. Ветер гулял между заброшенных баррикад, шевеля клочья старой ткани на ржавых гвоздях. На стенах стояли редкие силуэты часовых - такие же неподвижные, как каменные гаргульи на парапетах.

Лира прижала щеку к прохладному корпусу архонтского ружья. "Где же все?" - её шёпот растворился в свисте ветра.

Полковница провела пальцами по странному оружию в своих руках. "Охотятся за нами в лесах," - её губы растянулись в усмешке без юмора. - "Ирония... Они обыскивают чащу, пока мы..."

Резкий жест Агаты оборвал её. Тихо. Без шума. Но предосторожность оказалась излишней. Часовой на восточной башне внезапно вздрогнул, будто споткнувшись о невидимую преграду. Лира нажала на странный выступ своего ружья. Мир вспыхнул ослепительной синевой. Луч света прошил воздух с тихим шипением, оставляя за собой запах озона. Стражник не успел даже вскрикнуть - там, где мгновение назад стоял человек, остались лишь дымящиеся сапоги да хлопья пепла плавно оседающие на камни.

"Что за чёртовщина..." - Гарт машинально приложил руку к груди, древний жест его предков.

Архонт, наблюдавший за происходящим с холодным любопытством, лишь покачал головой. "Наука," - поправил он мягко, как бы сожалея об их невежестве. Его длинные пальцы коснулись странного устройства на поясе - оно ответило тихим, почти живым гудением. Где-то в глубине форта, в ответ на выстрел, звякнул колокол тревоги. Но было уже поздно. Тени начали двигаться. Не те тени, что отбрасывают стены на закате. Другие - более глубокие, более... голодные. Они стекали по камням, как чёрная нефть, принимая смутные очертания человеческих фигур.

Тревогу забили слишком поздно. Архонтские ружья пели свою разрушительную песню - лучи синего света прожигали камень, испаряли металл, превращали живую плоть в разлетевшийся пепел. Агата, пригнувшись за разбитой повозкой, отчаянно махала руками:

"Прекратите стрелять по стенам! Нам же этот форт нужен целым!"

Но в хаосе боя её никто не слышал. К ней подбежал архонт, его чёрная броня покрылась пылью и грязью.

"Мы ведь хотим захватить форт, а не переплавить его как пластилин лупой на солнце, верно?" - спросил он, как будто обсуждал погоду.

Агата раздражённо кивнула: "Не понимаю твоих сравнений, но да!"

"Тогда всё просто. Главные ворота обычно запираются на массивные железные засовы. Если найти их..."

"И как ты это сделаешь?" - удивлённо приподняла бровь принцесса.

Архонт вдруг резко вскочил и выхватил ружьё у ближайшего гвардейца: "Одолжу на минуту!"

"Эй!"

Но архонт уже возился с настройками оружия. "Это не просто излучатель - это магнитный манипулятор. Можно перенастроить..."

Раздался щелчок, и ружьё загудело по-новому.

"...и двигать металл даже сквозь стены."

Он прицелился в ворота. На мгновение воцарилась тишина. Затем раздались три глухих удара - словно невидимый кто-то выбивал дверь. Ворота бесшумно распахнулись.

"Первая и вторая рота - вперёд! Остальные - прикрытие!" - скомандовала Агата.

Штурмовая группа ворвалась внутрь. К их удивлению, большая часть гарнизона уже бросала оружие и поднимала руки. Вид синих лучей, плавящих камень, оказался убедительнее любых уговоров.

"Форт наш!" - радостно орали ополченцы, выламывая двери арсеналов.

Полковница металась между ними, выхватывая ящики с гранатами: "Осторожнее, чёрт возьми! Вы же..."

Глухой взрыв со стороны складов прервал её.

"...взорвёте себя к чертям", - закончила она, глядя на поднимающийся столб дыма.

Агата медленно шла по брусчатке форта, её сапоги вязли в слое пепла, ровным саваном укрывшем камни. Он падал с неба неторопливыми хлопьями, как первый снег в ноябре - только этот снег не таял, не растворялся, а лишь накапливался, хоронил под собой воспоминания о живых. Каждый её шаг поднимал серые облачка - пепел её народа, пепел тех, кто сегодня ещё сражался защищая эти стены. Пленные защитники форта стояли на коленях, сплетя пальцы на затылках. Двое ополченцев, лица которых невозможно было разглядеть под слоем копоти и усталости, лениво опирались на ружья, наблюдая за ними.

Комендант, согнувшись, что-то докладывал Ортрум. С их плеч осыпался пепел - тот самый, что ещё час назад был его подчинёнными. Победа. Но Агата не чувствовала торжества - лишь тяжёлую, как этот пепельный воздух, тревогу. Она простиралась дальше сегодняшнего дня, дальше завтрашнего сражения, уходя в туманное будущее.

Если она победит - ей придётся вершить суд. Если проиграет - её народ продолжит гибнуть. В любом исходе она видела лишь новые костры, новые казни. Разве сможет она, придя к власти, просто отчитать предателей и отпустить? Или кровь потребует новой крови, а пепел - нового пепла? Ветер поднял серое облако, и на миг Агате показалось, что в нём мелькают лица - все те, кто уже стал частью этого вечного ноябрьского снега.

Агата медленно вошла в полуразрушенные двери центральной башни. Архонт, заметив её движение, без слов последовал за ней. Они поднялись по винтовой лестнице, где каждый их шаг отзывался эхом в пустых каменных стенах, пока не достигли вершины.

С высоты открывался вид на дымящиеся руины форта и бескрайние леса за его стенами. Агата долго смотрела на линию горизонта, где небо сливалось с землёй в дымке, прежде чем нарушить тишину:

— Что дальше? — её голос звучал глухо, будто приглушённый пеплом, всё ещё витавшим в воздухе.

Архонт медленно повернул голову к северу, его голубые глаза сузились:

— Я не стратег, племяшка. Можно мне тебя так называть?

Уголки губ Агаты дрогнули: — Можно... только не при всех. При всех — только "Ваше высочество".

— Да, Ваше высочество, — Архонт сделал преувеличенно нелепый реверанс, заставив Агату улыбнуться ещё шире.

Она задумчиво повернула на пальце древний перстень: — Ты мне, получается, каким-то там дедом приходишься? — в её голосе звучала лёгкая насмешка, но глаза оставались серьёзными.

— Вероятно. А возможно, это просто совпадение, и твои предки просто нашли кольцо моего дяди... или сняли с его трупа. — Он бросил на неё искоса оценивающий взгляд. — Я бы не сказал, что гномы — мирный и цивилизованный народец.

— Ну-ну, — Агата пригрозила ему пальцем, но в её глазах мелькнула искорка. — Я тоже гном. И мы не "народец", а народ.

— Как скажете, Ваше высочество, — он снова склонился в том же нелепом реверансе.

Агата вернулась к созерцанию горизонта, её лицо вновь стало серьёзным: — Так что же нам делать? Сюда уже наверняка движется армия Гаррука. Они будут здесь через два дня. А у нас... — она обернулась, будто мысленно пересчитывая свои силы, — чуть больше пехотного полка.

Архонт задумчиво постучал пальцами по древку своего странного оружия: — Я бы распределил силы. Треть — на стенах с эмиттерами, треть — в том лесу, — он кивнул в сторону тёмной полосы деревьев, — и последних — в пещерах за скалами. Когда их пехота подойдёт, лесной отряд ударит с тыла, уничтожит артиллерию, затем соединится с теми, кто в пещерах...

— И начнёт обстрел с флангов, — закончила за него Агата, глаза её внезапно загорелись. — Это... это отличный план! Я расскажу Ортрум. И уточню, что это твоя идея. — Она прищурилась. — А говоришь, не стратег.

— А твои эмиттеры... — она осторожно коснулась холодного углепластика его оружия, — они смогут пробить броню харвестеров?

Архонт усмехнулся: — Расплавят в мгновение ока. Останется лишь лужа металла на земле.

Над ними повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь далёким карканьем ворон. Агата глубоко вздохнула: — Значит, у нас есть шанс. Надо подготовиться... и выспаться. Через два дня будет тяжёлый бой.

Они стояли молча, глядя, как последние лучи заходящего солнца окрашивают пепельное небо в переливающиеся красные оттенки. Где-то вдалеке, за лесом, уже чувствовалось дыхание приближающейся бури.

— А ты не думала никогда, зачем тебе всё это? — внезапно разорвал тишину Архонт своим стальным голосом.

— Меня с детства няня учила, что я должна вернуть своё. Что узурпатор плохой, а трон по праву мой. Это моё предназначение — править Гномландом.

— Звучит пафосно. Но то ли это, чего действительно хочешь ты?

— До этого момента — хотела. А теперь... даже не знаю. — Агата закусила губу, затем резко встряхнула головой. — Нет, хочу! Ещё как хочу! Я освобожу свою страну от тирана и сделаю её снова прекрасной, как при моих предках.

— Что ж, завидую тебе. — Архонт усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень. — А я так и не знаю, чего хочу. Всю жизнь меня вели за руку — сначала родители, потом дядя. Они с пелёнок готовили меня к военной службе: "Престижно, да и должность с такими связями получишь". — Он с силой выдохнул. — А мне снились путешествия. Свобода. По иронии, попав в транспортные войска, я три года не видел ничего, кроме стен этой чёртовой горы. Солнце — только в отпуске.

— А я, — Агата облокотилась на обгоревший зубец стены, — напутешествовалась по лесам и долам, по деревушкам и пещерам. Теперь мечтаю об одном — наконец осесть. Желательно на троне.

— Всё так и будет. — Архонт повернулся к ней, и закат окрасил его лицо в багровые тона. — Ты удивительно целеустремлённая. И умная — не по годам.

— Ну да, конечно! — Агата фыркнула. — Тебе-то сколько? Триста лет?

— Что?! — Он приложил руку к груди с наигранным возмущением. — Мне даже тридцати нет!

— Значит, двести тридцать, — засмеялась она. Затем внезапно смолкла. — Кстати, как тебя зовут? Всё "Архонт" да "Архонт"...

— Моё имя... — он покрутил пальцем у виска, — слишком сложно для гномьего языка. Когда я служил здесь, никто не мог его выговорить. Звали просто — Свиат.

— Можно и я так буду?

— Конечно, племяшка.

Двое пепельноволосых стояли на вершине башни с оплавленными зубцами. Кроваво-красный закат растекался по горизонту, вдавливая в землю пылающий диск солнца. Где-то внизу, у подножия, уже зажигались первые огни — крошечные, как искры, но непокорные надвигающейся тьме.

*****

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор. Йохан и Ганс. 2310г

Йохан, Ганс и семеро гвардейцев продвигались по узкому извилистому коридору, едва освещённому их фонарями. Каменные стены, покрытые слоем вековой пыли, сжимались вокруг, словно пытаясь задушить непрошеных гостей. Впереди мелькнули тени — несколько фигур тащили что-то массивное, согнувшись под тяжестью ноши. Они двигались странно: то замедлялись, то резко ускорялись, исчезая за поворотами, будто дразня погоню.

— Держитесь ближе! — прошипел Йохан, сжимая в руках пистолет.

Гвардейцы ускорили шаг, но преследуемые словно растворялись в лабиринте коридоров, снова появляясь лишь на мгновение, прежде чем вновь скрыться. Наконец, после череды крутых поворотов, братство няни загнало беглецов в тупик. Те в панике рванулись к стене, отодвинули каменную плиту — и перед ними открылся узкий лаз, ведущий на поверхность.

— Стойте! — рявкнул Ганс, но было поздно.

Последний из беглецов проскользнул в проход, и с грохотом обрушившиеся камни наглухо запечатали выход.

Когда братство наконец расчистило завал, перед ними открылась тревожная картина. Гвардейцы Гаррука уже окружили кучку мутантов, скрутив их цепями. В небе медленно кружил разведывательный дирижабль, его тень скользила по земле, словно хищная птица, высматривающая добычу. Мутантов грузили в крытые бронированные грузовики с решётчатыми окнами. Особое внимание привлекала огромная клетка, сплетённая из костей, жил и прочего мерзкого материала. Её поднимали тросами в отдельный фургон, и сквозь жуткий плетёный каркас Ганс разглядел среди пленников няню.

— Стоять! — резко прошептал ему Йохан, прижимая к стене. — Ждём, пока не уедут.

Ганс сжал кулаки, но кивнул. Дирижабль всё ещё висел над ними, и любое неосторожное движение могло выдать их присутствие. Если гвардейцы заметят, братство либо перебьют на месте, либо сошлют в рудники — и неизвестно, что хуже.

— Направляются на юго-запад, — пробормотал один из гвардейцев, глядя вслед уходящей колонне. — В Чёрную крепость, ясно как день.

Йохан мрачно сжал губы.

— Возвращаемся в пещеру, — приказал он. — Из тряпья и мусора делаем маскировку. Ждём ночи, потом — медленно, осторожно — выползаем и уходим в лес. Иначе нас просто сотрут в порошок. Братство отступило в тень, готовясь к долгой и опасной погоне.

В полумраке пещеры, при тусклом свете фонарей и красного аварийного освещения архонтской пещеры, каждый из братства начал мастерить себе камуфляж из того, что удалось найти. Обрывки грязных тканей, тряпьё мутантов, куски чьих-то шкур — всё шло в ход.

Пока одни занимались маскировкой, другие обыскивали обширные залы пещеры, надеясь найти что-то ценное, что гвардейцы Ортрум могли упустить. Среди разбросанных останков мутантов им повезло отыскать несколько фрагментов архонтской брони — потемневшие от времени, но всё ещё прочные пластины с загадочными узорами.

— Смотрите! — один из гвардейцев поднял клинок, который даже после столетий забвения не покрылся ни пятнышком ржавчины. Лезвие отливало синеватым металлом, словно впитавшим в себя лунный свет.

Вскоре у каждого был хотя бы один архонтский клинок или кусок доспехов. Лишь Йохан, вместо оружия, набивал карманы золотыми украшениями — браслетами, перстнями, массивными подвесками с древними символами.

— На чёрный день, — буркнул он в ответ на неодобрительные взгляды.

Когда стемнело, братство осторожно выбралось из пещеры. Ночь была безлунной, но дирижабль всё ещё патрулировал небо, его прожектор, как слепящий глаз, методично прочёсывал склоны. Пришлось двигаться ползком, замирая каждый раз, когда луч света скользил в их сторону.

— Ждать... Сейчас... Теперь!

Они ползли от камня к камню, от расщелины к расщелине, пока наконец не достигли кромки леса. Тени деревьев сомкнулись над ними, скрывая от посторонних глаз.

— Теперь свободнее, — выдохнул Ганс.

Братство двинулось на юго-запад, туда, где вдали, за холмами, должна была быть Чёрная крепость. И няня.

Пройдя сквозь чащу, к утру братство вышло к окраине небольшого села. В центре, возле покосившегося амбара, крестьяне закидывали в кузов разбитого грузовика с прицепом последние охапки сена. Машина выглядела древней, с проржавевшими бортами и подтекающим радиатором, но мотор тихо урчал — значит, на ходу.

— Нам нужен этот грузовик, — прошептал Йохан, пристально наблюдая за цвергскими крестьянами. — Без транспорта мы никогда не нагоним кортеж.

Ганс мрачно кивнул.

— Тогда по-тихому не получится.

Они вышли из леса, держа оружие наготове. Крестьяне заметили их слишком поздно — когда стволы винтовок уже были направлены в их сторону.

— Отойдите от машины! — рявкнул Йохан.

Селяне замерли, затем, бросив грабли и вилы, разбежались кто куда. Братство тут же принялось очищать кузов от сена, проверять бак и осматривать двигатель.

— Бензин есть, масло течёт, но пока хватит, — пробормотал один из гвардейцев, залезая в кабину.

Они уже почти закончили, когда вдали раздался набат — глухой, тревожный звон колокола.

— Чёрт, — прошипел Ганс.

Из-за домов высыпали цверги — десятки крестьян с вилами, топорами, а кое-кто даже с охотничьими ружьями. Их лица были искажены яростью — чужаки, угрожающие оружием, для них были не лучше солдат Гаррука.

— Заводи! Быстро! — крикнул Йохан, вскидывая винтовку.

Раздались первые выстрелы. Пули со звоном ударили по металлу грузовика, одна пробила крыло. Братство ответило огнём, не стремясь попасть в крестьян, но заставляя их искать укрытие.

— Завелось! — проревел гвардеец за рулём.

Они запрыгнули в кузов, цепляясь за борта, пока грузовик с рёвом трогался с места. Крестьяне не отступали — кто-то бросил камень, угодив одному из гвардейцев в плечо, другой выстрелил вдогонку из двустволки, но пуля лишь чиркнула по прицепу.

Грузовик, кренясь и подпрыгивая на ухабах, вырвался за околицу. Позади оставались крики, ещё несколько беспорядочных выстрелов, но расстояние быстро росло.

— Юго-запад, — пробормотал Ганс, глядя на дорогу, уходящую вдаль. — Теперь у нас есть шанс.

Машина, скрипя и стуча, неслась по разбитой дороге, оставляя за собой клубы пыли. Чёрная крепость ждала. И они уже не собирались останавливаться.

Глава XIX. Железный шторм

Гномланд. Цвергия. Предместье Альтстадта. Йохан и Ганс. 2310г

Грузовик, скрипя тормозами и покачиваясь на разбитой дороге, подкатил к автозаправке на окраине Альтштадта. Даже для цвергских земель этот городок казался скромным — больше похожим на разросшуюся деревню, чем на столицу региона.

Цвергская архитектура отличалась от гномьей своей основательностью и простотой. Дома здесь строили из тёмно-красного кирпича, без излишеств вроде фахверковых узоров. Фасады были строгими, почти аскетичными, с узкими окнами и массивными дверьми. В этом прослеживалось влияние нибелунгов, чьи земли хоть и отделяли от цвергов дворфские леса, но чей стиль всё же просочился сюда через торговые пути и старые союзы.

Сама заправка представляла собой двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской и вывеской, на которой едва угадывались слова «Альтштадт-Оил». К дому примыкал широкий козырёк, под которым стояли четыре заправочные колонки. Они были старыми, с потрёпанными шлангами и потускневшими циферблатами, но исправно работали. Между ними суетился молодой цверг в засаленном комбинезоне. Его рыжая борода, ещё не достигшая положенной длины, была собрана в неопрятный пучок, а лицо покрыто слоем дорожной пыли и масляных пятен.

— Добро пожаловать в Альтштадт, — пробормотал он, не глядя на подъехавший грузовик, и потянулся к ближайшей колонке. — Бензин или солярку?

Грузовик скрипнул пружинами, окончательно замирая. За рулём сидел гвардеец, а рядом с ним — Ганс и Йохан, устало протирая лица ладонями. Запах бензина и машинного масла витал в воздухе, смешиваясь с пылью и дымом от дальнего завода.

— У кого-нибудь из вас есть деньги на бензин? — спросил гвардеец, устремив взгляд на Йохана.

Йохан демонстративно отвернулся к окну, делая вид, что не слышит вопроса. Ганс толкнул его в плечо.

— Йохан, давай, раскошеливайся. Мы же все видели, как ты золотишко по пещере собирал.

— А что сразу я? — огрызнулся Йохан.

— Ну больше ни у кого же нет.

— Там только золотые украшения. Никто не будет продавать бензин за ювелирку.

— А тот мешочек, что мы у работорговцев забрали? Ты же его не закопал нигде?

Йохан тяжело вздохнул, поморщился и потянулся во внутренний карман. Монеты звякнули, когда он выудил один золотой и с явной неохотой втолкнул его в ладонь Ганса.

— Другое дело! — Ганс тут же оживился. — Я пойду оплачу, а вы заправляйте.

Он отодвинул Йохана, выпрыгнул из кабины и, поправив шинель, направился к заправочному магазинчику.

Йохан поёрзал на сиденье, потирая место, откуда исчезла монета, затем потянулся за портсигаром с самокрутками. Один из гвардейцев, свесившись через борт кузова, тут же рявкнул:

— Ты совсем с дуба рухнул? Это же бензоколонка! Мы все на воздух взлетим из-за твоей дурости!

— Да ничего мы не взлетим, — пробурчал Йохан, нехотя убирая портсигар обратно. — Я так... пересчитать доставал.

Гвардеец только фыркнул и скрылся в кузове, а цверг у колонки, услышав перепалку, многозначительно покачал головой, но продолжил заправку.

В это время к заправке подкатила полицейская машина. Один из стражей порядка направился в магазинчик, а второй пристально разглядывал грузовик. Его взгляд скользил по кузову, задерживался на вооружённых гвардейцах без опознавательных знаков, затем он достал какие-то бумаги и начал сверяться, бросая украдкой взгляды на подозрительных пассажиров. Нервно постукивая пальцами по рулю, полицейский наконец вышел из машины и с деланной небрежностью начал обходить грузовик, на мгновение задержавшись у заднего номера. Однако, так и не решившись подойти к водителю, он вернулся в салон, но его напряжённая поза выдавала бдительность.

Йохан, почуяв неладное, подошёл к кузову и обратился к старшему гвардейцу: — Неспроста он тут крутится. Похоже, на нас уже дали наводку. Будь уверен — на выезде с заправки нас будет ждать целый участок.

Старший гвардеец мрачно потирал подбородок: — Через лес не проехать — единственный путь на трассу. Опять перестрелка...

— Слушай, — Йохан понизил голос, — у них нет раций, телефонов тоже. Пока они не доложат начальству, у нас есть шанс. Надо задержать их здесь. Я беру того, что в машине, ты — второго. Остальные пусть прикрывают из грузовика.

— Без трупов, — резко оборвал его старший. — Только связать и отвести подальше. Час-полтора у нас будет — успеем исчезнуть.

— Постараюсь, — усмехнулся Йохан, — но если что-то пойдёт не так...

— Без "если", — сухо заключил гвардеец.

Йохан неспешно направился к полицейской машине, его походка была лёгкой, почти беззаботной, но рука незаметно скользнула к скрытому под плащом ножу. Ветер донёс запах бензина и далёкий гул мотора — время начинало свой неумолимый отсчёт.

*****

Гномланд. Дворфия. Южный форт. Агата. 2310г

Ночь выдалась тревожной. Агата лежала на жесткой койке в комендантской спальне, куда её поселили после того, как прежнего хозяина этих покоев упрятали в тюремную камеру. Скрипучая кровать, пропитанная запахом табака и пота, была отталкивающей и неудобной.

Днём они провели военный совет с полковницей Ортрум, дотошно разбирая каждый возможный сценарий предстоящей битвы. Казалось, предусмотрели всё - от расположения артиллерии до запасов боеприпасов. Но теперь, в тишине ночи, когда разум должен был отдыхать, тревога грызла Агату изнутри, как назойливая мышь, прогрызающая дыру в мешке с зерном.

Несколько раз за ночь она вскакивала с кровати, накидывала потрёпанный офицерский плащ и поднималась на дозорную башню. Холодный ночной ветер обжигал лицо, а в кромешной тьме лишь слабый свет далёких звёзд мерцал над спящим фортом.

То ей чудились сдавленные выкрики за линией укреплений, то отдалённый рокот двигателей где-то за холмами. Но стоило прислушаться - и звуки растворялись в ночи, оставляя после себя лишь шелест травы да редкие крики ночных птиц. "Игра воображения", - убеждала себя Агата, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимают рукоять кинжала.

Под утро, когда первые бледные лучи только начали размывать горизонт, она наконец сумела загнать тревожные мысли в дальний угол сознания. "Хватит", - прошептала себе Агата, вдавливая голову в жесткую подушку. Сон пришёл тяжёлый и беспокойный, полный смутных образов - бегущих теней, грохота орудий и далёких, неразборчивых криков. Где-то на грани между явью и забытьём ей почудилось, что сигнал тревоги уже завывает свою страшную песнь, но когда она пыталась вскочить, тело отказывалось слушаться, будто придавленное невидимой тяжестью.

Грохот артиллерийского залпа разорвал утреннюю тишину, словно гром среди ясного неба. Первый снаряд врезался в западную стену форта, вырвав огромный кусок кладки и оставив после себя дымящийся кратер с оплавленными, зловеще красными краями. Агата вскочила с кровати, как ошпаренная. Руки сами собой натягивали одежду, пальцы дрожали, застёгивая пряжки архонтского доспеха. Она вылетела из комнаты, не чувствуя под собой ног, и взбежала по винтовой лестнице на башню.

Картина, открывшаяся её глазам, была удручающей. Двор форта напоминал разворошённый муравейник - полуодетые гвардейцы и ополченцы метались в панике, командиры кричали взаимоисключающие приказы, а где-то в стороне уже слышались стоны первых раненых. Как вихрь ворвалась во двор Ортрум. Её голос, резкий и чёткий, моментально восстановил подобие порядка:

— Первый взвод - на северную стену! Второй - к воротам! Орудийные расчёты - занять позиции!

Агата схватила бластерный эмиттер, её пальцы привычным движением подняли прицел. То, что она увидела, заставило кровь стынуть в жилах. На подступах к форту развернулась целая армия - десятки артиллерийских орудий, стройные ряды харвестеров, бесконечные цепи пехотинцев, броневики, выстроившиеся в ударные клинья. Всё это ждало только сигнала к атаке.

Прицелившись в ближайшую пушку, Агата нажала на спуск. Пучок плазмы, оставив за собой синеватый след, взорвался в сотне метров от цели. "Недостаточная дальность", - мелькнула тревожная мысль. Мозг заработал на пределе, перебирая варианты. В этот момент на башню ворвались Лира, Гарт и Бренн. В их глазах читался немой вопрос - что делать?

Агата сделала глубокий вдох:

— Собираем летучий отряд. Все броневики, всех гвардейцев с эмиттерами. Подходим на максимально возможное расстояние и начинаем методичный обстрел, постоянно меняя позиции. Первоочередные цели - артиллерия, затем харвестеры. Передайте Ортрум!

Троица кивнула и бросилась исполнять приказ.

И тогда на башне появился Он. Архонт. Его тёмный доспех переливался в утреннем солнце, а глаза горели холодным огнём.

— Что будем делать? - почти выдохнула Агата.

Архонт медленно повернулся к ней. Когда он заговорил, его голос звучал спокойно, но в каждом слове чувствовалась стальная решимость:

— Ты носишь Ключ. Пришло время его использовать.

Он сделал паузу, и в этой паузе слышался грохот новых разрывов, крики солдат, скрежет металла.

— Включи защитный купол, Агата. Покажи им истинную мощь архонтов.

****

Гномланд. Дворфия. Южный форт. Лисбет. 2310г

Лисбет, прищурившись, наблюдала за бомбардировкой через бинокль. Её пальцы судорожно сжимали кожаную оправу оптического прибора.

— Ещё залп! — резко скомандовала она.

Рядом кашлянул командир артиллерии, нервно переминаясь с ноги на ногу: — Ваше высочество, но там же наши склады...

— Я сказала — огонь! — её голос прозвучал как удар хлыста.

Она видела, как второй снаряд, оставляя за собой огненный шлейф, врезался в основание южной башни. На мгновение казалось, будто могучая каменная конструкция просто содрогнулась - затем верхняя часть сооружения медленно наклонилась, словно пьяный великан, и с грохотом обрушилась вниз. Облако пыли и дыма поднялось на десятки метров, скрыв на время весь южный фланг крепости. Когда дым рассеялся, открылось жуткое зрелище - от некогда горделивой башни осталась лишь нижняя треть, с торчащими, как сломанные зубы, балками перекрытий. Из развороченных внутренних помещений валил густой чёрный дым, а по склону груды обломков медленно скатывались отдельные камни.

В восточной стене зияла дыра размером с дом - след прямого попадания тяжёлого снаряда. Края пролома были оплавлены и почернели, а изнутри виднелись перекореженные металлические конструкции.

Ополченцы метались в панике, некоторые без оружия, некоторые тащили на себе раненых. Одни бежали к бойницам, другие - прочь от них. Кто-то кричал, призывая к порядку, кто-то молился, прижавшись к стенам. В воздухе стоял едкий запах пороха, гари и чего-то металлического - возможно, крови. Всё это происходило под непрекращающийся грохот новых разрывов, от которых дрожала земля и сыпалась штукатурка с древних стен.

Но где же она?

И тогда Лисбет заметила — на самой вершине центральной башни, под развевающимся чёрным знаменем с печатью Дарнкров, чётко вырисовывались две фигуры. Одна — в архонтском нагруднике и рваном плаще. Вторая — высокая, в чёрном. "Принцесса. Но кто с ней?" — внезапное беспокойство захлестнуло Лисбет, заставив сердце учащённо биться.

— Готовьте штурмовые отряды! — прошипела она, сжимая кулаки. — Я хочу её голову на пике!

Внезапно с флангов полетели огненные шары, оставляя за собой синеватый след. Они плавили стволы орудий, превращая артиллеристов в обугленные силуэты. К Лисбет подбежал запыхавшийся Штольц, его лицо было покрыто копотью.

— Они выслали летучие отряды на броневиках! — выпалил он. — Но у них какое-то новое оружие, я ничего подобного ещё не видел!

Лисбет начала понимать, кто была та загадочная фигура рядом с Агатой. Но разум отказывался верить — живой Архонт? На стороне этой выскочки?

— Пусть выступают и уничтожат этих летунов, — сквозь зубы приказала она. — Или загнать их обратно за стены. Если они не стреляют из форта — значит не могут достать до наших позиций. — Она резко обернулась к Штольцу: — И где эти чёртовы пираты? Вечно опаздывают!

— Скоро прибудут, ваше высочество! — отчеканил Штольц, взял под козырёк и бросился исполнять приказ.

Лисбет осталась одна, лицо её было каменной маской, но внутри бушевала буря. "Архонт... С его технологиями... Какие ещё сюрпризы он принёс с собой? И почему он помогает ей, а не нам?"

Она снова подняла бинокль. Плазменные шары продолжали проноситься над полем боя, оставляя за собой дымящиеся следы. Они напоминали ускоренные кадры заката — будто само солнце сорвалось с небес и мчалось, испепеляя всё на своём пути.

****

Гномланд. Дворфия. Южный форт. Агата. 2310г

Снаружи форт по-прежнему выглядел неприступной твердыней. Его могучие стены из тёмного камня, веками впитывавшего кровь защитников, гордо возвышались над равниной. Величественные башни с узкими бойницами, словно каменные стражи, бросали длинные тени на поле боя. Глубокий ров, наполненный мутной водой, сверкал в лучах заходящего солнца, как извилистая змея, обвившая крепость. Лишь кое-где можно было разглядеть свежие шрамы от артиллерийских обстрелов — выщербленные участки кладки, опалённые взрывами камни.

Южная башня, некогда горделиво устремлённая в небо, теперь представляла жалкое зрелище — её верхняя часть была снесена, словно гигантской рукой, обнажив внутренние помещения, где ещё тлели остатки деревянных перекрытий. В восточной стене зияла огромная брешь, через которую виднелись метавшиеся внутри люди. Но в целом форт по-прежнему стоял непоколебимо, как исполинский утёс, бросающий вызов бушующему морю.

Однако внутри царил настоящий ад. Двор крепости напоминал растревоженный улей. Воздух был густ от порохового дыма и пыли, смешанных с едким запахом гари. Повсюду сновали солдаты, их голоса сливались в оглушительный гул:

— Раненых в подвал! Быстрее! — кричал седой унтер-офицер, указывая на зияющий проём в полу. — Там уже развернули перевязочный пункт!

У стены металась группа ополченцев: — Где боеприпасы?! Нам нужны патроны к пулемётам! — один из них, с перекошенным от ужаса лицом, хватал за рукава каждого проходящего.

С восточной стороны донесся новый взрыв, и сразу несколько голосов завопило вразнобой: — Они прорываются с востока! К стене! Все к стене!

К воротам вбежал окровавленный офицер, его мундир был прожжён в нескольких местах: — Летучие отряды разбиты... — он тяжело дышал, опираясь о стену. — Оставшиеся... возвращаются в форт...

Где-то рядом рухнула горящая балка, осыпав двор градом искр. В этой кромешной суматохе лишь одно было ясно — крепость ещё держалась, но каждый новый удар приближал момент, когда чаша терпения переполнится.

Агата и Свиат стремительно спускались по узкой винтовой лестнице центральной башни, их шаги гулко отдавались в каменном колодце. Внизу, по словам Архонта, должен был находиться пульт управления оборонительными системами крепости. Но когда они достигли основания башни, перед ними предстала лишь глухая каменная стена.

— В подвал! — крикнул Свиат, разворачиваясь на ходу.

Им пришлось пробиваться сквозь хаос перевязочного пункта, где стоны раненых сливались в жуткую симфонию боли. Они перелезали через завалы из разбитых носилок и ящиков с медикаментами, их сапоги скользили по лужам крови и пролитых лекарств.

Наконец они обнаружили узкую лестницу, ведущую в нижние уровни. Но вход был наглухо замурован кирпичной кладкой. Свиат без колебаний схватил эмиттер, жестом попросив Агату отойти. Голубоватый луч плазмы с шипением прорезал камень, превращая кирпичи в раскалённую лаву. Воздух наполнился едким запахом расплавленного кремния.

Пройдя через дымящийся проём, они оказались в древнем подземелье. Лучи фонарей выхватывали из темноты покрытые вековой пылью артефакты. И там, в самом сердце крепости, они нашли его — массивную панель управления, покрытую мерцающими архонтскими символами.

— Что это? — прошептала Агата, чувствуя, как перстень на её пальце начинает излучать тепло.

— Система защиты, — ответил Свиат, проводя рукой по загадочным символам. — Но ей нужен ключ. Последний дар моих предков твоему роду.

Перстень засветился докрасна, будто кусок угля. Снаружи донёсся оглушительный взрыв, от которого с потолка посыпалась пыль.

— Сделай это, — голос Свиата звучал как последний набат. — Иначе мы все погибнем.

Агата глубоко вдохнула и прижала пылающий перстень к центру панели.

Глава XX. Небесное спасение

Гномланд. Цвергия. Предместье Альтстадта. Йохан и Ганс. 2310г

Стоял приятный тёплый полдень. Воздух дрожал от зноя, смешивая запах нагретого асфальта, бензина и свежескошенной травы с придорожной лужайки. Слышался ленивый шёпот листвы, перебранка воробьёв в кронах и монотонное журчание топлива в протёртых шлангах компании «Альтштадт-Ойл». У колонки, похожий на суслика юный обслуживающий, вскинулся на цыпочках, протирая потные ладони о засаленный комбинезон. Его круглые глаза, увеличинные толстыми линзами очков, жадно впитывали назревающее зрелище. Заправщик нервно облизнул губы, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он знал — лучше не замечать лишнего. Но любопытство оказалось сильнее страха.

Йохан шёл к полицейской машине, нарочито медленно и слегка покачиваясь, изображая пьяную походку. Его пальцы незаметно сжимали в кармане рукоять ножа, а глаза прищуривались от яркого солнца, не упуская ни одной детали. Старший гвардеец, грузный мужчина с потухшей трубкой в зубах, неспешно вылез из кузова и направился к магазинчику, даже не взглянув в сторону Йохана. Но полицейский за рулём заметил приближающуюся фигуру. Его пальцы судорожно сжали руль, когда он резко завёл двигатель. Машина дёрнулась с места, завыла сирена, и проблесковые маячки залили асфальт тревожным синим светом.

— Ты чего, спятил, что ли?! — рявкнул второй полицейский, выскакивая из магазина с кульком, полным ещё тёплых брецелей.

— Садись быстрее! — прошипел водитель, уже вжимая педаль газа, и его голос сорвался на визгливый шёпот.

Кулёк дёрнулся из рук ошеломлённого полицейского, рассыпая по асфальту хрустящие крендельки.

Йохан и старший гвардеец бросились к машине, но было уже поздно. Второй полицейский, ловким движением швырнув кульок с брецелями через открытое окно на заднее сиденье, буквально нырнул в салон. Водитель тут же рванул с места, дверь захлопнулась сама собой от резкого ускорения.

Гвардеец успел схватиться за ручку двери, но машина дернулась вперед, вырвав ее из его потных пальцев. Йохан, сделав последний отчаянный рывок, лишь коснулся пальцами теплого еще металла бампера, когда полицейский автомобиль, взвыв двигателем, рванул вперед, оставив их стоять в клубах пыли и мелких камешков, щелкающих по сапогам.

— Проклятье! — выругался Йохан, сплёвывая пыль, набившуюся в рот.

— Все быстро в грузовик! — рявкнул старший гвардеец.

В этот момент из магазинчика неспешно вышел Ганс, задумчиво жуя брецель и разглядывая упаковку.

— Ты где шляешься?! Скорее в машину! — заорал на него Йохан, в ярости топая ногой.

Ганс удивлённо поднял брови: — А как вэ бенвин? — пробормотал он, торопливо дожевывая и роняя крошки.

Йохан лишь отчаянно махнул рукой, молча приказывая поторопиться, и в следующее мгновение уже вскарабкался в кабину грузовика. Водитель, хмуро наблюдавший за этой суетой, печально покачал головой: — Бензина-то нам ненадолго хватит... Может, хоть немного заправимся?

Но старший гвардеец уже колотил по крыше кабины, как по барабану: — Давай, шевелись! Уйдут же, чёрт побери!

Ганс едва успел вскочить на подножку, когда грузовик уже набирал скорость. Металл под ногами дрожал от работы перегруженного двигателя, а ветер свистел в ушах. Все понимали – эти старые машины созданы для перевозки урожая, а не для погонь. С каждой минутой полицейский автомобиль будет уходить всё дальше, но пока ещё теплилась слабая надежда.

Когда грузовик вырвался на трассу, ландшафт за окном преобразился. Редкие кривые сосны у обочины мелькали, как расставленные часовые, а за ними во все стороны до самого горизонта раскинулись бескрайние пшеничные поля Цвергии – житницы Гномланда.

Золотисто-янтарные волны колосьев переливались под солнцем, перемежаясь изумрудными квадратами молодых посевов и рыжими полосами уже убранных участков. Здесь земля дышала плодородием – тёмная, жирная, щедрая. Ветер гнал по полям серебристые шквалы, и казалось, будто само пространство пульсирует в такт этому древнему ритму.

Изредка мелькали островки цивилизации: одинокие фермы с красными черепичными крышами, стога сена, сложенные в аккуратные пирамиды, да редкие ветряные мельницы, лениво вращающие крыльями. Где-то вдалеке синела тонкая лента реки, обрамлённая вербами.

Промчав мимо съезда – то ли к скрытой в холмах ферме, то ли на параллельную грунтовку – грузовик снова нырнул в бесконечный океан колосьев. На горизонте уже маячили первые предгорья, но до них ещё было далеко. А пока только пшеница, пшеница и снова пшеница, простирающаяся до самых краёв земли. В кабине стояла напряжённая тишина, прерываемая лишь рёвом мотора. Все понимали: если не догнать их до гор, шансов уже не будет.

Где-то впереди, на гребне очередного холма, мелькнул силуэт, похожий на полицейскую машину – всего на мгновение, прежде чем исчезнуть за поворотом.

— Держись! – крикнул водитель, вжимая педаль газа в пол.

Двигатель взревел в ответ, металл затрясся, и грузовик рванул вперёд, подпрыгивая на кочках. Йохан вцепился в ручку на панели, чувствуя, как колени подпрыгивают от каждой ямы. Но когда они въехали на вершину холма, перед ними открылся вид, от которого кровь стыла в жилах. Внизу, растянувшись поперёк дороги, стояли с десяток полицейских броневиков – стальные громадины с пулемётными турелями. Вокруг сновали вооружённые до зубов стражи порядка в тяжёлых бронежилетах, уже разворачивающие орудия. Солнечные блики играли на стволах, а красные проблесковые маячки заливали местность тревожным алым светом.

— Засада... – прошептал Ганс, выпуская из рук недоеденный брецель.

Водитель резко ударил по тормозам, и грузовик с визгом остановился. Все, кто находился в кузове, с грохотом впечатались в кабину, а Ганс с размаху ударился лбом о панель приборов, оставив на пыльном пластике жирный след от недоеденного брецеля.

— Ты чего, черт тебя дери, остановился?! — рявкнул старший гвардеец, перевесившись через борт и заглядывая в окно водителя.

— Там облава, — сквозь зубы процедил водитель, сжимая руль до побеления костяшек. — Нам не пробиться.

Ганс, потирая лоб, вдруг оживился: — Я видел съезд... километр назад, не больше. Может, развернёмся и рванём по нему?

— А куда он ведёт-то? — скептически буркнул водитель, нервно поглядывая в зеркало заднего вида.

— А пёс его знает! — перебил старший гвардеец. — Главное — подальше от этих бронированных ублюдков. Поехали!

Водитель, стиснув зубы, осторожно дал задний ход. Грузовик, скрипя тормозами, съехал с гребня холма, скрывшись из виду. Затем — резкий поворот руля, визг покрышек, и они уже неслись обратно по трассе. Из-за холма донеслись пронзительные сирены и рёв моторов — броневики бросились в погоню. Водитель вдавил педаль газа в пол, и грузовик, зарычав, покатился под уклон, набирая скорость. Съезд оказался узкой грунтовкой, уходящей в поля. Вдалеке виднелась одинокая ферма с покосившимся сараем.

— Остановимся, заправимся и двинем дальше! — прокричал старший гвардеец, перекрывая гул двигателя.

— А куда «дальше»-то? — пробурчал себе под нос Йохан, мрачно наблюдая, как в зеркале уже появляются первые проблески синих маячков. — Там, небось, тупик…

Но выбора уже не было. Грузовик, подпрыгивая на ухабах, нёсся к ферме — последнему островку перед неминуемой бурей.

****

Гномланд. Дворфия. Южный форт. Агата. 2310г

Перстень Агаты пылал на её пальце, как аварийный маяк. Панель управления архонтов мерцала неровным светом, но щит упорно не активировался.

— Почему он не работает?! — в отчаянии ударила она кулаком по холодному металлу, оставляя на полированной поверхности кровавый след.

Архонт резко схватил её за запястье: — Энергии недостаточно. Нужен внешний источник.

Над ними с оглушительным грохотом обрушилась часть потолка, подняв облако пыли. Где-то совсем рядом раздался пронзительный крик Лиры: — Они прорывают оборону!

Агата и Свиат, с трудом пробираясь сквозь хаос обрушенных камней и искорёженных металлических балок, выбрались на простор внутреннего двора форта. Земля под ногами продолжала содрогаться от артиллерийских ударов, каждый новый взрыв поднимал в воздух фонтаны земли и осколков.

Двор представлял собой жуткое зрелище. Всюду зияли свежие воронки, словно оспины на лице земли. Между ними лежали тела - синие гвардейские мундиры перемешались с серыми шинелями ополченцев. Медбратья, их лица залиты потом и кровью, безуспешно пытались эвакуировать раненых, но поток новых пострадавших не иссякал. Воздух был наполнен хрипами умирающих, стонами искалеченных и отчаянными криками санитаров.

Агата сделала шаг и почувствовала, как сапог увязает в липкой, тёплой луже. Она неосознанно посмотрела вниз - земля была покрыта кровавой жижей, в которой отражалось свинцовое небо. Волна ужаса накатила на неё, сжимая горло ледяными пальцами.

Тогда она подняла голову. И в этот момент… Солнце померкло. Гигантский дирижабль медленно проплыл над полем боя, затмевая небо. Его бронированный корпус, отполированный до зеркального блеска, слепил глаза, делая невозможным разглядеть опознавательные знаки. Размеры корабля повергали в ужас. Основной баллон закрыл собой полнеба, словно живая туча. Гондола размером с многоэтажный квартал, сравнимая разве что с океанским лайнером. Лопасти винтов, каждая длиной с паровоз, разрезали воздух с рёвом стального урагана. Броня корпуса переливалась в свете заката, создавая иллюзию движущегося металлического города. Казалось, сама война обрела форму и теперь плывёт над ними, готовясь обрушить всю свою мощь.

Его истинное предназначение оставалось загадкой. Возможно, в его чреве таилась смерть - сотни тонн зажигательных смесей, способных превратить форт в пылающий ад. А может быть, он нёс спасение - но кому? Им или их врагам? Агата почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это было не просто оружие, не просто машина войны. Это было воплощение абсолютной мощи, безразличной к их маленьким жизням и страданиям. Символ силы, перед которой все они были всего лишь муравьями.

— Это... королевские? — прошептал Гарт, сжимая окровавленную руку, его глаза сузились, пытаясь разглядеть опознавательные знаки на огромном корабле.

— Нет! — раздался резкий голос полковницы, выбежавшей во двор с пистолетом в руке. Её мундир был покрыт пылью и копотью, но поза оставалась прямой, как штык.

Глухой гудящий звук привлёк их внимание — с дирижабля начали опускаться массивные люльки на стальных канатах. В первой, покачиваясь на ветру, стоял необычный офицер. Его голубая форма, расшитая замысловатыми серебряными узорами, сверкала даже в этом кровавом полумраке. Цилиндрическая фуражка и аккуратные усики придавали ему комичный вид, но длинные прозрачные крылья за спиной, трепещущие как у стрекозы, сразу выдавали его природу.

— Принцесса Агата? — его голос был удивительно мягким, словно шуршание шёлковых простыней. — Мы здесь, чтобы вас эвакуировать. Прошу, поднимайтесь на борт!

— Ловушка! — зарычал Бренн, с грохотом взводя затвор архонтского ружья. Его массивные пальцы сжали оружие так, что костяшки побелели.

Офицер лишь печально покачал головой, его крылья на мгновение замерли: — Если бы мы хотели вашей смерти, просто сбросили бы напалм. — Он изящным жестом указал на восток, где королевские войска уже разворачивали зенитные орудия. — У вас три минуты на решение. После этого мы будем вынуждены уйти.

— Это феи! — крикнула Ортрум, резко разворачиваясь к своим солдатам. — Они наши союзники! Несите сюда всех раненых! Каждого! — Её голос дрогнул, но лишь на мгновение. — И даже убитых. Мы не оставим здесь никого.

Ополченцы бросились к люлькам, прикрывая отход непрерывной стрельбой. Каждый второй солдат тащил на плечах раненого товарища, а некоторые, стиснув зубы, несли безжизненные тела павших - никто не собирался оставлять своих на этом проклятом дворе. Люльки работали как часы - одна за другой поднимались вверх, переполненные людьми, и тут же спускались обратно за новой партией. Металлические канаты скрипели под нагрузкой, но выдерживали.

Агата с друзьями, Архонт, Ортрум и Ансвард оставались внизу до последнего, организуя эвакуацию. Они помогали раненым забраться в люльки, прикрывали отход огнём, подбирали упавших. Гарт, истекая кровью, продолжал отстреливаться одной рукой. Лира метко укладывала врагов за врагами. Даже молчаливый Бренн, забыв про свою обычную сдержанность, орал команды и подхватывал падающих. Когда двор окончательно опустел, только тогда они сами запрыгнули в последние люльки. Эти странные конструкции из лёгкого, почти невесомого, но невероятно прочного материала мягко приняли их на борт.

И начался подъём. Земля медленно уходила из-под ног, а вместе с ней оставались трупы королевских гвардейцев, воронки и этот проклятый форт, ставший могилой для стольких. Ветер свистел в ушах, люлька покачивалась, но они уже были вне досягаемости. Только сейчас Агата позволила себе выдохнуть. Они сделали это. Выжили. Но цена...

Она наблюдала, как королевские войска врываются во двор форта, и завороженно смотрела на дирижабль, закрывший солнце. Некоторые солдаты пытались стрелять, но пули рикошетили от люльки, не оставляя и следа. Вдали к форту приближались броневики с командующим составом. В одном из них сидела Лисбет, настороженно вглядываясь в небо, словно ожидая чего-то.

Сердце Агаты сжалось от горечи и печали. Она чувствовала, что проиграла. Перед глазами мелькали лица погибших бойцов — их жизни были отданы впустую. А ещё няня Марта… Брошенная, оставленная на произвол судьбы, пока Агата пыталась спасти себя.

Лира, стоявшая рядом, заметила её потерянный взгляд. Она крепко прижала Агату к себе и прошептала:

— Это не поражение. Это отступление. Они застали нас врасплох. Но мы соберёмся с силами и дадим им жёсткий ответ!

Агата молча кивнула, не отрывая взгляда от копошащихся внизу королевских гвардейцев.

— Быть может, всё не так плохо, — тихо сказала она. — Если мы ещё живы, если не сдались, значит, битва за справедливость ещё не окончена.

****

Лисбет резко распахнула дверь броневика, и холодный ветер ударил ей в лицо. Она замерла на мгновение, наблюдая, как исполинский дирижабль медленно растворяется в облаках. Это было чудовищное и величественное зрелище одновременно - словно целый город оторвался от земли и повис в небесах вверх ногами. Главная башня гондолы, устремленная вниз десятками ярусов, напоминала копье, готовое пронзить землю. Закатное солнце, отражаясь в полированных панелях, превращало летающую крепость в огненный метеор, взлетающий вверх.

Но не размеры дирижабля тревожили Лисбет. Ее тонкие брови сдвинулись в жесткую линию, когда она осознала странность происходящего. Почему эта летающая цитадель не превратила форт наполненный её гвардейцами в груду раскаленных руин? Почему просто забрала своих солдат и улетела, будто стыдливый вор?

"Они что, всерьез думают, что это останется без последствий?" - прошипела она. В ее глазах загорелся знакомый холодный огонь - тот самый, что заставлял трепетать даже бывалых гремлинских ветеранов.

"Безумные феи! - мысленно крикнула она вслед исчезающему дирижаблю. - Вы только что подписали себе смертный приговор!"

Развернувшись на каблуках, Лисбет бросилась обратно к броневику. "Ко дворцу! Немедленно!" - в ее голове звучала лишь одна мысль.

Она уже видела, как отец, услышав ее доклад, в ярости разобьет кулаком карту на столе. Война с феями была неизбежна, и теперь она начнется на их условиях. Пусть эти крылатые щеголи пожалеют о своем милосердии - она сделает так, чтобы их последние мысли были полны горького раскаяния.

— Ваше высочество, это были феи! — надрывался рядом семенящий Штольц, тыча пальцем в небо. — Открытое нарушение нейтралитета!

— Я не слепая, — сквозь зубы процедила Лисбет, — Но где, скажи на милость, чёртовы пираты, когда они так нужны?

— Пираты на подходе, ваше высочество! — Штольц вытянулся по струнке, но его дрожащий подбородок выдавал страх.

— Ты мне это твердишь уже три часа, идиот! — Лисбет швырнула перчатки ему в лицо и развернулась к броневику. — В Канцбург. Здесь нам больше нечего делать.

Броневик тронулся, подбрасывая на ухабах. Лисбет сидела, скрежеща зубами, когда внезапно над ними раздался нарастающий рёв. Она резко откинула шторку — небо почернело от рваных силуэтов пиратских бипланов.

— Стой!

Машина резко затормозила. Вдалеке, над ещё дымящимися руинами форта, разворачивалось невероятное зрелище: рой убогих "навозных мух" пиратской авиации бросался на исполинскую "гусеницу" фейского дирижабля. Лисбет злорадно обнажила клыки...

Но в следующий момент из сотен амбразур гондолы хлынул свинцовый ливень. Бипланы вспыхивали один за другим, как бумажные фонарики, оставляя в небе чёрные дымные шлейфы.

— Идиоты! — Лисбет в ярости ударила кулаком по сиденью. — Трогай! Что ты уставился, как баран? Нас переиграли эти... эти стрекозокрылые вырожденцы!

Броневик рванул с места, поднимая клубы пыли. Лисбет, стиснув зубы до боли, смотрела вперёд — сейчас в Канцбурге начнётся настоящая война. И она сделает всё, чтобы феи пожалели о сегодняшнем дне.

Глава XXI. Песчаная ловушка

Гномланд. Край Краснолюдов. Агата. 2310г

Край Краснолюдов — удивительное место, где зной и безжалостность природы сливаются воедино с диким нравом его обитателей. Это самая южная и самая жаркая часть Гномланда, раскалённая пустыня, где солнце висит в небе, словно раскалённое медное зеркало, а ветер несёт с собой не прохладу, а лишь новые волны удушающего песка. Здесь нет ни тени, ни милосердия. Только бескрайние дюны, переливающиеся под солнцем, словно золото, и редкие оазисы, вокруг которых кипит грязная, жестокая жизнь. Краснолюды — не просто гномы, а гномы, закалённые в песке и крови. Они славятся как разбойники, контрабандисты и мародёры, и их репутация здесь — закон. Если путник им понравится, его ограбят. Если не понравится — убьют. А потом всё равно ограбят.

Но самое поразительное в этом крае — его разительный контраст с соседними землями. Достаточно пересечь границу, и ты попадаешь из утончённого мира фей, с их хрустальными шпилями и парящими садами, в настоящий доисторический ад. Там, по ту сторону границы, феи возводят дворцы из стекла и бетона, здесь же ютятся жалкие лачуги из глины и ржавого железа, а вместо изысканных аристократов — заросшие, вонючие троглодиты, для которых понятия «этикет» и «приличия» звучат как проклятие на забытом языке.

И всё же… если подняться в небо, подальше от вони и криков пьяных разборок, перед глазами откроется потрясающая картина. Бескрайние барханы, переливающиеся в лучах заката, как океан из расплавленной бронзы. Ветер рисует на песке замысловатые узоры, стирая следы, словно время само пытается скрыть следы тех, кто осмелился сюда войти. А среди этих безжизненных просторов стоят древние руины — полузасыпанные песком стелы, обломки пирамид, странные арки с выцветшими письменами. Они торчат из дюн, как случайно оброненные вещи, напоминая о временах, когда эти пески не были пустыней. Когда здесь цвели сады, текли реки, а по мощёным дорогам шли караваны великой цивилизации, чьё имя теперь забыто. Краснолюды лишь плюют в сторону руин и шепчут: «Не копай глубже, чужеземец. Песок скрывает не только золото, но и кости. И не все они молчат». А ветер, как страж веков, продолжает заносить следы… пока однажды и сами руины не исчезнут навсегда.

Солнце пустыни внезапно померкло, будто гигантская тень накрыла землю. Но это была не буря — над песками проплывал исполинский дирижабль фей, несущий в своем чреве принцессу Дарнкров и ее разбитую армию. Внутри этот корабль был шедевр инженерной мысли и роскоши — словно пятизвёздочный океанский лайнер, поднятый в небо, но при этом вооружённый до зубов и закованный в броню. Здесь были тысячи кают с изысканным комфортом, просторные салоны с хрустальными люстрами, бассейн с водой, переливающейся, как жидкое серебро, величественное лобби с мраморными колоннами и даже концертный зал, где ещё вчера звучала крылатая музыка фейских виртуозов. Феи умели воевать с шиком. Каждый уголок дирижабля был выполнен в стиле ар-нуво — извилистые линии, плавные формы, причудливые орнаменты, словно застывшие волны или стебли фантастических растений.

Лобби встречало гостей витражными сводами, где солнечный свет, проникая сквозь цветное стекло, рисовал на паркете узоры из изумрудных и золотых бликов. Резные перила лестниц напоминали переплетённые ветви, а двери лифтов были украшены чеканными барельефами с изображением крылатых существ. Ресторан поражал стеклянным куполом, под которым висели люстры-медузы из хрусталя и бронзы, а столы были инкрустированы перламутром. Каюты выглядели как номера лучших отелей — деревянные панели с резными цветочными мотивами, кровати с гнутыми спинками, зеркала в рамах, похожих на застывшие потоки воды. Капитанский мостик был шедевром функциональной эстетики — приборные панели с элегантными латунными шкалами, штурвалы, украшенные виноградными лозами из чернёного серебра, и даже кожаные кресла, повторяющие изгибы человеческого тела.

Но сейчас всё это великолепие омрачилось войной. Лазарет, который в мирное время служил салоном для отдыха, теперь был переполнен ранеными. Белоснежные стены с фресками в виде растительных узоров теперь забрызганы кровью, шёлковые диваны застелены грубыми простынями, а изящные светильники освещали не улыбки аристократов, а искажённые болью лица. В холодной комнате, где раньше хранились вина, теперь лежали штабеля погибших солдат — их тела, ещё недавно полные жизни, теперь были лишь грузом, который предстояло с почестями предать земле. По роскошным коридорам, украшенным флоральными мозаиками, теперь ковыляли раненые бойцы — кто-то с перевязанной головой, кто-то опирался на костыль, оставляя кровавые следы на коврах. Бинты, грязь, стон — всё это казалось кощунством среди этой утончённой красоты.

Феи создали летающий дворец, но сейчас он нёс в себе горечь поражения. И где-то в глубине этого золотого ковчега, среди шёпота умирающих и скрипа перевязочных материалов, принцесса Дарнкров смотрела в иллюминатор на уходящие пески Края Краснолюдов, понимая, что её война ещё не закончена.

Ветер гнал по пустыне волны песка, создавая иллюзию бурного моря. Но настоящее море было у них за кормой — три десятка пиратских бипланов, похожих на рой грязных мух, неотступно преследовали их.

— Они всё ещё идут за нами, — устало прошептала Агата.

Очередной залп потряс корпус их судна. Где-то в глубине дирижабля раздался металлический скрежет, и Агата почувствовала, как пол под ногами накренился. Из коридора донеслись крики механиков и гулкий стук инструментов — экипаж спешно латал пробоины.

— Пристегнитесь! — раздался голос капитана из репродуктора. — Идём на резкий набор высоты!

Агата едва успела втянуть голову в плечи, как дирижабль рванул вверх. Её вдавило в кресло, а за окном песчаные дюны внезапно поплыли вниз, словно уступая место свинцовому небу. Пираты не отставали — один из их кораблей, более лёгкий и манёвренный, резко изменил курс и начал заходить слева. Агата увидела, как из боковых амбразур пиратского судна показались стволы пулемётов. В следующее мгновение воздух наполнился треском очередей. Стекла иллюминаторов задрожали, а по обшивке застучали пули, словно град по жестяной крыше.

— Держись! — раздался голос Ансварда, и дирижабль снова резко рванул в сторону, уходя из-под обстрела.

За окном мелькали обрывки облаков, а где-то внизу, уже далеко, оставались песчаные барханы, уходящие за горизонт. Но пираты не сдавались — их бипланы, словно тени, продолжали преследование, выписывая в небе смертоносные петли.

— Сколько их ещё? — пробормотала Агата, глядя, как к основным трём десяткам пиратских судов присоединяется четвёртый, вынырнувший из-за гряды скал.

— До границы ещё час, — ответил Ансвард, его голос звучал спокойно, но в глазах читалось напряжение. — Если не оторвёмся, придётся принимать бой.

Агата не хотела снова воевать, но если пираты догонят — выбора не будет. За окном вновь вспыхнули огни выстрелов, и дирижабль содрогнулся, уходя в очередной вираж. Принцесса почувствовала, как рядом с ней один за другим собираются её друзья. Сначала подошла Лира, её обычно насмешливый взгляд теперь был напряжённым и сосредоточенным. Затем, тяжело переступая, приблизился Бренн, его массивная фигура отбрасывала тень на стены каюты. Последним появился Гарт — он прижался лбом к стеклу, всматриваясь в клубящуюся за бортом пелену, и вдруг резко выпрямился.

— Это не просто ветер... — пробормотал он, указывая на горизонт.

Агата последовала за его взглядом. На краю пустыни, там, где песчаные дюны сливались с небом, поднималась гигантская стена бурого цвета. Она росла на глазах, поглощая всё вокруг, словно живое существо.

— Песчаная буря, — прошептала Лира, и её голос дрогнул.

В этот момент дверь в рубку распахнулась, и на палубу вышел лейтенант в голубом парадном мундире. Его лицо, покрытое капельками пота, было спокойным, но в глазах читалась тревога.

— Всем занять свои места и держаться крепче! — его голос перекрыл нарастающий рёв ветра. — Мы заходим в бурю, чтобы оторваться от пиратов.

Все понимающе расселись обратно по своим сиденьям, и в этот момент дирижабль резко рванул в сторону. Агата, вжавшись в кресло, увидела, как мир за иллюминатором перевернулся с ног на голову. Пиратские самолёты, ещё мгновение назад уверенным строем рассекавшие воздух, вдруг замерли в нерешительности, затем начали беспомощно дёргаться, словно мотыльки, попавшие в ураган. Первый истребитель, ярко-красный, с похабными рисунками на фюзеляже, вдруг резко задрал нос, затем бешено закрутился вокруг своей оси. Его левое крыло треснуло пополам с оглушительным хрустом, и машина, выплюнув шлейф чёрного дыма, камнем понеслась вниз, оставляя за собой спираль искр. Где-то внизу прогремел взрыв, и столб пламени взметнулся над дюнами.

Другой самолёт, раскрашенный в синие и жёлтые полосы, попытался выровняться, но могучий порыв ветра швырнул его в сторону. Он ударился крылом о соседний самолёт - раздался оглушительный скрежет металла, и обе машины, сплетённые в смертельном танце, начали падать, рассыпая обломки. Один из пилотов выпрыгнул с парашютом, но его тут же подхватила буря и швырнула в бурлящую песчаную мглу.

Ещё один самолёт, самый крупный, с грозными акульими зубами на носу, попытался уйти вверх, но стихия сыграла с ним злую шутку. Вихрь подхватил машину и начал крутить её, как ребёнок крутит игрушечный пропеллер. Самолёт завертелся с такой бешеной скоростью, что крылья начали отрываться одно за другим. Сначала отлетело правое, ударившись о корпус дирижабля и оставив вмятину, затем левое - оно пронеслось в метре от иллюминатора Агаты, и она на мгновение увидела панику в глазах пилота, прежде чем его машина взорвалась ослепительной вспышкой.

Но их собственный дирижабль тоже не выдерживал ярости бури. Корпус стонал и скрипел, как живое существо в агонии. Тросы, натянутые до предела, начали лопаться один за другим, хлопая, как выстрелы. Где-то в глубине раздался оглушительный треск - лопнула одна из основных балок каркаса. Пол под ногами Агаты вдруг накренился под неестественным углом, и она поняла, что они падают.

Песчаная буря ревела вокруг, как разъярённый зверь, хлеща по обшивке миллиардами песчинок. Где-то в этом хаосе ещё мелькали огни последних пиратских самолётов, но они уже напоминали скорее падающие звёзды, чем грозные боевые машины. Один, объятый пламенем, врезался в дюну, подняв фонтан песка; другой, потеряв управление, начал безумную "пляску святого Витта", кувыркаясь в воздухе, пока не развалился на части.

— Мы теряем высоту! — крикнул кто-то из экипажа.

Агата вцепилась в сиденье до боли в суставах, когда дирижабль внезапно клюнул носом вниз. Пол под ногами исчез, и на мгновение её подбросило вверх, пока ремни безопасности не врезались в плечи. За иллюминатором бешено мелькали размытые очертания скал - то приближающиеся, то исчезающие в песчаной мгле. Где-то внизу, сквозь рёв бури, послышался зловещий скрежет - это дюны цепляли днище дирижабля, словно голодные щупальца. Вдруг - страшный удар. Весь мир перевернулся. Агата на мгновение потеряла сознание от удара головой о переборку. Когда зрение вернулось, она увидела жуткую картину: кабина превратилась в ад.

Корпус дирижабля издавал звуки, похожие на предсмертные стоны раненого зверя. Металлические шпангоуты скрипели и ломались, как кости. Обшивка трещала, выпучиваясь внутрь в одних местах и разрываясь в других. Откуда-то спереди донесся оглушительный треск - лопнула основная балка каркаса.

Дирижабль, словно подхваченный невидимой рукой гиганта, начал бешено вращаться. Агату швырнуло в сторону, и она ударилась плечом о металлическую переборку. В проходе мелькнула фигура механика - его отбросило в противоположный конец кабины, как тряпичную куклу.

"Держитесь!" - чей-то крик потонул в грохоте.

Снаружи скала, в которую они врезались, медленно проплывала за иллюминатором - огромная, неровная, с острыми выступами, похожими на клыки. Дирижабль скользил по ней, высекая снопы искр. Где-то в хвостовой части что-то взорвалось - вероятно, один из топливных баков. Корпус содрогнулся от нового удара. В кабине началась паника. Кто-то кричал, прижав окровавленную руку к груди. Двое членов экипажа отчаянно цеплялись за поручни, их ноги болтались в воздухе. Из разорванного трубопровода хлестала горячая жидкость, заполняя кабину едким паром. Последний удар был самым страшным. Дирижабль, завертевшись как волчок, с грохотом плюхнулся на песок. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только шипением повреждённых механизмов и стонами раненых.

Затем буря, словно насытившись, начала стихать. Песчаные вихри рассеялись, открывая перед ними безжизненную панораму пустыни Тотен. Дирижабль лежал на брюхе, похожий на раненого кита, выброшенного на берег. Его некогда гладкий корпус был изуродован вмятинами и разрывами, но, каким-то чудом, основная конструкция ещё держалась.

Агата увидела, как по её руке стекает тёплая струйка крови. Но это было ничто по сравнению с тем, что они пережили. Пустыня молча наблюдала за ними.

Из рубки донёсся голос капитана, хриплый, но твёрдый:

— Всем оставаться внутри! Мы починим судно и двинемся дальше.

Агата перевела взгляд на друзей. Лира стиснула зубы, Бренн мрачно смотрел в пол, а Гарт, всё ещё прижавшись к иллюминатору, пробормотал:

— Только бы не встретить здесь ничего хуже бури...

К Агате почти неслышно подошёл Свиат. Он молча встал рядом, затем указал рукой в сторону одинокой скалы, чётко выделявшейся на фоне бескрайних дюн.

— Видишь ту стелу? — его голос звучал тихо, но Агата уловила в нём странное напряжение. — Думаю, тебе стоит взглянуть на неё поближе.

Агата нахмурилась. После крушения у неё не было настроения для исследований.

— Нет, спасибо, — сухо ответила она. — У нас и так хватает проблем.

Металлические пальцы архонта с лёгким звоном сомкнулись на плече Агаты.

— Это не просто камень, — произнёс он, и его механический голос звучал почти... настойчиво. — Он реагирует на тебя. На твой перстень.

Агата невольно коснулась кольца. Оно и раньше вело себя странно, но сейчас, при взгляде на стелу, металл будто слегка нагрелся.

— Ладно, — наконец вздохнула она. — Но только если все идём вместе.

Гарт, Лира и Бренн, услышав это, тут же поднялись, готовые сопровождать её.

Путь до стелы оказался недолгим, но каждый шаг давался с трудом — ноги увязали в раскалённом песке, а солнце слепило глаза. По мере приближения Агата разглядела детали: стела была идеально ровной, словно отполированной, с выгравированными на поверхности странными символами, напоминающими архонтские письмена. И тогда её перстень вспыхнул. Тёплый золотистый свет разлился по камню, и символы начали медленно светиться в ответ, складываясь в узор. Архонт, наблюдая за этим, сделал шаг вперёд.

— Это пульт управления, — пояснил он. — Один из многих, оставленных моей расой. Но этот... особенный. Он контролирует саму пустыню.

— Что?! — Агата отпрянула, но свет перстня тянул её к стеле, будто магнитом.

— Ты можешь включить его, — продолжил Архонт. — Потому что в тебе течёт кровь тех, кто когда-то командовал этими землями. Ну, и у тебя есть ключ с доступом.

Лира нервно перевела взгляд с Агаты на стелу.

— И что будет, если она... разбудит эту штуку?

Архонт повернул к ним своё холодное металлическое лицо.

— Пустыня оживёт. И, возможно, станет нашим союзником.

Агата замерла, чувствуя, как перстень на её пальце пульсирует в такт древним символам. Перед ней был выбор — прикоснуться и рискнуть... или отвернуться и навсегда потерять шанс узнать правду. Она глубоко вдохнула и шагнула вперёд.

Глава XXII. Железная Воля

Гномланд. Канцбург. Гаррук и Лисбет. 2310г

Над Канцбургом бушевала буря, как кара небесная. Дождь хлестал по крышам домов, смывая копоть с фасадов, превращая мостовые в бурлящие потоки. Вода стекала по водосточным трубам, переполняла дренажные решётки, заливая подвалы и первые этажи. Молнии разрывали небо ослепительными вспышками, на мгновение заставляя витрины магазинов и стёкла броневиков сверкать, как драгоценности. Гром гремел так, будто сам город скрипел под тяжестью своих грехов.

На главном проспекте встали машины — броневики, грузовики, редкие частные автомобили. Движение парализовало. Водители в ярости били по рулю, сигналили, но пробка не двигалась. Люди в промокших до нитки плащах и шляпах бежали по тротуарам, пытаясь укрыться в подъездах. Зонты выворачивало ветром, превращая их в бесполезные тряпки на палках.

У стены булочной прижалась бездомная собака — худая, с мокрой шерстью, слипшейся в жалкие пряди. Она дрожала, скулила, умоляюще заглядывала в глаза прохожим. Но у всех были свои заботы: солдаты спешили в казармы, чиновники — по домам, торговцы спасали свой товар. Никто не останавливался.

Лишь маленькая девочка в синем плащике, которую мать тащила за руку, вдруг замерла.

— Мама, смотри! — она потянулась к собаке, её пальчики разжались в жесте, полном детской жалости. — Она вся мокрая! Давай возьмём её!

— Некогда, — мать даже не замедлила шаг. — У нас и так хлопот хватает.

— Но она замёрзнет!

— Замолчи и иди быстрее.

Девочку утянули под арку, её последний взгляд остался с собакой — такой же беспомощной, как и она сама.

А дождь лил и лил, смывая всё — и грязь, и надежды. Небо, почерневшее от туч, освещали молнии, их слепящие всполохи на мгновение перекрашивали шпили дворцов и мрачные фабричные трубы, чтобы в следующее мгновение погрузить всё обратно во тьму. Гром гремел так, будто небесный кузнец колотил молотом по наковальне мира, а ветер выл в узких переулках, как загнанный зверь, как бездомный пёс у булочной. Дождь продолжал лить как из ведра образуя стремительные реки, которые смывали грязь и копоть, но не могли очистить город от его истинной скверны.

Лисбет сидела в броневике, прижав ладонь к холодному стеклу. За стёклами буря бушевала с той же яростью, что и в её душе. Капли дождя, стекающие по стеклу, напоминали ей слёзы, которых она не могла пролить. Каждая вспышка молнии отражалась в её глазах — холодных, как сталь, но полных невысказанной боли. Броневик с глухим рокотом двигателя замер у чугунных ворот дворца Гаррукшлоссе. Лисбет сидела в салоне, сжимая кожаные ручки сиденья так, что пальцы побелели. Сквозь запотевшее стекло она разглядывала знакомые очертания шпилей и бастионов — каждый камень здесь знал её, каждый стражник когда-то кланялся ей в пояс. Но сегодня она чувствовала себя чужой.

Ярость клокотала в груди, горячая и едкая, как дым от сгоревшего донесения. Провал. Позор. Она — дочь Железного Короля — позволила ускользнуть девочке, ради поимки которой отец отправил её лично. Лисбет мысленно повторяла оправдания: засада была подготовлена идеально, полицейские перекрыли все пути, но… Но они нашли лазейку. И теперь в её досье появится жирное пятно неудачи. Но хуже ярости был страх. Она представила, как войдёт в кабинет отца, и он поднимет на неё ледяной взгляд. "Я доверил тебе простое дело, а ты…" Возможно, он даже не повысит голос — просто развернётся к карте, демонстративно вычеркнув её имя из списка доверенных лиц. А может, усмехнётся, и это будет хуже любых упрёков. "Ты разочаровала меня, Лисбет."

Лисбет на мгновение замерла, и в памяти всплыл давний эпизод — будто молния сегодняшней бури осветила давно забытый угол души. Ей было десять. Зал фехтовальной академии, пахнущий маслом для клинков и потом. Первый открытый турнир среди детей знати. До этого все её спарринги были спектаклем — партнёры поддавались, инструкторы хвалили, а она наивно верила, что действительно хороша.

Но в тот день ей выпал жребий — мальчишка-гремлин, сын одного из отцовских маршалов. Тощий, с горящими глазами и клинком, сделанным не столько из стали, сколько из ненависти. Он не кланялся, не церемонился. Его взгляд говорил: «Я сломаю тебя, принцесса».

Первый удар обрушился на неё, как удар кнута. Она едва успела парировать, почувствовав, как дрожь от столкновения клинков отдаётся в запястье. Второй удар пришёл сразу же — резкий, точный, направленный в незащищённый бок. Она отскочила, но кончик его клинка всё равно оставил на её рубахе рваную царапину.

"Что, папочка не научил держать меч?" — он крутанул клинок в пальцах, демонстрируя явное превосходство.

Лисбет стиснула зубы. Она знала, что все смотрят — генералы отца, другие дети, даже сам Гаррук, наблюдавший с высокого помоста. Она должна была выиграть. Должна была доказать… Но мальчишка не давал ей ни шанса. Каждый его удар был насмешкой. Он не просто фехтовал — он унижал. Его клинок хлестал её по рукам, будто наказывая за дерзость. Он бил несильно, но достаточно, чтобы оставить красные полосы на коже. Раз — по левой руке. Два — по правой. Она пыталась контратаковать, но он легко уклонялся, словно играл с ребёнком.

"Ты даже не заслуживаешь, чтобы я бился с тобой всерьёз," — бросил он, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное. И тогда он сломал её. Один жёсткий удар в плечо заставил её пошатнуться. Второй — подсечка, и она грохнулась на пол, ударившись локтем о деревянные доски. Кровь выступила на разодранной губе. Она попыталась встать, но он уже был над ней, прижимая кончик клинка к её горлу.

"Сдаёшься?" — спросил он тихо, так, чтобы слышала только она.

Вокруг стояла гробовая тишина. Никто не смел даже дышать. Лисбет подняла на него глаза — и увидела не злорадство, а странную, почти болезненную ярость. Он ненавидел её. Не за то, что она проиграла. А за то, что ей всё легко даётся, что ему приходится вырывать зубами с кровью. Она не ответила. Просто сидела, сжимая кулаки, пока пальцы не побелели от напряжения. И тогда он отошёл, презрительно фыркнув, будто она даже не стоила того, чтобы добить.

Она подошла к отцу, рыдая, ожидая, что он прикажет выгнать этого выскочку, лишить семью гремлина званий, состояния… Но Гаррук лишь хмыкнул, потягивая вино, и сказал громко, так, чтобы слышали все:

— Вот наконец-то кто-то показал тебе правду. Теперь ты знаешь, чего на самом деле стоишь. Учись у него.

Маленькая Лисбет тогда не поняла. Она чувствовала только жгучую обиду — не столько от поражения, сколько от предательства. Почему он не защитил её? Почему не возмутился, не наказал обидчика? Только годы спустя она осознала - это был первый настоящий урок отца. Мир не будет подстраиваться под неё. Силу не дарят - её берут.

Броневик простоял у подъезда дворца целых тридцать минут, пока Лисбет собиралась с мыслями. Слуги в ливреях, держа зонты в дрожащих от напряжения руках, выстроились в безупречную шеренгу. Их спины уже заныли от неподвижной позы, но никто не смел пошевелиться — все знали, какое настроение бывает у принцессы после неудачных операций. Когда дверь броневика наконец распахнулась, вся эта застывшая процессия вздрогнула, как единый организм. Лисбет вышла резко, без церемоний, её сапоги гулко шлёпнулись в лужу, разбрызгивая грязную воду на идеально отглаженные штаны слуг. Она даже не взглянула на них — просто пошла вперёд, сквозь стену дождя, будто не замечая непогоды.

Слуги бросились следом, наперебой пытаясь укрыть её зонтами, но Лисбет шла слишком быстро. Они путались в собственных ногах, толкали друг друга, зонты сталкивались с глухим стуком. Один из младших лакеев, слишком рьяно бросившийся вперёд, поскользнулся и рухнул лицом в грязь прямо перед принцессой. Она перешагнула через него, даже не замедлив шаг. По бокам, как живая стена, стояли гвардейцы в непромокаемых плащах-палатках. Их лица под капюшонами были непроницаемы, но глаза провожали принцессу — кто с опаской, кто с едва уловимой насмешкой. Они выстроились в два безупречных ряда, образуя коридор до самых дворцовых дверей. Ветер трепал полы их плащей, а дождь стучал по стальным каскам, но ни один не дрогнул.

Лисбет шла сквозь этот живой тоннель, чувствуя, как её мокрые волосы прилипли к щекам. Где-то в глубине души ей хотелось обернуться и крикнуть всем этим людям, чтобы они оставили её в покое. Но она лишь сжала зубы и ускорила шаг. Двери дворца распахнулись перед ней, поглотив её, а затем захлопнулись, отрезав от внешнего мира. Гвардейцы медленно расходились. А буря над Канцбургом бушевала всё яростнее, будто отражая то, что происходило в душе принцессы.

Переступив порог дворца, Лисбет вдохнула знакомый аромат — смесь лакированного дуба, воска и густого табачного дыма. Сегодня воздух был особенно насыщенным: король собрал Военный совет, а значит, каждый генерал и маршал усердно дымил своей трубкой, будто соревнуясь, кто устроит больше смога. Дым висел сизой пеленой, клубясь под потолками и напоминая выхлопы дизельных харвестеров на парадах.

Не сбавляя шага, Лисбет прошла через анфиладу залов. Её свита едва поспевала, шурша мундирами и стараясь не отстать. По пути они миновали недавно установленные лифты — новшество, которым Гаррук особенно гордился. У массивных дубовых дверей лифтов стояли два часовых в парадной форме, их лица неподвижны, словно вырезаны из того же дуба, что и панели.

Поднявшись на верхний этаж, Лисбет оказалась в просторном холле перед дверями Главного зала. Здесь она на мгновение остановилась, сглатывая ком в горле. По обе стороны от массивных дверей, украшенных гербом Дома Гаррука, замерли ещё два часовых. Их стальные каски блестели в свете газовых рожков, а взгляды были устремлены в пустоту — они смотрели сквозь принцессу, будто она была лишь частью интерьера. Позади Лисбет её эскорт и слуги выстроились вдоль стен, застыв в почтительном молчании. Тишина была такой густой, что слышалось лишь потрескивание дров в камине да мерное тиканье маятниковых часов в дальнем углу.

Оба часовых синхронно потянулись к бронзовым ручкам дверей, но Лисбет резко подняла руку, останавливая их. Внутри бушевала буря - ярость от провала смешивалась с холодным страхом разочаровать отца. Дверь распахнулась с глухим стуком. Тронный зал предстал перед ней как дымное пекло. Густой табачный туман клубился под сводами, сквозь который едва проглядывали лица генералов. Гул голосов, секунду назад заполнявший помещение, оборвался на полуслове. Десятки пар глаз уставились на неё, а толпа военных расступилась, образуя узкий проход к трону.

На возвышении, словно выкованный из самой тьмы, восседал Гаррук. Его боевая броня - "Малый Пожинатель" - сверкала полированной сталью, каждая пластина точь-в-точь повторяла формы легендарного харвестера. Хотя, если быть точным, это машина копировала его доспехи, а не наоборот. Лисбет прошла сквозь молчаливый коридор из генералов. Её шаги гулко отдавались по мрамору. Подойдя к самому подножию трона, она щелкнула каблуками, встала по стойке "смирно" и сделала чёткий поклон головой - не раболепный, но исполненный уважения.

— Они направляются к Чёрной Крепости, — голос Лисбет звенел, как отточенный клинок. — Я приказала перевести туда её няню.

Гаррук медленно поднялся с трона. Механизированный доспех зашипел, выпуская клубы пара через вентиляционные клапаны. Стальные пластины скрипели, адаптируясь под его движения.

— Ты уверена?

— Она дочь своего отца, — Лисбет усмехнулась, и в её глазах вспыхнуло что-то хищное. — Они все как под копирку — сентиментальна до глупости. Пойдёт выручать старуху, как благородная героиня.

За высокими витражными окнами, на плацу перед дворцом, выстраивались в боевые порядки тяжёлые транспортные харвестеры. Десятки машин, их стальные корпуса блестели под дождём, как мокрая чешуя. Войска грузились в десантные модули, техники проверяли системы. Всё было готово к маршу.

— Дай мне Первый ударный, — Лисбет сделала шаг вперёд. — И «Пожинателя».

Тишина в зале стала гуще. Даже генералы, видавшие виды, переглянулись. «Пожинатель» — не просто машина. Это оружие Судного дня, прототип, который ещё ни разу не выводили за пределы испытательного полигона. Гаррук замер.

— Он не испытан в бою...

— Тем лучше, — Лисбет не моргнула. — Пусть крепость станет его испытательным стендом.

Король медленно обвёл взглядом зал, изучая лица генералов. Потом раздалась его команда, обрубленная, как выстрел:

— Все — вон. Лисбет — остаётся.

Генералы покорно потянулись к выходу. Последний из них, старый маршал Торк, на секунду задержался в дверях, бросив на принцессу взгляд, полный немого вопроса. Затем дверь захлопнулась с глухим стуком.

Гаррук снял корону. Его лицо, иссечённое шрамами и глубокими морщинами, было непроницаемо.

— Есть вещи, о которых не должен знать никто, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Даже они.

Лисбет выпрямилась, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Я клянусь молчать, отец.

Гаррук подошёл к окну, теребя в руках корону, глядя на готовящуюся к выступлению армию.

— Чёрная Крепость — не просто тюрьма... — он обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то, что заставило Лисбет невольно сглотнуть. — Там есть кое-что. Что может изменить всё.

Дождь за окном усилился, ударяя по стёклам, будто пытаясь проникнуть внутрь, услышать то, что не предназначалось ни для чьих ушей. Гаррук медленно провел рукой по лицу, словно стирая с него маску. Когда он заговорил, его голос звучал непривычно глухо, почти человечно:

— В ту ночь... когда мы взяли родовой замок... — Он сделал паузу, его взгляд утонул где-то в прошлом. — Фридрих сидел на троне. С короной в руках. Как будто ждал меня.

Он резко повернулся, механизированный доспех зашипел, выпуская клубы пара.

— Его гвардейцы встали стеной. Мы рубили их... час, может два. Пол стал липким, как после бойни. Когда последний упал, Фридрих поднялся.

Гаррук замер, его пальцы непроизвольно сжали корону.

— Он говорил о чем-то... о судьбе, о том, что власть — это проклятие, пусть рухнут короны, ибо они - лишь позолоченные могилы... — Король махнул рукой, отбрасывая воспоминания. — Потом он мне протянул корону. "Возьми, брат, раз ты так жаждешь этого бремени...". И... уронил.

В зале стало так тихо, что слышно было, как дождь стучит по витражам.

— Она покатилась ко мне. По пролитой крови его стражей. — Гаррук внезапно резко повернулся к дочери. — И знаешь что? В тот миг я понял, что не могу его убить.

Лисбет замерла. Она никогда не видела отца таким... уязвимым.

— Детские обиды — они остаются в детстве, — прошептал он. — Но остановиться было нельзя. Я приказал связать его, укрыть плащом... Вывезти через черный ход. В Чёрную крепость.

Он сделал шаг к Лисбет, его доспех скрипел при каждом движении.

— Об этом знали только трое гвардейцев. Их уже нет в живых. А в крепости... он сидит без имени. Под охраной немых стражников. Тех самых, что я поставил восемь лет назад.

Гаррук схватил Лисбет за плечо, его пальцы вдавились в кожу сквозь ткань мундира.

— Поэтому ты должна поспешить. Если Агата доберется туда... если узнает...

Он не договорил. Но Лисбет поняла. Это не просто побег наследницы. Это угроза всей тщательно выстроенной лжи.

— И с «Пожинателем»... подумай хорошенько, — в его голосе вдруг прозвучала неожиданная нота, почти отеческая забота. — Технология сырая. Может выстрелить тебе в спину в самый неподходящий момент.

Лисбет замерла, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

— И главное, — Гаррук поднял палец, — не облажайся, как в прошлый раз. Нам это дорого обошлось.

— Да, отец.

Она резко развернулась на каблуках, так что полы её мундира взметнулись. Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что дрогнули витражи. В коридоре толпа генералов тут же ринулась к ней с вопросами, но Лисбет одним взглядом остановила их:

— Что вы тут столпились, как стадо баранов?! Расступитесь!

Генералы шарахнулись в стороны, прижимаясь к стенам. Лисбет прошла сквозь этот живой коридор, не удостоив никого взглядом. Её шаги гулко отдавались по мрамору, сливаясь с ударами сердца.

Гаррук остался стоять у окна, наблюдая, как его дочь стремительно пересекает двор. Дождь хлестал по стёклам, искажая очертания её фигуры.

— Ну что ж, — пробормотал он, — Покажи мне, на что ты способна.

Где-то вдали уже заревели двигатели харвестеров, готовых к маршу. Игра входила в решающую фазу.

Глава XXIII. Пробуждение песков

Гномланд. Цвергия. Ферма Мюллеров. Йохан и Ганс. 2310г

Летний зной будил полдень яростным стрекотом цикад. Жар поднимался от пашен и распалялся по всей округе, неся густой запах зрелой пшеницы, смешанный с ароматом нагретой земли и полевых цветов. Бескрайние золотые поля раскинулись до самого горизонта, колосья тянулись к солнцу, тяжелые от зерна, и при малейшем ветерке начинали перешептываться.

Над полями висела дымка марева, искажая очертания дальних холмов. Воздух дрожал от жары, наполненный пыльцой и жужжанием пчел, сновавших между колосьев. Где-то в высокой траве у межи трещали кузнечики, а над самой землей кружили бабочки, их крылья, будто обожженные солнцем, переливались охрой и янтарем.

Идиллию разорвал рев двигателя.

Грузовик, набитый гвардейцами и ополченцами, мчался по проселочной дороге, поднимая за собой клубы пыли. Металлический кузов дребезжал, а из-под колес вылетали комья сухой земли. В нескольких километрах позади уже виднелись проблесковые маячки полицейских броневиков — синие вспышки, будто молнии на горизонте.

Старший гвардеец, долго и мучительно раздумывавший, наконец перегнулся через борт и рявкнул водителю: — Сейчас замедлись, потом езжай дальше! Там поворачивай в лес и скрой машину. А мы тут спрыгнем!

Он развернулся к солдатам, сгрудившимся в кузове, и скомандовал: — Прыгаем в пшеницу на ходу! Сейчас!

Грузовик резко сбавил ход. Один за другим бойцы стали вываливаться за борт, исчезая в золотом море колосьев. Кто-то неудачно приземлился, подвернув лодыжку, кто-то вывихнул руку, но все, стиснув зубы, поднимались и бежали вдоль рядов пшеницы к ферме.

— Что, нам сейчас прыгать?! — возмутился Ганс, нервно почесывая рукоятку двери.

— Да, придурок, сейчас! — рявкнул раздраженный Йохан и вытолкнул его из кабины.

Оба рухнули на обочину, рядом с пашней, и тут же нырнули в золотистую пучину.

— Чёрт, рука! — заныл Ганс, хватаясь за плечо.

Йохан обернулся, нащупал его плечо и буркнул: — Не вывих. Просто ушиб. Бежим!

Они рванули вперед, прорываясь сквозь высокую пшеницу. Колосья расходились перед ними, но тут же смыкались за спиной, словно бурные воды. До фермы было недалеко, но кочки и ухабы рыхлой пашни не давали разогнаться. А сзади уже слышались сирены и виделись вспышки полицейских маячков — синие, холодные, как лезвия.

Как только первые гвардейцы достигли фермы, они действовали быстро и слаженно. Опытные руки заблокировали все выходы, а прикладами винтовок подогнали перепуганных работников к центральному амбару. Старая кухарка, пыталась протестовать, но грубый толчок в спину заставил её замолчать. Дети плакали, прижимаясь к матерям, а седобородые старики молча курили трубки, понимая — сопротивление бесполезно.

Йохан и Ганс подошли последними, запыхавшиеся после бега по полям. Их старший определил сторожить в доме местных. Один из гвардейцев, вытирая пот со лба, окинул взглядом ситуацию:

— Нас тут двое братьев, — хрипло сказал он командиру гвардейцев. — Мы местные, знаем каждую тропу. Дайте нам караул у мельницы — там лучший обзор.

Старший гвардеец, коренастый дверг с шрамом на щеке, на секунду задумался, затем кивнул:

— Ладно. Но если хоть один полицай прорвётся — ваши головы полетят первыми.

Братья не стали спорить. Мельница стояла на краю фермы, её древние деревянные стены потемнели от времени, а каменный фундамент покрылся мхом. Когда-то здесь мололи зерно для всей округи, но теперь механизмы ржавели, а вместо мешков с мукой в углах валялись кучи металлолома и стройматериалов.

— Тащи всё, что может пригодиться, — скомандовал Старший, хватая ржавую железную бочку.

Один из братьев, кряхтя, подался к углу, где лежали старые дверные косяки и листы профнастила. Вместе они завалили вход всем, что смогли найти:

— Ящики с гвоздями — под дверь! — Эту балку — поперёк! — А эти листы железа — как щиты!

Скрип и грохот разносились по округе, но времени на тишину не было. Где-то вдали, за полями, уже слышался рокот моторов — полиция приближалась.

Йохан прильнул к узкому оконцу дома. В поле зрения попали крыши фермерских построек, край пшеничного поля и... да, там! — пыль на дороге.

— Готовься, — пробормотал он, натягивая затвор винтовки. — Скоро начнётся.

Ганс, прислонившись к стене, нащупал в своей сумке патроны. Его пальцы дрожали, но не от страха — от адреналина.

— Хоть бы не подожгли, — прошептал он, глядя на сухие деревянные стены.

Йохан не ответил. Он знал, если придут с огнём, то дом станет их погребальным костром. Но пока что это была их крепость. Последний рубеж.

Полицейские броневики, завидев баррикады на мельнице, резко затормозили, подняв клубы пыли. Пулемётные стволы развернулись в сторону укреплений, и через мгновение воздух наполнился оглушительным треском. Пули забарабанили по металлическим листам и каменным стенам, высекая снопы искр. Осколки штукатурки и щепки полетели во все стороны.

Вооружённые гвардейцы в архонтской броне, прижавшись к укрытиям, пережидали обстрел. Старший тем временем готовил вылазку, его пальцы быстро перезаряжали магазин, а глаза холодно оценивали позиции противника через узкую бойницу.

В этот момент Йохан заметил нечто, заставившее его кровь похолодеть. На самом краю горизонта, там, где раскалённое солнце сливалось с дымкой марева, появился гигантский силуэт. Это был фейский дирижабль - невероятных размеров, больше любого корабля, что Йохан когда-либо видел. Его обтекаемый корпус, похожий на кита из легенд, перелился перламутровыми отблесками в солнечных лучах.

Но самое жуткое зрелище представляли собой сотни мелких точек, хаотично круживших вокруг гиганта. Они двигались с неестественной скоростью, то сбиваясь в плотные стаи, то разлетаясь в разные стороны, словно рой разъярённых ос. Временами эти точки вспыхивали яркими всполохами - то ли сигналами, то ли взрывами.

Йохан, не опуская винтовки, прищурился, наблюдая за исчезающим вдали дирижаблем. Его пальцы нервно постукивали по прикладу, когда он резко развернулся к Гансу:

— Видишь? Фейский летучий корабль... — прошипел он, приглушая голос. — Неспроста он здесь. Там точно она — принцесса. Курс либо на Пустыню Тотем, либо прямиком к фейским землям. Нам нужно туда, предупредить её о няне, а не отсиживаться тут, как перепуганные зайцы.

Ганс неуверенно оглядел связанных жителей: — А как же остальные? Мы не можем просто...

— Они нас здесь оставили не цветочки собирать! — Йохан резко перебил его, брызгая слюной. — Их задача — задержать полицаев. Где тут горючее? — обернулся он к седому старику, сидевшему в углу.

Старик, сжимая окровавленные губы, плюнул: — Не скажу я вам, террористы проклятые!

Мгновение — и приклад со свистом обрушился на его колено. Хруст кости смешался с воплем:

— А-а-ай, мать твою!.. В амбаре... цистерна... и канистры есть... — захлебываясь слезами, выдавил он.

Молодые парни рядом зашипели, как разъярённые кошки: — Предатель! — Сдохнешь за это, старый!

Йохан уже толкал Ганса к выходу: — Идём. Шанс один. — Он бросил взгляд на пленников. — Они связаны, никуда не денутся. А полицаи их освободят, можешь не переживать.

Ганс всё ещё колебался, когда Йохан резко дёрнул его за рукав: — Бежим, пока те маячки не подъехали! Или ты хочешь, чтобы нас тоже превратили в кровавое желе? Как же тогда твоя принцесса узнает о няне?

Они крадучись выбрались через чёрный ход, но буквально нос к носу столкнулись с двумя полицейскими. Те выглядели растерянными - явно не боевики, а какие-то тыловики, посланные на бессмысленную рекогносцировку.

Йохан, не раздумывая, бросился на ближайшего, как медведь на добычу. Его массивное тело сбило ошеломлённого стражника с ног, прежде чем тот успел вскрикнуть.

Ганс действовал молниеносно - винтовка взлетела к плечу, и в следующее мгновение второй полицейский рухнул на землю, даже не поняв, что произошло. Глухой хлопок выстрела растворился в общем грохоте боя, доносившемся со стороны мельницы.

— Живы? - хрипло спросил Йохан, переворачивая своего противника лицом вверх. Тот лишь застонал в ответ.

— До утра очухается,— буркнул Ганс, проверяя патроны.

Они переглянулись и без слов двинулись дальше, оставляя за спиной двух жалких стражей порядка, которым сегодня явно не повезло с заданием. Они поползли через кустарник, прижимаясь к земле так низко, что колючки цеплялись за одежду, оставляя на ней кровавые следы от царапин. Каждый шорох заставлял замирать, казалось, даже дыхание звучит слишком громко.

Когда наконец добрались до леса, сразу бросились бежать. Но лес встретил их непроходимой чащей. Древние ели стояли плотной стеной, их переплетённые корни то и дело норовили подставить подножку. Нижние ветки, покрытые липкой смолой, хлестали по лицам, словно пытаясь остановить беглецов. Густой мох глушил шаги, но и скрывал опасные ямы между корнями. Ганс шёл первым, прокладывая путь локтями, раздвигая паутину ветвей. В воздухе висела тяжёлая сырость - смесь прелой листвы и хвойной смолы. Иногда сквозь кроны пробивались лучи заходящего солнца, создавая обманчивые блики - то ли это вспышка фонаря, то ли просто солнце на стволе.

"Должны быть уже близко", - хрипло прошептал Йохан, сплёвывая хвоинки.

В ответ только хруст веток под ногами и далёкий крик совы. Лес будто сжимался вокруг них всё плотнее, не желая отпускать своих незваных гостей.

После долгих блужданий по непролазной чаще, где каждый шаг давался с трудом, Ганс внезапно замер, подняв руку в предупреждающем жесте. Йохан тут же остановился, затаив дыхание. Сквозь шум листвы явственно доносились мужские голоса, звучавшие непринуждённо и даже весело.

Осторожно продравшись сквозь последнюю завесу кустарника, они увидели картину, от которой у обоих сжались пальцы на оружии. Посреди небольшой поляны стоял полицейский броневик, а вокруг него вальяжно расположились четверо стражей порядка. Дым от их трубок вился в вечернем воздухе, смешиваясь с запахом хвои.

— Да я ему как брат! — горячился самый молодой из них, пухлый румяный парень.— Кто, по-твоему, должен быть шафером, как не я? — Ты?! — фыркнул его тощий напарник. — Да ты в прошлый раз даже тост толком произнести не смог! Двое других лишь посмеивались, поддакивая то одному, то другому, явно получая удовольствие от разгорающегося спора.

Йохан и Ганс переглянулись. Без лишних слов они синхронно подняли винтовки. Громыхнули почти одновременно два выстрела. Пухляк и тощий замертво рухнули на землю, так и не закончив свой спор.

Остальные двое лишь успели округлить глаза, когда следующие пули нашли свои цели. Один схватился за грудь, другой - за горло. Ни крика, ни предсмертного хрипа - только глухой стук тел о землю.

Тишина. Дым от выстрелов медленно растворялся в вечернем воздухе. Йохан первым вылез из зарослей, осторожно пиная ногой ближайшее тело. "Болтуны проклятые", - буркнул он, подбирая брошенный полицейский карабин. Ганс уже рылся в карманах убитых, выуживая патроны и документы. "Броневик цел", - констатировал он, заглядывая в кабину. - "Топливо есть. Едем?" В следующее мгновение они уже запрыгивали в стальную махину, когда...

"Эй! Ради всего святого! Кто-нибудь!" - отчаянный крик разорвал вечернюю тишину.

Йохан резко высунулся из люка. В десяти метрах стоял грузовик, а в его кабине метался человек с закованными в наручники руками.

"Чёрт подери!" - выругался Йохан, выскакивая из броневика. Ганс последовал за ним, держа винтовку наготове.

Когда они подбежали, лицо водителя осветилось надеждой. Йохан, лихорадочно перебирая ключи, снятые с мёртвых полицейских, наконец подобрал нужный.

— Прости, дружище, мы...— начал Йохан, но водитель перебил его:

— Вы чудо! Я уже думал...

— Ты можешь управлять броневиком? — резко спросил Йохан, с силой размыкая наручники.

Водитель потер запястья:

— Конечно! Но... а остальные? Мы же не можем...

Йохан схватил его за плечи: "Слушай внимательно. Няня принцессы - она сейчас летит к Тотему. Это важнее всего. Мы должны их перехватить.

Лицо водителя исказилось:

— Но наши ребята там... мы не можем просто...

— Очнись! — Йохан тряхнул его. — Там уже никого нет. Понимаешь? Никого. Только мы трое теперь.

Ганс, стоявший на страже, нервно оглянулся:

— Йохан, нам пора...

Водитель опустил голову, потом резко поднял её. В его глазах появилась решимость. "Поехали," - просто сказал он, направляясь к броневику.

Йохан кивнул Гансу. Трое мужчин прыгнули в машину. Двигатель взревел, и броневик рванул в ночь, оставляя позади лишь облако пыли и четыре бездыханных тела на поляне.

*****

Гномланд. Край Краснолюдов. Агата. 2310г

Агата стояла перед черной стелой, чьи грани были испещрены странными символами, мерцающими в лунном свете. Перстень на её пальце пылал неестественным синим пламенем, отбрасывая мерцающие тени на песок, который словно оживал под этим светом.

— Управление пустыней? — её голос дрожал, смешиваясь с шелестом песка. — Что это значит?

Свиат стоял неподвижно, его лицо оставалось каменным. — Здесь была ферма умертвий, — произнес он, и слова его падали, как капли ледяной воды.

— Ферма... умертвий? — Агата почувствовала, как холод пробежал по спине.

Архонт медленно провел рукой по поверхности стелы, словно лаская спящего зверя. — Да. Здесь выращивали лучших солдат и рабочих. Гномы... — его губы искривились в подобии улыбки, — идеально подходили.

Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, пугающее. — Ваша плоть держится дольше. Ваши кости крепче. Вы... экономичны.

Лира, стоявшая рядом, сглотнула ком в горле:

— Ты говоришь о нас, как о скоте.

— Для нас вы и были скотом, — холодно ответил архонт.

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Агата инстинктивно прижала перстень к груди, её пальцы сжались вокруг драгоценности.

— Хорошо, — архонт разорвал молчание железным голосом. — Ты хочешь уничтожить своего заклятого врага?

— Да... — ответила Агата после долгой паузы, в которой слышалось борение всей её души.

— Тогда создай армию, которой не было равных вот уже двести лет! — его голос гремел, как далёкий гром. — И ещё... похорони здесь всех, кто погиб при южном форте.

— Мы не можем! — вскрикнула Лира. — Это же кощунство!

Архонт не обратил на неё внимания, его взгляд прожигал Агату: — Ты хочешь победить? — каждый звук падал, как молот. — Или предпочитаешь умереть благородно?

Агата опустила голову. Казалось, время остановилось. Наконец, она подняла глаза — в них горела решимость:

— Да. Я готова.

Лира ахнула, Гарт схватил Агату за плечо, но она резко стряхнула его руку:

— Это малая жертва за великую победу.

Архонт улыбнулся улыбкой древнего хищника. — Тогда пойдём за остальными, — произнёс он и направился к обломкам дирижабля, его доспех переливался в свете солнца пустыни.

Спустя два часа последнее тело гвардейца было предано пескам Тотена. Полковница Ортрум стояла в стороне, её лицо было искажено отвращением, но она молчала.

— Теперь, — голос архонта прозвучал, как набат, — дотронься перстнем до панели, Агата!

Перстень вошёл в паз с щелчком, который отозвался эхом по всей пустыне. В тот же миг небо потемнело, будто кто-то набросил на солнце чёрное покрывало. Первая капля дождя упала Агате на щеку — она была чёрной, густой и тёплой, как кровь.

— Что... — она не успела договорить.

Песок зашевелился. Сначала в одном месте. Потом в десяти. Потом — везде.

Пальцы. Сотни тысяч пальцев, вылезающих из глубин, словно корни древнего дерева.

Справа начали подниматься недавно павшие — гвардейцы и ополченцы. Их тела выглядели целыми, почти живыми... если не считать красного свечения в глазах. Затем из песка показались черепа с пустыми глазницами, рёбра, обтянутые пергаментной кожей. Повсюду загорались красные огоньки в пустых черепных коробках.

— Они просыпаются, — прошептал архонт, и в его голосе звучало что-то похожее на благоговение.

Древние умертвия поднимались во весь рост. Их кости скрипели, челюсти шевелились беззвучно. Один из них — высокий скелет в обрывках древних доспехов — повернул пустые глазницы к Агате. И склонился в поклоне, будто перед своей королевой. Пустыня застонала тысячами голосов, и армия мёртвых встала на ноги.

Вдалеке, на горизонте, показался быстро мчащийся броневик.

Глава XXIV. Торговцы смертью

Гномланд. Канцбург. Лисбет. 2310г

Первые лучи солнца пробивались сквозь дымку над Канцбургом, окрашивая мокрые от недавнего ливня крыши в золотистые тона. Город просыпался медленно, словно нехотя, сбрасывая с себя ночную дрему. На центральном проспекте лужи отражали небо, превращая тротуары в зеркальные каналы, где перевернутый мир казался чище и ярче настоящего.

Из распахнутых дверей булочной "Золотой каравай" вырывался соблазнительный аромат свежеиспеченного хлеба - густой, маслянистый, с нотками тмина и ржаной муки. Хозяин, дородный гном с закатанными по локти рукавами, выставлял на деревянный прилавок еще теплые караваи, их корочка потрескивала, остывая на утреннем воздухе. Рядом, в мясной лавке, уже звенел колокольчик - ранние покупатели выбирали окорока и колбасы, развешанные под потолком, как диковинные украшения.

По булыжной мостовой, разбрызгивая воду из выбоин, проехал редкий для этих мест автомобиль - черный “Канцлер” с гербом министерства на дверце. За ним, неспешно перебирая копытами, тянулась повозка молочника, бидоны в которой позвякивали в такт шагам усталой кобылы. На перекрестке регулировщик в синей форме, несмотря на слепящее солнце, улыбался во весь рот, с видимым удовольствием направляя этот скромный утренний поток. Его белые перчатки мелькали в воздухе, как крылья птицы, а медные пуговицы мундира сверкали, будто маленькие солнца.

У стены мясной лавки, на дощатом настиле, свернувшись калачиком, грелась дворняга. Ее рыже-серая шерсть, свалявшаяся от вчерашнего дождя, постепенно высыхала под ласковыми лучами. Пес время от времени помахивал хвостом, а его умные глаза, полные надежды, неотрывно следили за дверью лавки. Вот-вот сейчас выйдет мясник с обрезками для верного сторожа... Вот-вот... Но дверь оставалась закрытой, а желудок по-прежнему пустым. Тем не менее, надежда не угасала - ведь утро только начиналось, а в Канцбурге всегда находились добрые души, готовые поделиться куском с бездомным псом.

Где-то в переулке зазвенел колокольчик трамвая, разнося эхо по узким улочкам. Из открытых окон верхних этажей потянулись тонкие струйки дыма - хозяйки растапливали печи для утреннего чая. На площади у ратуши начали собираться торговцы, раскладывая на лотках свежие овощи, связки трав и глиняные крынки с молоком. Город оживал, наполняясь привычным утренним гулом - перекличкой разносчиков, скрипом телег, смешанным говором на рыночной площади. После вчерашней грозы Канцбург снова втягивал в себя жизнь, как губка впитывает воду, готовясь к новому дню.

Тучи рассеивались, унося бурю на юг, лишь дым заводских труб продолжал нависать над городом, как серая длань, напоминая о том, что весь этот город, несмотря на свет вокруг, будет под контролем силы всегда, в отличие от прихотливой природы. По улицам промаршировал строй королевских гвардейцев, их сапоги гулко стучали по брусчатке в чётком, почти механическом ритме. Из-за угла вывернул полицейский броневик - неуклюжая стальная черепаха с решётками на окнах, оставляя за собой шлейф выхлопных газов, смешивающихся с утренней свежестью. А из окна на верхнем этаже поглядывал осведомитель службы безопасности, его цепкий взгляд скользил по лицам прохожих, пока пальцы нервно теребили перо, готовое запечатлеть в доносе каждую подозрительную деталь о соседях сбоку.

Но эту будничную повседневность щедро одаривало солнце своим теплом и светом. И вот уже дворняга, что ещё минуту назад жалобно скулила у мясной лавки, ликовала, размахивая хвостом, как знаменем, и сжимая в зубах драгоценную добычу - жилистую кость с остатками мяса. Добродушный подмастерье мясника, сам когда-то знавший голод, не устоял перед умоляющим взглядом. Пёс улёгся на тёплых камнях, прикрыв добычу лапами, и принялся методично обгладывать кость, изредка поднимая глаза, полные благодарности. В его взгляде читалась простая мудрость - пока в этом городе находятся те, кто способен поделиться последним куском, есть ради чего терпеть и ливень, и грозы, и холодный хлещущий ветер. Солнце ласкало его свалявшуюся шерсть, а кость казалась сегодня особенно вкусной - может быть, оттого, что досталась не просто так, а по великой милости человеческого сердца.

Лисбет подъехала к запертым воротам исследовательского центра, где в строжайшей тайне уже полгода велись испытания нового оружия. Гулкий скрежет механизмов возвестил о её прибытии - тяжёлые стальные створки шахты начали медленно расходиться, извергая из чрева земли клубы пара и искры. Земля дрожала под ногами, а воздух наполнился запахом раскалённого металла и машинного масла. И тогда он появился.

Из тёмного зева шахты, разрезая пелену пара, показалась гигантская голова поднимающегося "Пожинателя" - экспериментального харвестера нового поколения. Лисбет замерла, ощутив, как по спине пробежали мурашки. Этот стальной колосс возвышался над ней, как десятиэтажная башня, его бронированный корпус покрывали бронированные пластины и шрамы первых испытаний. Каждый шаг машины заставлял землю содрогаться, а гул работающих двигателей напоминал дыхание спящего дракона.

"Пожинатель" был настоящим левиафаном инженерной мысли - его чрево вмещало сотню членов экипажа: механиков, артиллеристов, операторов. Шесть тяжёлых артиллерийские пушки на вращающихся башнях с лёгкостью могли сравнять с землёй целый квартал. Десяток пулемётных гнёзд, разбросанных по корпусу, обеспечивали круговую оборону. Но больше всего Лисбет поразила кабина управления - огромное бронированное стекло, за которым угадывалось кресло пилота. Именно там она хотела оказаться. Прямо сейчас. Её пальцы непроизвольно сжались, будто уже обхватывали рычаги управления. В воображении уже рисовались картины: как этот стальной исполин сокрушает укрепления мятежников, как дрожит земля под его шагами, как бегут в ужасе солдаты Агаты...

К Лисбет приблизился сутуловатый гном в засаленном лабораторном халате — главный конструктор проекта «Пожинатель», доктор Грюнвальд. Его глаза, увеличенные толстыми линзами очков, блестели от гордости, когда он жестом пригласил её подняться на борт.

— Ваше высочество, — проскрипел он, протирая потные ладони о халат, — позвольте показать вам сердце нашего детища.

Они подошли к временному лифту, пристыкованному к ноге харвестера — на поле боя этой роскоши, конечно, не будет, но для демонстрации конструкторы позаботились об удобстве высоких гостей. В боевых условиях экипаж поднимался бы по выдвижным трапам, встроенным прямо в стальные конечности гиганта.

Лифт с лёгким скрипом двинулся вверх, и Лисбет почувствовала, как учащается её пульс. Когда дверцы открылись, её встретил не привычный тесный отсек стандартного харвестера, а просторный ангар с высокими сводами. Внутри «Пожинателя» было светло — люминесцентные лампы, встроенные в потолок, заливали белым светом широкие коридоры, по которым свободно могли пройти несколько человек в ряд.

Лисбет расправила плечи, впервые за долгое время не ощущая привычного давления тесноты. В обычных машинах приходилось передвигаться сгорбившись, опасаясь задеть головой пучки проводов или низко нависающие балки. Здесь же потолки уходили вверх на добрых три метра, а стены, хотя и были напичканы панелями управления и вентиляционными решётками, не давили. Воздух циркулировал свободно, пахнул маслом и свежей краской, но не был спёртым, как в старых моделях.

— Пространство, — пробормотала она, проводя рукой по гладкой металлической стене.

— Да, — кивнул Грюнвальд, с гордостью наблюдая за её реакцией. — Мы учли главный недостаток стандартных харвестеров. Экипаж должен чувствовать себя хозяином машины, а не грызуном, запертым в железной коробке.

Он провёл её дальше по коридору, где механики в промасленных комбинезонах возились с открытыми панелями, проверяя системы. Лисбет с интересом разглядывала детали — здесь всё было продумано до мелочей: удобные поручни, продуманная разметка, даже аварийные выходы выделены яркой краской.

Центральная аппаратная гудела, как потревоженный улей. Десятки инженеров в промасленных комбинезонах склонились над приборами, их лица освещались тусклым светом ламп накаливания и мерцанием первых электрических индикаторов. Толстые пучки проводов, заключённые в резиновые кожухи, змеились по стенам, соединяя массивные пульты управления с различными отсеками гигантской машины. В воздухе стояла тяжёлая смесь запахов - машинного масла, раскалённого металла и пота.

От центрального узла, словно щупальца механического спрута, расходились узкие переходы. Их стены были тесными, едва позволяя пройти человеку в полном обмундировании, но каждый сантиметр пространства использовался с максимальной эффективностью. Эти лазы вели к боевым постам, спрятанным в разных частях стального чудовища.

Артиллерийские башни представляли собой настоящие инженерные шедевры. Внутри каждой располагалась просторная камера, подвешенная на сложной системе противовесов и стабилизаторов. Когда башня поворачивалась, это помещение оставалось неподвижным, позволяя расчёту работать без головокружения. Здесь, в пространстве размером с добротную гостиную, кипела работа: командир в кожаной каске с телефонной трубкой координировал действия, пилот-наводчик с красными от напряжения глазами крутил штурвалы наведения, а трое крепких артиллеристов в промасленных комбинезонах управлялись с капризным механизмом заряжания.

Пулемётные гнёзда, разбросанные по всему корпусу, были устроены иначе. Каждое представляло собой герметичную стальную капсулу, где одинокий стрелок мог вести огонь часами. Эти тесные камеры были оборудованы с удивительной для военной машины заботой о комфорте: откидное сиденье с пружинной амортизацией, крошечная химическая уборная за занавеской из брезента, аккуратный шкафчик с недельным запасом сухарей и воды в жестяных флягах. Даже небольшой вентилятор с электрическим приводом обеспечивал циркуляцию воздуха в этом стальном гробу. Всё было продумано до мелочей - ведь в бою рассчитывать на смену или подвоз провизии было невозможно.

Но самым интересным в "Пожинателе" была его голова - просторная кабина управления, где находился революционный пульт управления. В центре помещения, окружённый панелями с циферблатами и рычагами, стоял стальной кольцевой каркас, внутри которого подвешивался пилот в специальном экзоскелете. Эта система была настоящим технологическим прорывом - сотни датчиков считывали малейшие движения оператора, мгновенно передавая их гидравлическим сервоприводам конечностей гиганта.

Грюнвальд с гордостью похлопал по металлической раме:

— Здесь обычный солдат становится продолжением машины. Никаких месяцев тренировок - влезаешь в каркас, и "Пожинатель" движется как твоё собственное тело.

Лисбет обошла конструкцию, изучая её устройство. Система действительно была гениальной в своей простоте - чтобы заставить гиганта шагнуть, достаточно было просто сделать шаг самому. Поднять руку - и стальная конечность харвестера повторяла движение. Но настоящая магия заключалась в другом.

— Видите ли, - продолжал инженер, поправляя очки, - для сложных маневров обычно требуется целая команда пилотов. Поворот корпуса, балансировка, работа с оружием - всё это разные операции. Наш же экзоскелет позволяет одному человеку делать всё сразу, будто он и вправду стал этим тридцатиметровым исполином.

Он указал на группу инженеров у боковых панелей:

— Разумеется, за стабилизацию отвечают они. Наш "Пожинатель" не упадёт, даже если пилот споткнётся в каркасе. Но все боевые движения... - Грюнвальд многозначительно улыбнулся, - они будут подчинены одной воле. Вашей воле, ваше высочество.

Лисбет почувствовала, как учащается её пульс. Эта машина превращала её в бога войны - одного движения руки было бы достаточно, чтобы гигантский харвестер размахивал артиллерийским орудием, как обычной тростью. Никаких посредников, никаких переводчиков между мыслью и действием. Чистая, беспощадная мощь, управляемая напрямую из её мозга в стальные мускулы машины.

Лисбет с неприличным для её статуса азартом втиснулась в экзоскелет, её пальцы дрожали от нетерпения, когда она сняла предохранитель. Первое движение - осторожное поднятие руки - вызвало металлический скрежет где-то в глубинах конструкции. Гигантская стальная ладонь "Пожинателя" медленно всплыла перед кабиной, заслонив полнеба.

— Уаааууу! — её крик эхом разнёсся по кабине, и она тут же закусила губу, стараясь сохранить достоинство, но глаза всё равно горели детским восторгом.

Доктор Грюнвальд тяжело вздохнул, но профессиональная улыбка не покидала его лица.

— Если желаете, ваше высочество, можно совершить пробную прогулку... в пределах испытательного полигона, — осторожно предложил он, поправляя очки.

Лисбет уже поднимала ногу. Где-то в глубинах механизма что-то заурчало, заскрежетало. Сбоку из выхлопных клапанов вырвалось облачко чёрного дыма. Первый шаг тридцатиметрового гиганта сотряс землю, заставив кабину дрожать, как лист на ветру.

— Я ХОЧУ ИДТИ ДАЛЬШЕ! — её голос сорвался на визгливый вопль, — ХОЧУ ДОЙТИ ДО ЭТОЙ ЖАЛКОЙ ПРИНЦЕССКИ И РАЗМАЗАТЬ ЕЁ ПО ЗЕМЛЕ!

Руководитель проекта сжал губы, с трудом сдерживая смех.

— Ваше высочество, системе требуется ещё несколько часов прогрева. Сейчас мы рискуем... — Его слова потонули в новом скрежете. Механизм дёрнулся, качнулся, будто пьяный великан, затем заглох с унылым завыванием, напоминающим предсмертный вздох.

— Ну вооот! — Лисбет топнула ногой, как капризный ребёнок, — А я только разошлась!

Инженер терпеливо развёл руками:

— Я же предупреждал. Через два-три часа будет готово. А пока могу показать вам машинное отделение...

Лисбет неохотно выбралась из экзоскелета, её поза и выражение лица напоминали ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку. Она прильнула к бронированному стеклу - толстому, в несколько ладоней, - и увидела внизу суетящихся инженеров. С этой высоты они казались муравьями, сгрудившимися вокруг упавшего куска сахара.

И тогда она представила. Вот так же, с этой высоты, она увидит Агату. Поднимет её дрожащее тельце в стальной лапе. Поднесёт к самому стеклу, чтобы рассмотреть страх в этих глупых глазках. И тогда... тогда медленно сожмёт кулак. Где-то внизу механики уже колотили по заглохшему механизму. Лисбет облизнула губы. Она подождёт эти три часа. Оно того стоит.

*****

Гномланд. Край Краснолюдов. Пустыня Тотен. Агата. 2310г

Агата стояла, ошеломлённо разглядывая свою новоявленную армию — ряды мертвецов, застывших в неестественной тишине. Они не шевелились, лишь изредка в их рядах раздавался скрежет зубов, глухой стук костей или шипящий выдох, будто из прохудившихся мехов. Песок, набившийся в их светящиеся глазницы и складки истлевшей кожи, придавал им вид жутких песчаных изваяний.

В этот момент на дальнем бархане показался броневик, его башенный пулемёт строчил по кому-то невидимому, скрытому за гребнем дюны. Лира мгновенно выхватила эмиттер, уже наводя его на цель, но Агата резко схватила её за ствол.

— Дай-ка мне, — тихо, но твёрдо попросила она, протягивая руку.

Лира, нахмурившись, отпустила оружие. Агата откинула прицел, поднесла оптику к глазу — и сердце её дрогнуло. За пулемётом, в пыльном комбинезоне и очках с перебинтованной дужкой, сидел тощий паренёк. Ганс.

«Неужели нашли няню?» — пронеслось у неё в голове, и в груди болезненно сжалось.

— Всем взять оружие! Прикрыть броневик! Это свои! — её голос, звенящий от адреналина, прорезал воздух.

Вокруг зашевелились поднимая эмиттеры, кто-то достал архонтские пистолеты, кто-то — обычные револьверы. В тот же миг на гребне бархана показались полицейские броневики, преследовавшие машину Ганса.

Огонь открыли одновременно. Выстрелы эмиттеров оставляли после себя не дым и вспышки, а странные мерцающие волны в воздухе за огненными шарами. Под их воздействием броневики резко плавились и погружались в раскалённую пучину песка. Когда последний преследователь погрузился в дюну, стрельба стихла. Броневик Ганса лихо развернулся у самой границы армии мертвецов и замер, натужно урча двигателем.

— Можешь не бояться! Они своих не тронут! — крикнула Агата с дрожью в голосе.

Ганс осторожно высунулся из люка, бледный как мел. Его взгляд скользил по рядам разлагающихся фигур, некоторым не хватало челюстей, у других сквозь рёбра проглядывали внутренности.

— Вы… уверены в этом, Ваше высочество? — голос его дрожал.

Агата улыбнулась, широко и почти безумно:

— Абсолютно. Ты привыкнешь. Подъезжай ближе.

Ганс, кажется, был не так уверен, но броневик медленно покатился вперёд, оставляя за собой колею в песке. Мертвецы расступились перед ним, словно живая стена — их пустые глазницы следили за машиной, но ни одна костлявая рука не потянулась к ней.

— Вот видишь? — Агата похлопала ближайшего зомби по плечу, и тот повернул к ней голову с тихим щелчком позвонков. — Совсем ручные.

Ганс, кажется, был готов упасть в обморок.

Из кабины вышли Йохан, водитель и следом за ними — Ганс. Неуверенной походкой они прошли сквозь строй умертвий и, подойдя к Агате, отдали воинское приветствие.

— Ваше высочество, нам удалось обнаружить няню Марту... — начал Ганс.

— Где она? Ранена? — перебила его Агата, в голосе слышалась тревога.

— Никак нет, Ваше высочество. Её здесь нет.

— Тогда почему вы прекратили поиски? — вспыхнула Агата.

Ганс с горечью ответил: — В них больше нет смысла. Она в Чёрной Крепости. В плену у узурпатора. Мы преследовали их, но нас задержали... — Он показал на Йохана и водителя. — Это всё, что осталось от нашей группы.

Агата глубоко вздохнула, осмысливая услышанное. Через мгновение её лицо озарилось решимостью: — Спасибо вам, друзья мои! — твёрдо сказала Агата, окидывая взглядом измождённых бойцов. — Когда победа будет за нами, я лично позабочусь о ваших наградах. А пока — примите звания унтер-офицеров моей личной гвардии. — Она сделала паузу, и в её глазах вспыхнул огонёк. — Вы не просто выполнили приказ... Вы вернули мне надежду. Теперь я знаю — она жива. А значит, ничто не остановит нас. С такой армией мы вырвем её даже из пасти Чёрной Крепости!

В этот момент к ним подлетел фейский офицер в парадном мундире. Его стрекозиные крылья мерцали в свете солнца.

— Ваше высочество! Капитан первого ранга Воздушного флота Альбоэн, командир этого дирижабля, — представился он, изящным жестом указывая на свой корабль. — Прошу прощения за вторжение, но доложу: наши техники залатали пробоины. Мы готовы к вылету в Страну Фей, однако... — Он сделал паузу. — Максимальная высота полёта будет крайне мала — баллоны потеряли большую часть газа.

— Планы изменились, капитан. Мы направляемся в Чёрную Крепость, на другой край земли краснолюдов, — твёрдо заявила Агата.

Крылья офицера дёрнулись, а тонкие усики затрепетали: — Но... у меня приказ доставить вас в столицу!

— Вы выполните его, но после того, как мы освободим няню. Поддержите нас с воздуха у крепости.

Капитан покачал головой: — При всём желании, это невозможно, Ваше высочество. Корабль не поднимется выше нескольких метров. Большинство орудий выведено из строя. Мы доставим вас только до города контрабандистов, а сами отправимся за подкреплением и на ремонт. В назначенный срок мы встретим вас у крепости.

Агата кивнула: — Хорошо, так и поступим. Все на борт! Курс — город контрабандистов!

Она решительно направилась к дирижаблю. Армия умертвий, словно послушная свора, двинулась следом, их мертвые стопы тяжело ступали по раскалённому песку. Лира, Гарт и Бренн переглянулись — в их взглядах читалось невольное восхищение этой жутковатой процессией. В этот момент между друзьями протиснулась величавая фигура Свиата. Молча, с невозмутимым видом, он последовал за принцессой. Троица на мгновение задержала взгляд на его широкой спине, затем, без лишних слов, двинулась следом.

Дирижабль скользил над песчаными дюнами, почти касаясь зыбких песков. Агата стояла на верхней палубе, вцепившись пальцами в холодные перила смотровой площадки. Рядом с ней, задумчиво вглядываясь в горизонт, стояли её друзья, Свиат, Ансвард и герцогиня Ортрум. Вдали, сквозь марево пустыни, проступили очертания высоких стен.

— Контрабандисты, — произнёс Ансвард. — Последние свободные люди в этих землях.

Лира с привычным жестом проверила затвор своего архонтского ружья: — Друзья или враги?

— Те, кто торгует со всеми, не бывают ни теми, ни другими, — скрипуче заметила Ортрум, поправляя перчатку.

Дирижабль, с глухим скрежетом выпустив якорные тросы, опустился у самых городских ворот. Едва команда покинула борт, воздушное судно снова поднялось над песками, направляясь к границе. Крепостные стены, когда-то неприступные, в эпоху харвестеров и осадной артиллерии выглядели наивно, но всё ещё поражали своим древним величием.

Ворота распахнулись прежде, чем путники успели к ним приблизиться. Навстречу вышла делегация во главе с краснолюдом, чьё лицо пересекал грубый шрам, а левая рука сверкала механическими суставами.

— Ну и армию ты собрала, принцессочка! — хрипло рассмеялся он, расстилая перед ними расшитый ковёр с образцами оружия. — Добро пожаловать в вольный град Рухливец! Вот фосфорные гранаты... А эти новейшие бронебойные...

— Нам нужно осадное оружие, — резко прервала его Агата. — И провизия.

— И ночлег, — добавила Ортрум, бросая оценивающий взгляд на городские стены.

Главарь контрабандистов усмехнулся, обнажив золотые зубы: — А что вы предложите? Золото? Его тут у каждого...

Свиат сделал шаг вперёд, его голос прозвучал металлически: — Рабочие руки. Которые никогда не устают.

Он повернулся, указывая на стройные ряды умертвий. Глаза контрабандиста вспыхнули хищным блеском.

— О-о-о... Это меняет дело.

Сделка была заключена с пугающей быстротой. Десять "старых" за три осадных орудия. По два — за каждую полевую пушку. И двадцать — за проводника к Чёрной Крепости.

Агата невольно содрогнулась, наблюдая, как контрабандисты уводят мертвецов в тёмные переулки города.

— Мы совершаем ошибку, — прошептала она.

Свиат тяжело положил руку на её плечо: — Нет. Мы даём им смерть, которая дарует нам жизнь.

Его слова повисли в воздухе, словно предзнаменование грядущих испытаний.

Глава XXV. Предательство в ночи

Гномланд. Край Краснолюдов. Рухливец. Агата. 2310г

Город Рухливец встретил Агату и её гвардию пустынными улицами, раскалёнными под палящим солнцем. Лишь изредка в тени навесов попадались горожане, лениво потягивающие кофе, или лавочники, дремлющие за прилавками. Этот город, выросший на перекрёстке торговых путей, был пёстрым смешением архитектурных стилей. Глиняные домишки с резными арками окон и дверей, унаследованные от древне-фейского влияния, соседствовали с монументальными зданиями леопольдовской эпохи, образующими костяк центральной площади. Всё это окружала величественная стена высотой с шестиэтажный дом — некогда неприступная защита от захватчиков и гарантия безопасности для караванов, плативших за эту защиту щедрую мзду.

Теперь же город прикрывался дипломатическими договорённостями и ещё более щедрыми податями королю Гарруку, покупая иллюзию независимости. Впрочем, Гарруку было плевать на эту груду кирпичей посреди пустыни. Рухливец приносил стабильный доход и не доставлял хлопот, в отличие от мятежных северных графств или коварной Двергии. Город пользовался своим положением, став узлом контрабанды, торговли оружием и даже рабами. А местная милиция его защищала, хотя она и могла отразить нападение бандитов или мелкого отряда, против регулярной армии любого государства устоять бы не смогла. Потому и платила покорно дань узурпатору.

Краснолюды в этом городе отличались от своих диких собратьев за его стенами — они носили котелки и костюмы вместо тюрбанов и многослойных халатов, умели читать контракты и даже говорили на языке торговцев, а не только на грубом наречии степных кланов. Но внешне всё равно оставались теми же краснощёкими, рыжими подлецами с горящими глазами, в которых читалась вечная жажда драки и наживы. Даже рядом с дворфами они выглядели необузданными дикарями, для которых закон силы значил куда больше, чем писаные уложения. Дуэли на кривых ножах, поножовщина в переулках и даже массовые стычки на главной площади были обычным делом — так кланы и гильдии выясняли, кому достанется контроль над торговым кварталом или доходным караванным путём.

В Рухливце существование гильдий воров, контрабандистов, работорговцев и арсеналеров не просто терпели — оно было узаконено. Каждая из этих организаций имела свой штаб, роскошный, как дворец мелкого князька, с вывеской, гербом и даже собственным сводом законов. Эти «дворцы» гильдий выделялись среди прочей застройки буйством красок и безвкусной роскошью.

Гильдия Контрабандистов обосновалась в здании, напоминавшем не то восточный караван-сарай, не то пиратскую таверну. Его фасад был украшен позолоченными рельефами — верблюды, нагруженные тюками, корабли, рассекающие волны, и тенистые оазисы, где якобы отдыхали их курьеры. Над входом висел огромный фонарь в форме бочки с ромом, а дверные ручки были отлиты в виде змей, сжимающих в пастях сапфиры.

Гильдия Арсеналеров предпочитала демонстрировать мощь. Их штаб напоминал крепость — тяжёлые каменные стены, железные решётки на окнах и надвратная башня, увенчанная чугунной статуей двуглавого орла с автоматом в когтях. На фасаде красовались золотые барельефы сцен сражений, а вместо обычных фонарей по периметру здания стояли старинные пушки, переделанные в светильники и инкрустированные драгоценными камнями.

Гильдия Работорговцев выбрала для себя стиль, который они называли «аристократическим», но на деле это была безвкусная смесь барокко и варварской помпезности. Колонны, увитые литыми цепями, портик, поддерживаемый каменными рабами, и герб — скрещённые кнуты над золотым щитом. Всё это сверкало начищенной бронзой и полированным мрамором, словно пытаясь доказать, что торговля людьми — респектабельное занятие.

Гильдия Воров, в отличие от остальных, не стремилась к показной роскоши. Их штаб выглядел как обычный трёхэтажный дом с узкими окнами и неприметной дверью. Но если присмотреться, можно было заметить, что каждый кирпич в кладке лежал под особым углом, создавая десятки скрытых уступов для лазания, а водосточные трубы на самом деле были лестницами. Над входом висела скромная вывеска — «Благотворительное общество взаимопомощи», но каждый в городе знал, что за ней скрывается.

А вот остальные здания Рухливца выглядели куда скромнее. На первых этажах теснились лавки, зазывающие прохожих ароматами свежеиспечённого хлеба, жареного мяса и крепкого кофе. Булочные с приоткрытыми дверями, откуда валил пар и сладкий дух дрожжей. На прилавках горками лежали лепёшки, посыпанные кунжутом, плюшки с корицей и пироги, из которых сочился густой ягодный джем. Кофейни, где за столиками из грубого дерева краснолюды-купцы обсуждали сделки, попыхивая трубками и потягивая густой, как смола, напиток из крошечных чашечек. Закусочные, где на вертелах жарились бараньи туши, а в котлах кипели острые похлёбки, от запаха которых слезились глаза. Лавки тканей и одежды, где на показ вывешивали шёлковые шали, кожаные куртки и даже расшитые золотом мундиры и фраки — на любой вкус и кошелёк. Но даже в этих, казалось бы, мирных заведениях чувствовалась атмосфера Рухливца — где-то за занавеской висел топор, под прилавком лежала засаленная колода карт для шулерских игр, а хозяин лавки, улыбаясь покупателю, одновременно оценивал, сколько можно выручить за него на невольничьем рынке.

Мёртвых Агата оставила за стенами — не из-за их количества, а чтобы не нервировать горожан видом обезображенных тел. Командный состав — герцогиня Ортрум, Ансвард, друзья Агаты и Свиат — разместились в одной гостинице, выбранной за её толстые стены и незаметность. Само здание гостиницы было типичным для Рухливца: приземистое, из тёмного кирпича, с узкими окнами, забранными коваными решётками. Фасад украшала выцветшая роспись — когда-то здесь изображали пышный пир в честь какого-то местного вождя, но теперь от неё остались лишь потрескавшиеся фрагменты: чья-то поднятая кружка, обрывок знамени, оскаленная морда боевого барана. Над входом висела табличка с едва читаемым названием — «У Золотого Верблюда» — хотя никакого золота, да и верблюдов, здесь не было уже лет сто.

Внутри царил обшарпанный ампир, который когда-то, возможно, выглядел роскошно, а теперь напоминал старую театральную декорацию. Потолок украшали лепные розетки, но штукатурка осыпалась, обнажая деревянные балки. Стены были обиты вытертым бархатом, некогда алым, а теперь грязно-коричневым. Ковры на полу истоптаны до дыр, а люстра, некогда сверкавшая хрустальными подвесками, теперь представляла собой жалкий остов с парой коптящих керосиновых ламп.

Комнаты оказались тесными, с низкими потолками, но хотя бы чистыми. Кровати с прогнувшимися сетками, комоды с заедающими ящиками, зеркала, покрытые пятнами и трещинами — всё говорило о том, что постояльцев здесь ценят ровно настолько, насколько они готовы заплатить. И не больше.

Гвардейцев расселили по городским трактирам и постоялым дворам — там, где было дешевле и где они не привлекали лишнего внимания. Но десять самых проверенных остались на карауле, разместившись в коридорах и у входа в гостиницу. Они несли вахту молча, с винтовками наготове, зная, что даже в этом, казалось бы, спокойном городе расслабляться нельзя.

Агата, стоя у окна своей комнаты, смотрела на пустынные улицы Рухливца. Где-то вдали кричал торговец, из соседней комнаты доносился низкий голос Ансварда, обсуждавшего с Ортрум дальнейшие планы. А за стенами гостиницы, в тени узких переулков, уже наверняка шептались — о чужаках, о трупах за городом, о том, сколько может стоить их голова.

Агата собрала всех на совет в большой гостинной, где воздух был густ от запаха сигарет, пыли и вина. Она обвела взглядом собравшихся — Ортрум, Ансвард, Свиат, её друзья. На столе между ними лежала карта, испещрённая пометками, а за окном гулко гудели гвардейцы, прилипшие к окну со стороны улицы, пытаясь разглядеть о чём будет речь на совете.

— Теперь у нас есть армия, — сказала Агата, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Но армии нужен порядок.

Она поправила на столе карту и продолжила:

— Ортрум становится моим генералом. В её подчинении — все подразделения: артиллерия, две с половиной тысячи пехоты, осадные орудия. Она решает, где бить и когда.

Генеральша молча кивнула, её пальцы сжались в кулак — не от возражений, а от готовности.

— Ансвард — полковник. Командует всей пехотой и подчиняется напрямую Ортрум.

Старый дверг хрипло рассмеялся, будто только и ждал этого момента.

— Свиат — советник. Его слово будет учитываться в любых стратегических решениях.

Свиат, до этого молчавший, лишь склонил голову, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на недовольство.

— Гарт, Лира, Бренн — капитаны. Каждый получает по батальону и подчиняется Ансварду.

Гарт выпрямился, Лира усмехнулась, а Бренн лишь хмыкнул — но все трое понимали, что это не просто звания, а груз ответственности.

— Всё архонтское оружие, что осталось от погибших, раздать мертвецам. Остальных вооружить обычным огнестрелом — закупим у контрабандистов, если понадобится.

В углу комнаты кто-то заёрзал — вероятно, при мысли о том, сколько “мёртвого золота” уйдёт на эти закупки. Но Агата уже повернулась к последнему пункту:

— Все живые ополченцы переводятся в гвардейцев. Отныне они — моя личная охрана.

Тишина повисла на мгновение, а затем комнату заполнили голоса — кто-то задавал вопросы, кто-то уточнял детали, но в их тоне уже не было сомнений. Было решение.

Тем временем Ганс и Йохан, закончив прогулку по городу Рухливец, устроились в баре своего трактира. Деревянные стулья скрипели под их тяжестью, а на столе перед ними стояли две кружки нибелунгского белого пива, покрытые густой шапкой пены. Йохан сегодня решил быть щедрым и платил найденным в пещерах золотом — его здесь охотно принимали.

— Помнишь, как мы выкрутились у работорговцев? — хрипло рассмеялся Ганс, отхлебнув пива. — Связанные, в подвале, а эти ублюдки уже торговались за нас, как за скот.

— Ещё бы забыл, — Йохан провёл рукой по мешочку с золотом в потайном кармане. — Мы тогда отлично сработали.

— Только чуть не погибли. — Ганс фыркнул, вспоминая, как они, изодранные и окровавленные, выбирались из логова после перестрелки.

— А потом был тот броневик, — продолжил Йохан, вращая кружку в руках. — Чёрт, как мы тогда гнали!

В памяти всплыли грохот мотора, треск пулемётных очередей и визг полицейских шин за спиной. Дорога, мелькавшая в свете фар, выбоины, от которых подбрасывало так, что зубы клацали.

— И эта дворняга… — Ганс покачал головой.

— Выскочила прямо под колёса, — Йохан усмехнулся. — Чуть не размазали.

— Зато объехали, — Ганс поднял кружку. — Значит, не совсем же мы сволочи.

— Не совсем, — Йохан чокнулся с ним.

Пена стекала по стенкам кружек, когда они выпили за свои новые звания унтер-офицеров.

— Гвардия, — произнёс Ганс, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Теперь нас и в ад не возьмут — скажут: «Места нет, вы и так при деле».

Йохан рассмеялся, но в его глазах мелькнуло что-то серьёзное.

— Главное — чтобы на этот раз хватило на всех пива.

Они заказали ещё по одной. За стенами трактира Рухливец начинал шуметь своей вечерней жизнью, но здесь, в этом углу, было тихо — только два друга-унтер-офицера, их воспоминания и пиво, которое ещё не успело выдохнуться.

Солнце, наконец, скатилось за горизонт, и вечер мягко накрыл вольный город. Уличные фонари зажглись один за другим, отбрасывая тёплый, дрожащий свет на выщербленные камни мостовой. Из домов, словно тени, выползли краснолюды — днём они прятались от палящего зноя за толстыми стенами, но теперь, когда жара спала, улицы ожили. Толпы горожан высыпали на улицы, заполняя базарную площадь, забегаловки и булочные. Воздух наполнился гулом голосов, смехом, криками торговцев и звоном монет. Несмотря на то, что город стоял посреди безжалостной пустыни, он был словно оазис изобилия — караваны, приходившие со всех сторон света, снабжали его товарами со всего континента.

На прилавках базара теснились гномьи копчёности, местные сладости, нибелунгские сыры и даже редкие фейские вина — бутылки с изящными этикетками, которые переходили из рук в руки за баснословные суммы. Краснолюды, дворфы, даже несколько запылённых путников-альвов с любопытством разглядывали товары, торгуясь и смеясь. В воздухе витал аромат жареного мяса, свежего хлеба и пряностей. Кто-то потягивал охлаждённое пиво, кто-то жевал лепёшки с мёдом, а дети бегали между лотками, выпрашивая у родителей сладости. Вечерний Рухливец был совсем не похож на дневной — город сбросил с себя усталость и злобу, превратившись в шумный, почти праздничный лабиринт огней, запахов и голосов. Даже пустыня вокруг казалась теперь не угрозой, а просто тёмным пологом, оттеняющим это буйство жизни.

Друзья-командующие и Агата тоже решили выйти в город, чтобы прогуляться по оживлённым улочкам и наконец-то попробовать что-то кроме консервов и сухих галет. Улицы манили ароматами: одни торговцы зазывали к своим лоткам, предлагая сладкую, пропитанную мёдом выпечку, другие — хрустящие ореховые сладости, третьи — пряные закуски, завёрнутые в свежие лепёшки. Каждый кусочек казался невероятно вкусным, почти волшебным после долгих недель скудного походного рациона. Гарт с наслаждением жевал что-то острое, Лира с любопытством пробовала незнакомые фрукты, а Бренн, обычно молчаливый, даже ухмыльнулся, когда кусок жареного мяса чуть не обжёг ему язык.

В конце концов все собрались в шумной таверне, где подавали вина со всего континента. Самым ценным из них было фейское красное — густое, терпкое, с лёгким оттенком ягод, выращенное на северо-западных виноградниках Вурдо. Оно разливалось в изящные бокалы с тонкими ножками, казавшиеся чужеродными в этой грубой краснолюдской таверне. Контраст был поразительным: они сидели за столом, потягивая благородный напиток, в то время как вокруг бушевали красномордые, рыжебородые краснолюды — хрипло смеялись, стучали кружками, а то и пускали в ход кулаки в пылу спора. На всякий случай столик отгородили кольцом вооружённых гвардейцев, что вызывало недовольные взгляды и редкие ворчливые комментарии, но без настоящей агрессии.

За столом царило оживление — Ансвард рассказывал старую байку о том, как чуть не утонул в бочке с пивом, Ортрум с улыбкой поправляла его, а Лира и Гарт спорили о том, чья очередь платить. Даже Бренн, обычно молчаливый, пару раз хрипло рассмеялся. Лишь Свиат сидел в углу, хмурый и отстранённый. Его взгляд скользил то на Агату, то на перстень на её пальце — будто в нём была какая-то тайна, которую он не решался озвучить. Но в общем веселье его задумчивость оставалась почти незамеченной — просто ещё одна тень в углу шумной, пёстрой таверны.

Немного выпив вина, Агата окинула взглядом шумную таверну. Затем подняла руку — и, к удивлению всех, даже краснолюды на секунду притихли, будто почувствовав что-то важное в этом жесте.

— Краснолюды считают себя свободными, — начала она, и её голос прозвучал чётко, несмотря на гул вокруг. — Но что такое свобода на самом деле?

Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

— Для них свобода — это анархия. Беззаконие. Возможность резать, пить и драться, когда вздумается. Но разве это свобода? Или просто хаос, в котором сильный всегда подавит слабого?

В углу кто-то хрипло засмеялся, но большинство слушали, хоть и с недоверчивыми лицами.

— Настоящая свобода — это когда ты можешь делать что угодно, но ровно до того момента, пока твои действия не ущемляют другого. Без этого — нет свободы, есть лишь право кулака.

Она обвела взглядом комнату, встречаясь глазами то с одним, то с другим.

— Но такая свобода невозможна без закона. Без власти, которая следит, чтобы сильный не превратил слабого в раба. Без воспитания, которое учит уважать чужие границы так же, как свои собственные.

Кто-то из краснолюдов хмыкнул, кто-то задумался, а кто-то уже тянулся за кружкой, теряя интерес к философии. Но Агата знала — семя брошено.

— Вот почему я говорю: свобода без порядка — это иллюзия. И те, кто кричит «нам не нужны законы», рано или поздно оказываются в цепях. В своих же собственных.

Она допила вино и поставила бокал на стол. Разговор в таверне постепенно оживал вновь, но теперь в нём слышались обрывки споров — о том, что она сказала, о том, что это значит.

А Свиат, всё так же хмурый, наблюдал за ней из своего угла. И в его взгляде читалось что-то, что не было ни согласием, ни возражением.

Поздно вечером все разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи с той непринуждённостью, будто наступили мирные времена и они возвращаются в свои собственные постели, а не в номера пыльной гостиницы посреди враждебного города. Когда гостиница окончательно стихла, погрузившись в сон, двое гвардейцев у дверей Агаты расслабились. Придвинули стулья, перебросились парой тихих слов — о вине, о завтрашнем дне, о том, как странно пить из фейских бокалов в окружении краснолюдов. Затем один за другим задремали: первый, склонив голову на грудь, второй — упершись лбом в ствол своего ружья. Именно тогда из-за угла коридора донёсся лёгкий скрип половиц. Тихий, едва уловимый. Гвардейцы не шелохнулись.

Доски под ногами незримого гостя подавали слабые, но чёткие звуки — шаг, пауза, ещё шаг. Скрип остановился у двери Агаты. Затем — лёгкий щелчок, дверь приоткрылась... и через мгновение так же бесшумно прикрылась. Один из гвардейцев вздрогнул, приоткрыл правый глаз. Оглядел пустой коридор.

— Никого... — пробормотал он себе под нос и снова закрыл глаза.

Прошло несколько минут. Дверь Агаты снова приоткрылась — на этот раз будто сама собой, от сквозняка. Медленно, почти нерешительно. Затем так же плавно захлопнулась. И снова скрип половиц — теперь уже удаляющийся, направляющийся к главной лестнице.

В гостиной у камина третий гвардеец, не спавший, а лишь дремавший в кресле, вдруг напрягся. Его рука непроизвольно сжала рукоять пистолета, когда входная дверь гостиницы едва заметно дрогнула... и наполовину приоткрылась. Он вскочил, готовый к бою, но за дверью никого не оказалось — только ночной ветерок, колышущий песок на улице.

— Чёртов сквозняк... — проворчал он, с силой захлопывая дверь и возвращаясь к креслу.

Угли в камине потрескивали, отбрасывая дрожащие тени на стены. Гвардеец уставился в огонь, убеждая себя, что это всего лишь ветер. Но где-то в тёмных улочках Рухливца, кто-то незримый уже растворился — унося с собой то, за чем пришёл.

Агата проснулась от странного ощущения — холода на пальце. Она вскочила, дико озираясь. Кольца не было. Она выбежала наружу, сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. — Где оно?!

Гвардейцы, разбуженные её криком, метались по гостинице. — Никто не видел его! — Двери закрыты! — Оно просто... исчезло.

Полковница схватила Агату за плечи: — Дыши. Просто дыши.

Но принцесса не слушала. Гнев, жгучий и ядовитый, поднимался из глубины души. В этот момент сбежались вниз полуодетые друзья и Ансвард. — А где Свиат? Загляните к нему в комнату! — закричала Агата.

Через несколько минут послышался голос кого-то из гвардейцев: — Здесь пусто, Ваше высочество. — Он предал нас! — возопила Агата. — Он нас предал!!! Всем, догнать его, найти, предать суду!

Её крик разорвал ночную тишину, покатившись эхом по спящим улицам. Гвардейцы, словно подхваченные ураганом, высыпали из гостиницы - кто-то ринулся обыскивать переулки, кто-то помчался к городским воротам, но... Следов не было. Ни отпечатков сапог на мостовой, ни оброненных вещей - только пустота и утренний ветер, поднимающий шлейф пыли, безжалостно скрывший все улики.

Рассвет застал их в мрачном молчании в столовой гостиницы. — Что теперь? — спросил Гарт, ломая хлеб на части. — Теперь мы делаем то, что должны, — сказала Ортрум. — Идём к Чёрной Крепости. — Без перстня? — Отрывая голову от руки, спросила Агата, набухшими от слёз глазами. — Без перстня, — ответила новоиспечённая Генеральша.

Лира встала, отряхнув колени: — У нас всё ещё есть армия. И орудия. И...

Она посмотрела на Агату. — И мы всё ещё с тобой.

Агата стиснула зубы, дрожа от ярости. Перстня не было. Но огонь внутри — остался.

Глава XXVI. Железная наследница

Гномланд. Край Краснолюдов. Чёрная крепость. Лисбет. 2310г

Чёрная Крепость возвышалась над пустыней Тотен, как гнилой зуб, вонзившийся в рыжую плоть земли. Её стены, сложенные из базальтовых плит, впитывали солнечный свет зловещим блеском, словно покрытые слоем засохшей крови. Башни, кривые и асимметричные, будто выросшие не по воле архитектора, а по прихоти неведомых подземных сил, пронзали небо острыми шпилями. Говорили, что камни для строительства добывали в самой глубине пустыни, где земля до сих пор хранит тепло древних вулканов. Каждый блок был испещрён руническими письменами, которые даже самые учёные краснолюдские шаманы не могли до конца расшифровать — одни утверждали, что это проклятия, другие — предсказания, третьи — рецепты забытых алхимических соединений.

Ветер, вечно гуляющий по пустыне, выл между зубчатых стен, словно тени казнённых здесь когда-то узников. Ворота крепости, окованные пластинами чёрного железа, никогда не открывались полностью — лишь приоткрывались ровно настолько, чтобы пропустить очередную партию заключённых. Над входом висела высеченная в камне фраза: «Входящий сюда оставляет надежду». И это была не метафора — каждый, кого доставляли в Чёрную Крепость, знал: обратной дороги нет.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь редкими фанарями заключёнными в железную сетку. Воздух был густым, пропитанным запахом ржавого железа, плесени и чего-то кислого — то ли испарений из подземных источников, то ли дыхания самих стен. Коридоры, узкие и запутанные, как лабиринт Минотавра, вели в камеры, вырубленные прямо в скале. Здесь не было решёток — только глухие двери с крошечными окошками, через которые тюремщики бросали узникам чёрствый хлеб и мутную воду.

Среди обитателей крепости были те, кто ещё вчера правил провинциями, командовал армиями, вершил судьбы королевства. Опальные графы, маркизы, военачальники — теперь они гнили в сырых каменных мешках, их титулы ничего не значили перед лицом вечного заключения. Одни сходили с ума, шепча заговоры несуществующим союзникам. Другие — медленно угасали, превращаясь в тени. Третьи — пытались сохранить рассудок, выцарапывая на стенах календари, отмечая дни, которых всё равно не оставалось.

В одной из таких камер, маленькой и сырой, сидела няня Марта. Её руки, некогда нежные и умелые, теперь были покрыты царапинами и синяками. Глаза, привыкшие к свету горных вершин, с трудом различали очертания стен в вечных сумерках. Она уже не ждала спасения — Чёрная Крепость не знала побегов. Даже если бы кто-то и попытался её освободить, это было бы безумием: крепость охраняли не только люди, но и сама пустыня, готовая поглотить любого, кто осмелится приблизиться без разрешения.

Иногда, в редкие минуты тишины, когда ветер и крики других узников затихали, она закрывала глаза и представляла Агату — не принцессу, не наследницу, а просто девочку, которую она когда-то спасла из охваченного мятежом дворца. Но даже эти воспоминания теперь казались далёкими, как будто из другой жизни. Чёрная Крепость не просто лишала свободы — она стирала прошлое, превращая людей в пустые оболочки. И няня Марта понимала: рано или поздно она станет одной из них.

Этой ночью к Чёрной Крепости подъехали машины — не обычные тюремные фургоны, а глухо задраенные бронированные автомобили с затемнёнными стёклами. Их двигатели работали почти бесшумно, а колёса были обмотаны плотной тканью, чтобы заглушить стук по камням. Из крепости вывели двоих узников — их лица скрывали мешки, наброшенные на головы, а руки были закованы в тяжёлые наручники. Никто из охраны не знал, кто эти люди. Даже комендант крепости, обычно осведомлённый о каждом шаге заключённых, на этот раз лишь молча наблюдал, как фигуры грузят в машину.

Слухи поползли мгновенно. Кто-то клялся, что видел, как один из пленников шёл с гордой осанкой, несмотря на кандалы — будто бывший король Фридрих, которого все считали погибшим в ту самую кровавую ночь переворота. Другие шептались, что среди узников была женщина — возможно, сама королева, чьё тело так и не нашли в руинах дворца. Но доподлинно никто ничего не знал. Уже к утру специальный отдел службы безопасности провёл «разъяснительные работы» с теми, кто слишком громко задавал вопросы. После этого разговоры резко прекратились. Те, кто ещё недавно горячо обсуждал ночной конвой, теперь молчали, избегая встречных взглядов. А броневики тем временем растворились в пустыне, увозя свою тайну в неизвестном направлении.

На рассвете у Чёрной Крепости началось необычное оживление. Одна за другой прибывали воинские колонны, нарушая вековую тишину пустыни Тотен. Грохот моторов и лязг гусениц смешались с криками команд, превратив обычно размеренную жизнь крепости в хаотичную суету. Офицеры в запылённых мундирах метались между строений, раздавая приказы, в то время как рядовые солдаты в спешке разгружали ящики с боеприпасами. Воздух пропитался едким запахом солярки и машинного масла, который даже мощные пустынные ветра не могли развеять.

Внезапно земля содрогнулась под тяжелыми шагами. Из-за горизонта, окутанная клубами песка и выхлопных газов, появилась гигантская фигура "Пожинателя" - боевого харвестера в чёрной непробиваемой броне. Его стальные суставы скрипели под собственной тяжестью, а выключенные прожекторы и стёкла кабины холодно отсвечивали в утреннем солнце. За механическим исполином тянулись бесконечные колонны пехоты и артиллерии, их стальные каски и стволы орудий сверкали как заточенное лезвие направленное на грудь врага.

К полудню движение постепенно стихло. Солдаты заняли указанные позиции, техника была расставлена по заранее определённым точкам, офицеры замолчали, сверяясь с картами. Наступила тревожная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием раций да редкими командами, передаваемыми шёпотом. Крепость и её новые защитники замерли в напряжённом ожидании, словно затаив дыхание перед надвигающейся бурей. Даже привычный ветер пустыни, казалось, стих, будто почувствовав грядущие перемены.

Лисбет стояла на зубчатом парапете самой высокой башни Чёрной Крепости, её пальцы судорожно сжимали бинокль с гравировкой королевского герба. Вдали, где раскалённый воздух пустыни дрожал над горизонтом, уже клубилось рыжее облако пыли — первые вестники приближающейся армии.

— Все готово? — её голос, резкий и отточенный, звенел в утреннем воздухе, как обнажённая сабля.

Капитан гвардии, старый ветеран со шрамом на левой щеке, щёлкнул каблуками: — Пехотные полки укрыты в катакомбах, ваше высочество. Две ударные группы — северная и южная — заняли позиции в лесном массиве с шестью харвестерами, двенадцатью броневиками и двумя батареями гаубиц. "Пожинатель" замаскирован под руины старой крепости. — Он сделал паузу, поправил планшет с картой. — Эскадрилья "Стальных Шершней" держит позицию за восточным склоном. Они войдут в зону поражения, даже не подозревая о западне, пока...

— Пока не станет слишком поздно, — закончила за него Лисбет, и на её губах расцвела улыбка, холодная и острая, как лезвие гильотины.

Она ещё раз взглянула в бинокль. Облако пыли стало плотнее, в нём уже угадывались чёткие силуэты передовых разведотрядов. Где-то там, в этом клубящемся хаосе, шла Агата — её кузина, последний росток проклятого рода Дарнкров. Скоро, очень скоро они встретятся лицом к лицу. Лисбет опустила бинокль и провела ладонью по эфесу пистолета у пояса. — Идеально.

В голове её роились мысли, одна слаще другой. Вот она разгромит Агату, уничтожит последнюю надежду мятежников, и тогда отец наконец-то увидит в ней достойную наследницу. Может быть, даже улыбнётся ей – по-настоящему, как в те редкие моменты, когда она была маленькой, а он ещё не носил корону. А потом доверит ей командование Северным фронтом. Она представила, как ведёт свои полки против альвов и кобольдов, как их хваленые снайперы бегут под огнём её харвестеров. Они заплатят за все эти годы унижений, за каждое презрительное слово, брошенное в спину гномам.

Но главное – нибелунги. Эти высокомерные инженеры, считавшие себя хозяевами технологий. Она заставит их склонить головы, заставит работать на Гномланд. А фей... Лисбет усмехнулась. Их хрустальные города превратятся в груду осколков под гусеницами её боевых машин. Отец тогда поймёт. Поймёт, что именно она – его истинное продолжение. Не слабые генералы, не мягкотелые советники, а она – Лисбет Железная. И корона, которую он так неохотно передаёт по утрам для официальных приёмов, наконец останется на её голове навсегда.

Ветер донёс первые звуки приближающейся армии. Лисбет глубоко вдохнула. Скоро. Очень скоро всё начнётся.

*****

Гномланд. Край Краснолюдов. Пустыня Тотен. Агата. 2310г

Армия Агаты медленно продвигалась сквозь ночную тьму, оставляя за собой лишь глухие следы на зыбких песках пустыни Тотен. Леденящий ветер, несущий с собой колючие крупинки песка, пронизывал бойцов до костей, заставляя их плотнее закутываться в походные плащи. Луна, словно окровавленный щит, висела низко над горизонтом, бросая зловещие тени на бескрайние дюны. Каждый шаг давался с трудом — ноги вязли в сыпучем песке, холод пробирался сквозь одежду, а усталость накапливалась с каждым пройденным километром. Но хуже всего было осознание того, что позади, в кромешной тьме, шли те, кого уже нельзя было назвать живыми. Гвардейцы, сжимая оружие, старались не оглядываться, но ощущали на своих спинах тяжёлый, незримый взгляд мертвецов — павших воинов, поднятых древней магией архонтов. Их глухие шаги, стук костей, скрип челюстей и тихий шелест песка под босыми ногами преследовали живых, как наваждение.

Впереди же, во мраке, уже угадывались зловещие очертания Чёрной Крепости — неприступной твердыни, венчающей скалистый утёс. Её башни, подобно гнилым зубам, вонзались в ночное небо, а редкие огни на стенах напоминали горящие глаза хищника, выслеживающего добычу.

Гвардейский сержант, шагавший в первых рядах, сплюнул в песок: — Чёртов переход... Чёртова крепость... Чёртовы мертвецы за спиной... — Его голос дрогнул, но тут же окреп. — Но если мы выстоим, ребята, наши внуки будут слагать об этом песни.

Рядом шёл молодой гвардеец, лицо которого под капюшоном было бледным от усталости и страха. Он украдкой посмотрел назад, где в лунном свете мелькали бледные лица и светящиеся красным глазницы тех, кто уже не дышит, но всё ещё идёт в строю.

— Главное — вперёд смотреть, — прошептал старый солдат, заметив его взгляд. — Мёртвые — они хоть и жуткие, но свои. А впереди... — Он кивнул на маячившую вдали крепость. — Там настоящая смерть ждёт.

Армия шла дальше, оставляя за собой лишь временные следы на вечных песках. Каждый боец знал — к утру они либо войдут в историю, либо станут частью той безликой массы, что шепчет за их спинами.

Агата шла сквозь ночную пустыню, пальцы машинально касались пустого места на руке, где когда-то лежал отцовский перстень. Каждое прикосновение к голой коже было как удар — напоминание о том, что Свиат украл не просто кольцо. Он украл символ. Печать королей Дарнкров, знак власти, переданный ей в последние мгновения перед тем, как няня вырвала её из пламени кровавого бунта. Она не могла смириться. Не с потерей, нет — с самим фактом предательства. Свиат. Она не доверяла ему полностью — не доверяла никому, кроме няни Марты и горстки верных. Но она хотя бы думала, что у него есть границы. Что даже если он и предаст, то сделает это как воин — открыто, в бою, а не украдкой, как вор, выкравший драгоценность из-под подушки.

Но он поступил хуже. Он взял не просто её вещь — он взял то, что принадлежало всему Гномланду. Перстень был не просто украшением. Он был клятвой. Обещанием, что однажды она вернётся и восстановит справедливость. А теперь... Теперь он в руках врагов. Или, что ещё хуже — продан, переплавлен, или используется им для создания своей армии, чтобы потом вернуться и поработить её страну!

Агата стиснула зубы.

Предательство Свиата было лишь частью чего-то большего. Ведь её предали не только люди. Предала сама родина — те, кто должен был стоять за короля, за закон, за честь. Те, кто вместо этого присягнул Гарруку, забыв о клятвах, данных её отцу. Но хуже всего было другое. Они не просто предали. Они убедили себя, что так и надо. Что честь — это пережиток. Что достоинство — глупость. Что воинская слава ничего не стоит перед золотом и властью. И вот теперь она шла через эту чёртову пустыню, ведя за собой армию, в которой были и живые, и мёртвые, чтобы доказать одну простую вещь: предательство не делает победителей, оно делает лишь трусов. А трусы не заслуживают трона.

Она сжала кулак и шагнула вперёд, в сторону Чёрной Крепости. Свиат ошибся, думая, что, украв перстень, он отнял у неё силу. Настоящая сила была не в кольце. Она была в тех, кто шёл за ней сейчас — сквозь холод, страх и тьму. И завтра они напомнят всем, что значит настоящая честь.

Рядом с Агатой, ступая по зыбкому ночному песку, шли её верные соратники — те немногие, кто остался с ней до конца. Ортрум, сжала в руке рукоять архонтского пистолета, её обычно холодные глаза горели скрытой яростью. Она не позволяла себе глубоких раздумий — не время было предаваться философии, когда каждый шаг приближал их к Чёрной Крепости. Но в глубине души она чувствовала горечь. Свиат. Она всегда знала, что он ненадёжен. Но даже она не ожидала, что он опустится до воровства. Перстень... Без него всё стало сложнее. Но не невозможно. Ортрум привыкла побеждать вопреки всему.

Рядом шагал Ансвард, его седая борода колыхалась на ветру. Старый дверг не разглагольствовал о чести и предательстве — он просто шёл, крепко сжимая свой эмиттер, будто его молчаливая ярость могла передаться оружию. Он не думал о Свиате. Думать было бесполезно. Вместо этого он сосредоточился на том, что было впереди — на стенах крепости, на расстановке сил, на том, как лучше провести своих бойцов, чтобы минимизировать потери.

Они оба — и Ортрум, и Ансвард — понимали, что армия смотрит на них. На Агату. На их уверенность. И потому они держались, не позволяя ни тени сомнения отразиться на их лицах. Но в глубине души, под слоем воинской дисциплины и железной воли, теплилась надежда. Мы возьмём эту проклятую крепость. Мы спасём Марту, а потом найдём Свиата. И когда это случится — он пожалеет, что вообще родился на этот свет. Ортрум бросила взгляд на Агату, затем на Ансварда. Ни слова не было сказано. Ничего лишнего. Просто кивок. Этого хватило. Они шли дальше. Крепость ждала.

Где-то в середине строя, втиснутые между молчаливыми пехотинцами и угрюмыми артиллеристами, шагали унтер-офицеры Ганс и Йохан. Оба были ветеранами, оба знали, что такое настоящий бой, но сейчас их, как и всех, грыз страх — не животный ужас новобранца, а тяжёлое, холодное предчувствие, знакомое лишь тем, кто слишком часто смотрел смерти в глаза.

Йохан машинально перебирал пальцами в кармане золотые безделушки, найденные в пещере Архенантхора — колечко с рубином, пару монет с потускневшей чеканкой, маленькую подвеску в виде крыла. Эти вещицы были его талисманом, напоминанием о том, что где-то существует другая жизнь — не эта бесконечная война, не грязь окопов, не зловоние пороха и крови, а что-то простое и настоящее. Может, когда-нибудь он вернётся домой, продаст эти побрякушки и купит себе клочок земли. Посадит яблони. Заведёт собаку. Но сейчас он шёл сквозь ночную пустыню к Чёрной крепости, и эти мечты казались такими же далёкими, как звёзды над головой.

Рядом шагал Ганс, его пальцы сжимали армейский жетон на шершавом шнурке — единственное, что осталось от отца. Он помнил, как тот отдал его за день перед последним боем, хрипло сказав: «Не теряй. Вернёмся домой — отдашь мне лично.» Но вернуться отец не смог. Теперь жетон был с Гансом, а вместе с ним — и тяжёлое чувство долга, которое он никак не мог исполнить. Он не хотел этой войны. Никто из тех, кто шагал сейчас рядом, не хотел. Ни гвардейцы, ни ополченцы ставшие гвардейцами, ни даже мертвецы, шедшие сзади — все они оказались здесь не по своей воле. Одних привела клятва, других — месть, третьих — просто слепой случай, который, как ветер, подхватил их жизни, словно осенние листья, и бросил в самый жар костра.

Ганс взглянул на Йохана. Тот, почувствовав взгляд, хрипло усмехнулся:

— Ну что, дружище, опять в самое пекло?

— А куда деваться, — пробормотал Ганс, пряча жетон под мундир.

Они шли дальше. Никто из них не знал, выживут ли они завтра. Но одно было ясно — назад дороги нет. Только вперёд. Только к крепости. Только в бой.

Глава XXVII. Кровавый рассвет

Гномланд. Край Краснолюдов. Чёрная крепость. 2310г

Стены Чёрной Крепости, веками считавшиеся неприступными, содрогнулись под ударами контрабандных орудий Агаты. Первые снаряды врезались в каменные башни, оставляя после себя глубокие трещины, словно паутину, растекающуюся по древней кладке. Затем грянули залпы архонтских эмиттеров. Голубые лучи, вырывающиеся из их дул, прожигали камень насквозь, превращая его в раскалённую пыль. Башни рушились одна за другой, обнажая внутренние галереи, где метались в панике солдаты гарнизона.

Агата стояла на возвышении, наблюдая, как её план воплощается в жизнь. Она выжидала, пока вся стража соберётся у главных ворот, пытаясь укрепить последний рубеж обороны. Именно тогда должен был последовать сокрушительный удар. Но едва её артиллеристы приготовились к финальному залпу, с флангов, из густого леса, показались силуэты броневиков и харвестеров.

Это были засадные полки, скрытно переброшенные через горные тропы. Броневики, покрытые слоем маскировочной сетки, теперь сбрасывали её, обнажая стальные корпуса. Харвестеры, эти механические чудовища, размером с дом, выдвигались вперёд, их многоствольные орудия наводясь на позиции Агаты.

— Перестроиться! Пехота с эмиттерами на фланги! — крикнула Агата, её голос перекрыл грохот канонады.

Солдаты бросились выполнять приказ. Голубые полосы энергии снова прочертили воздух, но теперь их цель была ближе и опаснее. Первый залп достиг броневиков — сталь плавилась, как воск, оставляя после себя лишь дымящиеся остовы. Один из харвестеров, попавший под прямой удар, замер на мгновение, затем его тело медленно опрокинулась, разбрызгивая расплавленный металл.

Но враг не отступал. Оставшиеся машины ускорились, пытаясь сократить дистанцию. Их орудия загрохотали, выплёвывая снаряды в сторону пехоты. Земля вздымалась фонтанами песка и камней, так несколько отрядов было уничтожено прямыми попаданиями.

— Второй залп! — скомандовала Агата.

Голубые лучи снова пронзили поле боя. На этот раз их удар пришёлся точнее. Харвестеры, ещё не успевшие развернуться, превращались в груды искорёженного металла. Один из них, объятый пламенем, сделал несколько неуклюжих шагов, затем рухнул, раздавив под собой группу солдат.

— Вперёд! — скомандовала Агата, и вся пехота, прикрываемая огнём артиллерии, ринулась к крепости, увязая в зыбучих песках.

В этот момент из подземных катакомб вырвалась гвардейская пехота Гаррука — элитные солдаты в чёрных плащах, с карабинами наизготовку. Но едва они показались на поверхности, как голубые лучи эмиттеров прочертили воздух, превращая их в летающий пепел. Армия умертвий хлынула внутрь крепости, их пустые глазницы пылали алыми огнями, а скелетообразные фигуры мелькали в пыльной мгле, словно призраки.

И вдруг — западная стена крепости вздыбилась.

Глыбы камней с грохотом обрушились вниз, и из-под них поднялся Пожинатель — тридцатиметровый механический колосс, скрывавшийся под руинами. Его корпус был покрыт полуметровой закалённой бронёй, а в плечевых гнёздах вращались многоствольные орудия. Лисбет, стоявшая за пультом управления в бронированной кабине, резко дёрнула рычаги.

— Огонь!

Пожинатель взорвался канонадой. Снаряды рвали ряды умертвий, разбрасывая их обугленные кости, как сухие листья. Некоторые зомби, не чувствуя страха, бросились на механического гиганта, цепляясь за его ноги. Лисбет фыркнула и раздавила их шагами, словно насекомых. Те, что уцелели и вскарабкались на корпус, беспомощно царапали броню — их когти оставляли лишь тонкие царапины на закалённом металле.

Голубые лучи эмиттеров ударили в Пожинателя, но фронтальная броня, выкованная из особого сплава, выдержала. На поверхности остались лишь глубокие проплавленные выемки, но не пробоины.

Лисбет усмехнулась.

— Попробуйте ещё раз.

Йохан и Ганс оказались в арьергарде, прижавшись к огромному валуну, который едва прикрывал их от шквального огня. Рядом с ними залегли с десяток рядовых гвардейцев — молодые парни с запылёнными лицами и потрёпанными мундирами.

— Ты посмотри на него! — Йохан с самокруткой в зубах, резко пригнулся, когда осколки камней и песчаная пыль взметнулись после близкого разрыва. — Наши эмиттеры его будто не берут!

Пожинатель, этот стальной колосс, методично расстреливал наступающих, его орудия выкашивали целые ряды. Ганс, тяжело дыша, прижался спиной к валуну.

— У меня есть идея.

— Выкладывай, и побыстрее! — Йохан швырнул в сторону бычок. — От этого камня скоро одни крошки останутся!

— Он защищён только спереди. Зачем такую махину обшивать дорогой бронёй со всех сторон? Предлагаю пробраться с малым отрядом в обход и ударить по ногам с тыла. Оплавим суставы — и он рухнет, как подрубленное дерево.

— Звучит тупо. Почти самоубийственно. — Йохан оскалился. — Ну так чего же мы ждём?

Он резко махнул рукой гвардейцам.

— Все слышали план? Вперёд!

Группка из двенадцати человек рванула к ближайшей роще, перебегая от укрытия к укрытию. Листва должна была скрыть их подход к тылам Пожинателя… Но едва они ворвались в чащу, как воздух взорвался треском выстрелов. Засада. Пули застучали по архонтским доспехам гвардейцев, рикошетя или вязнув в бронепластинах. Двое упали сразу — одна пуля пробила шею, другая угодила прямо в лоб. Остальные гвардейцы бросились на землю, отвечая голубыми вспышками эмиттеров. Йохан подполз к Гансу, который сжал зубы, хватаясь за плечо.

— Задело?

Ганс кивнул, стиснув челюсти. Йохан быстро осмотрел рану — пуля пробила кожу, но кость осталась цела.

— Ерунда. — Ганс попытался ухмыльнуться, но тут же скривился от боли.

— Лежи. — Йохан достал из походной сумки бинты и флягу со спиртом. — У меня всё при себе.

— Ты что, всегда носишь с собой целый лазарет? — Ганс фыркнул, но тут же зашипел, когда спирт коснулся раны.

— А ты думаешь, почему я вечно коплю всякое барахло? — Йохан туго затянул повязку. — Готово. Кость цела, жить будешь. Эмиттер и одной рукой удержать можно — он лёгкий.

— Не то что наши старые гвардейские винтовки!

Оба рассмеялись, но Ганс тут же скривился, схватившись за плечо.

— Ладно, хватит валяться. — Йохан вскочил на ноги, подхватывая эмиттер. — Пойдём вычищать нашу землю от нечисти!

— Это же край краснолюдов... — пробормотал Ганс, поднимаясь.

— К чёрту разницу! — Йохан рванул его за рукав. — Это всё наша страна, болван!

Они выскочили из-за укрытия, стреляя на ходу. Голубые лучи прошивали вражеских пехотинцев, оставляя после себя лишь клубы серого пепла.

Мертвецы продолжали бросаться в проломы крепостных стен, их иссохшие тела накапливались грудами, образуя жуткий мост из костей и тлеющих лохмотьев. Но стоило им переступить черту, как орудия Пожинателя разрывали их в клочья, превращая в летящий пепел. Каждый залп оставлял после себя лишь дымящиеся воронки, заполненные обугленными останками.

Агата, стиснув зубы, наблюдала за этим кровавым месивом. Бессмысленно.

— Отступаем! Перегруппировка! — её голос прозвучал резко, перекрывая грохот канонады.

Войска откатились, рассредоточившись по укрытиям. Одни залегли в лесу, сливаясь с тенями под сенью деревьев. Другие укрылись за скалами, превратив каменные глыбы в импровизированные баррикады. Третьи вгрызлись в песок, выкапывая неглубокие окопы, откуда продолжали вести прицельный огонь из эмиттеров, прикрывая отступление. Голубые лучи вспыхивали в дыму, оставляя на броне Пожинателя новые проплавленные шрамы, но не сокрушая его.

Тем временем Ортрум командовала артиллерийским обстрелом северной стены. Орудия били методично, безжалостно, но по касательной. Каждый снаряд оставлял лишь трещину, но не пролом.

— Ещё один залп! — крикнула герцогиня, её голос хрипел от напряжения.

Грохот пушек сливался с рёвом Пожинателя, но стена не падала. А в лесу, в тени вековых дубов, ждала ударная группа. Ансвард стоял впереди, его холодные голубые глаза не отрывались от крепости. За ним, притаившись, замерли его капитаны: Лира, Гарт и Бренн — каждый готовый рвануть в бой при первом сигнале.

— Сколько ещё будем ждать? — прошипел Гарт, сжимая эмиттер.

— Пока не рухнет стена. — Ансвард не поворачивался, его пальцы бессознательно постукивали по рукояти боевого ножа.

Лира прищурилась, всматриваясь в дымную завесу.

— Если Ортрум не пробьёт, нам придётся идти напролом.

Они ждали, а крепость всё стояла.

Пробившись сквозь заслон королевских гвардейцев, Йохан и Ганс рванули через лес, отстреливаясь на ходу. Пули свистели меж деревьев, щепа летела в лицо, но они не останавливались. Цель была ясна — обойти Пожинателя с тыла и ударить по слабому месту. Когда они выскочили на открытую поляну за спиной гигантской машины, то увидели уязвимость. Задние сочленения ног были защищены лишь стандартной бронёй — не то что непробиваемая фронтальная плита.

— Бьём по ногам! — крикнул Йохан, поднимая эмиттер.

Голубые лучи впились в металл, и почти сразу же сталь начала пузыриться, плавиться, стекая на землю раскалёнными каплями.

Лисбет в кабине даже не сразу поняла, что происходит. Лишь когда гигантский механизм вдруг дёрнулся, будто споткнувшись, она резко перевела взгляд на диагностические экраны.

— ЧТО ЗА...

Но было уже поздно. Ноги Пожинателя подкашивались, суставы оплавлялись, и вся махина начала медленно, неумолимо заваливаться назад. Один из инженеров рванул за рычаг аварийного катапультирования. ХЛОП! Кабина взорвалась вышибным зарядом, и Лисбет выбросило в воздух, как пробку из бутылки. В экзоскелете, с раскрывающимся за спиной парашютом, она летела, бешено крутясь в воздухе, словно разъярённая кошка, выброшенная из окна в корзине с воздушным шариком.

— НЕЕЕЕТ! — её крик терялся в грохоте падающего Пожинателя.

Гигант рухнул на спину, сотрясая землю. Его орудия беспомощно задрались в небо, а из развороченных суставов хлестали струи перегретого масла. Парашют Лисбет приземлился прямо перед центральной башней крепости. Она грубо шлёпнулась на камни, едва успев перекатиться, чтобы не сломать ноги. Вскочив, она яростно отстегнула стропы и швырнула шлем о стену.

— МЕРЗАВЦЫ!

Но тут она вспомнила о своём козыре. Лисбет оскалилась, хватаясь за пистолет. Бой только начинался.

Агата, воспользовавшись замешательством противника, резко подняла руку и крикнула:

— В атаку!

Войска рванули вперед. Мертвецы, прикрываемые гвардейцами, хлынули к крепостным стенам, их иссохшие тела заполняли проломы, как живая волна. Но едва они достигли середины поля, как небо потемнело. Из-за скал, словно стальные тучи, выползли боевые дирижабли Гаррука. Их громадные тени скользили по земле, а люки раскрылись, обрушивая на наступающих ливень зажигательных бомб. Грохот. Огонь. Хаос. Земля вздымалась фонтанами пламени и пепла. Мертвецы вспыхивали, как сухие факелы, их кости рассыпались в уголь. Гвардейцы бросились в стороны, ища укрытия, но дирижабли методично выжигали всё на своём пути.

Из засады, укрытые в скалах и лесной чаще, гвардейцы Ансварда подняли эмиттеры. Голубые лучи прошили небо, прожигая обшивку воздушных кораблей. Первый дирижабль вспыхнул, как бумажный фонарь. Пламя пробежало по его корпусу, и он рухнул вниз, взрываясь при ударе. Второй, третий… Один за другим огненные гиганты падали, разбиваясь о землю. Восточный проход очистился — путь в крепость был свободен.

В тот же момент артиллерия Ортрум наконец пробила северную стену. С грохотом, достойным богов войны, древние камни рухнули, открывая чёрный зев пролома.

— Вперёд! — проревел Ансвард, первым врываясь внутрь. За ним рванули Лира, Гарт и Бренн и далее полк гвардейцев. Крепость пала. Но война ещё не закончилась.

Агата ворвалась в крепость, сжимая в руке архонтский пистолет. Пули свистели вокруг, но она не останавливалась. Лира и Бренн, присоединившись к ней, прикрывали её фланги, отстреливаясь от королевских гвардейцев, падающих под голубыми вспышками эмиттеров.

— Темницы внизу! — Гарт указал на узкую винтовую лестницу, уходящую в мрак.

Агата уже мчалась туда, сердце колотилось так, что казалось — вот-вот разорвёт грудь.

— Марта! Няня Марта! — её крик эхом разносился по каменным сводам. Подземелье казалось пустым, но не совсем. В камерах сидели узники — измождённые, с потухшими глазами, но среди них не было никого из её близких.

— Где она?! Где моя няня? — Агата схватила за рубаху раненного стражника темницы.

— Её… её увела наверх дочь Гаррука… — прошептал он из последних сил. — Но тут были и другие… Кажется, ваши родители, ваше высочество… Их вывезли… прошлой ночью…

Кровь ударила в виски. Родители… живы? Мысли смешались, но сейчас не было времени разбираться.

— Наверх! — прошипела она, уже бежала по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами. Она даже не заметила, как осталась одна — все остальные остались внизу, освобождая узников. Когда Агата вырвалась на площадку донжона, перед ней открылась страшная картина. Лисбет стояла у самого края, её мундир алел в первых лучах утреннего солнца. Перед ней, на коленях, стояла няня Марта. Лезвие клинка сверкало у её горла. Неподалёку ждал лёгкий дирижабль — стремительный, с ревущими пропеллерами, готовый в любой момент рвануть в небо.

— Опоздала, Дарнкров, — холодно произнесла Лисбет.

И провела лезвием. Кровь хлынула на камни. Марта судорожно схватилась за шею, но пальцы уже не слушались. Её тело обмякло и бесшумно рухнуло на пол.

Агата застыла.

Потом закричала.

Выстрелы.

Голубые энергетические разряды из архонтского пистолета оставляли дымящиеся сквозные отверстия в каменных плитах, но Лисбет двигалась как тень - кувырком в сторону, затем резким прыжком сокращая дистанцию. Её мундир без доспехов не сковывал движений, позволяя демонстрировать феноменальную гибкость и скорость. В одно мгновение Лисбет оказалась в опасной близости. Её удар в запястье был точен - пистолет с грохотом отлетел в сторону. Не теряя темпа, она сделала молниеносный выпад клинком, который Агата едва успела парировать архонтским нагрудником. Искры посыпались от удара стали о древний сплав.

"Ты даже держать оружие не умеешь, дикарка," - шипела Лисбет, совершая серию атакующих движений. Её стиль был безупречен - годы тренировок с лучшими фехтовальщиками королевства отразились в каждом выпаде. Клинок описывал смертоносные дуги, находя слабые места в защите Агаты.

Но Агата не сдавалась. Её стиль боя был груб и непредсказуем - больше похож на уличную драку, чем на дворцовое фехтование. Она использовала всё: удары локтями, попытки схватить противницу за волосы, даже плевок в лицо, чтобы выиграть доли секунды. Когда Лисбет сделала изящный выпад вперёд, Агата неожиданно бросилась навстречу, приняв удар на нагрудник, и ударила головой в подбородок. Лисбет отлетела назад, но мгновенно восстановила равновесие. Кровь текла из её разбитой губы. "Грязная тварь!" - прошипела она, стирая кровь тыльной стороной ладони.

Решающий момент наступил неожиданно. Лисбет сделала обманное движение, затем молниеносно сменила направление атаки. Её клинок скользнул под край нагрудника, вонзившись в мягкие ткани под ребром Агаты. Острая боль пронзила тело, но прежде чем Лисбет успела довести удар до конца, дверь с грохотом распахнулась - на площадку ворвались ополченцы. Лисбет отпрыгнула назад, её глаза метали молнии. "В следующий раз добью," - бросила она, прежде чем броситься к ждущему дирижаблю. Её последний взгляд, полный ненависти и обещания мести, навсегда врезался в память Агаты.

— Прощай, принцессочка. — Лисбет вскочила на подножку и крикнула пилоту:

— Взлетай!

Гвардейцы открыли беспорядочную стрельбу по дирижаблю, но тот, подобно самой Лисбет, оказался слишком быстр и неуловим. Агата попыталась броситься за ней, но рана сковывала движение.

Дирижабль рванул вверх, оставляя её с простёртой рукой… И с одной мыслью, жгучей, как рана: "Она знает… Она знает, где мои родители."

Глава XXVIII. Гнев и Разум

Гномланд. Край Краснолюдов. Чёрная крепость. 2310г

Над разбитой Чёрной крепостью поднимался кровавый рассвет. Первые лучи солнца, словно стыдясь, робко пробивались сквозь дым пожарищ, окрашивая разрушенные башни в багровые тона. Каменные стены, ещё вчера неприступные, теперь зияли пробоинами от артиллерийских снарядов, а зубцы парапетов напоминали сломанные зубы древнего чудовища. Ветер гулял по опустевшим коридорам, разнося запах гари и пороха, шевеля клочья обгоревших знамён, что ещё недавно гордо реяли над цитаделью.

На верхней площадке донжона, где когда-то развевался штандарт Гаррука, теперь лежало тело няни Марты. Её седые волосы, всегда аккуратно уложенные, растрепались и слиплись от крови, которая тонкой алой лентой стекала из перерезанного горла на выщербленные камни. Глаза, обычно такие добрые и мудрые, были широко открыты и смотрели в небо, словно задавая последний безмолвный вопрос. Морщинистые руки, столько лет качавшие колыбель принцессы, теперь беспомощно раскинулись в стороны.

Рядом, стоя на коленях в луже крови, Агата содрогалась от беззвучных рыданий. Её пальцы, перепачканные кровью, судорожно сжимали холодную руку няни, будто пытаясь вернуть хоть каплю тепла в уже остывающее тело. Слёзы, смешиваясь с грязью и кровью на её лице, оставляли на щеках бледные дорожки. Рана под рёбрами ныла и сочилась кровью, пропитывая рубаху, но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что разрывало её сердце.

Вокруг столпились гвардейцы. Бравые вояки, не раз смотревшие смерти в лицо, теперь стояли, потупив взгляды, не зная, как вести себя перед таким горем. Одни снимали каски, прижимая их к груди, другие стояли смирно как на траурной церемонии. Старый фельдфебель с седыми усами, видавший не одну войну, украдкой вытирал глаза рукавом. Даже самые стойкие не могли сдержать дрожь в голосе, когда перешёптывались между собой

На площадку ворвались Гарт, Бренн и Лира. Гарт, увидев тело няни, замер как вкопанный. Бренн, обычно такой невозмутимый, громко сглотнул, его массивная грудь тяжело вздымалась. Лира первой нашла в себе силы подойти — её шаги по каменным плитам звучали глухо, как удары похоронного барабана.

— Марта... — её голос, всегда такой уверенный, дрогнул. Она осторожно опустилась на колени рядом с Агатой и положила руку на её плечо. — Мы отомстим. Клянусь.

Агата подняла заплаканное лицо. В её глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, теперь горел холодный огонь ненависти.

— Они там, — прошептала она, и её голос звучал хрипло, будто переполненный пеплом. — Мои родители. Они у Гаррука. Я знаю.

Она ударила кулаком в парапет, оставляя кровавый отпечаток на камне. Ортрум, подойдя, тяжело вздохнула. Её мундир был изорван, лицо покрыто сажей и кровью, но в глазах читалась нечеловеческая усталость.

— Ваше Высочество, даже если бы мы все были целы... — она указала рукой на двор крепости, где бродили жалкие остатки их армии мёртвых — не больше трёх сотен из бывших тысяч.

Лира сжала плечо Агаты:

— Ты потеряла много крови. А наши силы... — она кивнула в сторону, где раненые гвардейцы перевязывали друг друга обрывками мундиров, а уцелевшие орудия дымились, будто головни в затухающем костре.

В этот момент над крепостью раздался нарастающий гул пропеллеров. С севера, разрезая утренний туман, приближался фейский дирижабль. Его серебристый корпус сверкал в первых лучах солнца, а на палубе офицер в голубом мундире махал им, призывая подняться на борт.

— Капитан Альбоэн сдержал слово, — прошептала Лира. — Они предлагают убежище.

Агата медленно поднялась на ноги. Её рана ныла, но она выпрямилась во весь рост, как когда-то её отец перед войсками.

— Я не бегу, — сказала она твёрдо, глядя на север, где где-то за горизонтом лежала столица.

Лира обняла её за плечи:

— Это не бегство. Это подготовка.

Агата замерла на мгновение. Затем, резко кивнув, она повернулась к дирижаблю. Каждый шаг давался с трудом — рана жгла огнём, а в висках стучало от потери крови. Но когда она обернулась, в её глазах уже не было слёз — только стальная решимость.

— Генерал Ортрум, — голос её звучал глухо, но чётко, — крепость остаётся под вашим командованием. Я вернусь, как только смогу держать оружие. И тогда — прямой путь на Канцбург.

Ортрум, вытирая сажу со лба, тяжело вздохнула: — Не торопитесь, Ваше Высочество. Нам всем нужно время. Я вызову резервы из Хартвика, соберу уцелевшие отряды ополчений. А с вами пусть отправится Ансвард — он не только мечом владеет, но и языком. Феи… они не те, за кого себя выдают. Он проследит, чтобы вас не опутали их сладкие речи.

— Тогда и мы идём! — Лира рванула вперёд, цепко ухватив за рукава Гарта и Бренна. — Да! Мы с ней! — Гарт выпрямился, сжимая кулаки, а Бренн лишь хрипло крякнул в знак согласия.

Ортрум устало улыбнулась, но в её глазах стояла непролитая печаль: — Идите, капитаны. Вы нужнее принцессе, чем здесь. Она не должна оставаться одна.

Агата сжала зубы, глядя на тело няни: — Я заберу её с собой. Не хочу, чтобы её зарыли в этой проклятой крепости, где её держали, как зверя. Пусть лучше упокоится среди фейских садов, чем в этой каменной могиле.

Ортрум молча кивнула, и двое гвардейцев тут же бросились поднимать тело Марты, осторожно укутывая его в походный плащ.

Когда последний поднялся на борт дирижабля, Агата, опираясь на плечо Лиры, обернулась к оставшимся. Кровь сочилась сквозь пальцы, прижимающие рану, но её голос не дрогнул: — Держитесь. Мы вернёмся с подмогой.

Ортрум стояла, застывшая, как каменная глыба. Пламя пожаров отражалось в её глазах, а тень от шрама на щеке казалась глубже, чем когда-либо. — Не спешите. Мы тут постоим. Крепче этих стен.

Дирижабль дрогнул, отрываясь от земли. Агата не сводила глаз с крепости, пока её не скрыли клубы дыма. Впереди был путь к союзникам. А где-то за горизонтом — Канцбург.

Кабина дирижабля напоминала изящную шкатулку в стиле ар-нуво – тесная, но удивительно гармоничная. Стены были отделаны полированным деревом с плавными, словно текучими узорами, где переплетались стилизованные ветви и листья. Винтажные медные приборы с матовыми стеклянными циферблатами мерцали в свете небольших светильников, чьи абажуры напоминали полураскрытые бутоны лилий.

Пахло маслом, лавандой и чем-то неуловимо чужим – возможно, тем самым эликсиром, что феи добавляли в топливо. Воздух был густым, почти осязаемым, пропитанным ароматами трав и металла.

Ансвард, склонившись над Агатой, молча обрабатывал её рану. Его грубые пальцы, привыкшие сжимать рукоять оружия, сейчас двигались с хирургической точностью. — Рана широкая, — пробормотал он, вытирая тряпкой чёрную, запекшуюся кровь. — Но не смертельная. Выживешь.

За круглым иллюминатором, обрамлённым витражным стеклом с узором крыльев стрекозы, проплывали облака. Они казались неестественно розовыми в свете восходящего солнца – будто феи подкрашивали небо по своему вкусу. Где-то внизу, под этой воздушной пеленой, оставалась война, дым, кровь…

— Куда мы летим? — спросила Агата, сжимая зубы от боли.

Пилот-фей, сидевший за штурвалом, похожим на переплетение золотых лоз, не повернул головы. Его длинные пальцы с ногтями, отливающими перламутром, скользили по рычагам управления. — В столицу Фей, Ваше Высочество, — ответил он, и его голос звучал, как шелест шёлка. — Прямо во дворец его величества короля Людовика.

В углу кабины, на крошечной латунной полке, стоял хрупкий флакон с голубой жидкостью. Капли внутри переливались, словно живые, отражаясь в полированных поверхностях. Мир за иллюминатором казался теперь таким далёким – словно они уже покинули не только крепость, но и саму реальность.

*****

За несколько часов до этого…

Сквозь грохот боя раздался леденящий душу металлический скрежет - Пожинатель, исполинская боевая машина, медленно теряла равновесие. Его массивные гидравлические суставы, перебитые снарядами, содрогались в последних судорогах. Из разорванных трубопроводов вырывались клубы перегретого пара, смешиваясь с черным дымом горящего масла.

"Падает!" - завопил Йохан, инстинктивно бросаясь в сторону.

Ганс и десяток гвардейцев последовали за ним, их сапоги вязли в раскаленном песке. Гигантская машина кренилась все сильнее, ее тень накрывала бегущих, словно рука самой смерти.

Раздался оглушительный хлопок катапульты - и из макушки механического титана, словно выбитая пробка, вылетела капсула пилота. На мгновение в воздухе застыла фигура в черном комбинезоне, ее лицо исказила ярость, а пепельные волосы развевались, как серебристое знамя.

"Нееееет!" - крик прорезал воздух, когда над ней с шелестом раскрылся парашют, унося в сторону крепости.

Пожинатель рухнул с грохотом, от которого содрогнулась вся долина. Тонны металла врезались в песок, подняв волну раскаленных брызг. Голова механизма погрузилась в дюны почти полностью - аварийный люк, из которого вылетел пилот, оказался ровно на уровне земли, будто сама смерть распахнула свои двери. Йохан замер на месте, едва гигантская машина окончательно рухнула. Пригнувшись, он пристально всматривался в зияющий люк, пальцы нервно постукивали по прикладу эмиттера.

"Тише," - прошептал он, прижимаясь к песку. - "Там могут быть живые. Или засада."

Гвардейцы, словно по команде, залегли следом. Наступила напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла. Минуты тянулись мучительно долго.

— Похоже, чисто,— наконец пробормотал Йохан, поднимаясь во весь рост и отряхивая колени. Он подошел к Гансу, который все еще недоверчиво осматривал разбитую машину.

— Ну что, заглянем?— Йохан хлопнул товарища по здоровому плечу, но тот лишь нахмурился.

— Не знаю... Там могут быть выжившие. Не хочется ловить пулю в темноте.

— Да брось ты!— Йохан закатил глаза. — Приключение на полчаса - заглянули, посмотрели и назад. Может, документы какие остались... Карты...

Ганс задумался, почесывая подбородок.

— А как мы обратно выберемся? Люк-то высоко.

— Эх, ты! — Йохан уже подбирался к зияющему отверстию. — Пилот же вылетел оттуда - значит, и залезть можно. Ну или веревку найдем.

— Наше дело… — пробормотал Ганс, но Йохан перебил:

— Принцессе помочь! Или ты забыл, за что воюем? —

Ганс тяжело вздохнул.

— Ладно. Но берем ребят.

Йохан лихо свистнул, подзывая гвардейцев. "Эй, орлы! За мной!" - и первым полез в темный провал люка. Гвардейцы, переглянувшись, последовали за бесстрашным унтером. С эмиттерами наготове, бойцы один за другим протиснулись в аварийный люк Пожинателя. Отверстие, расположенное почти в центре "черепа" механического исполина, зияло как вход в каменный мешок.

Ганс первым соскользнул вниз по покатой металлической поверхности, которая теперь служила полом. Его сапоги скользили по гладкому сплаву, оставляя следы на полированной броне. Когда он очутился на дне и поднял голову, то сразу понял - выбраться обратно будет непросто. Почти вертикальный склон высотой в три человеческих роста не оставлял шансов на легкое возвращение.

"Эй, поосторожнее там!" - крикнул он последнему гвардейцу, но было уже поздно. Солдат с громким лязгом съехал вниз, и теперь все они оказались в ловушке металлического черепа поверженного гиганта.

— Вот проклятье! — выругался Ганс. — Мы теперь не выберемся отсюда.

— Не дрефь! — подбодрил Йохан. — Всё под контролем. Сейчас найдём лестницу, верёвку или что-то эдакое. Главное — не паникуй раньше времени.

Пульт управления Пожинателем был разворочен ударом, но бронированное стекло осталось на месте, выступая то ли в роли купола, то ли линзы для палящего пустынного солнца.

— Нам тут долго не продержаться, Йохан, давай уже скорее придумывай, — сказал Ганс, протирая пот со лба.

Один из гвардейцев взял эмиттер и попытался пробить броню головы. Первый слой расплавился легко, но закалённая сталь поддавалась с трудом, плавясь медленно и неравномерно.

— Не идёт, — разочарованно пробормотал гвардеец, опуская оружие в сторону.

— Тогда попробуем по-другому, — предложил Йохан, осматривая повреждённый механизм. — Если не можем пробить, может, сможем его обойти?

Ганс хмыкнул, но кивнул. Время было на исходе, и любая идея казалась лучше, чем просто ждать конца под раскалённым металлом. Сперва он не обратил внимания, но теперь его взгляд скользнул по разбросанным по полу телам. Техники Пожинателя лежали в неестественных позах - конечности вывернуты под невозможными углами, позвоночники сломаны в нескольких местах, словно их перекрутили гигантские руки. Некоторые трупы были буквально вмяты в металлические стены, оставив кровавые отпечатки.

Стало ясно, что произошло: когда голова механического гиганта рухнула вниз с тридцатиметровой высоты, люди внутри сначала с оглушительным треском ударились о переднюю стену кабины, затем, отскочив как мячи, полетели к противоположной стороне, и только потом рухнули на пол. Некоторые успели удариться несколько раз, прежде чем окончательно затихли.

Среди этого хаоса выделялся один труп в офицерской форме - он лежал на спине, словно аккуратно уложенный. Ганс, преодолевая отвращение, обыскал его и нашёл массивный ключ с выгравированной пометкой "№1". Йохан тут же заинтересовался находкой: — Это явно не ключ от квартиры, — сказал он, поворачивая металлический предмет в руках. — Должен быть сейф или шкаф с документацией. Ищем всё, что закрыто на ключ!

Команда разбрелась по разрушенной кабине. Помещение представляло собой жуткую картину: развороченные ламповые панели искрили и дымились, шкафы с инструментами были вырваны с корнем, их содержимое разбросано по всему полу. Большинство металлических шкафов стояли распахнутыми, поскольку были без замков.

— Здесь! — крикнул один из гвардейцев, указывая вверх. На той стене, что была раньше "полом", виднелся массивный несгораемый шкаф, приваренный к конструкции. Раньше он, должно быть, стоял посреди помещения, но после того как голова Пожинателя рухнула, оказался перевёрнутым и теперь находился в пяти метрах над их головами.

— И вот нам снова нужна лестница или верёвка, — сквозь зубы процедил Йохан, раздражённо сжимая ключ в кулаке и вглядываясь в недосягаемый сейф.

Ганс долго изучал наклонную стену, к которой был приварен сейф, затем внимательно осмотрел следы от эмиттера, оставленные гвардейцем. Его взгляд скользнул по обугленным краям металла, и внезапно лицо озарилось пониманием.

— Постойте-ка... — пробормотал он, доставая свой эмиттер.

Сконцентрировав луч, Ганс начал методично прожигать в металлической стене продолговатые отверстия, располагая их в шахматном порядке. Раскалённый металл шипел, капая вниз оранжевыми каплями, оставляя после себя аккуратные дыры, похожие на следы от гигантских пуль.

— Ты чем это тут занимаешься? — спросил Йохан, наблюдая за работой с явным любопытством.

Ганс не отрывался от работы, лишь хитро прищурился.

— Лестницей к нашему спасению. — Он сделал последний выстрел и отступил на шаг, осматривая результат. — Теперь нужно подождать пару минут, пока остынет, и можно будет достать до шкафа.

Когда металл перестал светиться, они проверили — отверстия оказались идеальными ступенями. Ганс первым полез вверх, цепляясь пальцами за выступы. Йохан и гвардейцы последовали за ним, осторожно перебираясь по горячей ещё стене.

Добравшись до сейфа, Ганс вставил ключ и повернул его. Замок щёлкнул, дверца отскочила, и изнутри вывалилась кипа документов — карты, схемы, отчёты, всё это полетело вниз, рассыпаясь по полу.

Ганс тут же схватил запечатанный пакет, разорвал его и замер. В руках у него были карты всех военных баз, подземных тоннелей, тайных трасс, секретных тюрем и ещё десятки страниц с пометками о передвижениях войск Гаррука.

— Это наш золотой билет! — воскликнул он, размахивая бумагами.

— А я тебе что говорил? — возмущённо воскликнул Йохан. — А ты мне: «Не надо, не надо...»

Ганс лишь усмехнулся, сунул документы за пазуху и, подобрав ещё несколько важных бумаг, принялся за новую работу. На этот раз он проплавил в стене ступеньки до самого люка — теперь путь к отступлению был готов.

Они выбрались наружу как раз вовремя — вдали, над Чёрной крепостью, уже взвился флаг Дарнкров. Ганс сжал в руке драгоценные документы.

— Пора. — Он кивнул в сторону крепости. — Нас ждёт путь к победе.

И они поспешили вперёд, оставляя за спиной разрушенного Пожинателя. По пути к крепости Ганс заметил, как фейский дирижабль с Агатой на борту медленно исчезал за горизонтом, его серебристый корпус сверкая на закате. Они опоздали всего на несколько минут, но это уже не имело значения - главное было сделано.

Когда они вошли во двор Чёрной крепости, их сразу же направили на построение. Герцогиня Ортрум, стоя на импровизированном помосте из ящиков с боеприпасами, уже заканчивала свою речь перед собравшимися войсками. Увидев опоздавших, она резко оборвала себя на полуслове.

— Вы где так задержались? — её голос прозвучал как удар хлыста. — Разве вы не знали, что идёт общее построение?

Ганс, выступив вперёд, чётко отдал честь: — Никак нет, госпожа генерал! Мы выполняли боевую задачу по уничтожению Пожинателя с тыла. После того как механизм был обезврежен, мы обнаружили в его кабине важные документы и только что прибыли с места операции.

Ортрум нахмурила брови, её проницательный взгляд перешёл с Ганса на потрёпанный пакет в его руках. — Важные документы? — она протянула руку. — Давайте-ка сюда, посмотрим...

Когда она развернула первые листы, её выражение лица резко изменилось. Глаза пробежали по картам секретных объектов, спискам агентов и схемам коммуникаций. Через мгновение она уже сжимала бумаги так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Превосходно, — наконец произнесла она, и в её голосе впервые за много дней прозвучали нотки настоящего удовлетворения. — Поздравляю вас, господа. Каждому, кто участвовал в этой операции, я жалую орден "За отвагу". А вам двоим, — её взгляд перешёл с Ганса на Йохана, — как организаторам этой вылазки, присваиваю звания фельдфебелей! Продолжайте в том же духе, и скоро увидите офицерские погоны на своих плечах.

— Служим отечеству! — хором выкрикнули гвардейцы, и их голоса слились в едином порыве, разносясь эхом по каменным стенам крепости.

Ортрум же тем временем уже изучала документы, мысленно составляя планы новых операций. Война только начиналась, но теперь у них появилось то, чего так не хватало - точная информация о враге. И это могло изменить всё.

Глава XXIX. Пепел и Надежда

Архонтские пустоши. Перевал Круглова. Свиат. 2310г

Свиат шагал через горные перевалы, направляясь на запад. Его высокая, более двух метров ростом, фигура с идеальными пропорциями казалась неестественной. Русые волосы развевались на горном ветру, а серо-голубые глаза, холодные как ледники, безошибочно находили путь среди каменистых троп.

Его "повседневная военная форма" - сложная технологическая одежда, которую гномы принимали за броню, - теперь почти полностью разрядилась после долгого использования режима невидимости. Тонкие красные узоры на манжетах и воротнике, обычно излучавшие мягкое свечение, потухли, оставив лишь бледные следы на поверхности материала, напоминающего кожу, но в разы прочнее самой закаленной стали.

Форма медленно подпитывалась от магнитного поля Земли - крошечные нанокристаллы в его структуре потихоньку накапливали энергию, но до полной зарядки оставались часы, если не дни. В былые времена Свиат носил с собой компактные аккумуляторы, способные восстановить систему за считанные минуты. Но перед тем, как его заточили в криотюрьму, у него отобрали все - оставили лишь эту форму, да и то лишь потому, что раздеть офицера - считалось оскорблением чести.

Он остановился на вершине перевала, и перед ним открылся вид на бескрайние пустоши - некогда цветущие земли его цивилизации. Теперь лишь выжженные равнины, усеянные руинами городов, которые когда-то касались небес. Ветер донес до него запах пепла и окисленного металла - теперь это аромат его родины, каковой она стала после Великой Войны. Где-то там, среди этих руин, должны были сохраниться артефакты его народа. Может быть, даже источники энергии. Достаточные, чтобы зарядить форму, оружие и многое другое.

Вдали на востоке, за грядами гор, глухо рокотала артиллерийская канонада — ровные, методичные залпы, перемежающиеся с беспорядочными выстрелами полевых орудий. Свиат остановился, повернув голову на звук боя. Это наверняка Агата вела штурм Чёрной крепости. В его памяти всплыло её лицо — озаренное решимостью, с упрямо сжатыми губами и горящими глазами.

Он почувствовал неожиданное сжатие в груди. Да, он искренне переживал за неё. За всех них — за этих странных, шумных, упрямых существ, которые, несмотря на свою недолговечность и хрупкость, умудрялись так яростно цепляться за жизнь. Но решение было принято. Их пути расходились. Его пальцы непроизвольно потянулись к пальцу, на котором был тот самый ключ активации, который он... позаимствовал у Агаты. Без него все его попытки восстановить знания своего народа были бы бессмысленны.

Свиат сжал кулак, чувствуя странную тяжесть в душе. Он никогда не думал, что способен на подобный поступок — украсть у того, кто доверился ему. Ведь за время, проведённое с Агатой и её отрядом, что-то в нём изменилось. Эти "низкие создания", как когда-то высокомерно называл их его народ, оказались куда сложнее, чем он предполагал. Их преданность, их смелость, их глупая, иррациональная готовность жертвовать собой за других...

Он резко тряхнул головой, словно отгоняя навязчивые мысли. Сентиментальность — это слабость. А ему предстояло пройти долгий путь через выжженные земли, где когда-то цвели сады и росли города. Где-то там должны были сохраниться ответы. Ответы на вопросы, которые он задавал себе всё это время, сколько находился тут после криосна. С последним взглядом на восток, где над горизонтом уже поднимались клубы дыма от горящей крепости, Свиат развернулся и шагнул навстречу пустошам. Его высокий силуэт постепенно растворялся в вечерних сумерках, пока совсем не исчез среди скал. Только ветер шелестел пеплом под его ногами, словно оплакивая то, что было потеряно — и то, что было украдено.

Свиат замер на скальном выступе, наблюдая за движением внизу. Среди руин древнего города копошились существа, покрытые грубыми шкурами, с неопрятными спутанными волосами и телами, покрытыми слоем вековой грязи. Они напоминали диких зверей, но в их движениях, в том, как они использовали примитивные орудия, угадывалось что-то... знакомое.

"Потомки экспериментов. Последнее наследие моей расы", - пронеслось в его мыслях с горькой иронией.

Он вспомнил пропагандистские передачи, которые показывали по всеобщей сети. Тогда эти гибриды - полуархонты, полугномы - преподносились как великое достижение науки. "Новая ветвь человечества, способная выжить в любых условиях!" - вещал с экранов улыбающийся министр. Их создавали как последнюю надежду цивилизации, способную предотвратить Великую Войну. Ирония судьбы - катастрофа настигла мир раньше, чем успели завершить программу.

Теперь эти существа, вырвавшиеся из подземных лабораторий, расплодились по всей пустоши, как паразиты. Свиат с отвращением наблюдал, как они копошились среди обломков, словно тараканы на кухне заброшенного дома.

Примечательно, что чистых архонтов среди них не было. И причина этому была проста и страшна одновременно. Его цивилизация уже несколько поколений не размножалась естественным путем. Последние века новые архонты появлялись только через процедуру экстракорпорального оплодотворения. Специально подготовленные суррогатные матери вынашивали эмбрионы в стерильных лабораториях.

Свиату в этом плане повезло больше других. Его биологические родители - высокопоставленные офицеры из знаменитой военной династии - не просто сдали биоматериал, но и забрали его на воспитание после рождения. Многие его сверстники росли в "коллективных семьях", где десятки детей воспитывались по специальным программам. Он должен был продолжить династию, стать генералом, как отец и дед. Но судьба распорядилась иначе. Теперь об этом можно было только сожалеть.

В голове всплыла странная мысль - а что, если его дядя действительно зачал ребенка с гномихой? Могла ли от этого союза пойти линия Дарнкров? Это была лишь догадка, не подтвержденная фактами. Проверить ее можно было только одним способом - загрузив образцы своей ДНК и Агаты в цифровую лабораторию. Но для этого сначала нужно было найти источник питания. Свиат в последний раз бросил взгляд на копошащихся внизу существ - жалкое подобие былого величия его народа - и твердым шагом направился вглубь пустошей. Где-то там должны были сохраниться ответы. И, возможно, сила, чтобы их получить.

Свиат медленно шагал среди руин, его сапоги утопали в серо-коричневом песке, который веками заносил остатки былого величия. Перед ним вырисовывались остовы зданий, выполненных в строгом имперском стиле – массивные колоннады из черного базальта с кроваво-красными прожилками, обрушенные портики, фрагменты стен с геометрическими узорами из разноцветного камня. Архитектура напоминала ампир, но в мрачной, готической вариации – те же устремленные ввысь линии, та же монументальность, но выполненные преимущественно в черных тонах с контрастными прожилками лазурита, малахита и яшмы.

Он остановился перед полуразрушенным фасадом, где еще угадывались остатки некогда величественного портала. "Центральный универмаг" – прочитал он мысленно, хотя буквы давно осыпались. В памяти всплыли образы – сверкающие витрины, мраморные полы, эскалаторы, доставлявшие покупателей на верхние этажи. Там, где сейчас зияла пустота, когда-то кипела жизнь. Чуть дальше виднелся каркас круглого здания – кинотеатр "Дружба". Свиат вспомнил его купол, покрытый золотистой мозаикой, который теперь лежал где-то под слоем песка. Они с отцом смотрели здесь документальный фильм о новых колониях на Марсе.

Повернув голову, он увидел торчащие из песка остатки "Дома Советов" – некогда самого высокого здания в городе. За ним должна была быть библиотека, но от неё осталась лишь груда камней с едва заметными следами красных прожилок. Но больше всего его поразило открывшееся видение парка культуры и отдыха. Воспоминания нахлынули неожиданно ярко – он, подросток, идет между аллеями с родителями. Мать в легком летнем платье цвета лаванды, отец в парадном мундире с золотыми погонами. Они смеются над чем-то, но что именно вызвало это веселье, он уже не помнил. Зачем они были в этом пограничном городе? Возможно, навещали друга отца – того самого дядю, о возможной связи которого с гномами он размышлял ранее.

Свиат провел рукой по облупившейся стене, ощущая под пальцами шероховатость камня. Железномагнитск – город-крепость, город-символ. Теперь лишь призрак былого могущества. Где-то под этими руинами должны были сохраниться подземные хранилища. Возможно, даже работающие генераторы. Он глубоко вздохнул, и этот вздох смешался с ветром, гулявшим среди руин. Песок скрипел на зубах, соленый вкус пыли веков наполнял рот.

Свиат задумчиво осмотрел руины, анализируя городскую планировку в своей памяти. "Все основные генераторы должны быть под землёй", - рассуждал он, - "но подобные объекты обычно располагались на окраинах города". Его взгляд устремился к едва заметному возвышению на горизонте - там, где когда-то проходила граница города.

Пройдя через несколько полностью засыпанных песком и пеплом кварталов, он наконец различил знакомые очертания, выступающие из дюн. Это была Магнито-Энергоцентраль - чудо архонтской инженерии, вечный источник энергии, питавшийся от магнитного поля планеты. В его памяти всплыли учебные материалы: гигантские катушки, погружённые глубоко в землю, способные столетиями обеспечивать энергией целый город.

Но для запуска требовался ключ - тот самый, что теперь был у него на пальце. Однако первая проблема возникла сразу: массивный люк, ведущий в подземное помещение, был наглухо заварен временем и песком. Свиат достал эмиттер и начал кропотливую работу. Сначала он попытался аккуратно вырезать дверь, но толстая броня едва поддавалась даже мощному лучу. Капли расплавленного металла шипели, падая на песок. Тогда он переключил устройство в режим магнитного манипулятора, надеясь вскрыть замок дистанционно. Но за двести лет забвения механизмы намертво проржавели и не желали поддаваться.

Оставался последний вариант - прожечь дыру. Тридцать минут напряжённой работы, и наконец в двери образовался проход достаточный, чтобы протиснуться. Свиат активировал шлем - из воротника его костюма "поползла" особая ткань, обволакивая голову, а перед глазами сформировалось тёмное защитное стекло. Мощный фонарь включился, разрезая тьму подземелья. Луч выхватил из мрака ряды древнего оборудования, покрытые вековой пылью. Вдалеке угадывались знакомые очертания главного пульта управления.

Но ни один прибор не подавал признаков жизни. Свиат сразу понял проблему - сначала нужно было запустить подстанцию, чтобы оживить основной генератор. На аккумуляторы надежды не было - за два века они либо полностью разрядились, либо истлели. Обследовав помещение, он нашёл боковую дверь в подстанцию - к его удивлению, она не была заблокирована. Внутри царил идеальный порядок - словно персонал лишь ненадолго вышел. Приложив ключ к контрольной панели, Свиат провёл серию давно забытых жестов.

Раздался нарастающий гул - сначала тихий, как шёпот, затем переходящий в мощное гудение. Одна за другой загорались панели, освещая помещение холодным синим светом. Искры энергии пробежали по кабельным каналам, оживляя древнюю технику. Когда Свиат вернулся к главной панели, весь зал уже сверкал, как новогодняя гирлянда. Его пальцы уверенно пробежали по кнопкам, вводя многовековой код активации. Глухой рокот заполнил помещение - Магнито-Энергоцентраль пробуждалась от векового сна. Где-то глубоко под землёй ожили гигантские катушки, снова готовые дарить миру энергию его предков. В глазах Свиата отражались мерцающие огни панелей, когда он мысленно составлял план дальнейших действий.

Его память, словно проржавевший механизм, скрипела и цеплялась за обрывки прошлого. Умертвия. Это слово до сих пор отдавалось в его висках глухим эхом, будто удары молота по наковальне. Система Умертвий была изначально детищем архонтов — после смерти тело гнома оживлялось с помощью особой технологии, подробностей которой Свиат, естественно, не знал. Полученные существа не чувствовали боли, не знали усталости и беспрекословно подчинялись приказам. Они работали в рудниках, строили города, сражались на фронтах. Бесплатная, вечная рабочая сила. Но за этим удобством скрывалась чудовищная правда. Умертвия были не просто инструментами — они были напоминанием. Каждый гном, глядя на них, понимал: его ждёт та же участь. Ни вечного покоя, ни перерождения — только бесконечный труд в оковах чужой воли. Архонты искоренили поэтому все верования на землях гномов, но это плохо помогало делу.

Но Элохимам это тоже не нравилось - гномы, принадлежавшие Архонтам, в отличие от эльфов или фей, идеально подходили для превращения в Умертвий. Их плотная, выносливая плоть меньше подвергалась разложению, а психика, привыкшая к тяжёлому труду, не сопротивлялась трансформации. Поэтому, когда Элохимы задумали забрать Гномланд под свой контроль, их аргумент звучал железно: “Гномы — лучший ресурс.”

Проект «Человек» должен был изменить всё. Архонты предложили соединить свой геном с генами гномов, и получить более стойкую, сильную и развитую альтернативу умертвиям гномов. Но для многих это было не освобождением, а угрозой. Дядя Свиата, генерал Дариков, был одним из тех, кто видел в реформах катастрофу.

— Людей нужно кормить, — говорил он на тайных собраниях, его голос, привыкший командовать, звучал как скрежет стали. — Им нужно жильё, одежда, медицина. Они болеют, умирают, рожают детей, которых тоже надо содержать. А Умертвия? Они работают вечно. Они не требуют ничего, кроме приказа.

Заговорщики — политики, генералы, промышленники — понимали: проект «Человек» подорвёт их власть. Без Умертвий рухнет экономика, основанная на бесплатном труде. А с Элохимами военные хотели разобраться по-своему. С ними и так и так назревал конфликт - двух сверхдержав не должно быть, должна остаться только одна.

Бунт вспыхнул, когда верховный совет попытался ввести первые реформы в столице. Дариков и его сторонники подняли войска, захватили арсеналы, объявили совет предательским. Свиат, тогда ещё молодой офицер, пошёл за семьёй — не из убеждения, а из долга.

— Ты должен быть с нами, — сказал отец, его глаза горели фанатичным огнём. — Или ты не наш.

Они проиграли. Регулярная армия совета, вооружённая новейшим оружием, разгромила мятежников за три дня. Дариков тогда исчез, его сторонников бросили в тюрьмы. Свиата, как и других заложников судьбы, заперли в криокамерах — «до решения суда». Но суда не было. Великий взрыв стёр с лица земли и Архонтов и Элохимов, а криотюрьма, затерянная в подземельях, стала его саркофагом на двести лет.

Свиат вышел из помещения магнитной энергоцентрали и отправился на поиски уцелевших складов с военной техникой и ресурсами. Рассвет застал его на обрыве, откуда открывался вид на озеро. Там, где раньше сверкали шпили Дворца Воинской Славы, теперь плескались серые волны.

Он продолжал думать о предательстве, которое совершил, - о том, как украл перстень у Агаты, а вместе с ним и надежду на победу. Но в этой выжженной земле не нашлось ни единой причины, ради которой он проделал этот путь. Надежда найти хотя бы в бункерах под землёй остатки его цивилизации таяла на глазах. Никто из его народа здесь не уцелел, а значит, его миссия провалена. Теперь следовало вернуться к целям и идеям той, что спасла его от вечного сна в криокамере. Где-то там оставалась эта девочка - с пеплом в волосах и огнём в сердце. Архонт медленно повернулся спиной к погибшему миру. Он сделал шаг вперёд. К ней. К единственному, что ещё имело смысл.