Гнилой сезон

Глава 1

Том первый: Гнилой сезон

Автор Морозовым Л.

Под редакцией составителя, Малика Огненная

---

[Предисловие составителя]

Приветствую тебя, мой дорогой читатель.

Раз ты открыл этот том, значит, я наконец-то закончила над ним работу, и он готов увидеть свет, критику и своих поклонников.

Здесь собраны рассказы, которые показались мне наиболее интересными. В них описываются самые необычные истории, что заинтересовали меня за время изучения дневника того, с кем мне когда-то посчастливилось познакомиться. Вообще-то, я нашла его случайно, когда скиталась в поисках очередных ответов на мои вопросы в старой библиотеке, на руинах некогда великого города. Случилось это внезапно: во время осмотра коридора он оказался у меня под ногами — потрёпанный, старый, но словно его только выронили, а не пролежал он тут пару веков.

Но прежде чем продолжить, должна добавить небольшие правила повествования. Хочу сказать, что в моей воле, как автора, менять рассказы как захочу. Какие-то из них будут написаны от третьего лица, какие-то — от первого. Все это и некоторые иные правки внесены мной для удобства чтения, ведь изначальный текст попросту сломал бы мозг, да и не привлек бы внимания. Он выглядел как рваный конспект, напоминающий лишь план произведения, а не связное полотно, не говоря уже о специфическом способе шифрования написанного. Поэтому многое было изменено и переработано, а что-то и вовсе додумано, исходя из личного опыта. Его автор, судя по всему, никогда не ставил целью создать единый текст — просто записывал то, что считал забавным.

Но даже так, надеюсь, что вам это очень понравится и вы сможете насладиться этим так же, как и я, когда прикоснулась к этому.

Составитель: Малика Огненная

---

[Из дневника Морозова. Вступление]

Запись номер... да какая разница. Просто очередная.

...об этом месте я узнал благодаря собственному наставнику, который когда-то обмолвился о нём: мол, когда-то посещал и ему понравилось. И знаете что? Когда существо подобной силы говорит, что ему там понравилось, мне становится действительно страшно — что же он там такого увидел.

Могу смело сказать: да, увидеть тут пришлось многое, но так как это не автобиография, а мой дневник, буду рассказывать по порядку.

Морозов

---

[Примечание составителя]

Эта запись датирована примерно тем периодом, когда автор уже достаточно освоился в этом мире, но ещё не успел его исследовать толком. Судя по тону, он ещё достаточно молод — по его меркам, конечно. И достаточно самоуверен, чтобы идти в места, о которых даже демоны молчат.

Что ж, посмотрим, что из этого вышло.

---

[Памятка по рангам]

Составлено Морозовым на основе опросов местных и изучения магических трактатов

Прежде чем читать дальше, стоит понимать, как здесь всё устроено с силой. Местные помешаны на классификациях — у них даже нищие знают, кто кого может убить одним взглядом. Я попытался собрать это в более-менее внятную систему. Судить строго не прошу — сам путался в терминах.

Неофит — самая низшая ступень. Магия здесь больше похожа на пшик, который с трудом способен нанести ущерб. Контролировать свои силы сложно, и при неправильном развитии человек застревает на этом ранге навсегда. Владея стихией воздуха, Неофит создаст лишь небольшой ветерок, который слегка заденет страницы книг. Местные называют это «стадией светлячка» — светится, но не греет. Таких много, они даже не всегда понимают, что у них есть дар.

Послушник — вторая ступень, немногим лучше Неофита. Внутренний запас маны выше, каналы чуть шире, позволяя пропускать больше энергии. Вместо ветерка можно создать небольшой смерч, способный поднять в воздух письменные принадлежности, а огонёк на руке превращается в простейший огненный шар — поджечь стог сена уже можно. Послушник всё ещё бесполезен в бою, но уже опасен для окружающих по пьяни. Достаточно самостоятельных тренировок — и вот он, прогресс.

Младший Адепт — первый ранг среди адептов. Здесь появляется контроль над собственными силами. Маг уже представляет реальную угрозу. Он может создавать простые артефакты, писать свитки и осваивать техники. Главное приобретение этого ранга — магическое зрение, способность видеть потоки, ауры, конструкты. Именно эта способность создаёт пропасть между «видящими» и теми, кто слеп. Младший Адепт может создать огненный шар, который разнесёт часть дома. Физические и умственные способности растут — примерно вдвое. Первый этап, когда тебя начинают бояться. И первый этап, когда ты начинаешь сходить с ума.

Адепт — «крепкий середняк», принятый за среднее значение сил адептовского ранга. Заклинания становятся масштабными. Если Младший Адепт взрывает часть дома, то Адепт разрушит этот дом целиком, а всё, что внутри, сгорит. Такой боец способен противостоять не просто группе вооружённых людей, а сформированному отряду. Правда, для победы над таким отрядом уже потребуется стратегия. Простых тренировок недостаточно — нужны медитации, усиление астрального тела, ресурсы. Способен разнести дом. Или семью. Или и то, и другое.

Высший Адепт — крайняя ступень перед становлением полноценным магом. Мозг работает как простенький компьютер — готовить, чистить зубы и писать какой-то текст одновременно для него повседневная рутина. У Высших Адептов появляется склонность к творчеству — попытка расширить возможности разума. Их контроль неплох, длинные и сложные заклинания им не в диковинку. Сражение с таким — нетривиальная задача: создаётся ощущение, что дерёшься с превосходно слаженным отрядом магов в одном лице, просчитывающим несколько ходов наперёд. Высший Адепт огня способен устроить локальный огненный дождь на площади в сто квадратных метров. С такими лучше не встречаться в тёмном переулке. В светлом тоже.

Низший Маг — дно пищевой цепочки среди магов, но даже так обладатель этого ранга обладает внушительными способностями. Его заклинания разрушительны и способны поразить даже сильный ум, который и без магического усиления является крайне крепким. Получить этот ранг сложно из-за необходимого количества энергии, ресурсов и базы, которую адепт должен был закладывать на всём пути. Появляется телепортация — в пределах чёткого взгляда. Начинают считать себя богами. Ошибаются, но жить это не мешает.

Маг — ступень, классифицирующая статус того, с чьим мнением обязаны считаться все — от правителей до именитых воинов. Одно лишь давление такого мага способно вызвать дрожь в коленях у адептов и страх с потерей сознания у неофитов. Силы не занимать: мощные магические жилы, крепчайший скелет, сформированная арка в зависимости от направления. Маги этого уровня почти всегда имеют учеников — будущих продолжателей дела или заготовок под ритуалы возвышения. Их заклинания способны разрушать городские кварталы при использовании сильнейших возможностей. Такие личности начинают потихоньку сходить с ума (по мнению обычных людей) или мыслить иными категориями, отдаляясь от человеческих норм. Появляется обесценивание жизни тех, кто ниже, в угоду собственным интересам. В этот период маг начинает оставлять «якоря», связывающие его с нормами простых людей. Биологическое бессмертие — невозможно умереть от естественных причин. Но есть и пить всё так же нужно.

Высший Маг — верховенствующая ступень, до которой способен добраться простой смертный. Данная ступень является финальной для подавляющего большинства людских душ. Это состояние называют «магическим пределом», выше которого в обычных условиях подняться невозможно. Одарённые такого ранга — явление редкое. Зачастую они находятся на службе в королевствах или отправляются в странствия. Именно здесь проверяются те «якоря», которые маг оставлял на предыдущем ранге, ведь сознание начинает отдавать оттенками «божественности», считая тех, кто ниже титула мага, букашками. Сила такого волшебника огромна, запасы маны и интеллектуальные мощности позволяют творить настоящие чудеса. Высший Маг способен уничтожить целый город в одиночку без особых проблем. Появляются телекинез, телепатическая передача мыслей, мультизадачность — в одном потоке сознания маг может считать матрицу для артефактов, в другом — составлять многокомпонентное зелье, в третьем — рассчитывать последствия заклинания, в четвёртом — писать книгу. Если Высший Маг смотрит на тебя — беги. Если улыбается — молись.

Архимаг — этот уровень классифицирует бога среди людей, героев древних мифов, что боролись с богами. Сила таких индивидуумов выходит за рамки простого понимания магического сообщества, представляя собой самые невероятные комбинации и гибриды. Образ их мыслей неподвластен обыкновенным — каждый меняется индивидуально, проще говоря, «сходит с ума по-своему». Архимагов часто считают безумцами, но с их стороны практически никогда не было неосмотрительных или глупых действий. Маги такого уровня всё ещё могут находиться на службе у государств, но редки случаи, когда два встретившихся на поле боя архимага не слышали бы друг о друге. Архимаги способны глобально влиять как на физический мир, так и на иные планы. Их мано-каналы огромны, а контроль столь точен, что может войти в легенды, позволяя вышивать на ауре целые рунные эполеи. Если в идеальных условиях адепт может победить низшего мага, то высший маг не сможет нанести смертельного удара Архимагу. Пропасть в уровне сил настолько велика, что Архимаг попросту задавит оппонента голой мощью, не утруждая себя тем, чтобы ломать готовящийся конструкт. Правда, «точечно» в понятии таких сил — вопрос относительный, потому что вместе с «неприятной помехой» с лица земли может исчезнуть и небольшая часть реальности. Местные о них слагают легенды. Данных почти нет.

Грандмастер — высший титул, о котором слагают легенды. В условиях кризиса и глобальных угроз Грандмастер способен противостоять практически любой опасности, сам напоминая больше стихийное бедствие, чем мага. Если Архимаги — это герои из мифов, то Грандмастера — это боги из сказаний. Даже несмотря на невероятную продолжительность жизни, они остаются крайне редким явлением. Всех обладателей этого титула можно пересчитать по пальцам одной руки, но встретить их мало кому удавалось. Чаще всего подобные «атланты» обитают в магических аномалиях. Их родство с маной столь велико, что банальное нахождение вне зон с повышенным содержанием магической энергии делает их слабее и причиняет ощутимый дискомфорт. Такие маги почти никогда не стоят на службе, лишь в редких случаях заключая временные контракты для получения самых необходимых материалов. Мир смертных волнует их слабо. Велика ли разница, что там делают насекомые, когда ты одним желанием можешь стереть их в пыль? Доподлинно неизвестно, как представителям различных рас удавалось получать этот ранг. Известно лишь одно: если архимаги появлялись во времена крупных войн, то рост числа Грандмастеров свидетельствует о приближающейся катастрофе, способной поставить смертный мир на грань вымирания. Если такие просыпаются — мир скоро кончится. Хорошего вечера.

Примечание на полях: чем выше ранг, тем меньше мага волнует, что там внизу копошится. Я встречал одного Высшего Мага — он забыл моё имя через секунду после того, как я его назвал. Не потому, что плохая память. Просто я был для него муравьём.

Глава 2

Осень в этом году — гнилая.

Дождь лупит по крыше уже третью неделю, и если вы думаете, что в морге пахнет мертвечиной — вы ошибаетесь. В морге пахнет сыростью, дешёвым мылом и той особой тоской, которая забирается под кожу быстрее, чем чума. Мертвецы — они как бочки с сельдью. Пока засолены правильно — стоят себе и не воняют. Проблемы начинаются, когда за ними вовремя не приходят.

А за этими не придут.

Богадельня Святого Ульриха — последняя остановка для тех, кому не хватило денег на нормальное погребение. Нищие, бродяги, неудачники, сдохшие в канавах. Иногда — младенцы, которых нашли на церковных ступенях уже холодными. Иногда — девки, которые перестарались с настойкой чемерицы, чтобы скинуть непрошеного гостя из утробы. Всякого хватало.

Город большой. Город жрёт людей и не давится.

Я здесь смотрителем уже двадцать три года. Можно сказать, пенсия уже скоро. Если доживу, конечно.

Богадельня стоит на отшибе, у самой стены, в районе, где нормальные люди без охраны не ходят. С одной стороны — городская свалка, с другой — кладбище для бедняков, где ямы копают настолько мелкие, что потом собаки растаскивают кости по округе. Местные давно привыкли. Дети играют чьими-то берцовыми костями, а бабки собирают хворост и матерятся, когда в топку попадает человеческий череп.

Мне всё равно. Я здесь работаю.

За окном вечер, хотя по времени — может, и день. В эту погоду хрен разберёшь. Небо серое, как старое солдатское одеяло, лужи на дворе разлились, как малые моря, а ветер задувает в щели так, что свечи пляшут, как ненормальные.

Я сижу на табурете, пью кислое пойло, которое здесь называют пивом, и курю вонючую самокрутку. Табак дешёвый, лёгкие дерёт, как наждаком, но хоть запах перебивает. Потому что запах сегодня — особенный.

В углу, на столе, лежит тело.

Я на него пока не смотрю. Сначала надо допить. Потом докурить. Потом собраться с мыслями. Работа у меня не сахарная, но и не скорая — мёртвые подождут. Они вообще терпеливые, мёртвые. У них вся вечность впереди.

Татуха, мой единственный помощник и бессменный помощник, жмётся у двери и шмыгает носом. У Татухи заячья губа, кривые ноги и мозгов ровно настолько, чтобы вовремя ссать в отведённом месте, а не под себя и дурацкое родимое пятно, напоминающее зайца. Нищие и те гоняют его пинками, но я держу. Потому что он не ворует и не задаёт лишних вопросов. В нашем деле это — золотой стандарт.

— Ганс, — ноет он. — Тёмно уже. Может, я пойду?–

— Сиди, — говорю, не оборачиваясь. — Не горит.–

— А чё это он так пахнет? — Татуха ёрзает, косится на стол. — Не как все.–

— А ты подойди, понюхай, — предлагаю я. — Может, определишь.–

Татуха не подходит. Не дурак, видимо. Или дурак, но инстинкт самосохранения работает даже у таких.

Я докуриваю, затаптываю окурок и всё-таки встаю. Поясница хрустит, колени стреляют — спасибо сырости и двадцати трём годам на этом посту. Подхожу к столу, смотрю.

Парень. Лет двадцать, от силы. Худой, как палка, грязный, ногти обломаны, подошвы босые и чёрные от городского говна. Рожа простая, крестьянская, какие тысячами прут в город в надежде на лучшую долю и тысячами же сдыхают в канавах. Одежда — лохмотья, которые даже мыши не взяли бы на подстилку.

Ничего особенного. Обычный нищеброд, каких я за свои годы через этот стол перетаскал — вагон и маленькую тележку.

Но что-то здесь не так.

Я принюхиваюсь. Поверх обычного запаха мертвечины — формалин, мыло, сладковатая гниль — лежит другой. Тонкий, как паутина. Горелый. И не просто горелый — будто озон после грозы, только с привкусом сладкого, приторного, от которого сводит зубы.

Палёная магия.

Я таких уже видал. Немного, но видал. Когда маг дохнет не от ножа и не от болезни, а от того, что внутри него что-то пошло не так — это всегда пахнет именно так. Как будто сама душа у него подгорела, как яичница на плохой сковородке.

В городе говорят, что в такие моменты можно увидеть, как над телом поднимается тонкий дымок, невидимый обычным глазом. Говорят, что магическое зрение показывает в этот момент красивое зрелище — будто северное сияние, только чёрное. Я не вижу. У меня нет дара. Но я знаю этот запах. Его ни с чем не перепутаешь.

— Тату, — говорю я, не оборачиваясь. — Подойди сюда.–

Он подходит. Медленно, как нашкодивший пёс. Останавливается в полуметре, чтобы лишний раз не приближаться к столу.

— Скажи, что видишь.–

Татуха косит глазом на голое тело и старательно морщит лоб. Видно, как у него внутри шестерёнки скрипят, пытаясь сцепиться.

— Д... дяденька мёртвый? — выдаёт он наконец.

— Гениально, Тату. Ты не просто тупой, ты — элитно тупой. Я б тебя в консилиум определил, да там таких же полный замок сидит. Ещё раз.–

Он молчит долго. Потом тыкает пальцем:

— А чой-то он так пахнет? Не как все.–

— А вот это, Тату, правильный вопрос. Нюх у тебя, оказывается, есть. Присядь-ка на корточки, дурака кусок, жизнь тебя била, а ты всё не умнеешь.–

Татуха послушно садится на корточки. Я тоже наклоняюсь к телу, беру парня за руку. Холодная, но не каменная ещё. Час назад, может, два, он был жив. Дышал. Думал, наверное, что вот оно — получилось. Прорвался. Теперь-то он всем покажет.

Я провожу рукой над его грудью, сантиметрах в пяти от кожи. Ничего не чувствую. У меня нет дара, никогда не было. Слепой, как крот, в этом вашем магическом спектре. Но я знаю, что там, внутри, в том слое реальности, который магам видно, а нам, червям, нет — там сейчас пустота. Или пепелище. Или чёрная дыра, куда утекла его жизнь вместе с силой, которую он не смог удержать.

— Дурак, — говорю я тихо. — Источник спалил.–

— Чиво? — подаёт голос Татуха.

— Источник, говорю, магический. Это, Тату, не в печени хранится и не в сердце. Это как... ну как кошелёк, только не в кармане, а в душе. Если дурак полезет туда с ножницами, кошелёк прорежет — и всё, деньги высыпались. Только здесь вместо денег — жизнь.–

Татуха смотрит на меня круглыми глазами. До него доходит медленно, но, кажется, начинает доходить.

— А ентот... прорезал?–

— Прорезал, Тату. Или ему помогли. Какая теперь разница? Лежит вот.–

Я выпрямляюсь, хрустит спина. Смотрю на парня. Ни шрамов, ни ран, ничего. Просто худой пацан, который хотел стать великим. Или хотя бы просто магом, чтобы жрать досыта и не дохнуть в канаве от голода.

Не вышло.

Я смотрю на его руки. Мозолистые, рабочие. Такие руки не у бездельников. Значит, пахал где-то, копил на ритуал. Или на наставника. Или просто на книжку с заклинаниями, которые продают на Толкучке шарлатаны за три медяка.

В этом городе каждый второй готов продать тебе мечту. Проблема в том, что мечты обычно возврату не подлежат.

— Тату, — говорю я. — Иди воды тащи. Обмывать будем.–

— А зачема? — Татуха чешет затылок. — Всё равно ж в общую яму?–

Я смотрю на него долго. Очень долго. Татуха съёживается и начинает медленно пятиться к двери.

— Затем, что у него может быть мать, — говорю я спокойно. — Затем, что если она придёт искать сына, она должна увидеть не кусок говна, а человека, которого хотя бы обмыли перед тем, как закопать. Понял?–

Татуха не понял, но кивает и вываливается наружу. Я слышу, как за дверью он спотыкается о порог, матерится тонким голосом и шлёпает по лужам к колодцу.

Остаюсь один.

В морге тихо. Только дождь барабанит по крыше да где-то в углу капает с потолка в подставленный таз. Крыша течёт уже лет пять, и настоятель богадельни всё обещает починить. Но настоятелю глубоко плевать. Настоятель вообще редко сюда заходит. Ему достаточно, чтобы трупы не воняли на весь квартал. А как мы тут выживаем — его не ебёт.

Тренькает мерно, как метроном. Кап. Кап. Кап.

Я сажусь обратно на табурет, наливаю ещё пива. Пойло кислое, но греет. Смотрю на парня и думаю.

Как же тебя угораздило, дурак? На рынке магии сейчас такое творится, что свои же друг друга жрут. Ритуалы возвышения — это тебе не храмовые свечки ставить. Это бабки, это кровь, это связи. Без нормального наставника, без денег на ингредиенты, без защиты от тех, кто хочет содрать с тебя шкуру за твой талант — лезть в это дело всё равно что с голой жопой на дракона переть.

А он полез. И вот он здесь.

Я вспоминаю, как лет десять назад к нам притащили одного. Тоже молодой, тоже из низов. Только тот успел подняться до Адепта, прежде чем его нашли с перерезанным горлом в собственном доме. Тогда поговаривали, что он кому-то дорогу перешёл. Или просто талантливый был слишком, а талант в этом городе — это приговор, если у тебя нет крыши.

Этот не успел. Даже до Адепта не дотянул. Так, Неофит, наверное. Или Послушник. Тот уровень, когда магии ещё почти нет, но запах уже есть.

Я подхожу к столу, поправляю ему руку, которая странно вывернута. Наверное, когда падал, ударился. Или уже в судорогах корчило, когда источник рванул. Я таких историй наслышан. Говорят, если маг дохнет от перегруза — его так выгибает, что кости трещат. Этого не выгибало. Значит, либо слабый был, либо рвануло чисто, без конвульсий.

Повезло, блин.

Возвращаюсь на табурет. Пью пиво. Курю. Смотрю в мутное окно, за которым город воет под дождём.

Время идёт.

Татуха возвращается через полчаса, мокрый до нитки, с ведром, в котором плещется на донышке. Пока нёс, расплескал половину, конечно. Я молча забираю ведро, наливаю в таз, беру тряпку.

— Помогай, — киваю на тело.

Вдвоём мы обмываем парня. Татуха старательно трёт ему ноги, я — грудь и руки. Вода быстро становится грязной, я меняю, Татуха снова бегает под дождь. Три раза. Потом ещё раз, потому что с головы тоже надо смыть.

К тому времени, как заканчиваем, у Татухи зубы стучат, а я сам промок и замёрз, хоть и стоял у стола.

— Всё, — говорю. — Одевай.–

Чистой одежды у нас нет. Но есть старые мешки, в которых обычно трупы в яму таскаем. Заворачиваем парня в мешковину, кладём обратно на стол. Теперь он похож не на кусок говна из канавы, а на покойника. Почти приличного.

Татуха жмётся к печке, которую мы топим еле-еле — дрова дорогие, экономить надо. Я даю ему кружку кислого пива, чтоб согрелся. Он пьёт, кривится, но пьёт.

— Ганс, — говорит он. — А ентот... к нему кто-нить придёт?–

— Не знаю, Тату. Может, придёт.

— А если не придёт?

— Тогда закопаем.

Мы сидим молча. Дождь стучит. Ветер воет. Где-то далеко, в городе, лают собаки и орут пьяные. Иногда доносится звон колоколов с храмовой площади — там отбивают часы. Десять. Одиннадцать. Полночь скоро.

Я смотрю на парня в мешковине и думаю о том, что мог бы сейчас уже быть дома. В сухости. В тепле. С нормальной кружкой нормального пива, а не этого пойла. Но вместо этого я здесь, смотрю на труп и жду неизвестно чего.

Чего я, собственно, жду?

Ответ приходит сам. Стук в дверь.

Не громкий, не настойчивый. Вежливый такой стук. Будто человек не ломится, а просто обозначает своё присутствие.

Татуха вздрагивает, смотрит на меня круглыми глазами.

— Ганс...–

— Сиди, — говорю я. — Я сам.

Встаю, иду к двери. Открываю.

На пороге стоит мужик. Лет сорок, может, чуть больше. Одет дорого: плащ из добротной шерсти, сапоги без единого пятнышка грязи, хотя на дворе — непролазная грязь. Руки белые, чистые, ухоженные. Не пальцы, а сосиски молочные. Лицо гладкое, без шрамов, без морщин почти. Только глаза... глаза старые. Очень старые. Смотрят так, будто он уже всё в этой жизни видел и теперь ему скучно.

— Ганс, смотритель? — спрашивает он. Голос спокойный, ровный. Без эмоций.

— Допустим.–

— Я могу войти?–

Я отступаю в сторону. Он заходит, оглядывается. Морщится — то ли от запаха, то ли от вида. Взгляд скользит по столам, по инструментам, по тёмным углам, где громоздятся пустые мешки и ящики. Останавливается на столе, где лежит тело в мешковине.

— Он?–

— А вы кого ищете?–

Мужик не отвечает. Подходит к столу, откидывает мешковину с лица. Смотрит. Кивает сам себе. Потом откидывает мешковину полностью, осматривает тело. Особенно долго смотрит на грудь. Не прикасается, просто смотрит. Глаза у него становятся какими-то другими — будто внутрь себя уходит.

— Он, — говорит наконец. — Успел. Чисто сгорел. Даже следа почти не осталось.–

Поворачивается ко мне.

— Сколько?–

Я молчу. Смотрю на него.

Он вздыхает. Достаёт кошель. Тяжёлый кошель, сука, сразу видно. Кидает на стол — дерево аж гудит.

— Здесь хватит, чтобы ты забыл, что видел этого парня. И чтобы отдал мне тело.–

Я смотрю на кошель. Потом на парня. Потом на Татуху, который вжался в угол и пытается стать невидимым.

— Зачем он вам? –

Мужик поднимает бровь. Удивлён, видимо, что я вопросы задаю, а не деньги хватаю.

— Это не твоего ума дело, говно. –

— Моё, — говорю я. — Он на моём столе. Я его обмыл. Я его в мешок заворачивал. Я имею право знать, кому и зачем он сдался. –

Мужик смотрит на меня долго. Очень долго. В морге тихо, только дождь стучит. И капает в тазу. Кап. Кап. Кап.

Потом он улыбается. Тонко так, одними губами.

— Трогательно, — говорит. — Ты, я смотрю, совестливый. Это редкость в твоей профессии.–

— Я не совестливый, — отвечаю. — Я старый. У стариков время появляется думать о том, что они делают.

— И что же ты надумал?–

Я снова смотрю на парня. На его молодое лицо, которое уже никогда не состарится. На руки, которые никогда больше не будут работать. На грудь, под которой нет ничего, кроме пустоты.

— Забирайте, — говорю я. — Но без денег.

Мужик замирает. В первый раз за весь разговор на его лице появляется что-то похожее на эмоцию.

— Без денег? –

— Да. Просто забирайте и валите. Мне не нужны ваши монеты за тело мальчишки, который хотел стать магом и сдох. Кто я такой, чтобы мешать магу? Но завтра об этом узнают в церкви. –

Тишина. Татуха в углу перестаёт дышать. Я чувствую, как воздух становится тяжёлым. Как будто перед грозой.

Мужик смотрит на меня. Глаза у него теперь не просто старые. Они пустые. Абсолютно пустые.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?–

— Понимаю. –

— Ты отказал магу. –

— Я отказал человеку, который хочет купить труп. –

Мужик кивает. Медленно. Потом снова улыбается. Теперь улыбка шире.

— Хорошо, — говорит он. — Очень хорошо. Давно мне никто не отказывал. Это освежает. –

Он поворачивается к двери. Идёт. Останавливается на пороге. Не оборачиваясь, говорит:

— Ты, наверное, думаешь, что поступил благородно. Что спас его душу или что-то в этом роде. Но я хочу, чтобы ты кое-что понял, Ганс. Мне не нужно было его тело. Мне нужно было то, что от него осталось в астрале. А это, — он кивает на труп, — просто мясо. Ты защитил мясо. А то, ради чего я пришёл, уже ушло. Развеялось, пока ты тут воду грел и совесть искал. –

Он открывает дверь. В лицо бьёт дождь и ветер.

— Прощай, Ганс. Надеюсь, тебе понравится твоя совесть. –

Дверь закрывается.

Я стою, смотрю на дверь. Слышу, как затихают шаги в лужах.

Татуха вылезает из угла.

— Ганс... а чё это было?–

Я не отвечаю. Смотрю на кошель, который остался лежать на столе. Он его не забрал.

Странно.

Я подхожу к столу, беру кошель. Тяжёлый. Развязываю. Внутри — золото. Много золота. Столько, что я бы мог не работать несколько лет точно. Купить дом. Умереть в тепле, а не здесь, на этом столе.

И тут я понимаю.

Он не забыл его забрать. Он его оставил. Намеренно.

Зачем?

Мысль приходит слишком поздно.

Дверь влетает внутрь, сорванная с петель чем-то тяжёлым, словно пинком нечеловеческой ноги.

Я даже не успеваю повернуться. Удар в спину — такой силы, что я впечатываюсь лицом в стену. Доски трещат. Кости хрустят. Собственные зубы во рту крошатся, как сухари.

Я падаю. Пытаюсь перевернуться, но меня прижимают к полу. Чей-то сапог давит на позвоночник. Слышу, как Татуха визжит — тонко, по-поросячьи. Потом хруст. И визг обрывается.

Меня переворачивают. Надо мной стоит тот же мужик. Только теперь он не улыбается. Теперь он смотрит сверху вниз, как на дохлую собаку.

— Ты думал, я ушёл? — спрашивает он. — Нет, Ганс. Я просто вышел подышать свежим воздухом. Знаешь, здесь у тебя воняет. –

Он присаживается на корточки. Смотрит мне в глаза.

— Я оставил кошель, чтобы ты понял. Ты мог получить деньги и остаться в живых. Мог получить деньги и отдать тело. Мог даже получить деньги и соврать мне, что тела нет. Но ты решил поиграть в благородство. –

Он вздыхает.

— Знаешь, что самое смешное? Мне правда не нужно было его тело. Я хотел просто забрать то, что осталось от его источника, и уйти. А теперь... теперь я потрачу на вас время и уйду с пустыми руками. Просто потому, что мне обидно. –

Он выпрямляется.

— Зачем? — выдавливаю я разбитым ртом. Кровь течёт по подбородку, капает на грудь.

— Зачем? — он наклоняет голову. — А затем, Ганс, что в этом мире благородство — это роскошь. Позволить её себе могут только те, у кого есть сила. А у тебя силы нет. Ты просто мусор, который решил, что имеет право на выбор.–

Он поднимает руку. Я жду ножа. Но ножа нет.

Вместо этого воздух вокруг начинает дрожать.

Я вижу, как искажается пространство между нами. Как будто смотришь через текучую воду. И в этом дрожании начинают проступать очертания. Тонкие, полупрозрачные нити. Они тянутся от его пальцев ко мне.

Я не маг. Я никогда не видел магию вживую. Но это я узнаю сразу.

— Ты хотел знать, зачем мне тело? — говорит мужик. — Смотри. –

Нити касаются моей ноги.

И мир взрывается болью.

Это не нож. Нож — это просто железо. Нож режет, колет, оставляет рану. Это можно вытерпеть.

Это — другое.

Я чувствую, как что-то внутри меня начинает гореть. Не кожа — глубже. Мышцы. Сухожилия. Кости. Они не режутся — они перестраиваются. Жилы на ноге натягиваются, скручиваются, рвутся и срастаются заново в другом порядке.

Я ору. Я ору так, как не орал никогда в жизни.

— Красиво, да? — мужик наклоняется ближе. — Это называется «плетение плоти». Обычно используют для лечения. Или для улучшения солдат. Но я, знаешь ли, предпочитаю творческий подход.–

Он шевелит пальцами. Нити двигаются. Я чувствую, как кость в ноге начинает расти. В другую сторону. Пробивает кожу. Я вижу, как из голени вылезает острый белый обломок, мокрый от крови.

— Однажды я делал из человека стул, — задумчиво говорит мужик. — Заказчик хотел оригинальную мебель и заказал для этого аж мои услуги. Получилось неплохо, гладкая кожа, полированная кость, даже подогрев. Жаль, клиент не оценил — умер от сердечного приступа, когда увидел готовое изделие.

Вторая нога. Теперь обе. Я пытаюсь ползти, но руки не слушаются. Я даже не понимаю, почему не слушаются — может, уже и до них добрался.

— Татуха... — пытаюсь позвать. Глупо. – Татуха мёртв. Я слышал, как хрустнула его шея.

— А, твой помощник, — мужик оглядывается на тело в углу. — Жалкое зрелище. Ты знал, что у него была заячья губа? Я могу исправить. Прямо сейчас. Хочешь, покажу?

Он щёлкает пальцами. Тело Татухи дёргается. Мёртвое тело. Шея, свёрнутая под немыслимым углом, начинает распрямляться. Голова поворачивается. Глаза открыты. Они пустые. Абсолютно пустые.

Татуха встаёт.

— Ганс... — говорит он моим голосом. Тонким, испуганным. — Ганс, больно...–

И улыбается. Хотя губа всё такая же, разорванная.

— Видишь? — мужик довольно кивает. — Я даже мёртвых могу заставить танцевать. Хочешь, он спляшет? –

Татуха делает шаг. Неуклюжий, дерганый. Как марионетка у плохого кукловода.

— А теперь смотри, что я умею с живыми. –

Нити снова двигаются. Теперь они лезут в живот. Я чувствую, как внутренности начинают... расти. Давиться. Искать выход наружу.

Я смотрю вниз и вижу, как кожа на животе натягивается. Как под ней что-то шевелится. Много чего.

— Знаешь, что бывает, если заставить кишечник начать расти? — спрашивает мужик. — Он заполняет всё. Лёгкие, сердце, желудок. Ты задыхаешься в собственных кишках, Ганс. Это медленно. Очень медленно. И больно. Невероятно больно. –

Я не могу даже закричать. Потому что кишки уже лезут в горло. Я чувствую вкус собственной требухи.

— Обида, Ганс, — говорит мужик, поднимаясь. — Это страшная штука. Обида заставляет делать такие вещи, о которых потом жалеешь. Но знаешь что? Я не жалею. Никогда.–

Он идёт к двери. Останавливается. Смотрит на труп парня, из-за которого всё началось.

— Эх, молодёжь, — вздыхает он. — Вечно из-за вас проблемы.–

Щелчок пальцев. Тело парня загорается. Не обычным огнём — синим, прозрачным, почти невидимым. Он сгорает за секунду. Остаётся только пепел, который исчезает.

— Хотя бы это заберу, — бормочет мужик. — Зола тоже сгодится.–

Дверь закрывается.

Я лежу на полу. Рядом стоит Татуха и смотрит на меня пустыми глазами. Внутри меня растёт, шевелится, душит.

Дождь стучит по крыше.

Кап-кап-кап.

Вода в тазу. Кап. Кап. Кап.

Я смотрю в потолок. Тени пляшут от свечи.

И последнее, что я слышу перед тем, как темнота накрывает окончательно — собственные кишки вылезают из-за рта и шлепаются на грудь с мокрым звуком.

___

[Комментарий Морозова]

Я всё-таки нашёл то место.

Через полгода после того, как высохший торговец трупами рассказал мне эту историю, я специально пошёл на окраину, к самой стене, где когда-то стояла богадельня Святого Ульриха. Думал, может, хоть камни остались, может, кто-то из стариков помнит.

Камней не осталось.

На месте морга — пустырь, заросший бурьяном в человеческий рост. Бурьян этот — странный, чёрный, с красными прожилками на листьях. Я таких растений раньше не видел, хотя повидал немало. Местные обходят это место стороной. Я спросил одного нищего, который грелся у костра неподалёку, что тут было раньше. Он перекрестился на святого Ульриха и ушёл, не ответив.

Пришлось лезть самому.

В центре пустыря, там, где, судя по моим расчётам, находилась та самая комната с тазом и вечно капающей крышей, я нашёл обгоревший лист. Он наполовину врос в землю, но чудом сохранился. Почерк — корявый, стариковский, с пропущенными буквами.

Я забрал его. Хранится теперь в моём чемодане, между «Кратким руководством по выживанию в мирах магии и меча» и запасными батареями для протеза.

А ещё — запах. Вы не поверите, но на этом пустыре до сих пор пахнет палёным. Тем самым — сладковатым, приторным, от которого сводит зубы. Я стоял там, вдыхал этот запах и думал: сколько же их было? Сколько таких пацанов сгорело здесь, пытаясь стать выше, чем им позволено?

Имени мага, который навестил Ганса, я не узнал.

Но я запомнил другое. Торговец трупами, когда уже хорошенько набрался местного пойла, сказал одну вещь. Он сказал: «Знаешь, что самое страшное? Ганс ведь знал, чем кончится. Знал — и всё равно не взял деньги. Вот это, блядь, и есть человек».

Я тогда не понял. А теперь, кажется, начинаю.

Примечание для себя: выяснить, что такое «плетение плоти» и можно ли его восстановить.

Второе примечание: местное пиво реально обладает галлюциногенными свойствами. Я три дня видел розовых слонов. Или это были местные аналоги слонов? Надо будет проверить, если вернусь.

Третье примечание: Татуха. Я пытался найти, кто он был. Откуда. Была ли у него семья. Ничего. Ноль. Как будто его вообще не существовало до того, как он появился у Ганса. Может, так и было. В этом городе многие появляются из ниоткуда и уходят в никуда.

— Морозов

---

[Вклейка. Документ №1]

Найден мной на пепелище морга. Обгоревший лист, чудом уцелевший. Почерк Ганса?

«Сегодня опять принесли парня. Молодой совсем. Пахло от него... ну вы знаете. Татуха спросил, зачем мыть. Я сказал: затем, что у него может быть мать. Татуха не понял. Он вообще мало что понимает.

Я думаю, мать у него всё-таки была. Где-то там, в деревне, ждёт, когда сын разбогатеет и заберёт её в город. Не дождётся.

Завтра придут. Всегда приходят. Надеюсь, хоть заплатят прилично.

P.S. Если это читает кто-то чужой — не ищите меня. Я уже там, где всем всё равно».

Дата не указана. Судя по состоянию бумаги — за день до происшествия.

Глава 3

[Комментарий Морозова]

Эту историю я узнал не в кабаке и не от торговцев трупами. Я узнал её за кружкой мятного отвара и лепёшкой с луком — последней приличной едой, которую я ел за последние недели.

В тот день я просто искал, где переждать дождь. Городские ливни здесь — отдельный вид пытки: вода холодная, грязная и, кажется, заряжена той самой палёной магией, которой здесь пропитано всё. Она не просто мочит — она жжётся, оставляет на коже мелкие красные точки, будто тебя тысяча комаров искусала. Местные привыкли, а у меня в глазах начало рябить от подобного уровня токсинов. Пришлось искать укрытие.

Под крышу я заскочил уже насквозь мокрый, злой и готовый придушить любого, кто косо посмотрит на меня. Настроение было северное как никогда.

Она сидела на завалинке у покосившегося крыльца и чистила репу. Нож старый, зазубренный, но в руках держала его уверенно, будто всю жизнь только и делала, что репу чистила. Седая, вся сморщенная, как печёное яблоко, но глаза живые, цепкие. Такие глаза бывают у тех, кто пережил всех и вся и теперь смотрит на мир с тихой насмешкой: мол, что вы мне сделаете, я уже всё видала.

— Чего мокнешь? — спросила она, даже не подняв головы. — Иди вон, похлёбка как раз поспела. Не баре, не переломишься.–

Я не стал спорить.

Три часа спустя, обсохший, сытый и с тремя лепёшками в кармане (она запихала насильно, сказала: «Мужик должен жрать, а не сохнуть»), я знал историю бабки Власты, которую местные считали блаженной, а я считаю единственным человеком в этом городе, у которого ещё осталось сердце.

Вот что она мне рассказала.

---

Бабка Власта жила в этом доме сорок три года.

Дом стоял на окраине, у самой городской стены, там, где даже стража появлялась редко — боялись подцепить заразу или нарваться на лихих людей, которых здесь было как грязи. Квартира у неё была маленькая — комнатушка с очагом, окна выходят во двор, где вечно сушится чьё-то тряпьё и орут чужие дети. Потолок низкий, балки чёрные от копоти, пол глиняный, но чисто выметен. В углу — иконы, но старые, тёмные, уже и не разобрать, кто там нарисован. Бабка Власта говорила, что это ещё от матери досталось, а та молилась святому Ульриху, когда тот ещё не был главным святым, а был просто угодником для бедных.

Мужа у бабки черви съели давно, лет пятнадцать назад. Работал в каменоломне, надышался каменной пыли, а потом кашель пошёл кровью — и всё. Здесь многие так уходили. Работа тяжёлая, плата мизерная, лекарей на всех не хватает. А если и найдёшь лекаря — он либо задерёт цену так, что век не расплатишься, либо окажется шарлатаном, который вместо лечения сглаз снимает и воду заговаривает.

Дети выросли и разбежались: дочь в столицу подалась, к богатым в прислугу, сын вообще в другом городе осел, писал редко. Она не обижалась. У неё был рынок, лепёшки с луком и привычка каждый вечер сидеть у окна да смотреть, как люди ходят.

В этом городе смотреть по сторонам было единственным развлечением. Кого только не носило по двору: пьяницы, нищие, подозрительные типы в добротных плащах, которые явно свернули не туда и теперь брезгливо оглядывались на обшарпанные стены. Иногда проходили патрули — но редко, потому что начальство знало: в этом районе брать нечего, только время терять. Бабка Власта всех запоминала. Не специально — так, на всякий случай. Вдруг пригодится.

Парень поселился в соседней каморке в начале осени.

Осень в этом городе — время гнилое. Дожди льют не переставая, ветер задувает в щели, холод пробирает до костей даже у очага. Бабка Власта как раз несла с рынка остатки непроданных лепёшек (собакам, не людям — людям такое уже не предлагали, чёрствые) и увидела, как из телеги выгружают тощие узлы. Телега была старая, с одним конём, который еле ноги переставлял. Возница — мужик угрюмый, в рваном тулупе — даже не помогал, просто сидел и ждал, когда заплатят.

Сам парень, что разгружал, был худой, светловолосый, с руками в цыпках — видать, не из богатых. Одежонка на нём дешёвая, кафтан латаный-перелатаный, сапоги дырявые. Оглядывался настороженно, как бездомный пёс, который не уверен, что тут не бьют. Но узлы свои таскал сам, хотя они были тяжеленные, и ни разу не попросил помощи.

— Здрава будь, — сказал он тихо, когда заметил, что она на него смотрит.

— И тебе не хворать, — ответила бабка Власта. — Лепёшку будешь? Вчерашние, но не смертельные.–

Парень замялся, потом взял. Начал есть прямо у крыльца, жадно, будто неделю не жрал. Бабка Власта смотрела и думала: или беглый, или просто нищий, но вежливый. Вежливые тут долго не живут.

— Меня Властой кличут, — сказала она. — Можно просто бабка. Соседка буду.–

— Альбертом, — ответил парень с набитым ртом.

И улыбнулся.

Улыбка у него была хорошая. Не как у местных — через силу, с прищуром: «не подходи, зарежу». А нормальная, человеческая. Такие улыбки бабка Власта в последний раз видела у своей дочери, когда та маленькой была.

Бабка Власта решила: пусть живёт.

---

Первое время Альберт вёл себя тихо.

Уходил рано утром, возвращался поздно вечером. Работал, судя по запаху, в пекарне — от него пахло хлебом и дровами, а иногда ещё и чем-то сладким, вроде мёда или сухофруктов. Бабка Власта даже радовалась: нормальный парень, не пьёт, не буянит, соседям спать не мешает. В этом районе такие на вес золота.

Иногда она стучала к нему — то соль попросить, то лучину зажечь, потому что огниво своё потеряла. Он открывал всегда, вежливый, немного заспанный (днём спал, потому что работа ночная), но никогда не отказывал. Один раз даже дров принёс, когда у неё свои кончились, а до сарая идти далеко, а на дворе уже холодрыга, и дождь стеной.

— Ты чего это, Альберт, такой добрый? — спросила она тогда. — В нашем районе доброта знаешь чем кончается? –

— Чем? — спросил он.

— Ничем хорошим, — вздохнула бабка Власта. — Но ты не переживай. Я никому не скажу. –

Он снова улыбнулся.

И тут она заметила. Глаза у него странные. Не цветом — цвет нормальный, серый, как небо в дождь. А взглядом. Будто он смотрит на тебя, но видит ещё что-то сзади. Будто за твоей спиной стоит кто-то невидимый, и он с ним разговаривает, пока с тобой говорит.

Бабка Власта работала на рынке достаточно долго, чтобы научиться читать людей. Она знала, когда покупатель врёт, когда продавец завышает цену, когда у нищего в кармане больше денег, чем у того, кто ему подаёт. Она видела всякое. Но этот парень... он чего-то боялся. Не её — чего-то другого. Того, что могло прийти. Того, что уже шло по следу.

Но расспрашивать она не стала. Не её дело.

---

Первая странность случилась через месяц.

Бабка Власта проснулась ночью от странного звука. Как будто кто-то шепчет. Много кто. Целым хором. Звук шёл со стороны соседней каморки.

Она прислушалась. Шёпот то нарастал, то стихал. Иногда в нём проскальзывали слова, но не по-нашему, не по-людски. Гортанные, шипящие, будто змеи разговаривают. Иногда — вскрики, похожие на птичьи. Бабка Власта перекрестилась на святого Ульриха — в него она не особо верила, но от добра добра не ищут — и попыталась заснуть.

Не получилось.

Шёпот становился громче. К нему добавилось другое — гул, низкий, вибрирующий, от которого начинали звенеть кружки на полке. Бабка Власта сидела на лежанке, прижав к груди подушку, и смотрела на дверь. Сердце колотилось где-то в горле.

Часа через два — хлопок. Глухой, будто лопнуло что-то внутри стены. Стены дрогнули, с полки упала глиняная кружка и разбилась вдребезги. Гул прекратился. Шёпот тоже. Наступила тишина — такая, что звон в ушах казался оглушительным.

Бабка Власта вскочила, прижалась к двери, посмотрела в щель.

Из-под двери Альберта сочился дым. Тонкий, сизый, с запахом... бабка Власта не знала, с каким. Горелым, но не как мясо или дерево. Горелым, как будто сама молния горит. И ещё — сладковатым, приторным, от которого начинало тошнить, если вдохнуть поглубже.

Дверь отворилась. Альберт вышел в коридор, шатаясь, закрыл за собой и прислонился к стене. Лицо у него было белое, как мел, руки дрожали мелкой дрожью, а в уголке рта — кровь. Или не кровь. Что-то тёмное, густое, похожее на дёготь. Оно капало на пол и шипело, сворачиваясь в чёрные шарики.

Он посмотрел прямо в щель. Улыбнулся криво.

— Не бойтесь, бабка Власта, — сказал он тихо. — Всё хорошо. Спите.

И ушёл обратно.

Бабка Власта отошла от двери и села на пол. Сердце колотилось как бешеное. Она прожила в этом городе сорок три года. Она видела пьяных, буйных, вороватых, даже пару раз мертвяков в подворотне. Но такого — не видела. Чтобы из человека дым шёл и кровь чёрная. Чтобы стены дрожали. Чтобы после такого он выходил и говорил «всё хорошо».

Утром она пошла на рынок как обычно. Альберт вышел следом, поздоровался, спросил, не надо ли ей воды принести. Никакого дыма, никакой крови. Обычный уставший пекарь. Только под глазами синие круги, да руки всё ещё чуть подрагивают.

— Альберт, — сказала она осторожно. — А у тебя вчера... ничего не случилось? –

— Всё хорошо, бабка Власта, — повторил он. — Просто работа тяжёлая. Лепёшки сегодня будете печь? –

— Буду, — сказала она. — Заходи, если что. –

Он кивнул и ушёл.

Больше она не спрашивала.

---

Второй странностью стали люди в дорогих плащах.

Они появились через неделю после того случая. Сначала один — высокий, сухой, с глазами как у дохлой рыбы. Плащ на нём был тёмно-синий, с серебряной пряжкой, сапоги из мягкой кожи — такие в грязь не суют, такие по двору не ходят. Но он ходил. Постучал к Альберту, пробыл часа два, вышел злой и ушёл, не попрощавшись.

Потом второй. Этот был помягче, улыбался, но улыбка у него была как приклеенные. Бабка Власта таких на рынке видала: улыбаются, а сами прикидывают, сколько с тебя содрать, как бы тебя обмануть, чтобы ты ещё и спасибо сказал.

Альберт после их визитов ходил сам не свой. Темнел лицом, молчал, на вопросы отвечал односложно. Один раз бабка Власта застала его во дворе — он сидел на бревне, смотрел в небо, и по щеке у него текла слеза.

— Альберт, — позвала она тихо.

Он вздрогнул, обернулся, вытер лицо рукавом.

— Дождь, — сказал хрипло.

Дождя не было.

Бабка Власта села рядом. Бревно было мокрым, холодным, но она уже привыкла.

— Ты это... если что, ты говори. Я, конечно, не помощница, но выслушать — выслушаю. –

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах у него было столько боли, что у бабки Власты сердце сжалось.

— Бабка Власта, а вы верите, что человек может быть не тем, кем кажется? –

— Верю, — сказала она просто. — Я на рынке тридцать лет. Там все не те, кем кажутся. Тот, кто улыбается, — может ударить в спину. Тот, кто ругается, — может последним куском поделиться. Ты главное скажи: ты плохой человек? –

— Не знаю, — ответил Альберт. — Я стараюсь не быть. Но иногда... иногда то, что внутри, сильнее тебя. Оно просится наружу. Ему всё равно, кто ты и кем хочешь быть. Оно просто есть.–

— У каждого внутри что-то есть, — сказала бабка Власта. — У кого злость, у кого жадность, у кого страх. Главное — не выпускать наружу, когда люди рядом. –

Он усмехнулся горько.

— А если оно само? Если не спрашивает? –

Бабка Власта помолчала. Потом встала.

— Тогда надо искать место, где людей нет. Или людей, которые поймут. Я, может, не понимаю, но осуждать не буду. Ты мне дрова приносил. Ты мои лепёшки не воровал. Значит, человек хороший. А остальное... остальное не моё дело. –

Он посмотрел на неё с такой благодарностью, что у бабки Власты защипало в глазах.

— Лепёшек принести? — спросила она, чтобы скрыть.

— Принесите, — кивнул он.

С того дня она носила ему лепёшки каждое утро. Просто так.

---

Третьей странностью стали церковники.

Бабка Власта знала, что в центре есть храм святого Ульриха. Большой, каменный, с колоколами, которые звонили так, что на окраине стёкла дрожали. Туда ходили богатые, важные, те, у кого есть что отдавать на пожертвования. Поговаривали, что тамошние жрецы умеют не только молиться, но и колдовать — по-своему, не так, как маги, но тоже страшно. Говорили, что они видят колдунов за версту и что от их благословения даже самые сильные маги дохнут в муках. Она в целом была несведуща в таких вопросах, поэтому исправлять не рассказ - только портить.

На окраине церкви не было. Был только маленький молельный дом, где сидел старый попик, пил брагу и слушал исповеди пьяниц, которые каялись, чтобы не подохнуть прямо на улице. Тот попик никого не ловил, никого не сдавал — ему бы только выпить да дожить до утра.

Но в последнее время Власта стала замечать у дома людей в тёмных рясах с капюшонами. Не местных — из центра. На рясах были нашивки с символом святого Ульриха — горящая свеча и меч. Они не заходили, просто стояли напротив, смотрели на окна. Особенно на окна Альберта. Стояли подолгу, не двигаясь, как статуи, а потом уходили так же молча.

— Бабка Власта, — сказал он однажды вечером, зайдя к ней без стука. Это было впервые. — Если меня... если за мной придут, вы ничего не видели. Ладно? –

— Кто придёт? — спросила она, хотя уже догадывалась.

— Неважно. Просто... вы добрая. Я не хочу, чтобы вы пострадали.–

— А ты?–

Он промолчал. Потом достал из-за пазухи маленький свёрток.

— Это вам. На память. –

Бабка Власта развернула. В свёртке лежала деревянная фигурка — птичка, похожая на воробья, только глаза у неё были из двух голубых камешков. Работа тонкая, видно, что мастер старался. Каждое пёрышко прорезано, каждая линия выверена.

— Сам вырезал, — сказал Альберт. — Я в детстве любил. Потом забросил. А тут вспомнил. Думал, может, пригодится кому. Пусть у вас будет. –

Бабка Власта смотрела на птичку и чувствовала, как в горле встаёт ком.

— Альберт, — сказала она. — Ты беги. Прямо сейчас. Через двор, через свалку, в лес. Я покараулю, никому не скажу. Если спросят — скажу, что ты ушёл давно, что я не знаю куда. –

Он покачал головой.

— Нельзя. Если я убегу — они к вам придут. Будут пытать. А вы не отпираетесь, я знаю. Вы старая, вы не выдержите. А я... я попробую договориться. –

— С ними не договариваются, — сказала бабка Власта. — Я этих видела. Они людей за колдовство жгут, даже не разбираясь, правда или нет. Им всё равно. Им лишь бы отчитаться. –

— Я знаю, — тихо ответил он. — Но выбора нет. –

Он обнял её — быстро, крепко, как сын обнимает мать. И ушёл.

Бабка Власта долго сидела, глядя на закрытую дверь. Потом убрала птичку в сундук и заплакала.

---

Это случилось через три дня.

Бабка Власта как раз ставила тесто — наутро лепёшки печь, — когда в дверь заколотили. Не постучали — забили кулачищами, так что старая дверь заходила ходуном, пыль посыпалась с косяков.

— Открывай, старая перечница!

Она открыла.

На пороге стояли четверо. Форма церковной стражи храма святого Ульриха — чёрные рясы с нашивками, горящая свеча и меч на груди, лица сытые и злые. Такие не ходят по окраинам просто так. Такие приходят за мясом. У одного в руках был факел, у другого — топор на поясе, у третьего — свиток с красной печатью.

— Где колдун? — спросил старший, вталкивая её внутрь. У него была борода лопатой и глаза навыкате, как у рака.

— Какой колдун? — бабка Власта попятилась. — Вы чего, люди? Я тут одна, лепёшки пеку...–

— Сосед твой, Альберт, — второй, с топором, достал свиток и ткнул ей в лицо. — Обвиняется в тайном колдовстве, ереси и связях с нечистью. Будешь отпираться? –

— Да я ничего не знаю! — бабка Власта перекрестилась на святого Ульриха. — Мальчишка тихий, в пекарне работает, ничего такого... –

— Работает он, — усмехнулся третий, самый молодой, с лицом, на котором ума было как у поросёнка. — Мы его три седмицы пасли. У него по ночам такие огни из окна, что в центре видать. А ты, значит, не замечала? –

— Я сплю ночью! — бабка Власта уже поняла, что дело плохо. — Я старая, мне вставать рано, я ночью ничего не вижу и не слышу...–

— Ладно, — старший махнул рукой. — С ней потом. Пошли брать колдуна, нам даже за его тело деньги обещали.–

Они вышли, хлопнув дверью. Бабка Власта прижалась к стене, слушая, как грохочут сапоги по лестнице. Потом крик — короткий, сдавленный. Потом грохот, будто мебель роняют. Потом — тишина.

А потом — взрыв.

Бабка Власта выглянула в коридор. Из-под двери Альберта валил густой фиолетовый дым. Дверь вылетела, висела на одной петле. Внутри что-то трещало и сверкало, как грозовая туча, запертая в горшке. Свет мелькал такой яркий, что глаза резало.

— Альберт! — закричала она и рванула туда.

В коридор выбежал церковник. Тот самый молодой, с поросячьим лицом. Он был без руки. Не отрубленной — отсутствующей, будто её никогда не было. Кровь хлестала, он орал, споткнулся и упал прямо у её ног. Из раны шёл пар, и пахло той самой палёной магией — сладкой, тошнотворной.

— Ведьма! — заорал он, глядя на неё безумными глазами. — Ты с ним заодно! Ты укрывала! –

И тут из каморки вышел Альберт.

Он был страшен. Глаза горели алым — не светились, а именно горели, будто внутри у него два факела зажгли. Изо рта шёл дым, тонкий, как нитка. А руки... руки были не руки. Они светились, переливались, и в них крутилось что-то, от чего воздух плавился. Вокруг него плясали искры, чёрные и фиолетовые, и каждая, касаясь стены, оставляла дымящийся след.

— Баб Власта, — сказал он спокойно, будто они на кухне сидели. — Отойдите. Пожалуйста. –

Она не сдвинулась.

— Альберт, не надо, — сказала она. — Ты же не такой. –

— Я такой, — ответил он. Голос его звучал странно, будто говорило сразу несколько человек. — Я всегда был такой. Просто старался не показывать. Но они... они не оставили выбора. –

— А ты покажи, что человек, — она шагнула к нему, прямо сквозь искры. Одна обожгла плечо, но она даже не поморщилась. — Не убивай. Они уйдут. Ты уйдёшь. А я скажу, что ничего не видела. Жить можно. –

Он посмотрел на неё. Алый свет в глазах мигнул, погас на секунду. Руки перестали светиться.

— Нельзя, — сказал он тихо, своим обычным голосом. — Если я уйду — они вас найдут. Будут пытать. Вы старая, вы не выдержите. Вы же не умеете врать. –

— А ты не уходи далеко, — она взяла его за руку. Рука была горячая, как печка, но живая. — Ты спрячься где-нибудь здесь, в районе. В подвале, на чердаке. А потом вернёшься. Я лепёшек напеку. –

Он улыбнулся. В первый раз за долгое время — по-настоящему, как тогда, в первый день.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.

Свет погас окончательно. Альберт осел на пол, потерял сознание, так и не успев куда-то уйти. Искры погасли. Дым рассеялся.

А в коридор уже бежали другие церковники. Среди которых, можно было заметить и святого паладина, детину закованные в блистательные доспехи, от которых словно бы шел свет.

---

Дальше бабка Власта помнила плохо.

Её били. Не сильно, так, чтобы не убить, но больно. Спрашивали про Альберта, про его колдовство, про то, знала ли она. Она твердила одно: ничего не знаю, сосед хороший, помогал по хозяйству, а что там у него в каморке — не её дело.

Альберта забрали. Уволокли прямо по лестнице, волоком, оставляя кровавый след. Он был без сознания, голова моталась, руки волочились по ступеням. Бабка Власта смотрела в окно, как его грузят в телегу, как накидывают на голову мешок, как увозят в сторону храма святого Ульриха.

— Будешь знать, как укрывать нечисть, — сказал старший церковник, уходя. — Живи теперь с этим. –

И ушли.

Бабка Власта осталась одна.

Она сидела на полу в коридоре, смотрела на дверь Альберта, которая так и висела на одной петле, и думала: а ведь могла бы не открывать. Могли бы сделать вид, что не слышит. Могла бы не лезть.

Но тогда бы он умер один. А так — хоть улыбнулся напоследок.

---

Через седмицу она услышала на рынке весть

Альберт Де Вункард казнён за колдовство, ересь и сопротивление страже. Имущество конфисковано. Тело предано огню.

Бабка Власта послушала, сложила платочек и убрала в сундук, туда же, где лежала деревянная птичка с голубыми глазами.

В ту же ночь к ней пришли.

Двое в дорогих плащах. Не церковники — другие. Похожие на тех, что приходили к Альберту раньше. Один — тот самый, сухой, с глазами как у дохлой рыбы. Второй — помягче, улыбчивый.

— Ты Власта? — спросил сухой.

— Я. –

— Мы хотим говорить о твоём соседе. О том, что ты видела. И о том, что он тебе оставил. –

Бабка Власта похолодела, но вида не подала.

— Ничего он мне не оставлял. Птичку только деревянную. Забрать хотите? –

— Нет-нет, — улыбчивый покачал головой. — Оставь себе. Это просто дерево. Но нам интересно другое: ты знаешь, что он был не просто колдуном? Он был беглым учеником одного очень сильного мага. Очень сильного. И мы ищем кое-что, что он мог спрятать. Книгу. Или амулет. Или просто знание. –

— Не прятал он ничего, — бабка Власта упёрлась руками в бока. — Жил как все, работал в пекарне, по ночам спал. А что там у него светилось — не моё дело. Я в эти ваши дела не лезу. –

Сухой вздохнул.

— Понимаешь, Власта, в этом городе все делятся на тех, кто видит, и тех, кто не видит. Ты — из вторых. И это твоё счастье. Поэтому мы не сделаем тебе больно. Но мы будем приходить. Иногда. Просто проверять. Вдруг ты вспомнишь что-то важное. –

— Приходите, — бабка Власта скрестила руки на груди. — Я никуда не денусь. Лепёшки будут — угощу. –

Маги переглянулись.

— Забавная ты, — сказал улыбчивый. — В этом городе такие редко встречаются. Обычно здесь или доносчики, или мертвецы. –

— Я просто старая, — ответила бабка Власта. — Мне терять нечего. –

Они ушли.

Бабка Власта закрыла дверь, придвинула скамью, села и долго смотрела в одну точку.

Потом встала, достала из сундука птичку, поставила на подоконник.

— Ну что, Альберт, — сказала она. — Будем жить дальше. –

---

С тех пор минуло два года.

Бабка Власта всё так же ходит на рынок, печёт лепёшки, вечером сидит у окна. Иногда к ней заходят люди в дорогих плащах — просто посидеть, выпить отвару, посмотреть на птичку. Она их кормит лепёшками, они оставляют монеты, и уходят.

Она не спрашивает, зачем приходят. Они не объясняют.

Иногда она видит во дворе молодых парней, похожих на Альберта — худых, настороженных, с глазами, которые видят больше, чем надо. Она им улыбается. Некоторые улыбаются в ответ. Некоторые отводят взгляд и проходят мимо. Один раз она сунула лепёшку такому парню — он взял, кивнул и быстро ушёл, оглядываясь.

Она не зовёт их в гости. Не лезет. Просто смотрит.

А на подоконнике стоит деревянная птичка с голубыми глазами. И если приглядеться — а бабка Власта приглядывается часто — в этих глазах всё ещё теплится слабый фиолетовый свет. Иногда, по ночам, он становится ярче. Иногда кажется, что птичка шевелится.

Она не знает, что это значит. И не хочет знать.

Просто каждое утро протирает птичку от пыли и говорит:

— Здравствуй, Альберт.–

И идёт печь лепёшки.

---

[Комментарий Морозова]

Я допил отвар, поблагодарил за лепёшки и спросил, не страшно ли ей одной в этой каморке, после всего, после всех этих визитов, после того, что она видела.

Бабка Власта посмотрела на меня долгим взглядом, усмехнулась беззубым ртом и сказала:

— Мальчик, я в этом городе сорок три года. Мне страшно было первые десять. А потом я поняла: люди везде люди. Кто с колдовством, кто без. Кто в рясе, кто в плаще. Главное — лепёшками кормить. От лепёшек ещё никто не умирал. А если и умрёшь — так хоть сытым. –

Я не стал спорить.

Перед уходом я спросил, можно ли записать её историю. Она махнула рукой: «Пиши, кому надо — тот прочитает. Мне не жалко».

Я вышел под дождь, сунул руки в карманы и поймал себя на том, что улыбаюсь. Впервые за долгое время.

В этом городе, где магия жрёт людей, а люди жрут друг друга, бабка Власта с её лепёшками — это, блядь, лучшее, что я видел.

Я надеюсь, у неё всё будет хорошо.

Но в этом мире я никому ничего не обещаю.

Глава 4

Эту историю я узнал случайно. Можно сказать, она сама меня нашла.

В портовом трактире «Ржавый якорь», куда я заглянул переждать очередной ливень, было шумно и накурено так, что хоть топор вешай. Местное пойло здесь называли вином, но на вкус оно больше напоминало разбавленный уксус с добавлением чего-то, отчего наутро болит не только голова, но и зубы. Я сидел в углу, втянув голову в плечи, пил эту кислятину и делал вид, что меня здесь нет. Слишком много глаз, слишком много ушей. В таких местах лишнее слово может стоить жизни.

А она вошла — и сразу стало тихо. Не потому что её боялись. Потому что на неё было страшно смотреть.

Женщина лет тридцати, но выглядела на все пятьдесят. Лицо перекошено, левая сторона — сплошной рубец, будто её жгли калёным железом, а потом зачем-то решили ещё и порезать для красоты. Кожа на щеке стянута так, что левый глаз почти не открывается — только узкая щель, в которой угадывается мутный зрачок. Губы с той же стороны рассечены, и когда она двигала ртом, было видно, что зубов там нет — одни чёрные пеньки. Руки в бинтах. Опиралась на палку, хотя было видно, что каждое движение причиняет боль — она морщилась, переставляя ногу, и тихо шипела сквозь зубы.

На неё смотрели. Кто с отвращением, кто с жалостью, кто с любопытством. Она не обращала внимания. Прошла к столу в углу, тяжело опустилась на лавку, стукнула кружкой по столешнице.

— Вина, — сказала хрипло. — Много. –

Трактирщик, мужик с лицом, видавшим виды, принёс целый жбан. Поставил, даже не спросив про деньги. Видимо, знал её. Или просто пожалел.

Я смотрел в свою кружку, но краем глаза следил. Профессиональное. Псионики вообще не любят оставлять без внимания тех, кто может быть опасен. А эта женщина могла. Не магией — нет, от неё не пахло силой. Но взгляд у неё был такой, что ясно: она видела смерть близко. Очень близко. И не один раз.

Через час она была пьяна настолько, что перестала замечать взгляды. Ещё через полчаса — заговорила сама с собой. Я прислушался. Она бормотала какие-то имена, цифры, обрывки фраз. Потом подняла голову и посмотрела прямо на меня.

— Ты пялишься, — сказала она. Голос хриплый, простуженный, будто она месяц орала на ветру. — Хочешь спросить, кто так разукрасил?–

— Хочу, — ответил я. — Но не спрошу. –

— Почему? –

— Потому что не моё дело. – врал я.

Она усмехнулась. Улыбка вышла кривой — рот с той стороны почти не двигался.

— Ты не похож на местных, — сказала она. — И не похож на церковника. Кто ты? –

— Скажем, путешественник, — ответил я. — Собираю истории. –

— Истории, — повторила она. — У меня есть история. Хочешь? –

Я кивнул.

Она пила ещё час и рассказывала. Иногда останавливалась, смотрела в стену, молчала так долго, что я думал — уснула. Но нет, она просто собиралась с силами. Иногда плакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по изуродованной щеке и падали в кружку. Я ждал. К утру, когда за окном посерело и дождь наконец стих, я знал всё.

Вот что она рассказала.

---

Меня зовут Агнесса. Я переговорщик.

Звучит почти красиво, да? Как будто я сижу в богатых покоях, пью чай с мёдом и решаю судьбы мира. На самом деле моя работа — дерьмо. Чистое, вонючее дерьмо, которое никто другой делать не хочет.

Я работаю в магической ассоциации. Это такая контора, где сидят важные люди в дорогих мантиях и решают, кому жить, а кому умереть. Звучит пафосно, но на самом деле они просто делят деньги и власть, а всё остальное — для отвода глаз. Есть среди них нормальные, есть сволочи, есть те, кто просто плывёт по течению. Как везде.

Моя должность называется «координатор по связям с церковью». Это значит, что когда церковники ловят нашего мага и собираются его сжечь, я иду к ним и договариваюсь. Иногда получается, иногда нет. Когда не получается, я иду на костёр и смотрю, как горит тот, кого я не смогла спасти.

Я делаю это пятнадцать лет.

За пятнадцать лет я научилась одному: никогда не верить никому. Ни магам, ни попам, ни себе самой. Потому что вера — это роскошь, которую этот город выбивает из тебя быстро и с удовольствием. Как зубы. Как глаза. Как всё, что можно выбить.

Я не герой. Я не святая. Я просто делаю свою работу. Иногда хорошо, иногда плохо, но чаще — никак. Потому что в этой работе «никак» — это уже успех.

Когда меня вызвал Витольд, я сразу поняла — будет говно.

Витольд — мой начальник. Толстый, лысый, с пальцами, унизанными перстнями так, что они уже почти не сгибаются. Хитрый, как сотня крыс, и скользкий, как угорь в масле. Он меня ненавидит, я его — тоже, но мы работаем вместе десять лет. Потому что он знает: я делаю свою работу хорошо. А я знаю: он не тронет меня, пока я ему полезна.

В тот день он вызвал меня к себе в кабинет. Кабинет у него большой, с дубовыми панелями и коврами, на которых, наверное, можно спать, если не жалко спины. Я вошла, остановилась у порога. С ним лучше на равных — если сядешь, он начнёт давить.

— Агнесса, — сказал он, даже не предложив сесть. — У нас проблема. –

— Когда у нас не было проблем? — спросила я.

— Эта проблема особенная. В городе объявился колдун. Сильный. Убивает наших.

Я ждала продолжения. Витольд молчал, глядя на меня поверх сложенных рук. В глазах у него было что-то странное — не страх, нет, Витольд ничего не боялся. Скорее расчёт. Он прикидывал, какую выгоду можно из этого извлечь.

— И? — сказала я. — Я не охотник. Пошлите кого-то с боевым опытом. –

— Послали. Троих. Все мертвы.

Вот тут я села. Сама, без приглашения, прямо в кресло напротив него. Ноги почему-то перестали держать.

— Четвёртый вернулся без руки и без глаза, — продолжил Витольд. — Сказал, что это Родерик. –

Я знала это имя. Родерик был звездой ассоциации лет двенадцать назад. Молодой, талантливый, Высший Адепт в двадцать пять — это вам не шутки, это уровень, до которого большинство не доползает и к пятидесяти. Красивый, умный, правильный. Все прочили ему место в совете. Поговаривали, что сам глава ассоциации видел в нём преемника.

А потом его семью убили.

Демонопоклонники. Те, кто приносит детей в жертву своим мерзким богам. Они пришли ночью, когда Родерик был на задании. Жена, двое детей, служанка — всех перерезали. А потом, говорят, над телами ещё и ритуал какой-то провели.

Родерик нашёл их наутро. Говорят, он так орал, что в соседних домах стёкла полопались.

Он пошёл в ассоциацию. Требовал правосудия. Требовал, чтобы убийц нашли и наказали. А ему сказали: «Мы разберёмся. Иди домой, отдыхай».

Он ждал месяц. Два. Три. Писал письма, ходил по кабинетам, просил, требовал, умолял. А потом узнал правду: убийцы заплатили. Заплатили людям в совете. Заплатили церковникам. Заплатили столько, что хватило бы на небольшой храм. И им дали уйти.

Родерик пропал. Считался погибшим. Я тогда ещё подумала: странно, что тело не нашли. Но кто я такая, чтобы задавать вопросы?

— Он не погиб, — сказал Витольд, подтверждая мои мысли. — Он заключил контракт. Теперь он колдун. Сила — где-то на уровне Высшего Мага. Может, чуть ниже. –

— И ты хочешь, чтобы я с ним поговорила? –

— Да. –

— С колдуном, который убил четверых наших из боевого звена? –

— Да. –

— Ты охренел?–

Витольд вздохнул. Так тяжело, будто я его смертельно утомила своим непониманием.

— Агнесса, у нас нет выбора. Он слишком силён. Если мы пошлём ещё отряд — он перебьёт всех. Если пошлём десять отрядов — перебьёт десять отрядов. А если мы ничего не сделаем — он перебьёт нас поодиночке. Ты знаешь, сколько магов в городе? Тысяча? Две? Ему хватит месяца, чтобы сократить это число вдвое, а пока сюда пришлют того, кто сможет удавить его - мы все сдохнем. –

— И ты думаешь, он захочет разговаривать? –

— Не знаю. Но пробовать надо. –

— С кем? –

— С ним. И с одним человеком из церкви. –

Я рассмеялась. Реально рассмеялась ему в лицо. Звонко так, с истерическими нотками.

— Ты хочешь, чтобы я работала в паре с попом? Который мечтает сжечь меня на костре? Который каждое воскресенье молится, чтобы все маги сдохли в муках? –

— С попом, который знает Родерика лично. Они вместе служили в дозоре, до того как всё случилось. –

— И этот поп согласится? –

— Этот поп, — сказал Витольд, — не фанатик. Он вообще странный. Говорят, он не всех колдунов жжёт. Только тех, кто реально служит демонам. А на остальных ему плевать. –

— А Родерик? –

— Родерик служит демону. Контракт есть контракт. Но Бенедикт — так зовут попа — считает, что его можно вернуть. Или хотя бы остановить без лишней крови. –

Я молчала. Думала. В голове крутились варианты: отказаться, послать его подальше, уйти в отставку, уехать из города, спрятаться где-нибудь в деревне и печь хлеб до конца своих дней. Но я знала: не смогу. Потому что если откажусь я, пошлют кого-то другого. А другой будет пьяница, неудачник или просто тупой самоубийца. И Родерик убьёт его. И будет прав.

— Если я откажусь? — спросила на всякий случай. –

— Ничего, — пожал плечами Витольд. — Найдём другого. Но ты же знаешь, кто у нас в отделе. Пьяницы, неудачники и те, кто должен сдохнуть при исполнении, чтобы не платить пенсию. Если пойдёт кто-то из них — Родерик убьёт их и будет прав. А ты... ты хотя бы попытаешься.–

Лесть? Нет. Витольд никогда не льстил. Он просто говорил правду. Я умею договариваться. Это единственное, что я умею по-настоящему. За пятнадцать лет я выучила все приёмы, все уловки, все способы заставить человека сказать «да», когда он хочет сказать «нет». Я умею слушать. Я умею ждать. Я умею находить слова, которые открывают двери.

— Где встретиться с попом? — спросила я.

Брат Бенедикт ждал меня на окраине, в часовне, где служил спившийся священник, которому было плевать на всё, кроме новой бутылки.

Часовня стояла на отшибе, у самой стены, где город выдыхал копоть и грязь. Стены облупились, крыша местами провалилась, внутри пахло сыростью, мышами и перегаром. Настоятель, мужик с красным носом и трясущимися руками, встретил нас мутным взглядом и сразу уполз в подсобку — догоняться.

Бенедикт сидел на скамье у алтаря и смотрел на пустой распятие. Он оказался высоким, худым мужиком лет сорока пяти, с лицом, которое не выражало ничего. Вообще ничего. Как у человека, который видел столько дерьма, что эмоции просто кончились. Обычные рясы, стоптанные сапоги, руки в мозолях — не те, что у святош, которые только и делают, что кадят. Эти руки держали меч. И не раз.

— Ты Агнесса? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я. –

— Пошли. –

Мы вышли под дождь. Он молчал, я молчала. Шли по грязным улицам, мимо пьяных, мимо нищих, мимо подозрительных типов, которые провожали нас взглядами, но не лезли — чуяли, что с нами лучше не связываться. Минут через десять я не выдержала.

— Ты правда веришь, что с ним можно договориться? –

— Нет, — ответил он.

Я остановилась.

— Тогда зачем мы идём?

— Затем, что если не договоримся, его придётся убить. А убить его может только очень сильный маг или очень сильный церковник. Таких в городе сейчас нет. Сильные маги — в столице или аномалиях, они не полезут. Сильные церковники — в монастырях, они тоже не полезут пока какой-нибудь Епископ не прикажет. Значит, он будет убивать дальше. Сколько людей погибнет, пока мы найдём способ? Сто? Двести? –

— И ты готов рисковать? –

— Я готов попытаться, — сказал он. — Потому что если не пытаться — ты уже проиграл. –

Я посмотрела на него. В глаза. В них не было веры. Не было надежды. Только усталость и какая-то тупая решимость, которая бывает у людей, которым уже всё равно.

— Ты не похож на святого, — сказала я.

— А ты не похожа на мага, — ответил он. — Но это не мешает нам обоим делать дерьмовую работу. –

Мы пошли дальше.

Родерик нашёл нас на пустыре у старого кладбища.

Я даже не поняла, что случилось. Просто воздух взорвался. Меня швырнуло в стену какого-то сарая, рёбра хрустнули, в глазах потемнело. Когда я пришла в себя, рядом со мной лежал Бенедикт с разбитой головой, а перед нами стоял ОН.

Я видела портреты Родерика. На них он был красив — молодой, светловолосый, с гордым взглядом, с улыбкой, от которой у девушек подкашивались колени. Говорили, он мог очаровать кого угодно — даже камень бы заговорил, если б Родерик попросил.

Сейчас передо мной стояло чудовище.

Лица почти не осталось. Половина кожи оплавлена, стянута в безобразные шрамы, будто его жгли заживо, а потом ещё и кислотой полили для верности. Правый глаз горел красным — не светился, а именно горел, выжигая воздух вокруг. Левый, человеческий, смотрел на нас с такой болью, что у меня сердце сжалось. Изо рта торчали зубы — слишком много, нечеловеческих, острых, как иглы. Когда он дышал, из горла вырывался свист и хрип.

От него несло. Серой, палёным мясом и чем-то сладким, приторным, от чего начинало тошнить. И сила — сила от него перла так, что у меня подкашивались колени. Я чувствовала это давление даже сквозь свою ментальную защиту. Он давил на реальность просто своим присутствием. Воздух вокруг него мерцал, искажался, будто сама ткань мира не выдерживала его и пыталась отодвинуться подальше.

— Бенедикт, — сказал он. Голос звучал странно — будто говорили двое, накладываясь друг на друга. Человек и что-то ещё, сидящее внутри. — Ты привёл ко мне эту мразь? –

Бенедикт с трудом поднялся, вытирая кровь с лица. Лоб у него был рассечён, кровь заливала глаз, но он даже не морщился.

— Я пришёл поговорить. –

— ПОГОВОРИТЬ?

Родерик шагнул вперёд. Земля под его ногами почернела, трава вспыхнула и сгорела. Воздух задрожал, загудел, будто приближалась гроза.

— Ты знаешь, что они сделали? — заорал он. — Ты знаешь, как умирали мои дети? Я видел! Я видел их! Моя дочка, три года, она звала меня, а я не успел! –

Бенедикт молчал. Я молчала. Что тут скажешь?

— Она звала папу, — продолжал Родерик, и голос его срывался на хрип. — А я был в чёртовом дозоре! Ловил каких-то мелких демонопоклонников, которые и опасности-то не представляли! А в это время мою семью... –

Он замолчал. Красный глаз горел, человеческий — плакал. Слёзы текли по оплавленной щеке и шипели, испаряясь.

— А эти твари, — Родерик ткнул пальцем куда-то в сторону города, — эти твари заплатили. Им дали уйти. А мою семью закопали в общей могиле, потому что некому было заплатить за отдельную. Знаешь, что это за могила? Яма. Просто яма, куда скидывают трупы бродяг и нищих. Сверху присыпают известью, чтобы не воняло. И всё.–

Он дышал тяжело, с хрипом. Изо рта вырывался пар.

— Я хочу, чтобы они сдохли, — сказал он тихо. — Все. Кто убивал. Кто платил. Кто закрывал глаза. Все. –

— Я тоже хочу, — сказал Бенедикт.

Родерик замер.

— Что? –

— Я тоже хочу, чтобы они сдохли, — повторил Бенедикт. — Те, кто убил твою семью. Те, кто покрывал убийц. Я хочу, чтобы они сгорели в аду. –

— Ты поп, — усмехнулся Родерик. — Ты должен проповедовать прощение. Любить врагов своих. Все дела.

— Я должен, — кивнул Бенедикт. — Но я не могу. Потому что я видел твоих детей. Я помню, как ты их рисовал. Маленькие портреты углём на бумаге. Ты показывал мне, гордился. Говорил: «Смотри, дочка на меня похожа, а сын — на жену». И я знаю, что те, кто это сделал, до сих пор ходят по земле. Едят, пьют, спят с женщинами. Им всё равно. –

Родерик смотрел на него долго. Очень долго. Красный глаз пульсировал, человеческий — не отрывался от лица Бенедикта.

— Тогда помоги мне, — сказал он.

— Не могу, — ответил Бенедикт. — Потому что если я помогу тебе убивать, я стану таким же, как они. А если я останусь в стороне — я буду трусом. Поэтому я здесь. Чтобы ты убил меня первым. –

Я смотрела на них и не верила своим ушам. Этот поп реально пришёл умирать? Просто так? Без магии, без оружия, без защиты?

— А ты? — Родерик повернулся ко мне. — Ты тоже пришла умирать? –

— Нет, — сказала я. — Я пришла работать. –

— Работать? –

— Я переговорщик. Я умею договариваться. Давай попробуем. –

Он рассмеялся. Страшный смех — каркающий, с хрипом, будто смеялся не человек, а ворона, которой перерезали горло.

— О чём ты хочешь договариваться? О цене? Сколько стоит моя семья? Давай блять, предложи мне нахуй золотые горы, у вас это охуенно получается. –

— Нисколько, — ответила я. — Я хочу договориться о другом. Ты даёшь нам имена. Все. Кто убивал, кто платил, кто покрывал. Мы обещаем, что сделаем всё, чтобы их наказать. –

— А если не сделаете? –

— Тогда ты вернёшься и убьёшь нас. И всех, кто будет на нашем месте. И будешь прав. –

Он замолчал. Смотрел на меня. Красный глаз пульсировал, человеческий — щурился, пытаясь понять, вру я или нет. Я смотрела в ответ. Не отводила взгляд. Это важно — не отводить взгляд, когда разговариваешь с тем, кто может убить тебя одним движением.

— Ты врёшь, — сказал он наконец.

— Конечно, вру, — ответила я. — Я переговорщик. Это моя работа — врать так, чтобы все остались довольны. Но в одном я не вру: если ты дашь нам имена, у нас появится шанс. Если не дашь — шанса не будет вообще. Ты убьёшь нас, потом ещё сотню, а потом придут настоящие охотники и убьют тебя. Из храма, из совета, из других городов. Они сильнее тебя. И твоя семья так и останется неотомщённой. –

Он стоял молча. Долго. Минуту, две, пять. Я не знаю, сколько. Дождь кончился, ветер стих, даже собаки перестали выть. Весь мир замер в ожидании.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я дам имена. Но если вы меня обманете... –

— Ты вернёшься, — кивнула я. — Я помню. –

Он шагнул ко мне. Близко. Так близко, что я почувствовала жар, исходящий от его тела. Он взял мою руку. Я вздрогнула — его пальцы были горячими, как раскалённое железо. Он что-то прошептал, и я почувствовала, как внутрь меня входит что-то чужое. Жжёт, царапает, оседает где-то под сердцем.

— Метка, — сказал он. — Если обманешь, она сожжёт тебя изнутри. Медленно. Очень медленно. Ты будешь гореть заживо, пока не превратишься в пепел. И никто тебе не поможет. –

Я смотрела на него. Страшно было? Страшно. Но я не показала. Нельзя показывать страх тем, кто сильнее.

— Я поняла, — сказала я. — Иди. –

Он ушёл. Просто растворился в темноте, будто его и не было. Бенедикт стоял рядом, вытирал кровь с лица и смотрел на меня.

— Ты правда попробуешь? — спросил он.

— А у меня есть выбор? –

Мы попробовали.

Бенедикт пошёл в церковь, я — в ассоциацию. У каждого был свой список. Бенедикт — по церковникам, я — по магам.

Первые три дня я просто собирала доказательства. Поднимала старые отчёты, искала свидетелей, копировала документы. Это была адская работа — бумаги гнили в архивах, свидетели умирали или исчезали, даты путались. Но я копала. Потому что если не я, то кто?

На четвёртый день меня вызвал Витольд.

— Я слышал, ты копаешь, — сказал он.

— Копаю. –

— Под кого?

— Под всех. –

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся.

— Ты дура, Агнесса. Ты правда думаешь, что с этим можно что-то сделать? Скажу так, завязывай с этим я сделаю вид, что ты ничего не делала. –

— Думаю. –

— Зря. –

Он отпустил меня. А через два дня Бенедикта нашли мёртвым.

Висел в своей келье. Верёвка, сломанная шея, лицо спокойное. Официально — самоубийство. Неофициально — кто-то очень хотел, чтобы он замолчал.

Я пришла на опознание. Смотрела на его лицо — спокойное, умиротворённое. Только синяк на шее и следы верёвки. И ещё — синяки на руках, на рёбрах. Его пытали перед смертью. Просто пытали, а потом повесили и сделали вид, что самоубийство.

Рядом с телом нашли записку: «Не выдержал грехов». Почерк был похож, но я знала — не его. Бенедикт писал иначе, с нажимом, с крючками. Здесь было гладко. Слишком гладко.

Я забрала его списки. Они лежали у меня под половицей. Вместе с моими.

Через неделю меня вызвали в совет.

Большой зал, длинный стол, десять человек. Те, кто правит ассоциацией. Восемь из них были в списке Родерика. Я смотрела на них и думала: вот они, те, кто продал его семью. Сидят в дорогих креслах, в дорогих мантиях, с дорогими перстнями на пальцах. Улыбаются.

— Агнесса, — сказал председатель. — Мы слышали, ты ведёшь какое-то расследование. –

— Веду. –

— На каком основании? –

— На основании того, что у меня есть имена людей, которые покрывали убийц. –

Тишина. В зале стало тихо так, что я слышала, как бьётся моё сердце.

— Покажи. Мы обязательно поможем тебе. –

Я достала бумаги, не потому что верила, они врали, а потому что так было нужно. Положила на стол. Председатель взял, пролистал. Передал дальше. Восемь пар глаз пробежали по строчкам, где были их имена.

— Это фальшивка, — сказал один.

— Это клевета, — сказал другой.

— Нет, — ответила я. — Вы всё решили до того, как я вошла. –

— Тогда мы вынуждены принять меры. –

Какие меры, я поняла через три дня.

Ночью в мою каморку ворвались четверо.

Я даже не успела встать — меня вытащили из кровати, заткнули рот кляпом, связали руки. Я брыкалась, кусалась, пыталась кричать — бесполезно. Они были сильнее. Профессионалы.

Увезли за город, в старую каменоломню. Там, в полумраке, меня ждали подельники тех, чьи имена были в списке. Восемь человек. Восемь пар глаз, смотревших на меня, как на дохлую крысу.

— Ты много знаешь, Агнесса, — сказал один. — Это плохо. –

— Я могу забыть, — сказала я. Голос дрожал, но я старалась говорить ровно.

— Поздно. Мы не верим словам. Мы верим только тому, что видим. –

Они достали инструменты. Ножи, клейма, щипцы, всё, чем можно сделать больно, но не убить сразу. Я смотрела на это и понимала: они не убьют меня. Они сделают так, что я сама захочу умереть.

Первый удар пришёлся по лицу. Я даже не поняла, чем — кулаком или чем-то тяжёлым. Хрустнула скула, в глазах потемнело. Потом — клеймо. Раскалённое железо прижали к щеке, и я заорала так, что, наверное, в городе слышали.

— Где списки? — спросили они.

Я молчала.

Они резали мне руки. Долго, методично, неглубоко, чтобы не убить, но чтобы больно. Я кричала, пока могла. Потом перестала — сил не осталось. Просто лежала и смотрела, как кровь течёт по камням.

— Где списки? –

Я молчала.

Они жгли мне лицо. Левую сторону. Я чувствовала, как плавится кожа, как лопаются сосуды в глазу. Боль была такой, что я теряла сознание, но они приводили меня в порядок — водой, пощёчинами, чем-то вонючим, от чего я заходилась кашлем.

— Где списки? –

Я молчала.

Не потому что герой. Просто если бы я сказала, они бы убили меня сразу. А пока молчу — я нужна им живая. Глупая логика, но в тот момент она работала.

Под утро они устали. Или просто решили, что я сдохну сама.

— Оставляем, — сказал один. — Тут далеко, никто не найдёт. А если и найдёт — уже не важно.–

Они ушли. Я осталась лежать в луже собственной крови, на холодных камнях, и смотрела в потолок. Было больно. Очень больно. Но почему-то я не умирала.

Меня нашла старуха, которая собирала хворост.

Она тащила меня до своего дома три часа. Я не помню, как. Помню только, что очень хотела пить, а она совала мне в рот мокрую тряпку и говорила: «Потерпи, милая, потерпи».

Три месяца я лежала у неё. Выходила она меня травами, примочками, молитвами — не знаю, чем именно. Просто однажды я смогла встать. Потом — дойти до двери. Потом — выйти на улицу.

Когда я впервые увидела себя в воде, то долго смотрела и не могла узнать. Та, кто смотрел на меня из лужи, была чужим человеком. Страшным. Уродливым. Но живым.

Старуха не брала денег. Сказала, что у неё тоже сына убили, а правды не нашли. Сказала, что если я смогу сделать так, чтобы хоть кто-то ответил за своё, — значит, не зря старалась.

Я не обещала. Просто кивнула.

Когда я смогла ходить, первым делом пошла в свою каморку.

Она была пуста. Мебель переломана, вещи разбросаны, половицы выдраны. Искали. Долго и тщательно.

Но они не нашли. Потому что списки лежали не под половицей. Я спрятала их в другом месте — в щели за печкой, которую заложила кирпичом. Наверное, в тот момент, когда прятала, уже знала, что придут.

Они лежали там. Все три экземпляра. Мои и Бенедикта.

Я сидела на полу среди обломков и смотрела на эти бумаги. Думала. Если я пойду в церковь — там свои. Если в совет — там те, кто это сделал. Если к Родерику — он убьёт их всех. А потом убьёт меня. И будет прав.

Я выбрала другое.

Я переписала всё заново. Добавила новые имена — тех, кто меня пытал. Сделала пять копий. Одну оставила у старухи. Одну спрятала в порту, у одного грузчика, которому была должна. Одну отправила в другой город, знакомому летописцу, с просьбой — если через год не получу весточки, обнародовать. Одну закопала на кладбище, у могилы Бенедикта. Последнюю оставила себе.

И пошла в совет.

Они удивились, увидев меня живую. Очень удивились. У некоторых лица вытянулись так, что я чуть не рассмеялась.

— Ты... — начал председатель.

— Я, — сказала я. — Живая. И с бумагами. –

Я положила на стол копии.

— Здесь всё. Имена, даты, места. Те, кто убивал. Те, кто платил. Те, кто закрывал глаза. Вы можете сжечь эти бумаги. Но у меня есть ещё. И ещё. И если со мной что-то случится, они попадут туда, где их прочитают те, кому не плевать. –

Они молчали. Восемь пар глаз смотрели на меня. Восемь человек, которые хотели моей смерти, но теперь боялись даже пальцем тронуть.

— Чего ты хочешь? — спросил один.

— Ничего, — ответила я. — Я просто хочу, чтобы вы знали: я всё помню. Каждую секунду той ночи. Каждое прикосновение. Каждый удар. И я буду жить. Долго. И каждую ночь, засыпая, я буду вспоминать ваши лица. А вы, просыпаясь, будете вспоминать моё. –

Я развернулась и вышла. Медленно, опираясь на палку. Спиной чувствовала их взгляды. Но никто не остановил.

С тех пор прошёл год.

Я живу. Работаю в той же ассоциации — меня не уволили, потому что боятся. Боятся, что если уволят, бумаги уйдут куда надо. Иногда меня вызывают на допросы — «для проверки». Иногда по ночам приходят люди и предлагают продать оригиналы. Я отказываю.

Лицо моё теперь такое, что дети пугаются. Взрослые отводят глаза. Руки плохо слушаются, пальцы не сгибаются до конца. Левая сторона почти не чувствует боли — нервы сгорели. Иногда я просыпаюсь от крика — мне снится та ночь в каменоломне. Иногда не могу уснуть совсем — просто лежу и смотрю в потолок.

Но я жива.

А те, кто это сделал... они тоже живы. Ходят по тем же коридорам. Улыбаются мне при встрече. Иногда здороваются. И знают, что я знаю.

Метка внутри меня погасла через месяц после того, как я вернулась. Наверное, Родерик понял, что я сделала всё, что могла. Или просто ушёл туда, откуда не возвращаются. Я не знаю. Иногда мне кажется, что я всё ещё чувствую её — маленький горячий комочек под сердцем. Но это, наверное, просто память.

Бенедикт лежит на церковном кладбище. Простая могила, простой камень. На камне выбито: «Брат Бенедикт. Ищущий правду». Ни дат, ни званий. Только это.

Я прихожу туда раз в месяц. Молчу. Иногда кладу цветы — полевые, какие найду по дороге. Один раз положила ветку рябины — он говорил, что любит рябину. Не знаю, правда или нет. Но положила.

Списки всё ещё у меня. Пять копий, пять мест. Иногда я достаю их, перечитываю, проверяю, не появилось ли новых имён. Появляются. Я дописываю.

---

Она замолчала. Допила вино. Посмотрела на меня своим единственным глазом — мутным, но цепким, как у старой птицы.

— Ну что, — спросила она. — Хорошая история? –

— Хорошая, — ответил я. — Страшная.–

— Страшная, — согласилась она. — Но не самая страшная. Самая страшная будет, когда я умру, а они всё ещё будут жить. –

— Что ты будешь делать?–

— Жить, — усмехнулась она. — Назло им. Это единственное, что я умею.–

Она встала, опираясь на палку. Направилась к выходу, волоча ногу. У двери остановилась, обернулась.

— Эй, голубоглазый. –

— Да? –

— Если запишешь мою историю — не делай меня героиней. Я не герой. Я просто дура, которая не умела вовремя закрыть рот. –

— Хорошо, — сказал я, поправляя односторонние очки, сквозь которые она явно не могла видеть.

Она кивнула и вышла в утренний туман.

Я сидел ещё долго. Трактирщик принёс ещё пойла, я пил и думал. О том, сколько правды может выдержать человек. О том, что месть и справедливость — не одно и то же. О том, что иногда единственный способ выжить — это помнить. Помнить всё. Даже то, что хочется забыть.

___

[Комментарий Морозова]

На могилу Бенедикта я сходил на следующий день. Просто посмотреть, убедиться, что это правда. Камень, имя, даты. Цветов класть не стал — не его это. Посмотрел и ушел.

Для себя: если когда-нибудь встречу тех, кто это сделал, — я передам им привет от Агнессы. Пусть знают, что она помнит. Что я помню. Что вообще никто не забыл.

Глава 5

Я нашёл его в храме. Не в главном зале, где толпы лохов молятся и ставят свечки, надеясь, что святой Ульрих простит им их убогие грешки. А в подсобке, где хранят инструменты. Знаете, такие подсобки есть в каждом приличном заведении, где людей пытают. Чтобы всё было под рукой.

Он сидел на ящике, точил нож. Большой такой тесак, знаете, какими мясники туши разделывают. Лезвие блестело в свете единственной свечи, и он водил по нему бруском с таким удовольствием, будто дрочил, а не нож точил. Медленно, со смаком, с лёгкой улыбочкой на лице.

Лет сорок пять, рожа простая, крестьянская, но глаза... глаза умные. Цепкие. Такие бывают у тех, кто всю жизнь выживал и научился видеть выгоду за версту. Ряса на нём была дорогая, хорошего сукна, не то дерьмо, в котором ходят простые попы. Сапоги — мягкая кожа, без пятен, хотя кругом грязь. Перстень на пальце — серебро, с камнем. И руки... руки чистые, ухоженные. Не палача, а ювелира. Вот это меня и насторожило.

Я постучал. Он даже головы не поднял.

— Занято, — сказал. Голос спокойный, ровный. Без эмоций. — Проваливай, пока цел. –

— Я не местный, — ответил я. — Мне исповедь не нужна. Мне история нужна. –

Он поднял голову. Посмотрел на меня. Секунду. Две. Оценил. Я видел, как его глаза пробежали по моему протезу, по одежде, по лицу. Калькулятор в голове щёлкнул: опасности нет, но и лохом не выглядит, можно поговорить.

— История, — повторил он. — У меня есть история. Только она тебе не понравится. В ней нет героев. Нет святых. Только я и те, кого я закопал. –

— А я героев и не ищу. –

Он усмехнулся. Отложил нож. Вытер руки тряпкой, бросил её на ящик.

— Садись. Только не обосрись со страху, когда рассказывать начну. Имей в виду: я могу и добавить кое-что от себя, если скучно станет. –

Я сел на другой ящик. Рядом с инструментами. Там были не только ножи. Там были клещи, крючья, какие-то трубочки, иглы, клейма, молотки. Всё аккуратно разложено, как у хирурга. Каждый инструмент на своём месте.

— Зови меня Клемент, — сказал он. — Хотя какая нахер разница. Я был Каспаром, стал Клементом, мог бы стать говном собачьим — всё едино. Главное — что я теперь при деньгах и при деле. При очень хорошем деле. –

— Кто ты?

— Я чистый, — он растянул губы в улыбке. — Слышал такое? Церковь обожает это слово. Чистый — значит, не маг. Чистый — значит, можно использовать. Чистый — как новый лист, на котором можно писать что угодно. Только я этот лист сам исписал. И знаешь, что получилось? Инструкция, как выжить и подняться. Как из дерьма выбраться и наверх залезть. По головам, по трупам, по спинам — неважно. Главное — наверх. –

— И как? –

— А вот слушай. Только слёз не лей. Я их терпеть не могу. –

---

Раньше меня звали Каспар. Я был магом.

Адепт, второй ранг. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты достаточно силён, чтобы понимать, как много тех, кто сильнее тебя. И достаточно слаб, чтобы никогда не войти в их круг.

Я работал в ассоциации, в отделе артефактов. Если не знаешь, что это такое — поясняю: помойка. Там сидят те, кто не смог пробиться выше. Неудачники, лохи, бывшие надежды, которые превратились в говно. Интеллектуальная срань, которая чинит дохлые амулеты и проверяет древнее барахло на подлинность.

Я чинил эти амулеты десять лет. Десять лет, блядь. Настраивал защиту на домах богатых уродов, которые смотрели на меня как на обслугу. Проверял древние безделушки, которые стоили больше, чем я зарабатывал за год.

Десять лет я вкалывал как проклятый. Думал: может, заметят, повысят, дадут нормальный кусок. Я же умный, я же талантливый, я же лучше этих бездарей, которые сидят в совете и только и умеют, что жопы друг другу лизать.

Не заметили. Не повысили. Не дали.

У меня была семья. Жена, двое детей. Жили мы в говне, но своём. Дом на окраине, сад поганый, куры дохлые. По воскресеньям — на рынок, по праздникам — в гости к таким же нищебродам. Обычная жизнь, каких тут тысячи.

Я ненавидел эту жизнь. Каждое утро, просыпаясь, я думал: "За что? Я маг, блядь. Я умею то, что не умеют эти черви. Я вижу то, чего они не видят. Я чувствую потоки, которые для них просто воздух. Почему я должен жрать баланду и чинить дерьмо для каких-то выскочек?"

Но я терпел. Потому что семья. Потому что надо. Потому что лох.

Знаешь, что я понял потом? Семья — это якорь. Это цепь на шее, которая тянет вниз. Пока у тебя есть семья, ты не можешь рисковать. Не можешь подняться. Не можешь идти по головам, потому что боишься, что эти головы могут быть головами твоих.

Я ненавидел их за это. Жену, детей — ненавидел. За то, что они делали меня слабым. За то, что я должен был ради них вкалывать как проклятый и не сметь даже мечтать о чём-то большем.

Всё изменилось в одну ночь.

Я сидел дома, чинил очередной дохлый амулет. Скучная работа, но делать надо. Дети спали, жена вязала у камина. Скука смертная. А потом дверь вынесли к херам, да так, что она упала у моих ног.

Четверо. В рясах, с нашивками храма святого Ульриха. Рожи сытые, довольные, как у котов, которые только что сожрали хозяйскую сметану. Они ворвались, перевернули всё, схватили меня, жену, детей. Жена орала, дети визжали, я пытался вякнуть, что я легальный, что документы есть.

Им было насрать.

— Каспар, — сказал старший. Рожа красная, борода лопатой, глазки маленькие, злые. — Обвиняешься в колдовстве и пособничестве демонопоклонникам. Будешь сотрудничать — семья останется жива. Будешь упираться — сдохнут все. –

Я не въезжал. Какое пособничество? Какие демонопоклонники? Я вообще их только в отчётах видел, на картинках.

Но они принесли бумаги. С печатями. С подписями. Там было написано, что я продавал артефакты демонопоклонникам. Что покрывал их. Что сам участвовал в ритуалах. Подробно так расписано, с датами, с суммами. Красиво составлено, грамотно.

— Это пиздёжь, — сказал я. — Кто подписал? –

Он назвал имена. Трое из совета ассоциации. Те, кому я перешёл дорогу. Те, кому просто не нравилась моя рожа. Те, кому нужно было кого-то сдать, чтобы отвести подозрения от себя.

Я всё понял. Меня продали. Как мясо на рынке. Как старую вещь, которая больше не нужна. Чтобы свои шкуры спасти, они отдали меня церкви.

— Выбор простой, — сказал старший. — Ты идёшь с нами, работаешь на нас. Чинишь наши артефакты, помогаешь в охоте. А твоя семья живёт в безопасном месте, под защитой церкви. Или ты отказываешься — и мы забираем всех. Детей отдельно. У нас есть специальные места для таких. Их научат правильно относиться к магии. Слышал про такие места? Там из детей делают послушных кукол. Без воли, без мыслей, без желаний. –

Я посмотрел на жену. Она смотрела на меня и плакала. Дети жались к ней, ссали в штаны от страха.

И тут я понял одну простую вещь. Мне предложили не рабство. Мне предложили шанс. Шанс вырваться из этого дерьма. Шанс стать кем-то другим. Шанс идти наверх.

— Что я должен сделать? — спросил я.

— Подписать бумагу. Что добровольно идёшь служить церкви. Что отрекаешься от магии. Что передаёшь семью под опеку храма.

Я подписал. И знаешь? Я не жалел ни секунды. Ни тогда, ни сейчас.

Мне выжгли источник.

Представляешь, что это? Это когда тебя разбирают на части. Каждый канал, каждая жила, каждая ниточка силы — всё в пепел. Не просто отрезают — выжигают калёным железом. Астральным. Это чувствуется так, будто тебя жгут изнутри. Каждая клетка кричит, каждый нерв пляшет.

Я орал так, что, наверное, в порту слышали. Долго орал. Потом перестал — сил не осталось. Просто лежал и смотрел в потолок, а они продолжали. Жгли, резали, вынимали. Я чувствовал, как уходит сила. Как пустеет внутри.

Когда закончили, я уже не был магом. Вообще. Нихера. Только пустота внутри и воспоминания о том, как это было — чувствовать мир, видеть потоки, творить.

Но знаешь, что я понял? Пустота — это не плохо. Пустоту можно заполнить. Чем угодно. Например, амбициями. Или ненавистью. Или желанием подняться.

— Теперь ты чистый, — сказал старший. — Можешь служить святому Ульриху. –

Мне дали новое имя. Клемент. Сказали, что теперь буду работать в храме, чинить церковные артефакты. Сказали, что моя семья в безопасности.

Я спросил, где они. Мне не ответили.

— Работай, — сказали. — Заслужишь — узнаешь. –

И я начал работать.

Первые три года я просто вкалывал.

Чинил амулеты, настраивал защиту, проверял реликвии. Работа не сложная — для того, кто раньше был магом, это как детские игрушки. Я делал её быстро и качественно. Меня заметили.

Потом меня позвали на допросы. Сначала просто смотреть. "Ты же маг, ты знаешь, где они врут". Я смотрел. И учился. Смотрел, как пытают других. Как ломают людей. Как из них выбивают правду.

Знаешь, что я понял? Человек — это просто мясо. Мясо, которое хочет жить. И если показать ему, что жить он будет только тогда, когда скажет то, что нужно, — он скажет. Всегда. Любой.

Я видел, как ломались сильные. Как плакали гордые. Как ползали на коленях те, кто ещё час назад плевал в морду своим палачам. Это было красиво. Это было познавательно.

Первый раз я убил на четвёртый год.

Колдун. Сильный. Его взяли с боем, но он отказался говорить. Упёртый был, сука. Мне сказали: "Поговори с ним".

Я вошёл в камеру. Он лежал на полу, избитый, в крови. Увидел меня, узнал.

— Каспар, — сказал он. — Ты? Ты теперь на них работаешь? –

Я молчал.

— Предатель, — сказал он. — Ты хуже их. Они хотя бы враги. А ты — свой, который продался. Который своих сдаёт. –

Я взял нож. Посмотрел на него. И вдруг понял, что мне это нравится. Нравится чувствовать власть. Нравится знать, что от меня зависит, жить ему или сдохнуть. Нравится видеть страх в его глазах, даже когда он пытается его скрыть.

— Давай, — сказал он. — Убей. Всё равно я уже мёртв. –

Я ударил. Один раз. Прямо в сердце. Он дёрнулся и затих. Кровь тёплая на руки брызнула.

Я вышел, вытер руки о рясу. Мне сказали: "Молодец". И дали повышение.

В ту ночь я не спал. Думал. Не о том, что убил. О том, как сделать так, чтобы это стало моей работой. Постоянно. Чтобы мне платили за это. Чтобы меня боялись.

Я попросился в дознаватели.

Сначала надо мной смеялись. "Ты же артефактор, какой из тебя палач? Ты даже меч в руках держать не умеешь". Но я умел убеждать. Я показал им, что знаю, где и как резать, чтобы человек не сдох сразу, а говорил. Долго говорил. Пока не скажет всё.

Знаешь, что самое важное в пытке? Не причинить боль. Боль — это просто. Любой дурак может причинить боль. Важно не дать человеку отключиться. Чтобы он чувствовал каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый удар. И чтобы знал: это будет продолжаться, пока он не скажет.

Я учился быстро. У меня был талант. Я чувствовал людей. Знал, где у них болит, где слабое место, где та самая струна, на которой надо сыграть.

Меня взяли.

Следующие пять лет я поднимался. Убивал, пытал, учился. Мне нравилось. Знаешь, что самое кайфовое в пытках? Ты видишь, как человек ломается. Как из него уходит всё: гордость, вера, надежда. Остаётся только мясо. А мясо делает то, что ты хочешь.

Был один случай. Забавный, если подумать. Привели ко мне одного мага. Сильный был, Высший Адепт. Важный, гордый. Смотрел на меня сверху вниз, хотя сам в цепях висел. Я его спрашиваю: "Будешь говорить?" А он мне: "Пошёл ты, выродок". Ну, я и начал.

Часа два работал. Аккуратно, без спешки. Сначала пальцы, потом рёбра, потом... неважно. К концу второго часа он уже не смотрел сверху вниз. Он ползал на коленях и целовал мои сапоги. Целовал, блядь! И просил, умолял, чтобы я остановился. Предлагал всё, что угодно. Деньги, тайны, свою душу.

Я остановился. Он рассказал всё. А потом я его всё равно убил. Потому что обещал. И потому что мне захотелось.

Я стал лучшим. Меня боялись. Меня уважали. Мне платили. Много. Больше, чем я мог заработать за год в своей прошлой жизни.

Семью я видел один раз. Через пять лет. Привезли в какой-то дом за городом, чистенький, ухоженный. Жена постарела, осунулась, глаза потухли. Дети выросли — сын уже почти взрослый, дочка — подросток.

Они смотрели на меня и молчали.

— Ты как? — спросила жена.

— Нормально, — ответил я. — Работаю. Хорошо работаю. Меня ценят. –

— Мы слышали, — сказала она тихо. — Ты теперь пытаешь людей. Убиваешь. –

— Я защищаю вас, — сказал я. — Если бы я не согласился, вас бы здесь не было. Вы бы в яме общей лежали. –

— Лучше бы лежали, — сказал сын. Голос злой, дрожащий. — Чем знать, что отец — палач. Чем молиться за тебя в храме, зная, что ты там с нашими молитвами делаешь. –

Я посмотрел на него. На этого щенка, который ничего не понимает в жизни. Который не знает, что такое выживать. Который не имеет права меня судить.

И вдруг я понял: они мне больше не нужны. Совсем. Я сам себе нужен. Я и моя карьера. Я и моя власть. Я и мои инструменты.

— Как хочешь, — сказал я. — Живи как знаешь. –

Я ушёл через час. И больше не просился. Нахер надо?

Прошло ещё пять лет. Я стал тем, кто я есть.

Начальник дознавателей при храме святого Ульриха. У меня свой кабинет, свои люди, свои инструменты. Я получаю удовольствие от работы. Каждый день. Каждую минуту.

Знаешь, что я люблю больше всего? Момент, когда человек ломается. Когда он понимает, что никто не придёт, не спасёт, не поможет. Что он один. И что я — его единственный бог. Я решаю, жить ему или умереть. Быстро или медленно. С болью или без.

Был ещё один случай. Тоже забавный. Привели ко мне бабу. Молодую, красивую. Говорили, что она демонопоклонница, что детей в жертву приносила. Врали, наверное. Но мне-то какая разница?

Я начал работать. Она кричала, плакала, просила. А потом вдруг затихла и смотрит на меня так... странно. И говорит: "Ты наслаждаешься, да?" Я говорю: "Да". Она говорит: "Ты хуже демона". Я засмеялся. Хуже демона? Демон хотя бы честен. Он говорит: я буду жрать твою душу, а ты получишь силу. А я говорю: я буду жрать твою душу просто так. Потому что могу. Потому что мне платят. Потому что мне нравится.

Я работал с ней долго. Очень долго. К концу она уже не была красивой. Но я получил удовольствие.

Вчера мне привели нового. Молодой колдун, лет двадцать пять. Из бывших магов, говорят. Семью его убили демонопоклонники, а ассоциация закрыла глаза. Пошёл на контракт, мстить. Знакомая история, правда? Слышал уже? Я таких каждый месяц вижу.

Я спустился в подвал. Он сидел в углу, связанный, избитый. Смотрел на меня и не понимал, кто я. Глаза ещё живые, с искрой. Люблю такие ломать.

— Ты кто? — спросил он.

— Я тот, кто будет тебя пытать, — ответил я.

— Ты пахнешь магией, — сказал он. — Вернее, тем, что от неё осталось. Ты был магом. –

— Был. –

— И теперь служишь им? Тем, кто меня пытает? –

— Служу. –

Он усмехнулся. Сквозь кровь, сквозь разбитые губы.

— Предатель. Своих продал. –

Я подошёл ближе. Присел на корточки. Посмотрел ему в глаза.

— Слушай сюда, парень, — сказал я. — Я не предатель. Я умный. Те, кого я предал, сами бы меня продали при первой возможности. И продали, кстати. Так что не надо мне тут про совесть. Совесть — это роскошь для тех, у кого есть выбор. У меня выбора не было. Был только шанс. И я его взял. –

— Ты убиваешь таких, как я. –

— Я убиваю таких, как ты, потому что мне за это платят. И потому что мне это нравится. А теперь давай работать. –

Я работал с ним три часа.

Начал с пальцев. Знаешь, есть такая техника — срезать ногти, а потом соль в раны. Просто, дёшево, эффективно. Он орал. Потом перестал — сил не стало. Тогда я взялся за рёбра. Тонкий нож, между костями, чтобы лёгкое задеть, но не убить. Он хрипел, задыхался, но не говорил.

Потом была кожа. Лоскутами, медленно. Чтобы видел, как она свисает. Чтобы чувствовал каждое прикосновение воздуха к открытому мясу.

Он молчал.

Тогда я достал клейма. Раскалил добела. Приложил к лицу. К щеке, к губам, к глазам. Зашипело мясо, запахло палёным. Он заорал так, что у меня в ушах зазвенело.

— Где хозяева? — спросил я. –

— Нет хозяев, — прохрипел он. — Я сам по себе. –

Я взялся за инструменты помельче. Иглы, щипцы, трубочки. Знаешь, есть такие места, где боль особенно острая. Под ногтями, в паху, в глазах. Я работал методично, не спеша. Как ювелир.

К концу третьего часа он уже не улыбался. К концу третьего часа он просил. Умолял. Предлагал всё, что угодно, только чтобы я остановился.

— Что скажешь? — спросил я.

— Я скажу, — прошептал он. — Всё скажу. Только прекрати. –

Он рассказал. Где был, с кем встречался, кто ему помогал. Всё выложил, как на духу.

Я выслушал. Кивнул. И перерезал ему горло.

Он смотрел на меня умирающими глазами и пытался что-то сказать. Я наклонился.

— Ты... обещал, — прохрипел он.

— Я обещал остановиться, — сказал я. — Я остановился. А потом убил. Честно? –

Он дёрнулся и затих.

Я вытер руки. Посмотрел на него. Хороший был парень. Упёртый. Жаль, что таких мало.

---

Он замолчал. Взял нож, провёл пальцем по лезвию. Выступила кровь. Он слизнул её, не моргнув глазом.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь? — он усмехнулся. — Теперь я пойду ужинать. У меня сегодня жаркое из баранины и хорошее вино. Из погребов самого епископа, между прочим. А завтра — новый клиент. И так каждый день. –

— Ты никогда не думал о том, чтобы остановиться? Уйти? –

— Зачем? — он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Мне нравится моя жизнь. У меня есть власть, деньги, уважение. Я делаю то, что умею лучше всего. И мне за это платят. Куда мне идти? В лес? К нищим? Сдохнуть под забором? Ну уж нахер. –

— А семья? Жена, дети? –

— А что семья? — он пожал плечами. — Сын меня ненавидит. Жена, говорят, с другим живёт уже лет пять. Ну и хер с ними. Я себе новый дом купил. В центре. С садом. Там никого нет, кроме прислуги. Идеально. Тишина, покой, никто не лезет. –

— А если они придут? –

— Кто? –

— Сын. Или жена. –

Он рассмеялся. Искренне так, от души.

— Пусть приходят. Посмотрю я на них. Может, даже чаем напою. Если вежливые будут. А если нет — у меня для них работа найдётся. Инструменты всегда готовы. –

Он встал. Спрятал нож в складках рясы. Поправил перстень на пальце.

— Спасибо, что выслушал. Если хочешь, записывай. Мне не жалко. Только правду пиши. Но помни, это не трагедия моей жизни, это не триумф и апогей. –

— А если твои начальники узнают, что ты рассказываешь такое чужакам? О своих методах, о работе? –

Он снова рассмеялся. Но смех был другой — холодный, колючий.

— Мои начальники меня боятся. Потому что я знаю про каждого из них такое, что они до конца жизни не отмоются. Я десять лет копал, слушал, запоминал. У меня на каждого компромат есть. На каждого, блядь. Так что я могу рассказывать что угодно. Кому угодно. Они и пикнуть не посмеют. –

— И долго ты так продержишься? –

— Пока не сдохну, — ответил он просто. — А сдохну я не скоро. Я себя берегу. Сплю хорошо, ем вкусно, работаю с удовольствием. Что ещё надо для счастья?–

Он направился к выходу. У двери остановился. Обернулся.

— Слушай, я тут решил все же кое-что. –

— Да? –

— Если встретишь моего сына... передай ему: я не жалею. Ни о чём. И ему не советую. Пусть живёт, как хочет. Но если захочет прийти — я его научу. Как выживать. Как подниматься. Как идти по головам. Только вряд ли он захочет. Слишком правильный. Такие дохнут первыми. –

— Что именно передать? –

— Передай, что его папаша теперь большой человек. И что если он захочет стать таким же — милости просим. А если нет — скатертью дорога. Мне до него дела нет. –

Он вышел.

Я сидел в подсобке ещё долго. Смотрел на инструменты, на ножи, на клейма. Думал о том, что этот человек — не чудовище. Не герой. Не жертва. Он просто нашёл свою дорогу и идёт по ней. А тех, кто под ногами путается, — убирает. Без злости, без жалости, без сомнений.

___

[Комментарий Морозова]

Чуть позже я узнал, что Клемента повысили. Теперь он главный дознаватель всего города Вилтуна. Живёт в доме с садом, пьёт дорогое вино и каждое утро точит ножи.

Навещать его вновь я не стал. Незачем. Он сам сказал: он победитель.

А победителей не судят.

Глава 6

История этой истории... да, тавтология, но не важно, весьма проста и обыденна, даже как-то скучна. Я услышал её у костра, в лесу, куда нормальные люди суются только по большой нужде или по глупости. Я совался по нужде — искал один разлом, который, по слухам, открывался где-то в этих краях и там можно было найти много нужных мне ресурсов, для создания артефактов или ритуалов. Нашёл вместо этого отряд наёмников.

Их было пятеро, когда я наткнулся на них. Сидели вокруг костра, жрали похлёбку из одного котла и травили байки. Кто-то точил нож, кто-то чинил броню, кто-то просто пялился в огонь. Обычная картина для людей, которые завтра могут сдохнуть.

Я подошёл. Спросил, можно ли погреться. Меня изучили взглядами — быстро, профессионально, без лишнего интереса. Протез заметили, но комментировать не стали. В таких местах каждый со своим скелетом в шкафу.

— Садись, — сказал один, явно старший. — Жрать дадим, если расскажешь, кто такой и откуда. –

Я рассказал. Частично. Они кивнули — поверили или нет, неважно.

Ночью я слушал их разговоры. А под утро самый молодой из отряда, парень лет двадцати с небольшим, с обожжённой рукой и глазами, в которых уже не было ничего, кроме усталости, сказал:

— Ты вчера говорил, что истории собираешь? Я расскажу, если послушаешь и расскажешь о ней. –

И рассказал.

---

Меня зовут Томаш. Можно просто Том. Хотя какая нахер разница, как звать мясо, которое должно сдохнуть.

Два года назад я был никем. Просто парень из просто семьи, в просто городе, на просто работе. Вставал до рассвета, таскал ящики в порту, жрал баланду, ложился спать, вставал снова. И так каждый день. Каждый, блядь, день.

Город наш назывался Вилтун, но местные звали его Гнилой Задницей — и это было комплиментом. Тыщу лет назад тут была крепость, теперь — свалка. Порт принимал дерьмо, которое не хотели брать в столице, склады воняли гнилой рыбой и прелыми тряпками, а люди жили ровно столько, сколько могли работать. Когда не могли — умирали. Быстро и без лишнего шума.

Я жил в районе, который назывался "Под стеной". Там даже стража не ходила — боялись подцепить заразу. Воняло так, что непривычный человек блевал через час. Но я привык. Я там родился.

Отец мой работал на складах. Таскал мешки с зерном, пока лёгкие не сгнили. Помню, как он кашлял по ночам — так, что стены дрожали. Мать поила его какой-то дрянью, но ничего не помогало. В пятьдесят три года он просто перестал кашлять. Лёг спать и не проснулся. Хозяин даже не пришёл на похороны. Прислал три медяка "на помин души". Мы их пропили в тот же день.

Мать протянула ещё года два. Торговала на рынке, пока могла. Потом слегла. Я приносил ей еду, воду, менял тряпки. Она смотрела на меня пустыми глазами и шептала: "Томаш, беги. Беги отсюда, пока не умер, как мы, мальчик мой". Я не бежал. Куда бежать?

После её смерти я остался один. Комнатушка, в которой мы жили вчетвером, двое моих братьев сдохли ещё в детстве от какой-то херни, теперь принадлежала мне. Но радоваться было нечему — я всё так же таскал ящики, всё так же жрал баланду, всё так же ложился спать и вставал.

Иногда я ходил в кабак. Самый дешёвый, в порту, где подавали такое пойло, что им можно было чистить сортиры. Там я смотрел на других — на матросов, на торговцев, на стражников. У них была хоть какая-то жизнь. А у меня — только ящики.

Я ненавидел их. Не за то, что они богаче или сильнее. А за то, что они даже не замечали, что я существую. Для них я был просто фоном. Грязью под ногами. Расходным материалом, который можно заменить в любой момент.

Думал моментами: если я сдохну завтра, кто заметит? Хозяин найдёт другого лоха за два медяка. Соседи вспомнят через неделю. И всё.

Эта мысль жрала меня изнутри. Не страх смерти — страх того, что моя смерть ничего не изменит. Что я прожил жизнь и не оставил даже следа.

Однажды в порт пришли наёмники.

Я таскал ящики с корабля, который привёз какие-то припасы, и увидел их. Четверо. Сходили по трапу, и все вокруг расступались. Не потому что боялись — потому что чуяли: с этими лучше не связываться.

В броне, с оружием, с лицами, которым уже всё равно. Они грузили припасы на телегу — уходили за стену, на заказ. Я прислушался к разговорам. Говорили, там тварь завелась в каком-то селе. Деревню уже сожрала, теперь до тракта добралась. Купцы платить не хотели, но пришлось — товары возить надо.

Я смотрел на них и думал: "А ведь им не надо вставать в пять утра. Им не надо кланяться хозяину. Им платят за то, что они умеют убивать. А если убьют их — так хоть быстро".

Сам не заметил, как подошёл. Старший уже запрыгнул на телегу, собирался уезжать. Я тронул его за рукав.

Он обернулся. Мужик лет сорока, рожа битая, шрамы через всё лицо, глаз один, но смотрит так, что у меня колени задрожали. Я таких только издали видел.

— Чего тебе? — спросил он. Спокойно так, без злости. Будто я муха, которая села на рукав.

— Возьмёте? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Сверху вниз. Я тощий, грязный, руки в цыпках, спина кривая от ящиков. На мне даже штаны были драные, и из дыры колено торчало. Смешно ему было, наверное.

— Ты хоть кого-нибудь убивал? — спросил он.

— Нет. –

— Меч в руках держал? –

— Нет. –

— Магия есть? –

— Нет.–

— Тогда иди нахуй, — сказал он. И засмеялся. Сидевшие на телеге тоже заржали.

Я не пошёл. Я стоял. Просто стоял и смотрел на него. Он перестал смеяться. Посмотрел на меня внимательнее.

— Ты чё, серьёзно? –

— Я таскал ящики десять лет, — сказал я. — С утра до ночи. В дождь, в снег, в жару. Я могу таскать. Могу чистить. Могу жрать что дадут и спать где скажут. Я не сдохну в первую же ночь. –

— А во вторую? –

— Может, сдохну. Но вы к тому времени уже уйдёте. А если нет — значит, я справился. –

Он смотрел на меня долго. Потом сплюнул под ноги.

— Ладно. Иди за нами. Если отстанешь — бросим. Если обосрёшься при первой твари — бросим. Если будешь жрать больше, чем заработаешь — бросим. Всё понял? –

— Да. –

— Имя? –

— Томаш. –

— А я Гуннар, — он усмехнулся. — Добро пожаловать в мясо, Томаш. –

Телега тронулась. Я побежал рядом. У меня даже вещей не было — только руки и спина. Как в порту.

Отряд Гуннара квартировал в трактире на окраине. Трактир назывался "Сдохший пёс", и это было честное название.

Когда мы приехали, я увидел остальных.

Корд сидел в углу и чистил меч. Молчаливый, злой, с рожей, которую даже мать не любила. Он даже не посмотрел на меня — только кивнул Гуннару и продолжил своё дело. Я потом узнал, что он может молчать неделями. Просто берёт заказ, делает дело, получает деньги и снова молчит.

Весняна сидела у стойки и жрала мясо прямо руками. Баба здоровенная, как мужик, с руками, которые могли согнуть подкову. Когда я вошёл, она посмотрела на меня и спросила:

— Это чё за доходяга? –

— Новое мясо, — ответил Гуннар.

— Сдохнет, — сказала Весняна и отвернулась.

Щепка сидел в углу и строгал какую-то деревяшку. Старик лет шестидесяти, сухой, как палка, с вечно трясущимися руками. Я думал — бомж какой-то. А потом Гуннар сказал, что он маг. Из ассоциации выгнали за пьянку. Магии в нём осталось на три заклинания, но эти три заклинания спасали отряду жопу раз по десять.

— Здорово, — сказал Щепка, даже не подняв головы. — Будешь костры разводить. –

— Я умею, — сказал я.

— Все умеют, — усмехнулся он. — Вопрос — не сгоришь ли ты вместе с костром. –

Больше никто со мной не говорил. Гуннар ткнул пальцем в угол: "Там спать будешь". Я лёг на грязный матрас и смотрел в потолок. Пахло кислым пивом, потом и ещё чем-то, что я не мог определить. Мне было страшно. Но впервые за много лет — не тоскливо.

Первую неделю я просто таскал.

Таскал припасы, таскал дрова, таскал хер знает что. Жрал после всех, спал у костра, мёрз, молчал. Меня гоняли, материли, посылали. Я терпел. Потому что дома было то же самое, только без надежды.

Корд иногда давал мне меч и показывал, как держать. Без слов — просто показывал. Я повторял. Потом он забирал меч и уходил. Ни оценки, ни похвалы — ничего.

Весняна гоняла меня за хворостом и водой. Если я приносил мало — могла дать подзатыльник такой силы, что я отлетал на пару метров. Я злился, но молчал.

Щепка заставлял меня чистить его инструменты и слушать его бормотание. Он рассказывал про магию, про ассоциацию, про то, как его выперли. Я не понимал половины, но кивал. Ему было всё равно — он просто хотел говорить.

Гуннар смотрел на меня и усмехался.

— Держишься, щенок? –

— Держусь.–

— Ну-ну.–

Первый выход за стену я запомнил на всю жизнь.

Городские ворота закрылись за нами, и сразу стало тихо. Не той тишиной, когда всё спокойно. А той, когда лес слушает. Смотрит. Ждёт.

Дорога петляла между холмов, уходила в чащу. Мы шли молча. Даже Весняна, которая обычно травила байки, заткнулась. Только ветки хрустели под ногами да Щепка пыхтел трубкой.

Лес был старый, тёмный. Деревья росли так близко, что света почти не было. Пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым, от чего подташнивало.

— Тихо сегодня, — сказал Корд.

— Вот это и бесит, — ответил Гуннар. — Когда тихо — значит, ждёт. –

Я не понимал, о чём они. Просто шёл и старался не отставать.

К вечеру дошли до деревни. Вернее, до того, что от неё осталось.

Несколько обгорелых домов, разбросанные кости, запах палёного мяса, который въелся в землю так, что не выветрится никогда. В центре деревни была яма — раньше там, наверное, колодец был. Теперь оттуда воняло мертвечиной.

— Тварь, — сказала Весняна, принюхиваясь. — Большая. Ушла в лес, но вернётся. –

— Откуда знаешь? — спросил я.

Она посмотрела на меня как на дурака.

— Потому что здесь жрать больше нечего, щенок. А твари жрать хотят всегда. –

Мы разбили лагерь прямо на пепелище. Гуннар сказал, что тварь придёт ночью — проверить, не осталось ли чего. Я не спал. Сидел у костра, сжимал в руках нож, который мне дали, и думал: "Зачем я сюда пошёл?"

Часы тянулись бесконечно. Лес шумел, где-то ухала птица, ветки трещали. Каждый звук казался приближением смерти.

— Расслабься, — сказал Щепка, подсаживаясь ко мне. — Если будешь так дёргаться — сдохнешь от страха раньше, чем тварь придёт. –

— А она придёт? –

— Обязательно. Тут вопрос — когда.–

— И что делать? –

— Ждать. И слушать тех, кто знает. –

Он затянулся трубкой и уставился в огонь.

— Я тоже был зелёным, — сказал он. — Давно. Тоже боялся. А потом понял: страх — это просто страх. Он не убивает. Убивает глупость. –

— И как перестать бояться? –

— Никак. Но можно научиться делать своё дело, даже когда страшно. –

Мы сидели молча. Я смотрел на огонь и слушал лес.

Тварь пришла под утро.

Я даже не понял, что случилось. Просто воздух взорвался рёвом, и из темноты вылетело ЭТО.

Размером с лошадь, но на двух ногах. Шкура чёрная, лоснящаяся, в каких-то наростах. Голова — помесь собаки и человека, с пастью, в которой было столько зубов, что хватило бы на целую стаю волков. Глаза горели жёлтым, воняло от неё серой и гнилым мясом.

Оно прыгнуло на Корда, но тот ушёл в сторону и рубанул мечом. Тварь взвизгнула, отскочила, и тут началось.

Я не сражался. Я просто стоял и смотрел, как Гуннар, Корд, Весняна и Щепка делают то, что умеют. Как они двигаются, как понимают друг друга без слов, как убивают.

Корд рубил мечом, каждый удар — точный, без лишнего. Весняна заходила сбоку с топором, целя в ноги. Гуннар командовал, направлял, подстраховывал. Щепка что-то шептал, и от его пальцев летели искры, отвлекая тварь.

Это было страшно и красиво одновременно.

Тварь сдохла минут через пять. Весняна добила её топором, разрубив башку пополам. Мозги брызнули во все стороны, и я почувствовал, как меня выворачивает. Успел отбежать за дом, прежде чем блеванул.

Когда вернулся, все смотрели на меня. Корд — равнодушно, Весняна — с презрением, Щепка — с пониманием. Гуннар просто усмехнулся.

— Ну что, щенок, — сказал он, подходя. — Понюхал? –

Я вытер рот рукавом. Руки тряслись.

— Понюхал. –

— Запомни этот запах. Это запах работы. Если он тебе не нравится — вали сейчас. Дальше будет хуже. –

Я посмотрел на тушу. На кровь, на мозги, на то, что осталось от твари.

— Останусь, — сказал я.

Гуннар кивнул.

— Тогда бери нож и помогай свежевать. Шкура дорогая, мясо тоже сгодится.

Я взял нож. И пошёл в мясо по шею.

За два года я видел многое.

Видел, как Корд убил тварь, которая была в три раза больше него, и даже не запыхался. Видел, как Весняна вытащила Щепку из болота, когда тот провалился по шею, и при этом материлась так, что у меня уши вяли. Видел, как Гуннар пил самогон и рассказывал о жене, которая сдохла двадцать лет назад, а он до сих пор носит её кольцо на шее.

Видел, как мы жрали тухлятину, потому что припасы кончились, а до города ещё три дня. Видел, как мёрзли в снегу, потому что костёр нельзя было разводить — твари шли на свет. Видел, как Щепка выл от боли, когда его магия кончилась, а рана не заживала.

Я научился убивать. Не красиво, как Корд. А просто — ткнуть ножом, когда надо, и не обосраться. Гуннар сказал: "Ты никогда не станешь хорошим бойцом. Но ты можешь стать мясом, которое не дохнет сразу. Это уже много".

Я стал мясом.

Отношения в отряде менялись медленно. Сначала меня просто терпели. Потом перестали посылать на самые грязные работы. Потом Весняна перестала бить — просто ругалась. Потом Корд однажды кивнул мне, когда я принёс воды.

Прогресс.

Щепка стал учить меня по-настоящему. Не магии — мне магия не светила. А тому, как выживать. Как читать следы. Как слушать лес. Как чувствовать опасность.

— Ты никогда не станешь сильным, — говорил он. — Но ты можешь стать умным. Умное мясо живёт дольше. –

Я слушал. Запоминал. Учился.

Последний заказ был полгода назад.

Мы сидели в трактире, грели кости после тяжёлого выхода. Гуннар пил своё пойло, Корд чистил меч, Весняна жрала, Щепка строгал. Я просто сидел и смотрел в стену.

В трактир вошёл человек. Дорого одетый, с перстнями, с холёной бородкой. Купец, сразу видно. Подошёл к нашему столу.

— Вы отряд Гуннара? –

— Допустим, — ответил Гуннар.

— У меня заказ. –

— Слушаем.–

Купец сел. Понизил голос.

— В старых шахтах, в неделе пути отсюда, завелась тварь. Местные боятся, руду не возят. Я теряю деньги. Нужно убрать. –

— А почему не обратились к страже? Или в ассоциацию? –

— Обращался. Стража говорит — не их территория. Ассоциация хочет слишком много. А вы, говорят, берёте дешевле и делаете качественно. –

Гуннар усмехнулся.

— Дешевле — да. Качественно — смотря что считать качеством. –

Купец назвал цену. Гуннар присвистнул.

— Много. Что там за тварь такая? –

— Не знаю. Говорят, большая. И не одна. –

— Не одна — это уже другой разговор. –

— Я добавлю, — быстро сказал купец. — Если справитесь. –

Гуннар посмотрел на нас. Корд кивнул — ему было всё равно. Весняна пожала плечами. Щепка продолжал строгать.

— Хорошо, — сказал Гуннар. — Завтра выступаем. Половину вперёд. –

Купец отсчитал монеты и ушёл.

— Что думаешь? — спросил я Щепку.

— Думаю, что за такие деньги там должно быть очень хреново, — ответил он. — Но выбора у нас нет. Зима близко, надо кормиться. –

Шахты находились в старом горном массиве, куда даже местные боялись соваться. Говорили, там раньше руду добывали, но потом что-то пошло не так. То ли обвал, то ли твари, то ли проклятие. Бросили.

Мы шли неделю. Лес редел, становилось холоднее, воздух — тяжелее. Пахло камнем и сыростью.

У входа в шахту нас встретили несколько местных. Староста — мужик с трясущимися руками — объяснил, что твари вылезают по ночам и тащат скотину. Людей пока не трогали, но боятся.

— Давно это началось? — спросил Гуннар.

— С месяц. –

— И сколько их? –

— Не знаем. Но слышим — много. –

Гуннар кивнул. Мы начали готовиться.

Вход в шахту зиял чёрной дырой. Оттуда тянуло холодом и чем-то сладковатым, от чего у меня свело зубы.

— Знакомый запах, — сказал Щепка. — Там не просто твари. Там гнездо. –

— Чего? –

— Не знаю. Но пахнет старой магией. Очень старой. –

— Уйти можем? –

— Можем. Но деньги уже взяли. –

Гуннар сплюнул.

— Ладно. Идём. Но осторожно. –

Мы вошли в шахту.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Зажгли факелы. Стены влажные, кое-где покрыты какой-то слизью. Пол хрустел под ногами — кости. Много костей. Мелких, крупных, человеческих.

— Твари тащат добычу вглубь, — сказала Весняна. — Там их логово. –

Шли долго. Час, два, три. Тоннели петляли, уходили вниз, разветвлялись. Щепка оставлял метки, чтобы не заблудиться.

Пахло всё сильнее. К запаху магии примешался запах мертвечины, гнили, чего-то ещё, отчего кружилась голова.

— Скоро, — шепнул Щепка. — Чувствуете? –

Я чувствовал. Воздух дрожал. Даже я, без всякого дара, ощущал, что там, впереди, что-то есть. Что-то большое. Что-то живое.

Мы вошли в зал.

Огромная пещера, естественная или вырытая — непонятно. Стены светились тусклым зелёным светом — какой-то мох или грибы. В центре — куча. Из костей, тряпок, останков. Вокруг кучи — они.

Твари.

Штук десять. Мелкие, размером с собаку, и одна большая, сидящая на куче. Матка. Смотрела на нас сотней глаз, разбросанных по телу.

— Охуеть, не встать этой ебани— сказал Корд. Это было самое длинное его высказывание за последние пару лет.

— Назад, — скомандовал Гуннар. — Медленно. –

Но твари уже почуяли нас. Заверещали, защёлкали. Матка издала звук — низкий, вибрирующий, от которого заложило уши.

И они попёрли.

Я не помню подробностей. Помню только кровь, крики, чавканье. Корд рубил так, что меч раскалился. Весняна крушила топором, отбрасывая тварей, как щенков. Щепка что-то колдовал, и его руки светились синим. Гуннар бил ножом, коротко, точно, каждый удар — в глаз или горло.

Но их было слишком много.

Я увидел, как Корд упал. Твари навалились на него, и он заорал — впервые за всё время. Заорал и затих.

Весняна пробивалась к нему, но её сбили с ног. Она ещё успела зарубить двоих, но потом её тоже не стало видно за мельтешащими телами.

Щепка стоял на коленях. Его магия кончилась. Он смотрел на приближающихся тварей и крестился. Чему его церковь учила? Он же маг...

— Томаш! — заорал Гуннар. — Вали отсюда! Живо! –

— А ты? –

— Я сказал — вали! Передашь заказчику, что мы сделали свою работу! –

Я побежал. Не потому что храбрый. Потому что он сказал. Я бежал в темноте, спотыкался, падал, вставал, снова бежал. Сзади слышались крики, хруст, чавканье. А затем послышался взрыв, такой, что меня сбило с ног и чуть не свернул шею.

Дальше уже не бежал, хромал по меткам Щепки. По тоннелям, по ходам, вверх, к свету.

Когда я вылетел из шахты, солнце стояло высоко. Я упал на землю и лежал, глотая воздух. Весь в крови, в грязи, в дерьме.

Никто не вышел за мной.

Я сидел у входа три дня. Ждал. Думал, может, кто-то выжил. Может, Гуннар выберется. Может, Весняна. Может, хоть кто-то.

Никто не вышел.

На третий день я ушёл. Добирался до города две недели. Жрал коренья, пил из луж, спал на деревьях. Один раз наткнулся на волков — отбился ножом, чудом ушёл. Рука после этого болела месяц. До сих пор плохо гнётся.

Когда дошёл до города, весил, наверное, половину себя. Зашёл в тот же трактир, где мы квартировали. Трактирщик посмотрел на меня, перекрестился и налил бесплатно.

— Где остальные? — спросил он.

— Сдохли, — сказал я.

Он кивнул. Больше ничего не спрашивал.

Я напился. Потом пошёл к заказчику. Тот сидел в своём доме, пил вино, жрал мясо.

— А, вернулся, — сказал он. — А где остальные? –

— Сдохли. Заказ выполнен. Тварей больше нет. –

Он пожал плечами. Отсчитал половину обещанного.

— За невыполненную работу плачу только половину, — сказал он. — Ты один пришёл, а не отряд. –

Я смотрел на него. На его холёную рожу, на его перстни, на его вино. Мне захотелось убить его. Прямо здесь, ножом, медленно.

Но я взял деньги. Повернулся и ушёл.

В кабаке я пропил всё за месяц. А потом пошёл искать новый отряд.

Потому что больше не умею ничего. Только мясом быть.

---

Томаш замолчал. Посмотрел на свои руки — обожжённые, в шрамах, с пальцами, которые уже не сгибаются до конца. Достал флягу, отпил, поморщился.

— Страшно? — спросил я.

Он подумал. Долго. Минуты две.

— Не знаю, — ответил наконец. — Страшно было там, в городе. Когда просыпаешься и знаешь, что ничего не изменится. Что завтра будет то же, что вчера. Что послезавтра — то же. И так пока не сдохнешь. А здесь... здесь каждый день разный. Иногда последний. Но хоть не скучно. –

— И долго ты так протянешь? –

Он усмехнулся. Показал обожжённую руку.

— Это я в прошлом месяце. Котёл опрокинул, пока тушу свежевал. Глупо, да? Не тварь, а котёл. Но ничего — заживёт. Я вообще живучий оказался. Гуннар говорил: "Ты как таракан — тебя хоть дави, хоть жги, всё равно выползешь".

— Гуннар был прав. –

— Был, — кивнул Томаш. — Теперь нет. –

Я помолчал. Потом спросил:

— Что будешь делать дальше? –

— Дальше? Завтра новый заказ. Говорят, в болотах тварь завелась. Большая. Платить должны хорошо. –

— И пойдёшь? –

– А куда мне идти? — он посмотрел на меня с искренним удивлением. — В город? К ящикам? Я лучше здесь. Здесь хотя бы знаешь, от чего сдохнешь. –

Я не стал спорить.

Утром я ушёл. Отряд остался у костра — они ждали нового заказа. Томаш сидел у огня, чистил нож и смотрел в лес. Рука у него дрожала — то ли от ран, то ли с похмелья. Но смотрел он спокойно. Как человек, который уже всё решил.

Я не прощался. В таких местах не прощаются — плохая примета.

___

[Комментарий Морозова]

Наверное, где-то через месяц, меня настигли слухи, что очередную группу наемников уничтожила какая-то лесная тварь и пришел лишь один выживший. Я не сильно удивился, когда узнал, что это был Томаш.

Думаю, что этот парень весьма везуч и невезуч одновременно. Способен выжить там, где другие подохнут. Его ждёт большое будущее, если он не похоронит его на дне бутылки. Но, к сожалению, знать этого мне не дано, быть может в будущем смогу, но не сейчас.

Глава 7

Эту историю я услышал в бане. В прямом смысле — сидел в парилке, хлестал себя веником и слушал, как мужики рядом травят байки. А один из них, старый, с обожжённой спиной и руками в шрамах, сказал: «Баня эта — место гиблое. Тут люди пропадают». Я думал — пьяный бред. Но потом он рассказал про хозяина, и я перестал думать, что это бред.

Баня стояла в самом гнилом районе, у стены, где даже стража не ходит. Местные называли её «Последняя» — потому что после неё уже только смерть. Я пошёл туда на следующий день.

Идти пришлось долго. Сначала по мостовой, потом по грязи, потом по тропинкам между хибарами, которые даже хибарами назвать язык не поворачивался — так, кучи досок и тряпья. Воняло здесь так, что непривычный человек блевал бы через каждые сто шагов. Я привычный. Я много где был.

Баня стояла в низине, у самого подножия стены. Стена здесь была старая, ещё первых времён, с чёрными пятнами сырости и трещинами, в которых рос мох. Из некоторых трещин сочилась вода — ржавая, пахнущая болотом. Говорят, в этих местах даже трава не растёт — земля мёртвая.

Сама баня выглядела так, будто её строили сто лет назад и с тех пор не трогали. Брёвна почернели, кое-где подгнили, крыша просела, но держалась. Из трубы шёл дым — густой, белый, пахнущий берёзой. Вокруг ни души.

Хозяина звали Гуннар. Не тот Гуннар, из отряда Томаша, — другой. Просто тёзка. Мужик лет пятидесяти, лысый, с руками, которые помнили тяжёлую работу, но уже отвыкли. Он сидел у входа на корточках, курил вонючую самокрутку и смотрел в землю. Рожа мятая, небритая, глазки маленькие, цепкие. Одёжка простая — портки, рубаха, жилетка с чужого плеча. На ногах — лапти. В лаптях, в бане, в городе — такое только в трущобах увидишь.

— Баня работает? — спросил я.

— Работает, — ответил он, даже не подняв головы. — Мойся, если не боишься.

— Чего бояться? –

Он поднял глаза. Пустые, красные, с недосыпу или с перепою. Или с того и другого сразу.

— Воды бойся, — сказал он. — Она тут тёплая всегда. Даже когда топку не топят. –

— А топку ты топишь?–

— Топлю. Для виду. Но она и без меня греет. –

Он сплюнул под ноги. Плеваться умел — смачно, далеко, не заляпав себя.

— Заходи, — сказал он. — Пять медяков. Полотенце и веник — ещё два.

Я зашёл.

Внутри баня оказалась больше, чем снаружи.

Сначала предбанник — маленькая комнатка с лавками, вешалками и иконами в углу. Иконы старые, тёмные, с ликами, которых я не знал. Не святой Ульрих, не богородица, не ангелы — кто-то другой. Древний, с глазами без зрачков и ртами, открытыми в беззвучном крике. Я спросил потом у Гуннара, что за иконы. Он сказал: «От отца достались. А ему — от его отца. Кто там, хер знает. Но молятся им — помогает».

Дальше — моечная. Деревянные полки, шайки, ковши, на полу решётки, под ними вода течёт. Пахло мылом, берёзой и тем самым — сладковатым, тошнотворным, от чего у меня свело зубы. Я этот запах уже знал. В морге Ганса так пахло. У бабки Власты — чуть-чуть, когда она про Альберта рассказывала. В подвале у Клемента этот запах въелся в стены так, что не выветрится никогда.

И ещё здесь пахло страхом. Не так, как пахнет пот или грязь. Тоньше. Глубже. Я за свою жизнь научился этот запах различать. Он идёт не от тела — от души.

Я разделся, взял шайку, набрал воды. Вода была тёплая. Даже горячая. Я специально пошёл в котельную посмотреть — топка стояла холодная. Дрова даже не тронуты, зола старая, серая. А вода — пар валит.

Я мылся. Долго, с наслаждением, хотя внутри все зудело от ощущения взглядов со стороны. Потом зашёл в парилку. Там было жарко — градусов под сто. Каменка гудела, пар заливал глаза. На полках сидели двое мужиков, хлестали себя вениками, переругивались лениво. Обычная банная ругань — у кого веник лучше, у кого похмелье тяжелее, у кого баба злее.

Я посидел, пропотел, вышел. Облился холодной — из бочки, с улицы. Холодная была ледяная, как и положено.

Оделся, вышел в предбанник. Гуннар сидел там же, на том же месте, курил ту же самокрутку.

— Ну как? — спросил он.

— Хорошо, — ответил я. — Вода действительно тёплая. –

— Говорил же.–

— А почему топка холодная?

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Я думал, не ответит.

— Садись, — сказал он наконец. — Выпей со мной. –

Я сел. Он достал из-под лавки бутыль. Мутная, с мутной жидкостью. Самогон. Самый дешёвый, самый вонючий, какой только бывает. Налил в две кружки — мне и себе.

— Пей, — сказал он. — Не отравишься. Я эту дрянь сам гоню. –

Я выпил. Дрянь обожгла горло, стекла в желудок огнём. Хорошая дрянь. Честная.

— История у меня есть, — сказал он. — Хочешь? –

— Хочу. –

Он кивнул. Налил ещё. И рассказал.

---

Баня эта досталась мне от отца. А ему — от его отца. Три поколения здесь людей моем. Я тут вырос, на этих полках, в этом пару. Для меня баня — всё.

Отец мой, царствие ему небесное, хотя какие там небеса, он в этой бане и сдох, учил меня: «Баня — это храм, Гуннар. Тут человек голый. Тут он без защиты, без одежды, без званий. Тут он просто тело. И твоя работа — сделать это тело чистым».

Я не сразу понял, что он имел в виду. Потом понял.

Работа простая. Люди приходят грязные, уходят чистые. Кто с блохами, кто с коростой, кто просто с вонизмой. Мы отпариваем, отскребаем, иногда лечим — травами, заговорами, просто теплом. Денег берём мало, с кого и совсем ничего — если совсем беда.

Я всё видел. Как девки приходят ссадины смывать, после того как их попользовали. Как мужики раны друг другу зашивают, после ножевых. Как маги приходят — от магии отдохнуть, потому что в воде тела не так ноют от вековых скитаний. Как церковники приходят — грехи смывать, хотя грехи их водой не смоешь. Это я им говорил. Они не верили. Или верили, но всё равно мылись.

Я никого не сужу. Моя работа — вода и пар.

Отец умер, когда мне было тридцать. Просто лёг на полок и не встал. Я его три дня не хоронил — всё думал, может, очнётся. Не очнулся. Похоронил рядом с баней, под старой берёзой. До сих пор туда хожу, разговариваю. Он не отвечает, но слушает.

Баня после него не изменилась. Те же стены, тот же пар, те же люди. Я думал, так и будет до самой моей смерти.

Первая ласточка случилась года три назад.

Ночь была обычная. Я сидел в предбаннике, дремал на лавке. За окном дождь лил, как из ведра, ветер выл, крыша поскрипывала. В бане никого не было — поздно уже.

Проснулся от звука. Будто кто-то ходит в моечной. Тихо, осторожно, стараясь не шуметь. Я думал — крысы. Крыс тут много, сырость, тепло, есть чем поживиться.

Взял фонарь, пошёл проверить.

В моечной никого. Только пар от воды — хотя топку не топил, вода тёплая. И запах. Тот самый, сладкий, от которого мутит.

Я обошёл всё. Никого. Уже хотел идти обратно, и тут увидел.

В углу, за большой кадкой с водой, в полу была дыра. Чёрная, глубокая, размером с добрую собаку. Из неё тянуло холодом и той самой сладостью.

Я подошёл. Заглянул. Там была темнота. Не просто темнота, когда ничего не видно. А темнота, которая смотрит. Которая ждёт.

Я отшатнулся. Сердце колотилось, как бешеное. Быстро нашёл доски, гвозди, молоток — и заколотил эту дыру намертво. Три слоя досок, крест-накрест. Потом привалил кадку с водой. Потом лавку сверху.

Сел, выпил самогона. Руки тряслись.

Утром думал — приснилось. Пошёл проверил — всё на месте. Доски целы, кадка стоит, лавка на месте. Я успокоился.

На неделю.

Через неделю пришёл мужик мыться. Местный, из трущоб, я его знал — каждую неделю ходил. Попарился, попросил холодной воды облиться. Я дал. Он облился и лёг на пол. Лежит, дышит тяжело. Я думал — плохо ему, подошёл.

А он смотрит на меня и говорит: «У тебя тут хорошо. Тихо. Не то что там».

— Где там? — спросил я.

— Внизу, — говорит. — Они всё время шепчут. А тут тихо. Можно отдохнуть. –

— Кто они? — спросил я.

Он не ответил. Встал, оделся, ушёл. А вода после него на полу осталась — холодная, а пар от неё шёл. Как будто он не водой обливался, а чем-то другим.

Я тогда не придал значения. Мало ли чудиков в городе. У каждого своя крыша едет.

Через месяц я снова услышал звуки.

Ночью. Скрежет. Как будто кто-то скребётся под полом. Тихо сначала, потом громче. Я прислушался — идёт из того самого угла, где дыра была.

Пошёл проверить. Доски целы, кадка на месте, лавка — всё как я оставил. Но скрежет слышен. Из-под земли.

Я приложил ухо к полу. Услышал голоса. Много голосов, неразборчивых. Они говорили на языке, которого я не знал. Но одно слово разобрал. Моё имя. «Гуннар».

Я отшатнулся. Сердце заколотилось, как бешеное. Взял топор, сел в углу и просидел так до утра.

Утром пошёл к священнику. Ближайшему, в храм на окраине. Тот попик был старый, пьяный, но добрый. Выслушал, перекрестился, сказал: «Молись, сын мой. И не лезь туда, откуда голоса идут».

Я вернулся. Молился. Не помогло.

Через месяц люди пропадать начали.

Сначала один, потом второй. Приходят мыться — и не выходят. Ждёшь час, два, заходишь — пусто. Вода ещё тёплая, мыло лежит, веник на полке, а человека нет.

Я искал. Обшарил всё — стены глухие, дверь одна, окна маленькие, даже щелей нет. Куда они деваются?

Спрашивал у других. Никто ничего не видел. Говорили: «Пьяные небось, ушли через чёрный ход». А у меня нет чёрного хода. Я им объяснял. Они не верили.

В первый раз пропал мужик лет сорока. Работал в порту, здоровый такой. Зашёл в парилку — и с концами. Жена его прибегала, орала, в управу местную хотела идти. Я сказал — иди. Стража пришла, посмотрела, развела руками. «Баня как баня. Нет тут никого».

А я знал, что есть. Они просто не хотели смотреть.

Второй пропал через неделю. Старуха одна, каждый день ходила. Сидела в моечной, грела кости. Зашла — и нет.

Третий — парень молодой, лет двадцати. Пришёл с девушкой, мылись вместе, смеялись. Она вышла на минуту за веником, вернулась — а его нет. Девушка потом истерику била, я ей самогона налил, успокоил. Ушла. Больше не приходила.

Я понял, что дело нечисто. Вспомнил ту дыру, что заколотил. Пошёл, отодвинул лавку, отодвинул кадку, вытащил гвозди. А дыры нет. Доски целые, даже щелей нет. Как будто никогда и не было.

Я сел на пол. Сидел долго. Потом встал, пошёл пить самогон.

Четвёртый случай — это когда я сам полез.

Потому что терпеть уже нельзя стало. Люди пропадают, а мне с ними жить. Меня спрашивают, я молчу. А если спросят прямо — что скажу? «Не знаю»? «Утащили те, кто под полом»?

Я и сам уже верить перестал. Думал, может, с ума схожу. Может, это белочка. Может, всё приснилось.

Но скрежет слышал каждую ночь. Голоса — тоже. Они звали. По имени.

Взял фонарь, топор, верёвку. Ночью, когда никого не было, пошёл в тот угол. Долго смотрел на пол. Потом начал долбить. Доски гнилые, поддались быстро. Пробил — а там темнота. И лестница вниз. Старая, каменная, уходит вглубь.

Оттуда тянуло холодом и той самой сладостью. Я перекрестился. И полез.

Там было темно. Фонарь освещал шагов на пять, дальше — стена темноты. Лестница уходила вниз, ступени скользкие, покрытые какой-то слизью. Стены — камень, старый, с выщерблинами. Местами на стенах были рисунки. Не те, что в храмах, с ангелами и святыми. Другие. Люди с головами животных, твари с крыльями, и в центре — фигура. Большая, тёмная, с пустотой вместо лица.

Я шёл долго. Может, час, может, больше. Время там не чувствовалось. Только шаги, только дыхание, только стук сердца.

Ход петлял, уходил вниз, потом в стороны. Иногда я находил ответвления — другие ходы, уходящие в темноту. Я понял, что под всем городом — сеть. Старая, древняя, может, ещё до людей построенная.

Иногда в стенах были ниши. В них — кости. Человеческие. Много. Целые груды.

Я шёл дальше. Потому что надо было узнать.

В конце я увидел свет. Красноватый, тусклый. Вышел в пещеру. Большую, как храм. Своды уходили вверх, терялись в темноте. Стены светились — какой-то мох или грибы, дававшие этот красный свет.

В центре — алтарь. Чёрный, из камня, с вырезанными знаками. Знаки шевелились. Не знаю, как объяснить — они были вырезаны, но двигались. Перетекали из одного в другой. Если смотреть долго, начинало казаться, что они складываются в слова.

Вокруг алтаря — кости. Много костей. Человеческих. Свалены кучами, как дрова.

И запах. Запах был такой, что меня вывернуло на месте. Я блевал, а сам смотрел на алтарь и не мог оторваться.

Из темноты за алтарём кто-то смотрел. Я не видел, но чувствовал. Огромный, древний, голодный.

Он ждал.

Я побежал обратно. Лестницу, ход, дыру — всё забил чем нашёл. Досками, камнями, глиной. Заколотил намертво. Потом сверху залил водой. Потом поставил кадку. Потом лавку.

Три дня не ходил в баню. Сидел дома, пил, трясся. Каждую ночь видел тот алтарь. Те кости. Те знаки. Тот взгляд.

А на четвёртый пришли люди. Простые, из трущоб. Говорят: «Гуннар, открой баню, мыться надо. Воняем уже». Я открыл. Они мылись, уходили, никто не пропадал.

Я думал — пронесло. Может, я их спугнул. Может, они ушли. Может, всё обойдётся.

Не обошлось.

Через месяц скрежет вернулся.

Сначала тихий, едва слышный. Потом громче. Теперь не из одного места — ото всюду. Из-под пола, из стен, из потолка. Как будто они ищут выход. Или уже нашли, но не спешат.

К скрежету добавился шёпот. Много голосов, неразборчивых. Они звали. По имени. Я затыкал уши — не помогало. Я пил самогон — голоса становились громче. Я молился — они смеялись.

Я перестал ночевать в бане. Приходил утром, открывал, вечером закрывал. Жил у соседа, старого плотника. Он думал, я с бабой поссорился. Я не объяснял.

А потом пропала бабка. Не та, что каждый день ходила, другая, мало ли старух на свете. Мощная,бодрая, но стаоая. Зашла мыться — и не вышла.

Я ждал до ночи. Зашёл — пусто. Только вода тёплая, мыло на полу, веник на полке. И запах. Тот самый, сладкий.

Её искали. Дети пришли, внуки, спрашивали. Я молчал. Что я мог сказать? «Её забрали те, кто под полом»? Меня бы самого сожгли как колдуна.

Сказал: «Ушла, наверное. Я не видел».

Они искали по городу три дня. Не нашли. Потом перестали.

А я остался.

Теперь я сижу здесь каждый день. Слушаю скрежет. Жду, когда они вылезут. Потому что они вылезут. Я знаю. Я видел тот алтарь. Я чувствовал тот взгляд. Они ждут не меня. Они ждут, когда наберётся сила. Когда город сам созреет.

Вода тёплая без топки уже не удивляет. Пар идёт, когда на улице мороз. Люди моются, не замечая. А я замечаю. Я всё замечаю.

Иногда думаю: может, самому спуститься? Пойти к ним, спросить, чего им надо? Может, договориться? Принести жертву, чтобы отстали? Но потом вспоминаю тот запах, те кости, тот алтарь — и не иду.

Я просто сижу. Курю. Смотрю на дверь.

Сегодня вода опять тёплая. Я топку не топил. Значит, они близко. Очень близко.

Я налил себе самогона. Выпил. Налил ещё.

Знаешь, что самое страшное? Не то, что они придут. А то, что я уже не боюсь. Привык. Как к воде привык, как к пару, как к вони из выгребных ям. Всё становится привычным. Даже конец света.

___

Гуннар замолчал. Докурил самокрутку, придавил окурок пальцами — даже не поморщился. Посмотрел на меня. Глаза у него были пустые. Абсолютно пустые.

— Ты веришь? — спросил он.

— Верю, — сказал я. — Я много чего видел. И кости видел, и алтари, и тех, кто им поклоняется. –

— А видел ты тех, кто под полом? –

— Не видел. Но чувствовал запах и взгляд. –

Он кивнул. Будто я подтвердил то, что он и так знал.

— Уходи, — сказал он. — Прямо сейчас. Пока они не вылезли. Я тут останусь. Мне уже всё равно. –

— Пойдём со мной. –

— Куда? — он усмехнулся. — В другой город? Там такие же бани. Такие же подполы. Такие же голоса. От этого не убежишь. Это под всем миром. –

Я не попытался спорить, он бы не слушал, да и не понял, что я ему предложил. Просто сидел и смотрел на дверь. Я положил на лавку несколько монет — за баню, за рассказ, за самогон. Он даже не посмотрел.

Ушёл. На улице было темно, моросил дождь. Я обернулся — баня стояла чёрная, тёмная, только из трубы шёл дым. Белый, густой, пахнущий берёзой.

Утром я хотел вернуться, но на месте бани был только пепел. Сгорела дотла за ночь. Соседи сказали: сам поджёг. Сидел внутри и сгорел вместе с баней.

— Сам? — переспросил я.

— Сам, — сказал сосед. — Вышел на крыльцо, облился чем-то, вернулся. А через час полыхало. Мы тушили, да где там. Сухое дерево, смола — всё в момент сгорело. –

— А он? –

— А он внутри был. Сидел на лавке, в предбаннике. Мы видели, как стекло плавилось. Не вышел. –

Я пошёл на пепелище. От бани остались только обгоревшие брёвна, груда золы и кусок стены с иконами. Иконы чудом уцелели. Те самые, с глазами без зрачков и ртами в беззвучном крике. Они смотрели на меня из чёрной копоти, и мне показалось, что они улыбаются.

Я забрал одну. На память. Хотя память мне и без неё не даёт спать.

Теперь эта икона висит у меня в мастерской, где работаю над артефактами. Конечно, не молюсь на неё. Просто смотрю иногда. И вспоминаю Гуннара и то, как люди порой могут быть беспечны.

Местные говорят, что по ночам из-под земли слышны голоса. Зовут по имени. Я проверял, и впрямь что-то словно осталось там, ожидая своего часа. Но это уже далеко не мои проблемы.

Глава 8

[Комментарий Составителя]

Пожалуй я отмечу, что для того периода активности демонов, это один из самых ранних отчётов о происходящем. Где Морозов сумел добыть дневник, а это судя по всему именно он был, я не знаю. Но смею предположить, что из-за необычной природы своего происхождения и силы... Ему это было не так трудно.

___

Двенадцать лет я мету полы в храме святого Ульриха.

Звучит как начало покаянной речи, да? На хуй покаяние. Я не каюсь. Я просто делаю свою работу. Утром — здесь, в этом вонючем храме, среди тупых прихожан и жирных священников. Ночью — там, внизу, под городом, где настоящая сила.

Меня зовут Игнатий. Хотя какая хуй разница, как звать того, кого обычный человек почти никогда не вспомнит?

В храме меня не замечают. Я часть обстановки, вроде скамеек или подсвечников. Прихожане смотрят сквозь меня, когда я подаю им чашу для причастия. Священники кивают, не глядя, когда я зажигаю свечи. Для них я пустое место. И это хорошо.

Потому что пустые места никто не проверяет.

Утром я слушаю проповеди. Епископ разглагольствует о смирении, о любви, о прощении. Жирный, холёный, с пальцами в перстнях. Смотрит на паству и видит только кошельки. Я смотрю на паству и вижу мясо. Каждый, кто сидит на этих скамьях, рано или поздно сломается. Кого-то сожрёт болезнь, кого-то — долги, кого-то — ненависть. И тогда они придут ко мне. Не к нему, не к его ульриху — ко мне.

Потому что я даю то, что реально работает.

Вечером я спускаюсь вниз. Под храмом, под улицами, под всем этим гнилым городом есть другой храм. Настоящий. Там нет позолоты, нет свечей, нет сладких речей. Там только камень, темнота и Он. Тот, кто ждёт.

Ходы там узкие, стены влажные, покрытые какой-то слизью. Кое-где попадаются кости — старые, рассыпающиеся в труху, и свежие, ещё с остатками мяса. Я привык. Я даже люблю этот запах — смесь сырости, тлена и той сладковатой вони, которую оставляет после себя сила.

Я не колдун. Контракта у меня нет. Я просто слуга. Я открываю дверь. Привожу тех, кто готов. А Он уже сам знает, что с ними делать.

Это моя работа. И я её люблю сука.

Сегодня припёрся купец.

Я сразу его узнал. В прошлом году он ещё щеголял в шубе, заказывал молебны за здравие, кидал в кружку серебро не считая. Теперь передо мной сидит оборванец. Руки трясутся, глаза красные, от него разит дешёвым пойлом и отчаянием.

— Помоги, — шепелявит. — Слышал, ты можешь.–

Я смотрю на него. Изучаю. Такие — лучший материал. Сломленные, битые, готовые на всё. С ними даже работать легко — не надо уговаривать, не надо обещать. Они сами прибегут, сами попросят, сами подпишутся кровью.

— Что хочешь? — спрашиваю мягко. Голос как у исповедника: тихий, сочувственный, понимающий. Люди на это ведутся, как мухи на говно. –

— Денег, — всхлипывает он. — Силы. Вернуть всё. Жена ушла, дети голодают, кредиторы на пороге. Я не выдержу. –

— Это стоит дорого. –

— Заплачу. Всё, что скажешь. –

Я улыбаюсь. Внутри — ледяное презрение, почти брезгливость. Снаружи — теплота, почти любовь.

— Пойдём. Я покажу тебе, кто может помочь по-настоящему. –

Мы спускаемся в катакомбы. Он дрожит, озирается, но идёт. Куда денется, мудак? Я веду его по знакомым ходам, мимо костей, мимо старых алтарей, туда, где воздух становится тяжёлым, а темнота — живой.

— Склонись, — говорю. — Проси. –

Купец падает на колени. Бормочет что-то — имя, просьбу, обещания. Я не слушаю. Я смотрю, как знаки на алтаре начинают светиться. Медленно, неохотно сначала, потом ярче, горячее. Воздух густеет, давит на уши. Это только в тупых проповедях святош заключить контракт, это танцы с бубном и кровавое жертвоприношение, в реальности все куда проще, и это очень кстати.

Купец замирает. Глаза его становятся пустыми, рот открывается в беззвучном крике. Он принимает. Или отдаёт — хер пойми.

Я видел это сотни раз, но каждый раз заворожённо смотрю. Сила входит в человека — это красиво. Она течёт по жилам, как расплавленный металл, жжёт, ломает, перестраивает. Кто-то кричит, кто-то молчит, кто-то сразу теряет сознание, кто-то даже кончает, видел разок такой случай. Этот купец просто трясся и смотрел в одну точку. Скучно.

Когда всё кончается, он встаёт. Другой. В глазах — огонь, в руках — дрожь, но не от слабости — от силы. Он ещё не знает, что эта сила сожрёт его быстрее, чем он успеет ей воспользоваться. Но мне-то какое дело?

Я провожаю его до выхода. На прощание кладу руку на плечо:

— Помни, кому ты служишь теперь. –

Он кивает. Уходит в ночь.

Через месяц я встретил его на рынке. Он снова был при деньгах — новые товары, новые склады, новые сделки. Он посмотрел на меня, узнал, но ничего не сказал. Только усмехнулся и пошёл дальше, ведь знает, что дело у нас одно.

Значит, выжил, сука. Молодец.

Этот пришёл через неделю. Я его знал в лицо — он заправлял трущобами у стены, держал в узде всю шваль. Невысокий, коренастый, с руками как кувалды и глазами как у волка. Такие сами по себе опасны, без всякой магии.

— Слышал, ты можешь дать силу, — сказал он без предисловий.

— Могу, — ответил я, отпираться не было смысла, особенно, когда около твоего горла нож.

— Мне не нужна сила для себя. У меня её и так хватает. Мне нужно, чтобы они боялись. Чтобы ни одна крыса не смела даже думать против. –

— Страх — это хорошо. Но страх проходит. Надо больше. –

— Чего? –

— Преданности. Чтобы шли за тебя на смерть. Чтобы последнее отдавали. Чтобы имя твоё шептали перед смертью, а не имя ульриха. –

Он смотрел на меня долго. Оценивал, прикидывал, решал — не кину ли я его, не подстава ли.

— И ты дашь это? –

— Не я. Тот, кому я служу.

Он кивнул. Пошёл за мной без вопросов, освободив мою шею от полоски металла, что была к ней так заботливо прижата.

В катакомбах не дёргался, не оглядывался. Только запоминал повороты, считал шаги. Умный, сука. Опасный. Такие если выживают — становятся легендами. Если нет — оставляют после себя горы трупов.

У алтаря он не стал падать на колени. Стоял, смотрел на знаки, на свет, на тьму за алтарём.

— Красиво, — сказал. — А что он хочет взамен? –

— Душу. Часть её. Ту, что отвечает за сомнения. –

— У меня нет сомнений. –

— Значит, ничего не потеряешь. – пожал плечами, я не врал, всего лишь недоговаривал того, о чем не спрашивают.

Ритуал прошёл быстро. Даже быстрее, чем с купцом. Знаки вспыхнули ярко, воздух загудел, и староста замер на мгновение. Когда очнулся, в глазах у него было что-то новое. Глубже, темнее, злее.

Он посмотрел на свои руки, сжал кулаки.

— Хорошо, — сказал. — Я чувствую. –

Я проводил его до выхода. На прощание спросил:

— Что теперь будешь делать? –

— Работать, — усмехнулся он. — У меня район, знаешь ли, сам себя не обустроит. –

Ушёл. Я смотрел ему вслед и думал: этот далеко пойдёт и хорошо послужит нас.

Через месяц или полтора он контролировал уже не только трущобы, но и половину порта. Люди боялись его как огня. А те, кто был с ним рядом, готовы были за него умереть.

Сила работала.

Позднее была баба. Молодая, но выглядела на сорок, следы некогда пышной красоты до сих пор были видны на ее лице. Исхудавшая, почерневшая от горя, с глазами, в которых плескалась такая ненависть, что даже я едва не отшатнулся.

Я знал её историю. У неё был сын. Пацан лет десяти. Обычный, как все, пока однажды не пробудил магию в себе. Пробуждение, мать его. Дар проснулся.

Церковь забрала его. Пришли ночью, выломали дверь, вытащили мальчишку прямо из кровати. Она бежала за ними босиком по снегу, кричала, умоляла. Её отшвырнули, как собаку. Ведь кого волнует мнения той, что и без того живёт на церковной земле? Наивная дура.

Сказали — в школу для одарённых. На перевоспитание. Чтобы дар обратили во благо церкви. Видимо тут то и проснулся, так называемый материнский инстинкт.

Она пыталась бороться. Писала прошения, ходила по инстанциям, прорывалась к епископу. Её вышвырнули. Пригрозили: если не успокоится, саму сожгут как колдунью.

Она села передо мной, смотрела в пол и говорила так тихо, что я едва слышал:

— Я хочу, чтобы они сдохли. Все. Кто забрал моего мальчика. Кто подписывал бумаги. Кто стоял у дверей, когда меня вышвыривали. –

— Это дорогого стоит, — сказал я мягко. Как всегда.

— У меня ничего нет. –

— Кроме ненависти. – вторил ей.

Она подняла глаза. В них горел огонь. Чистый, белый, выжигающий всё на своём пути. Я таких видел редко. Обычно люди приходят сломленные. Эта пришла заряженная, как арбалет перед выстрелом.

— Хватит? –

— Вполне. –

Я вёл её вниз, и она не дрожала. Не озиралась. Не спрашивала. Шла как на работу. Я смотрел на неё и думал: если бы у меня было столько ненависти, я бы горы свернул.

У алтаря она упала на колени сама. Не потому что велели — потому что хотела. Шептала имя сына, гладила камни, целовала их. Знаки светились ярче обычного. Им нравилась эта баба. Такая ненависть — лучшее топливо.

Ритуал длился долго. Дольше обычного. Воздух вибрировал, камни дрожали, из темноты доносился шёпот — голоса тех, кто уже был здесь. Она принимала силу, и сила принимала её.

Когда всё кончилось, она стояла молча. Смотрела на свои руки, сжимала и разжимала пальцы. Из глаз текли слёзы, но она не плакала — просто текли, опадая на землю, оставляя после себя небольшие следы на камне, словно бы прожигая его.

— Что теперь? — спросила.

— Иди. Делай то, зачем пришла. Он даст силу. –

Она ушла. Я смотрел ей вслед и думал: из неё выйдет хороший инструмент. Такие, с ненавистью, — лучшие.

Через две недели в городе нашли трупы пятерых церковников. Их убили страшно — так, что даже инквизиторы отворачивались. Говорили, женщина в чёрном приходила по ночам и резала их одного за другим.

Я знал, что это она. И знал то, что когда придет время, она обязательно сыграет свою роль.

Этого я не ждал.

Он приходил в храм каждое воскресенье. Сидел в первом ряду, молился истово, жертвовал щедро. Сборщик налогов — работа грязная, деньги большие. Он выбивал долги из нищих, из вдов, из сирот. Его ненавидели все, кому не лень. Ему было плевать.

Теперь он сидел передо мной, и это был другой человек. Руки тряслись, глаза опухли, от него разило перегаром так, что воротило.

— У меня дети умерли, — сказал он. Голос сел, хрипел. — Двое. Один за одним. –

— Соболезную, — ответил я. Внутри — пустота. Мне плевать на его детей, на него, на всё. –

— Врачи говорят — болезнь. Но я знаю. Это проклятие. Та вдова... я забрал у неё последнее. Корову, иконы, посуду. Она прокляла меня. И дети... –

Он замолчал. Заплакал. Сидел и плакал, размазывал сопли по лицу, трясся. Я смотрел и ждал. Такие тоже приходят. Сломленные, виноватые, готовые на всё, лишь бы вернуть.

— Помоги, — прошептал. — Верни их. Хотя бы одного. –

— Это невозможно. –

— Тогда дай мне силу. Чтобы я мог найти того, кто это сделал. Чтобы отомстить. –

— Ты знаешь, кто это сделал. Ты сам. –

Он посмотрел на меня. В глазах — безумие. Чистое, незамутнённое. Купец меня даже не слушал.

— Ты поможешь? –

Я кивнул. Повёл вниз.

По дороге думал: этот не жилец. Даже с силой. Он сгорит быстро — как свечка на ветру. Но перед смертью может успеть натворить дел. А нам это и надо.

У алтаря он не просил — требовал. Знаки загорелись тускло, неохотно. Он им не нравился. Слишком жалкий, слишком сломленный. Но сделка есть сделка.

Ритуал прошёл вяло. Сила вошла в него, но какая-то бледная, неполная. Он стоял, шатаясь, смотрел на свои руки и не понимал, что получил.

— Иди, — сказал я. — Она с тобой.–

Он вышел наружу, шатаясь. Я смотрел ему вслед и думал: зря я его привёл. Такого и принимать не стоило.

Через три дня его нашли в канаве. Мёртвого. Сила сожрала его за ненадобностью — не выдержал, рассыпался. Инквизиторы осмотрели тело, перекрестились и ушли. Ещё один неудачник.

Но работа есть работа. Мне платят не за качество, а за количество.

Этот был молодой, горячий. Лет двадцати, с бешеными глазами и трясущимися руками. Пришёл не сам — привели друзья, которые уже были у нас. Сказали: «Он хочет силу. Много силы». Примерно через пару недель от прихода купца, когда я буднично попивал вино.

Я посмотрел на него. Такие обычно долго не живут. Слишком много амбиций, слишком мало мозгов.

— Чего хочешь? — спросил я.

— Всего, — выдохнул он, хватая мою бутылку со стола. — Хочу быть самым сильным. Хочу, чтобы все боялись. Хочу править. –

— Это стоит дорого. –

— Заплачу. Чем скажешь. – ответил он, делая крупный глоток.

Я повёл его вниз. Он шёл быстро, почти бежал, спотыкался, но рвался вперёд. У алтаря упал на колени сам, протянул руки к знакам.

— Дайте! — закричал. — Дайте мне силу! –

Знаки загорелись ярко. Слишком ярко. Воздух загудел, задрожал, из темноты донёсся рокот — Он откликнулся. Но не так, как обычно.

Сила хлынула в парня потоком. Настоящим, чёрным, плотным. Он закричал — не от боли, от восторга. Его тело выгнулось, глаза закатились, изо рта пошла пена, казалось бы он внешне начал меняться. Руки удлиняться, пальцы неестественно заостряются, а волосы выпадают.

— Да! — орал он, исказившимся голосом. — Ещё! Ещё! –

Я смотрел и не вмешивался. Это был его выбор.

Сила лилась и лилась. Парень светился изнутри, кожа его пошла пузырями, потом трещинами. Он не замечал. Он был в экстазе.

А потом он лопнул.

Буквально. Разлетелся на куски, залив алтарь кровью и мясом. Сила ушла так же быстро, как пришла. Знаки погасли. Тишина.

Я стоял и смотрел на то, что осталось. Ничего не осталось, собственно. Только кровавое пятно на камне и моя заляпаная ряса, которую только не давно стирал. Вот упырь, даже сдохнуть по нормальному не смог.

— Переборщил, — сказал я в пустоту.

Из темноты донёсся смех. Он одобрял. Ему нравилось, когда мясо лопается.

Я вернулся наверх. Друзья парня ждали у выхода.

— Ну как? — спросили.

— Принят, — ответил я. — Можете гордиться. –

Они ушли довольные. А я подумал: может, и к лучшему. Такие слишком много хотят, всё равно бы не выжили.

Ещё был странный, очень странный, даже по моим меркам. Старый, больной, еле ноги волочил. Пришёл сам, без провожатых. Селе на лавку, долго молчал, потом сказал:

— Я хочу умереть. –

— Это мы можем, — удивился я. — Но обычно к нам приходят за другим. –

— Мне не нужно другое. Я прожил жизнь. Всё, что мог, сделал. Теперь хочу уйти. Но боюсь. –

— Чего? –

— Того, что там. — Он показал пальцем в небо. — Ульрих. Суд. Ад. Всё это. –

— А ты хочешь не бояться? –

— Хочу. –

Я подумал. Таких ещё не было.

— Пойдём. –

Я вёл его медленно, он еле шёл, опирался на мою руку. В катакомбах не дрожал, не крестился, только смотрел по сторонам с любопытством.

У алтаря я усадил его на камень.

— Проси, — сказал. — Он даст тебе то, что хочешь. –

Старик закрыл глаза. Знаки засветились тускло, почти незаметно. Воздух дрогнул. И всё.

Старик открыл глаза. Посмотрел на меня.

— Я не чувствую страха, — сказал он. — Совсем. Спасибо. –

— Иди.

Он встал, поклонился алтарю и пошёл к выходу. Я смотрел ему вслед и думал: странно. Он ничего не просил, ничего не брал. Просто убрал страх. Зачем Ему это?

Но Он знает лучше. Не мне судить.

Наутро старика нашли мёртвым в его постели. Умер во сне, с улыбкой на лице. Инквизиторы осмотрели, ничего не нашли, похоронили.

А я подумал: может, это и есть настоящая сила? Не убивать, не властвовать, а просто уйти без страха?

Но потом вспомнил того парня, который лопнул, и усмехнулся. Каждому своё.

Сегодня впервые задумался: а что будет со мной?

Я привёл уже больше сотни. Купцы, нищие, бабы, мужики, старики, дети — последних двое, с родителями пришли. Все получили силу. Все ушли.

Некоторые возвращались. Благодарили. Приносили подарки — деньги, еду, украшения. Я брал. Мне не жалко.

Некоторые не возвращались. Их я встречал потом в городе — на улицах, в кабаках, в трущобах. Они смотрели сквозь меня. Не узнавали. Или не хотели узнавать. Мне плевать.

Я не жду благодарности. Я делаю свою работу.

Но сегодня, стоя у алтаря, я вдруг почувствовал. Он смотрит на меня. Не так, как раньше. Раньше было тепло, одобрение, почти любовь. Теперь — оценка. Прикидка. Годен ли ещё?

Я отогнал эту мысль. Я служу. Я верен. Он знает.

Но мысль осталась. Засела под черепом и грызёт по ночам.

**

Сегодня я понял.

Он не любит меня. Он использует. Всех использует. И меня тоже.

Я стоял у алтаря, перебирал записи, думал о том, кого приведу завтра. И вдруг воздух сгустился так, что стало трудно дышать. Знаки загорелись — не тускло, как обычно, а ярко, ослепительно, выжигая глаза.

Из темноты вышел Он.

Я не видел его раньше. Только чувствовал. Теперь увидел. Тьма, принявшая форму. Что-то большое, высокое, с глазами, в которых горели миллионы душ. Оно смотрело на меня, и я понял: я никогда не был хозяином положения. Я никогда не был слугой. Я был инструментом. Вещью.

— Ты служил, — сказал Он. Голос шёл отовсюду и ниоткуда. — Ты привёл их. Ты был верен. –

— Да, господин, — прошептал я. Губы не слушались.

— Ты хочешь награду? –

Я поднял голову. Награда? Я не думал о награде. Я просто делал свою работу.

— Да, — сказал я.

— Получи. –

И мир взорвался.

Я не помню, сколько это длилось. Может, миг. Может, вечность. Боль была такой, что я терял сознание и приходил в себя, и снова терял. Моё тело ломалось и собиралось заново. Кости трещали, выворачивались, срастались по-другому. Кожа плавилась и твердела. Внутри закипало что-то чужое, древнее, голодное.

Когда всё кончилось, я открыл глаза.

Я видел в темноте. Я чувствовал запахи за версту. Я слышал, как бьются сердца людей наверху, в городе. Я слышал, как шевелится мразь в подвалах, как дышат крысы в норах, как скребутся черви в могилах.

Я посмотрел на свои руки. Это были не руки. Когти, шипы, чёрная чешуя вместо кожи. Я провёл языком по зубам — острые, как иглы. Я вдохнул — и воздух зашипел в лёгких.

— Иди, — сказал Он. — Они ждут тебя наверху. Покажи им, чему ты научился. –

Я встал. Пошёл к выходу.

Наверху было утро. Солнце слепило, но я видел сквозь него. Я вышел из катакомб не там, где обычно — проломил стену в старом склепе, разнёс камень, как трухлявое дерево. Вышел прямо на кладбище.

Они ждали.

Я сразу понял: это не те охотники, что ловят по мелочи. Настоящая инквизиция, какие работают с сильными тварями.

Двенадцать человек. В чёрных рясах с серебряными нашивками, под которыми скрыта броня. У каждого на груди — символ святого Ульриха, горящий слабым светом. Маги в центре, воины по краям, охотники с арбалетами на флангах. Построены грамотно, прикрывают друг друга, сектора обстрела перекрыты.

Впереди стоял командор. Высокий, седой, с лицом, изрезанным шрамами. В руках — меч, простой, без украшений, но от него исходила сила. Освящённый. Настоящий.

— Во имя святого Ульриха, — сказал он. Голос гулкий, привыкший командовать. — Именем церкви, приказываю тебе остановиться, тварь. –

Я остановился. Посмотрел на них. Видел насквозь — где броня слабее, где магия течёт, где сердце бьётся быстрее от страха. Но страха почти не было. Только готовность.

— Тварь? — переспросил я. Голос звучал странно — будто двое говорили одновременно. — Я служил ему тридцать лет. Я приводил людей. Я утешал их, обещал спасение, а потом отдавал ему. Вы думаете, я просил прощения? Нет, блядь. Я просил силы. –

Я шагнул вперёд.

— И получил.

Первый удар принял воин.

Здоровенный мужик, под два метра, в полных латах, с двуручным мечом. Он рубанул от плеча — быстро, точно, сильно. Меч врезался мне в грудь, пропорол чешую, вошёл в плоть.

Я почувствовал боль. Но не такую, как раньше. Тупая, далёкая, чужая. Будто не мне, будто кому-то другому.

Я схватил его за горло. Одной рукой. Что за тупая привычка носить латы, но Поднял над землёй. Он дрыгал ногами, пытался дотянуться до кинжала. Я сжал пальцы — когти вошли в мясо, хрустнули позвонки. Тело обмякло.

Я отбросил его в сторону. Он упал на могильные камни, сломал их.

— Первый. –

Никто из них не дрогнул. Было видно, что в боях закалены, но против меня - смех.

Маги начали плести заклинания — не абы как, а слаженно, прикрывая друг друга. Воины перестроились, закрыли их щитами. Охотники метнули мешки с какой-то пылью— те разорвались в воздухе, обдав меня серебристой пыльцой. Кожа задымилась, чешуя пошла трещинами.

Я заорал и бросился вперёд.

Второй удар пришёл от мага.

Молния, чистая, белая, ударила мне в грудь. Обожгла, отбросила назад. Я упал на одно колено, но сразу встал. На груди дымилась рана. Глубже, чем первая. Настоящая.

— Слабо, — сказал я, хотя внутри уже понял: не слабо. Больно, сука.

Бросился вперёд. Маг не успел поставить щит — я врезался в него, сбил с ног, вонзил когти в живот. Он закричал — недолго.

— Второй. –

Но пока я добивал его, охотники перестроились. Три арбалета ударили одновременно — болты вошли в спину, в ногу, в плечо. Освящённое железо жгло изнутри, я чувствовал, как оно плавит плоть.

Я выдернул их, не глядя. Кровь хлестала, но я не останавливался.

Я побежал на них.

Трое охотников попытались разбежаться, но я был быстрее. Одного догнал у старого склепа, размозжил голову о камень. Второго настиг у ограды, пропорол спину. Третий успел метнуть ещё один болт — в упор, в лицо. Я увернулся, схватил его за руку, вырвал с мясом. Он упал, заорал. Я добил ногой.

— Пятый, шестой, седьмой. –

Маги перегруппировались. Четверо оставшихся встали квадратом, начали читать что-то хором. Воздух над ними засветился, пошёл рябью. Я почувствовал опасность — впервые за этот бой.

Рванул к ним. Но было поздно.

Заклинание ударило — не в меня, вокруг меня. Стена огня, святого, белого, поднялась со всех сторон. Я оказался в кольце. Огонь жёг так, как не жгла ни одна рана. Чешуя плавилась, мясо горело, глаза слепли.

Я заорал. Впервые за весь бой.

— Во имя Ульриха, очистись! — крикнул один из магов.

Я рванул вперёд. Сквозь огонь, сквозь боль, сквозь смерть. Чешуя сыпалась с меня, как чешуйки с рыбы. Кожа пузырилась и лопалась. Но я прорвался.

Влетел в их квадрат, разметал магов. Одному снёс голову ударом когтей, второго затоптал, третьего пригвоздил к земле, четвёртого разорвал пополам.

— восьмой, девятый, десятый.

Огонь за моей спиной погас. Я стоял, тяжело дыша, весь в крови, в саже, в собственной обгоревшей плоти. Дымился, как головешка.

Остался только командор и пара воинов, до которых не дошла очередь.

Он стоял в центре кладбища, не двигаясь. Смотрел на меня. В руках — тот самый меч. На лице — ни страха, ни ненависти. Только усталость и готовность.

— Ты хорошо дрался, — сказал он. — Для твари. –

— Ты плохо умрёшь, — ответил я. — Для старика. –

Он усмехнулся.

— Посмотрим. –

Мы сошлись.

Он был быстр. Удивительно быстр для своих лет. Меч танцевал в его руках, уходил от моих ударов, находил бреши в чешуе. Я получал рану за раной, но не останавливался. Я был сильнее, быстрее, злее. Но он был умнее.

Он знал, куда бить. В суставы, в старые раны, в те места, где чешуя была тоньше. Он не пытался убить меня сразу — он резал, как мясник, методично, экономно, без лишних движений.

Я истекал кровью, но продолжал наступать. Удар лапой один за другим, жгуты тьмы били в его стороны, но он ловко парировал и контратаковал.

В какой-то момент я поймал его. Схватил за руку, вывернул меч. Он упал на колени, но не закричал. Только посмотрел на меня.

— Добивай, — сказал.

Я занёс коготь для последнего удара. И вдруг остановился.

Что-то было не так. Я посмотрел на свои руки — они дрожали. Сила уходила. Быстро, как вода сквозь пальцы. Я чувствовал, как пустею внутри, как слабеют мышцы, как тускнеет зрение.

— Что... –

— Святая земля, — сказал командор. — Ты на кладбище, тварь. Здесь каждый камень освящён. Здесь похоронены тысячи верных. Их вера жжёт тебя сильнее любого огня. –

Я оглянулся. Могилы, кресты, камни — всё это светилось. Тонко, едва заметно, но светилось. И этот свет выжигал меня изнутри.

Я рухнул на колени рядом с командором. Сила ушла совсем. Я снова стал просто человеком. Старым, уставшим, израненным. Только демоническое тело напоминало о минутной силе, что растекалась по мне недавно.

— Убей, — прошептал я.

Командор поднялся. Взял меч.

— Ты убил десять моих людей, — сказал он. — Лучших. Я служил с ними двадцать лет. Теперь они мертвы.–

— Я знаю, — ответил я. — Я считал. –

— И это печально, видеть то, как умирают те, кого ты учил. Но поверь, в аду тебя ждёт участь страшнее. –

— Я уже был там. Там теплее, чем здесь.–

Он посмотрел на меня долго. Очень долго. Потом поднял меч.

— Во имя святого Ульриха, — сказал он, без фанатизма, с холодной сталью.

Меч вошёл мне в грудь. Я посмотрел на небо. Оно было серым, обычным, вилтунским. Таким же, как в тот день, когда я впервые спустился в катакомбы.

Последняя мысль: «Я сделал всё, что мог. Остальное — за ними».

___

[Комментарий Морозова]

Очередной пример того, что фанатики, это хороший инструмент, но лишь для того, кто пользуется ими. Рано или поздно тебя заменят, выкинут и забудут, хоть ты и был полезным.

____

Небольшое отступление, как автора.

Мои дорогие читатели, очень хочу попросить Вас оставить отзыв о том, что вы прочли, высказать мнение, хотя бы пару строчек.

А в качестве благодарности, если наберётся ещё 5-7 людей, что прочтут и оставят комментарий, обещаю выложить 2 новых главы вне очереди. (В идеале если и лайки поставите)

Благодаря за внимание.

Глава 9

[Комментарий Морозова]

Я общался с Графом. Это был человек высоких принципов, которые поразили меня в этом мире. Не тот холеный аристократ, что кичится своим положением, а тот, кто реально понимает, что такое честь и достоинство. Наверное, будь у меня возможность, я бы обязательно пригласил его к себе, да только он бы не согласился. Принципиальная, мать его, аристократия.

И ведь что обидно — таких людей днём с огнём не сыщешь. Обычно вся эта публика только и умеет, что нос воротить от тех, кто «не их круга», а этот... Этот реально жил так, как говорил. Редкость. Вымирающий вид, можно сказать.

Жаль, что мы встретились не в то время и не в том месте. А может, и хорошо. Иначе пришлось бы либо убивать друг друга из принципа, либо пить на брудершафт и потом мучительно выяснять, кто кому что должен. С такими людьми всегда сложно — они либо лучшие друзья, либо принципиальные враги, и третьего не дано.

Так что пусть уж лучше останется в моей памяти как человек, которого я уважаю. И которого, надеюсь, больше никогда не встречу на поле боя.

___

Я проснулся затемно. Не потому что надо — потому что привык. Тридцать лет на этой хреновой стене приучили: если проспишь утро, можешь проспать и жизнь.

Слуга уже ждал с докладом. Молодой, глаза испуганные, руки трясутся. Я таких за версту чую — неделю подержится и сбежит. Или сдохнет. Хрен пойми, что хуже.

— Ваше сиятельство, — начал он. — Ночью... –

— Знаю, — перебил я. — Ещё один сдох. –

Он замолчал. Кивнул. Глаза забегали.

— Третий за месяц, — сказал я, скорее себе, чем ему. — Кто? –

— Магистр Руад. Сердце, говорят. –

Я усмехнулся. Сердце. У магов сердце не болит — болит источник, когда его перегружают. Руад вчера стоял на стене двенадцать часов. Твари перли, как бешеные, он держал щит, пока остальные отсыпались. Я ему говорил: сменись. Он отмахнулся. Молодой, горячий, хотел доказать.

Доказал, сука.

— Тело куда? –

— В храм отвезли. Завтра похороны. –

— Распорядись, чтобы семье отправили пенсию. Из моего кармана, если казна опять будет вякать. –

Слуга кивнул и выскользнул за дверь. Я остался один.

Сидел на кровати, смотрел в стену и думал: это не случайность. Кто-то их выкашивает. Медленно, аккуратно, чтобы не вызвать подозрений. А может, просто возраст. Магия не бесплатна, она жрёт ресурс. У кого-то сердце, у кого-то мозги, у кого-то просто душа. Хер пойми. Но я точно знал одно, ни один нормальный маг не умер случайно.

Я встал, подошёл к окну. Город просыпался. Внизу уже тарахтели телеги, орали торговки, бегали дети. Обычное утро. Для них. Для меня — очередной день, когда надо держать эту гнилую стену, чтобы они могли вот так просыпаться и орать.

Честно сказать, ситуация была говном, с одной стороны мудацкая аристократия, чтоб ее черти драли, с другой грызня магов с церковью, а с третьей хуй пойми какая жуть, что прёт из леса. Хоть волком вой, но держи этот проклятый город в узде, чтобы ни одна блядь не смела что-то спиздануть.

Надел камзол. Под ним — лёгкая броня, привычная, как вторая кожа. Надел перстень — родовой, с красным камнем. Без него я всё ещё маг, но с ним — сильнее. Родовая память, мать её. Предки, которые тоже держали эту стену, смотрели на этот лес и думали: "За что мне это дерьмо?" Я их понимал.

Выходя из спальни, я бросил взгляд в зеркало. Лицо обычное — седина на висках, морщины у глаз, под глазами мешки. Тридцать лет, сука. Тридцать лет я это делаю. И буду делать, пока не сдохну, и что-то настойчиво так шептало: "Ваше сиятельство, осталось не так много, как ты думаешь"

Вышел в малый зал. Там уже ждали.

Четверо. Двое от стражи, двое магов. Рожи усталые, глаза красные. Не спали, видимо, всю ночь. Я кивнул, сел во главе стола. Жестом разрешил садиться остальным.

— Докладывайте. –

Старший стражник, седой, с нашивками за двадцать лет, заговорил первым:

— На стене опять были твари. Ночью. Около дюжины, может, больше. Отбились, но Марко зацепили. Плохо. –

— Насколько плохо? –

— Руку оторвало. Лекари говорят — не жилец. –

Я кивнул. Марко был со мной три года. Хороший боец. Не маг, простой солдат, но надёжный, как скала. Жалко, сука.

— Что по тварям? — спросил я у магов.

Маг, которого я знал как Лютого прозвище получил за характер, не за внешность, ответил:

— Умные. Не прут толпой, как раньше. Разведка. Щупают слабые места. –

— И много нащупали? –

— Хватит, — он помялся. — Ваше сиятельство, у нас людей не хватает. Треть отряда в лазарете, трое погибших за месяц, включая Руада. А новых не дают, в соседнем городе дела и то хуже, у них стену прорвали. –

— Знаю. –

— Если они попрут всерьёз... –

— Я сказал: знаю. –

Лютый замолчал. Умный, не лезет под руку.

Второй стражник, молодой, с нашивками лейтенанта, добавил:

— В порту нашли тело. Колдун. Кто-то его хорошо так отделал. Местные боятся, купцы нервничают. Приходят, спрашивают, будем ли мы патрули усиливать. –

— А мы будем? –

— Нечем, ваше сиятельство. –

— Значит, скажи им, что будем. Соври. –

Он посмотрел на меня, кивнул. Привык уже.

— Ещё церковь прислала бумагу, — сказал Лютый. — Требуют увеличить налог на магию. Говорят, мы недостаточно платим за защиту. –

— Какую защиту? — я даже не повысил голос. Скучно было. — Они хоть раз на стену вышли? –

— Не вышли. Но бумагу прислали.–

— В печку её. –

— Они пришлют ещё.–

— Пусть шлют. Я платить не буду. Если их паладины хотят денег, пусть придут и возьмут. С руки. –

Лютый усмехнулся. Остальные молчали.

— Ассоциация просит помощи, — сказал второй маг. — У них там... внутренние разборки. –

— Какие разборки? –

— Говорят, кто-то из совета работает на демонопоклонников. Или на колдунов. Или просто продался. Хер пойми. –

— И вы удивлены? –

— Нет. Но доказательств нет. –

— Значит, будут. Всегда есть. –

Я отпустил их. Остался один. Сидел, смотрел в стену и думал: зачем мне это всё? Ради кого? Ради этих крыс в трущобах, которые продадут меня за миску похлёбки? Ради аристократов, которым плевать на всё, кроме своих баб и вина? Ради церкви, которая мечтает сжечь всех магов, включая меня? Ради ассоциации, которая грызёт себя изнутри быстрее, чем твари грызут стену?

Хер с ним. Я давал клятву. Родовая, мать её. Не я выбирал. На остальное похер, лишь бы стена выстояла.

— Коня, — сказал я слуге, который возник в дверях. — Поеду на стену. –

Дорога до стены была короткой, но каждый раз я успевал насмотреться на этот город. Грязь, вонь, нищие на каждом углу, пьяные в канавах, дети с пустыми глазами. Рынок уже шумел — торговки зазывали покупателей, воры окучивали толпу, стражники делали вид, что ничего не замечают. Воняло рыбой, потом и ещё чем-то сладковатым, от чего подташнивало. Я привык. Тридцать лет здесь живу.

И над всем этим — шпили храма святого Ульриха, золотые, начищенные, сверкающие на солнце. Красиво, сука. А под ними — то же дерьмо, что и везде.

На стене меня встретил командир стражи. Старый знакомый, вместе начинали, вместе воевали, вместе старели. Звали его Ренье, но для всех он был просто Рыжий — когда-то за цвет волос, теперь за цвет души.

— Граф, — кивнул он.

— Рыжий. Докладывай. –

— Тихо пока. Но это и бесит. –

Мы прошли по стене. Камень под ногами был старый, кое-где выщербленный, кое-где залатанный наспех. В некоторых местах виднелись следы когтей — глубокие борозды, оставленные тварями прошлых лет. Стена помнила каждую атаку. Я тоже помнил.

Внизу, у подножия, валялись останки тварей. Их уже начали сжигать, но ветер нёс запах горелого мяса вперемешку с серой. Знакомый запах. Я столько раз его нюхал, что уже не замечал.

— Сколько их было? –

— Двенадцать. Три порождения, остальные — мелочь. –

— Порождения? — я остановился. — Ты уверен? –

— Сам видел. Одного завалил. Тот, с когтями и панцирем. Не пробить ничем, кроме магии. –

Я посмотрел в лес. Там, за стеной, было темно даже днём. Деревья росли так плотно, что свет не проходил. Стволы чёрные, корявые, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Между ними — тьма. И оттуда постоянно тянуло холодом и сыростью. Иногда мне казалось, что лес дышит. Медленно, тяжело, как огромный зверь.

— Они готовятся, — сказал Рыжий. — Я это чую. Разведка, потом удар.–

— Знаю.–

— Сколько мы продержимся, если попрут всем скопом? –

Я посчитал в уме. Люди, маги, запасы, артефакты.

— День. Два, если повезёт. –

— А подмога? –

— Какая подмога? Из столицы? Ты видел, что там творится. Им плевать. –

Рыжий сплюнул вниз. Помолчал.

— Знаешь, граф, я иногда думаю: может, плюнуть на всё? Уйти? Есть же другие города, другие стены. –

— Есть. — Я посмотрел на него. — И там то же самое. –

Он кивнул. Мы оба знали правду.

— Ладно, — сказал я. — Я пойду. Если что — шли гонца –

— Будет сделано. –

Я уже развернулся, когда услышал крик.

Не человеческий — тварий. Высокий, визгливый, режущий уши. Такой звук я слышал сотни раз, но каждый раз от него кровь стыла в жилах. А следом — второй, третий. Десятки. Лес взорвался воем.

Рыжий выругался. Я выругался тоже. Мы рванули к краю стены.

Лес ожил.

Из темноты, из-за деревьев, из щелей между стволами лезли они. Сначала поодиночке, потом ручьями, потом потоками. Мелкие, размером с собаку, прыгучие, с длинными хвостами и пастями, полными игольчатых зубов. Средние — на двух ногах, с когтями, способными пробить камень. Крупные — медленные, но мощные, с панцирями, которые не брала сталь.

Они бежали, ползли, прыгали. Глаза горели в полумраке — красные, жёлтые, зелёные. Когти скрежетали по камням. Пасти разевались в беззвучном вое — звук был таким низким, что вибрировали кости.

— К бою! — заорал Рыжий. — Все на стену! Лучники — зажигай стрелы! Маги — щиты!

Я уже не слушал. Я смотрел в центр этой орды. Там, позади мелочи, за стеной тел, двигалось ОНО.

Тварь размером с городской особняк. Не меньше. Тело — гора мышц и хитина, покрытая наростами, из которых сочилась чёрная слизь. Голова — помесь дракона и насекомого, с тремя парами глаз и пастью, в которой мог поместиться человек. Из пасти капала зелёная жижа — она прожигала землю, оставляя дымящиеся ямы. Хвост с шипами, каждый размером с копьё, волочился сзади, оставляя борозды в камнях. Крылья — два огромных перепончатых крыла — били воздух, поднимая пыль и мелкие камни.

Глаза — шесть жёлтых фонарей — смотрели прямо на меня. На меня, сука.

— Матерь, — выдохнул кто-то рядом.

Я не обернулся. Смотрел на неё.

— Заткнись, — рявкнул я. — Маги, ко мне! Стража, держать строй! Не лезьте под ноги, когда начнётся! –

Восьмеро магов встали полукругом. Лица белые, руки дрожат, но глаза — горят. Знают, что делать. Учил.

— Лютый, бери троих, держите мелочь. Остальные — со мной. Бьём по главной. –

— Граф, она же... –

— Я сказал — бьём.

Лютый кивнул и бросился к краю стены, где мелочь уже лезла на камни. Я остался с четвёркой.

— Слушайте сюда, — сказал я быстро. — Работаем по схеме "клещи". Я беру на себя морду, вы — по бокам. Не лезьте под хвост, там шипы ядовитые. Если упадёте со стены — я вас вытаскивать не буду. Сами, сука, выберетесь. Вопросы? –

Вопросов не было.

Тварь уже приблизилась к стене. От неё несло такой вонью, что у меня защипало глаза. Смесь серы, палёного мяса и ещё чего-то сладкого, от чего подкатывала тошнота. Хорошо. Значит, близко.

Я закрыл глаза на секунду. Сосредоточился. Источник откликнулся сразу — он всегда откликается, когда надо бить. Я чувствовал его внутри — горячий шар, пульсирующий в такт сердцу. Сила текла по жилам, заполняла каждую клетку, просилась наружу.

— Начали. –

Я шагнул вперёд и ударил.

Первое плетение легло на ладонь почти мгновенно — я столько раз его использовал, что руки помнили сами. Воздух передо мной задрожал, сгустился, пошёл рябью. Из этой ряби вырвался огненный кнут — моя любимая игрушка.

Длина — метров двадцать или тридцать. Толщина — в руку. Жар — такой, что камень плавится.

Я хлестнул. Кнут описал дугу и врезался в просеку твари, выжигая из нахуй. Половину просто выжгли до пепла, оставшуюся добили со стену.

Следующий удар по твари, прямо в морду.

Она взревела. Звук был такой силы, что у меня кровь из ушей чуть не пошла. Я мысленно чувствовал, как тёплая струйка течёт по шее.

На морде твари остался чёрный след — кнут прожёг хитин до мяса. Оттуда потекла жёлтая жижа. Тварь дёрнулась, попыталась достать меня лапой, но не достала — высоко. Только воздух качнулся от удара, едва не сбив с ног.

Маги с флангов ударили одновременно. Лютый со своими бил по мелочи, остальные четверо — по бокам твари. Молнии, ледяные копья, ещё какая-то херня — я не смотрел. Главное — отвлекли.

Тварь замотала головой, пытаясь сбросить атакующих. Хвост взметнулся и обрушился на стену в двадцати метрах от меня. Камень треснул, несколько человек упали вниз. Я слышал их крики, но не мог помочь.

Я уже набирал второе плетение.

Это было сложнее. Дольше. Опаснее. Я чувствовал, как источник пульсирует, отдаёт силу, как внутри что-то скребётся — усталость, сука, подбиралась. Но я не мог остановиться.

Плетение росло в моих руках. Я собирал силу со всего тела — из пальцев, из груди, из головы. Каждая жила, каждый канал работали на пределе. Воздух вокруг меня засветился фиолетовым — так сильно, что на меня страшно было смотреть.

Лютый потом говорил: "Граф, ты светился, как маленькое солнце. Только чёрное".

Тварь тем временем пробила стену. Не проломила, но пробила — когти вошли в камень, вырвали кусок размером с телегу. Стража отступила, двое упали вниз. Я слышал их крики, но не мог отвлечься.

Плетение легло. Копьё.

Не просто копьё — сгусток чистой силы, сжатой до предела. Такое заклинание я использовал редко, слишком затратное. После первого раза я неделю не мог встать. После второго — месяц. После третьего, даже вспоминать не хотелось. Но разрушительная мощь была великолепна, после того, как мой злейший друг поймал такое лицом шутить на тему моей деятельности не смел, правда, и спросить его мнения не смог. Некого.

Впрочем неважно. Сейчас надо решить проблему покрупнее.

Копьё материализовалось в моих руках. Длинное, тонкое, чёрное с фиолетовыми прожилками. От него исходил жар и холод одновременно. Воздух вокруг него плавился.

— Получай, сука. –

Я метнул.

Копьё сорвалось с руки и вонзилось твари точно в центральный глаз. Тот, что побольше.

На секунду мир замер. Тварь застыла. Даже мелочь перестала лезть. Тишина была такая, что я слышал, как стучит моё сердце. Как пульсирует кровь в висках. Как дышат маги за спиной.

А потом — взрыв.

Голову укбища просто испарило. Брызнула чёрная жижа — её было столько, что она залила полстены. Тварь даже заорать не чмогла. А вот я упал на колени. Откат был мощный, словно меня по голове обухом огрели. Он давил на грудь, на голову, на каждую клетку.

Я видел, как из ее туловища полезли щупальца — или это были нервы? — и забились в воздухе. Как из грудины хлынула зелёная жижа, прожигающая камень. Как крылья конвульсивно дёрнулись и обвисли.

Тварь начала заваливаться.

Медленно. Очень медленно. Как дерево, которое подрубили под корень. Она падала на стену, на мелочь, на своих.

— Назад! — заорал я. — Все назад! –

Люди бросились врассыпную. Я попытался встать, но ноги не слушались. Рыжий подхватил меня под руку, потащил.

Тварь рухнула.

Удар был такой силы, что стена задрожала. Я упал, больно ударившись головой о камень. Перед глазами поплыло. Но я видел главное — она лежала. Мёртвая. Её тело накрыло участок стены длиной метров пятьдесят. Под ней хрустели мелкие твари, раздавленные в лепёшку.

Я смотрел на неё и улыбался. Я сделал это. Один. И пока я жив, ни одна мразь не пройдет этой стены.

— Граф! — кричал Рыжий. — Граф, ты жив? –

Я хотел ответить, но вместо этого меня вырвало. Чёрной жижей — той самой, что брызнула из твари. Источник конвульсивно дёрнулся, пытаясь восстановиться. Я чувствовал, как пустею внутри. Как сила уходит, оставляя после себя только боль и пустоту.

— Жив, — прохрипел я. — Помоги встать. –

Рыжий поднял меня. Я стоял, шатаясь, и смотрел на то, что осталось от твари.

— Ты её... — начал Рыжий.

— Заткнись, — перебил я. — Считай потери. И смотри, чтобы мелочь не полезла снова. –

Он кивнул и убежал. Я остался один.

Стоял, опираясь о стену, и смотрел в лес. Там было тихо. Слишком тихо. Они ушли. На сегодня.

Я повернулся и пошёл к лестнице. Каждый шаг давался с трудом. Ноги дрожали, руки тряслись, в глазах темнело. Источник пульсировал слабо, едва заметно. Я выложился хоть и не под ноль, но резко, почти мгновенно. Почти.

Внизу меня ждал Рыжий. Лицо в саже, бровь рассечена, но живой.

— Красиво, граф, — сказал он. — В самую душу ей засадил. –

— У неё нет души. –

— Тем более. –

Я усмехнулся.

— Сколько потерь? – спросил, на самом деле было без разницы, лишь бы тех, кто сможет и дальше дохнуть на стене во благо города меньше не стало.

— Пятеро. Трое со стены упали, двое не успели увернуться от хвоста. Яд. –

— список передашь через гонца. –

— Знаю. –

Мы постояли молча. Я смотрел на тушу, которая уже начинала дымиться — магия разлагала её быстрее обычного. Хорошо. Меньше вони.

— Граф, — сказал Рыжий. — Сколько ещё таких ударов мы выдержим? –

— Не знаю, — честно ответил я. — Но пока стоим — надо стоять.–

Он кивнул. И мы разошлись.

Вечером в особняке был приём. Аристократы, купцы, чиновники. Все хотели жрать, пить, веселиться. Я сидел во главе стола, улыбался, кивал, слушал их пустую болтовню. Кто-то жаловался на налоги, кто-то — на любовницу, кто-то — на погоду.

Никто не спросил про стену. Никто не спросил про пятерых погибших. Никто не спросил, почему у меня руки трясутся до сих пор. Почему я ем через силу, а вино стоит нетронутым.

Я смотрел на них и думал: вы хоть понимаете, что завтра эти твари могут быть здесь? Что та дыра в стене, которую мы заделали наспех, может не выдержать следующего удара? Что ваши золотые унитазы и шёлковые простыни не спасут вас, когда они придут?

Не понимали. Им было плевать.

— Граф, вы сегодня какой-то задумчивый, — пропела какая-то дама в декольте до пупа.

— Простите, — улыбнулся я. — Рабочий день был тяжёлый. –

— Ой, бросьте, — она засмеялась. — Что у вас там может быть тяжёлого? Стоите себе на стене, смотрите в лес... –

Кулаки инстинктивно сжались, я чуть не было не раскроил не надменную морду. Сдержался. Нельзя, я граф, начну пиздить этих обмудков почем свет стоит - ударят в спину. Пусть лучше и дальше делают вид активной деятельности, лишь бы не мешали.

— Именно, — сказал я. — Стою и смотрю.

Ночью я сидел в кабинете. Пил вино. Смотрел на карту города. На стену, на лес, на трущобы. Думал.

В дверь постучали. Тихо, осторожно. Не слуга.

— Войдите. –

Вошёл человек в тёмном плаще. Лица не видно, только глаза — холодные, пустые.

— Граф Велес, — сказал он. Голос без интонаций. — Я от тех, кто хочет помочь. –

— Кто ты? –

— Посланник. –

— Чей? –

— Того, кто может дать вам силу. Настоящую. Чтобы вы держали стену вечно. Чтобы ваши люди не умирали. Чтобы город был в безопасности.

Я посмотрел на него. Долго. Потом спросил:

— А цена? –

— Небольшая. Ваша верность. После того, как всё кончится. –

Я усмехнулся.

— Ты предлагаешь мне продаться демонам? –

— Я предлагаю вам сделку. Вы получите всё, что хотите. А взамен... –

— Пошёл вон. –

Он замер.

— Граф, вы не понимаете... –

— Это ты не понимаешь, — перебил я. — Я тридцать лет держу эту стену. Тридцать лет, сука. Я видел, как мои друзья дохнут. Я сам чуть не сдох сегодня. Но я не продаюсь. Ни демонам, ни колдунам, никому. –

— Они всё равно придут, — сказал он. — Без нас — придут другие. И тогда вы пожалеете.

Он не понял, потянулся за пояс. Но ничего сделать он не успел, один взмах моей руки и это недоразумение в плаще вспыхнуло синим пламенем, сгорев, как промасленная тряпка.

Я допил вино. Посмотрел на перстень. Надо бы сказать слугам, чтобы придрались.

— Ну что, предки, — сказал я. — Держимся.

---

Утром я снова поехал на стену.

Там уже убирали останки, латали пробоины, считали потери. Рыжий встретил меня кивком.

— Ночью тихо, — сказал он. — Отдыхают. –

— Или готовятся. –

— Или готовятся. –

Я встал на краю, посмотрел в лес. Там было темно, тихо и холодно. И я знал: они там. Ждут. Смотрят.

— Рыжий, — сказал я.

— Да, граф? –

— Долго мы ещё? –

— Не знаю. Но пока стоишь ты — стоим и мы. –

Я кивнул.

— Тогда стоим. –

___

[Комментарий составителя]

Я долго не могла решить, включать ли эту историю в сборник. Не потому что она плохая — наоборот. А потому что она слишком... правильная, что ли. Слишком светлая для этого мира. Граф Велес — единственный человек во всех переведенных страницах дневника Морозова, который не вызывает у меня желания вымыть руки после прочтения.

Он не жертва. Не палач. Не циник. Не святой. Он просто делает своё дело. Тридцать лет. Каждый день. Без надежды на благодарность, без ожидания награды, без веры в то, что это изменит хоть что-то.

Морозов уважал его. Я — нет. Я просто благодарна, что такие вообще бывают. Даже если их единицы. Даже если они рано или поздно сдохнут на этой проклятой стене.

Глава 10

Я открываю эту вонючую дыру ровно в пять утра. Каждый день. Тридцать два года. Даже когда сдохну — кто-то другой откроет, наверное. А может, и нет. Хрен пойми.

Трактир называется «Сдохший пёс». Я не придумывал — так было до меня. Вывеска старая, ржавая, собака на ней уже не собака, а хуй пойми что — краска облупилась, местами проржавела насквозь, ветер и дожди сделали своё дело. Но кто сюда ходит, тот не на вывеску смотрит. Им плевать, как называется, им плевать, что тут воняет, им плевать, что пол липкий от пролитого пойла и ещё хер знает чего. Им надо напиться, забыться, сдохнуть или убить — нужное подчеркнуть. Я тут тридцать два года, и за это время понял одно: человеку нужно очень мало. Кружка, угол, тишина. Или шум — кому что. Я даю и то и другое.

Дорн меня зовут. Хотя мое имя вам ничего не скажет, как и имя практически любого в этом проклятом городе. Все зовут Трактирщик. Или «эй, ты». Или просто молча тыкают пальцем в пустую кружку. Я наливаю. Деньги беру вперёд. Тридцать два года, сука.

Воняет здесь всегда. Утром — прокисшим пивом и дешёвым пойлом, которым травят бродяг. Днём — потом и грязью, въевшейся в щели между досок. Вечером — кровью, блевотиной и страхом. К ночи запах выравнивается, становится густым, плотным, его хоть жуй. Я привык. Тридцать два года. Если закрою глаза — по запаху могу определить, который час и кто в зале. Вот сейчас, например, пахнет сыростью и плесенью — значит, утро, дождь, скоро придут грузчики с порта, мокрые, злые, будут требовать горячего.

Сегодня началось как обычно. Я отодвинул засов, выставил на улицу пару бочек для тех, кто не может зайти внутрь — бродяги, нищие, те, кому плевать на стены, лишь бы нажраться. Зажёг свечи. Их нужно много — света в трактире никогда не хватало, окна маленькие, грязные, заколоченные наполовину. Но темнота — это тоже часть интерьера. Люди приходят сюда не на себя смотреть.

В углу уже дрых какой-то хрен — видимо, не ушёл вчера. Я пнул его ногой. Он замычал, перевернулся и продолжил дрыхнуть.

— Вставай, — сказал я. — Или плати за ночлег. –

Он не ответил. Я пнул сильнее, сапогом под рёбра. Он завалился набок, и я увидел, что он не дрыхнет. Он вообще не дышит. Синий уже, губы чёрные, глаза открыты и смотрят в потолок. Яд. Кто-то переборщил с угощением. Или сам перебрал — здесь такое бывает. Пойло у меня дешёвое, но крепкое. Сердце не у всех выдерживает.

— Сука, — сказал я.

Обыскать его — времени нет. Всё равно ничего ценного не найду — такие сюда приходят, когда уже нечего терять. Выкинуть — надо. Я ухватил его за шиворот, поволок через чёрный ход. Тело тяжёлое, сука, даже когда мёртвое. Ноги волочатся по полу, оставляют след. В переулке, за трактиром, течёт река. Точнее, не река — сточная канава, которая впадает в порт. Вода там чёрная, воняет хуже, чем в моём подвале, и по утрам покрыта радужной плёнкой. Крысы уже ждали — шуршали в мусоре, поблёскивали глазами. Жирные, наглые, их тут никто не трогает. Я скинул тело в воду, оно булькнуло и ушло под мостки. К вечеру уплывёт в порт. К утру его найдут, наверное. А может, и нет. Течение там хитрое, иногда затягивает под сваи, и тогда тело всплывает через неделю, раздутое, неузнаваемое. Не моё дело.

Вернулся, вымыл руки. Вода в ведре сразу стала красной. Плеснул на пол — всё равно никто не заметит, пол и так в разводах, в пятнах, в засохшей грязи. Налил себе кружку. Первая за день — за упокой. Хуй знает, чей. Может, его. Может, моей печени. Может, всех сразу.

К обеду подтянулись первые. Трое мужиков с порта, грузчики. Руки в мозолях, спины кривые, лица серые от недосыпа и дешёвого пойла. Заказали похлёбки и пива. Жрали молча, только ложками стучали по глиняным мискам. В тишине это звучало громко, как-то даже угрожающе. Потом один сказал:

— Слыхал, Дорн? В порту опять тело нашли. –

— Где не находят, — ответил я.

— Этот колдун был. Говорят, его маги из ассоциации того. –

— Кто говорит? –

— Люди говорят. –

— Люди много говорят. –

Он замолчал. Допили, расплатились медяками, ушли. Я сгрёб монеты в ящик под стойкой. Там уже лежало немного — на хлеб, на мясо, на взятки страже. Без взяток здесь никак. Стражники приходят каждый вечер, жрут и пьют бесплатно. Зато не лезут, когда надо трупы выносить. Удобно.

Днём пришли наёмники.

Четверо. Я их знал — отряд Короткого, который на стене. Этот молодой, но злой, как сто чертей. Они за стену ходят, на тварей охотятся. Рожи битые, броня драная, кое-где залатанная наспех, но глаза живые. Пока живые. Они всегда так выглядят — будто только что из мясорубки, но ещё держатся.

— Дорн, жрать давай, — сказал старший. Я его знал как Короткого, как раз таки. — потому что ростом не вышел, но злой, как его командир. В драке страшен, говорят. –

— Мясо есть. Хлеб есть. Пиво есть. –

— Давай всё. –

Я налил, наложил. Они жрали молча, только челюсти хрустели. Потом Короткий сказал:

— Слыхал про Томаша? –

Я напряг память. Томаш. Молодой, тощий, из порта сбежал. В отряд просился. Гуннар его взял, царствие небесное. Потом Гуннар с отрядом в шахты полез, и почти все там сдохли. А Томаш выжил. Вернулся один, обожжённый, с пустыми глазами. Где-то здесь ошивался, пил много, молчал ещё больше. Садился всегда в один угол — вон тот, у окна. Заказывал самое дешёвое пойло и сидел, смотрел в стену. Иногда я замечал, что он шевелит губами, будто с кем-то разговаривает. Но никогда не слышал ни слова.

— Ну? — переспросил я.

— Пропал Томаш. Вчера. На заказ пошёл с новым отрядом, да не вернулся. Тварь там какая-то в лесу объявилась, крупная. Отряд вернулся, а его нет. Ни тела, ничего. Будто сквозь землю провалился. Или в пасть твари — но тогда бы следы остались. Кровь, там, лохмотья. А тут — пусто.–

Я кивнул. Налил ещё.

— Помянуть? –

— Рано поминать, — сказал Короткий. — Может, жив ещё. Всякое бывало. Вон Гуннар думали — сдох, а он выжил. Правда, потом всё равно сдох. Но не сразу. Месяц ещё продержался. –

— Тогда выпьем за то, чтобы объявился. –

— Идёт. –

Мы выпили. Я подумал: парню было лет двадцать. Может, двадцать два. Из порта сбежал, чтобы не сдохнуть под ящиками. Сдохнуть под тварью — не лучше. А может, и лучше. Хуй пойми.

Короткий посмотрел на меня.

— Ты его знал? –

— Заходил иногда. Молчал много. Садился в тот угол, — я кивнул в сторону тёмного угла у окна. — Заказывал пойло, сидел, смотрел в одну точку. Ни с кем не разговаривал. Иногда мне казалось, что он вообще забыл, как разговаривать.–

— Он всегда молчал. Гуннар говорил: "Ты как рыба, Томаш. Только рыба хотя бы плавает, а ты тонешь". Ну и утонул, сука. Или не утонул — кто его знает. Может, выплывет ещё. –

Они допили, расплатились, ушли. Я смотрел им вслед и думал: надолго ли их? Месяц? Два? Потом кто-то другой будет сидеть за этим столом и поминать Короткого. Или искать его, если пропадёт. Круг.

Я налил себе ещё.

Вечером началось веселье.

Сначала пришли стражники. Четверо, с рожами, которые хотели жрать и пить бесплатно. Я поставил им пиво, сунул хлеба с мясом. Они уселись в углу, загалдели. Один, молодой, вертлявый, всё крутил башкой, высматривал кого-то. Глаза бегали, руки дёргались — на взводе был, что ли.

— Дорн, — позвал он. — Тут сегодня этот... ну, который из ассоциации, не заходил? –

— Кто? –

— Ну этот, переговорщик. Баба такая, рожа перекошена, шрамы через всю щёку, глаз не открывается. Говорят, она тут сидит постоянно. Люди видели. –

Я вспомнил. Агнесса. Я её видел несколько раз. Она всегда садилась в самый тёмный угол, заказывала самое крепкое пойло и сидела молча, глядя в стену. Платила исправно. Ни с кем не разговаривала. Один раз я заметил, как она смотрит на свои руки — они у неё были в шрамах, пальцы кривые. Долго смотрела, потом спрятала под стол.

— Бывает, — сказал я. — Сегодня не было. –

— Если придёт, скажи нам. –

— Зачем? –

— Надо, — он отвернулся.

Я пожал плечами. Мне плевать, кому что надо. Лишь бы платили.

Через час пришла Агнесса. Как чувствовала.

Она вошла тихо, почти неслышно. Встала на пороге, оглядела зал своим одним глазом — второй заплыл, не открывался, веко висело мешком. Увидела стражников в углу, поморщилась — это было заметно даже при тусклом свете — но прошла к своему месту. Самый тёмный угол, у стены, откуда видно дверь и чёрный ход. Села, ссутулилась, стала частью темноты.

Я подошёл, поставил кружку. Она не заказывала — я знал, что она пьёт. Дешёвое пойло, самое крепкое, какое у меня есть.

— Стража спрашивала, — сказал я негромко, ставя кружку.

Она подняла голову. Глаз — один, мутный, с красными прожилками, с бельмом на зрачке — смотрел на меня без выражения. Будто я пустое место.

— И что ты сказал? –

— Что не было. –

Она кивнула. Достала монеты, положила на стол. Рука дрожала — мелко, едва заметно, но я заметил. Тридцать два года научили замечать такие вещи.

— Если спросят ещё — скажи, что не было, не хочу даже видеть их сегодня. Заебали пороги околачивать. –

— Скажу. –

Она пила молча, маленькими глотками, не отрывая взгляда от двери. Я вернулся за стойку. Через полчаса она ушла, оставив недопитую кружку и монеты на столе. Я убрал посуду, монеты забрал. Мне плевать, кто она и что ей надо. Платит — значит, клиент.

Ночью пришли те, кого я не ждал.

Человек в тёмном плаще. Лица не видно — капюшон низко надвинут, только глаза поблёскивают в свете свечей. Пустые, холодные, как у рыбы на прилавке. Такие глаза я видел у тех, кто уже не человек. Или ещё не совсем человек. Кто-то из них, из тварей, что приходят в облике людей.

— Дорн? — спросил он. Голос без интонаций, будто покойник заговорил.

— Допустим. –

— Мне нужна информация. –

— Информация стоит денег. –

Он положил на стойку золотой. Настоящий, тяжёлый, с чеканкой. Я таких давно не видел — здесь в основном медяками расплачиваются, иногда серебром. Золото здесь не в ходу — слишком опасно, сразу привлечёшь внимание. Но он, видимо, не боялся.

— Кто здесь бывает из магов ассоциации? –

— Много кто. Они же тоже пить хотят. Им тоже надо забыться. –

— Агнесса. Приходит? –

— Бывает. –

— Когда? –

— Когда хочет. Когда накатывает. Когда не может уснуть. Когда видит тех, кого убила. Хер её знает. Она не предупреждает. –

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Глаза его не моргали. Потом положил ещё золотой.

— Ты мне не нравишься, трактирщик. Но ты делаешь свою работу. Я уважаю это. Если она придёт — дай знать. Вот по этому адресу. –

Он протянул бумажку. Я взял. Посмотрел. Адрес был где-то в порту, в самых гнилых кварталах, куда даже стража не суётся. Там даже крысы дохнут от того, что там водится.

— А если не дам? –

— Тогда я приду снова. И разговор будет другим. –

Он ушёл так же тихо, как появился. Я спрятал золотые в ящик, под доску, где лежала заначка. Бумажку сжёг в свече. Пепел растёр пальцами.

На хуй мне сдались его разборки. Агнесса платит регулярно. Этот заплатил раз. Значит, Агнесса выгоднее. Простая арифметика.

Через час пришёл ещё один. Этого я знал. Местный алкаш, кличка Щербатый — за щербатые зубы и вечно гнилой рот. Он стучал в церковь за еду. Сдавал всех, кого видел. Мразь, конечно, но полезная. Иногда от него можно было узнать такое, о чём даже стражники молчат. Он втирался в доверие к тем, кто пил здесь, вынюхивал, выспрашивал, а потом бежал доносить.

— Слух, — зашептал он, подсаживаясь ближе. От него разило перегаром, гнилью и тем особенным запахом нищеты, который не выветривается никогда. — У меня дело. –

— У тебя всегда дело, ты его только в нужнике оставь сначала. Говори. –

— Тут такие дела. В городе неспокойно. Говорят, граф вчера такую тварь завалил — всю стену забрызгало. Полгорода видело, как там полыхало. Даже здесь, в порту, было видно зарево. Я сам видел — небо алым горело. –

Я кивнул. Про графа слышал. Велес. Тот ещё хрен, но дело делает. Тридцать лет на стене, ни разу не дрогнул. Про такого даже я, трактирщик, слышал. Люди говорят, он один целые отряды тварей выкашивает.

— И что? –

— А то, что церковь недовольна. Говорят, граф слишком много власти взял. Хотят его подвинуть. Налог там какой-то придумали, чтобы магов задавить. Чтобы они не смели силу показывать. –

— Это не моё дело. –

— Твоё, не твоё, а если графа уберут, стена рухнет. И тогда все сдохнем. Твари попрут, никого не спросят. Они до порта доберутся за ночь. И до твоего трактира — тоже. –

— Все когда-нибудь сдохнут. –

Он посмотрел на меня, будто впервые увидел. Будто я не трактирщик, а пришелец с другой планеты.

— Ты странный, Дорн. –

— Я тридцать два года тут сижу. Если бы не был странным, давно бы сдох. Или сошёл с ума. Или зарезали бы. Или отравили бы. Или просто сердце не выдержало бы. –

Я налил ему кружку. Он выпил, закусил рукавом, ушёл, шатаясь. Я остался один.

Под утро случилось то, что случается каждую ночь.

В углу зашумели. Двое каких-то, оба пьяные в стельку, оба злые как черти. Сцепились из-за бабы или из-за денег — хуй пойми, я даже не всматривался. Услышал только хруст, потом крик, потом тишину.

Когда подошёл, один уже лежал с перерезанным горлом. Кровь растекалась по полу, чёрная в свете свечей, смешивалась с пролитым пивом, с грязью, с чем-то ещё. Второй сидел рядом, с ножом в руке, и смотрел на меня мутными глазами. В глазах плескался ужас пополам с похмельем.

— ээээ, мужик, э-это не я, — сказал он. — Он сам. Сам взят и напоролся. –

— Он сам себе горло перерезал? — спросил я.

— Ну... типа того. –

— Вали отсюда. –

Он ушёл, пошатываясь, чуть не упав на пороге. Я посмотрел на тело. Опять тащить в реку. Заебалось.

Я ухватил его за шиворот, поволок к чёрному ходу. Тело тяжёлое, хотя мужик был не крупный. Кровь ещё текла, пачкала пол, оставляла чёрный след. Ладно, утром вытру. Если не вытру — тоже ничего. Пол и так чёрный.

В переулке уже светало, небо на востоке серело, где-то за крышами занималась заря. Крысы шуршали в мусоре, деловито копошились, не обращая на меня внимания. Жирные, наглые, их тут никто не трогает. Я скинул тело, оно булькнуло и пошло ко дну. Вода на мгновение почернела, потом сомкнулась.

Вернулся, вымыл руки. Вода в ведре опять стала красной. Плеснул на пол — всё равно уже не отмыть до конца. Налил себе кружку.

Обычная ночь.

Позднеепришла старуха. Я её знал — живёт у стены, лепёшками торгует. Иногда заходила, покупала хлеб, если свой не успевала испечь. Тихая, незаметная, но глаза живые, всё замечают. Такие глаза бывают у тех, кто пережил много и больше ничего не боится.

— Дорн, — сказала она, подходя к стойке. Голос у неё был тихий, но твёрдый. — Ты газету читал? –

— Я не читаю газет. Мне их сюда не носят. Я вообще читать не люблю — буквы прыгают. –

— А зря. Там про графа пишут. Говорят, его чуть не убили. Ночью кто-то напал, еле отбился. Пятерых положил, сам раненый. –

— Кто? –

— Не написано. Может, свои, может, чужие. Может, те, кому он мешает. Но ты это... если что, у тебя тут люди разные бывают. Может, услышишь что.–

— Услышу — молчать буду.

Она кивнула. Купила хлеб, завернула в тряпицу, ушла, шаркая ногами. Я смотрел ей вслед и думал: зачем ей это? Старая, нищая, скоро сдохнет. А переживает за графа, за город, за всех. Странные люди.

Днём опять пришли наёмники. Другие. Эти были с юга, говорили с таким акцентом, что я еле понимал. Но платили хорошо — серебром, не медяками. Заказали жрать, пить, баб. Баб у меня не было, я послал их в публичный дом за углом. Они обиделись, но жрать остались.

Один, здоровый детина с нашивками какого-то отряда, спросил, жуя мясо:

— Слышал, у вас тут граф есть, который тварей валит? –

— Есть. –

— Сильный? –

— Сильный. Говорят, позавчера такую тварь завалил, что стена дрожала. Я сам видел, как там полыхало. Даже здесь, в порту, земля тряслась.–

— А почему он тогда всех тут раком не поставит? Почему не приструнит церковь с магами? –

— Потому что не хочет. Ему власть нахуй не сдалась. Он просто стоит на стене и делает своё дело. Тридцать лет стоит. А если начнет их прижимать сверх меры, то они объединяться. И тогда городу вообще пизда придет. –

Здоровый усмехнулся, обнажив щербатые зубы.

— Не хочет власти? Таких не бывает.

— Бывает. Он тридцать лет там стоит. Люди говорят, у него принципы. –

— Принципы, — здоровый хмыкнул. — Странный город у вас. Все странные. –

— Привыкнешь. –

Они допили, расплатились, ушли. Я сгрёб монеты в ящик.

Вечером пришёл тот, кого я боялся.

Не боялся — ну, скажем так, не ждал.

Человек в рясе. Не простой церковник — инквизитор. Я таких за версту чую. Слишком чистые, слишком спокойные. И глаза — как у того, в плаще. Пустые. Смотрят сквозь тебя, будто ты уже покойник. Такие приходят только за одним.

— Трактирщик, — сказал он. Голос тихий, но в нём чувствовалась сила. Такая, что хотелось подчиниться. — Я ищу одного человека. –

— Все кого-то ищут. –

— Демонопоклонника. Он был здесь. Неделю назад. С кем-то встречался. –

Я напряг память. Демонопоклонник? У меня каждый второй — демонопоклонник, если принюхаться. Но чтобы явный... чтобы тот, за кем такие приходят...

— Не знаю такого. –

— Он был в рясе. Как я. Но не наш. Его зовут Игнатий. Был служкой в храме. Потом исчез. –

Я вспомнил. Игнатий. Тихий, незаметный, но я его запомнил. Потому что от него пахло тем, чем пахнут те, кто слишком долго был внизу. Той самой сладостью, от которой мутит. И глаза у него были — не пустые, как у этого, а горящие. Как у безумца.

— Был один, — сказал я. — Неделю назад. С купцом разговаривал. Купец тот ещё, с рынка, который потом разорился и сгинул. Я его больше не видел. –

— О чём разговаривали? –

— Я не слушаю разговоры. Я наливаю и убираю. Иногда выношу трупы. –

Инквизитор смотрел на меня долго. Очень долго. Потом кивнул.

— Если увидишь его снова — дай знать. Церковь заплатит. –

— А если не увижу? –

— Тогда не увидишь. –

Он ушёл. Я выдохнул. Такие не шутят. Если бы я знал, где Игнатий, — сказал бы? Наверное, нет. Не из принципа — просто не люблю, когда мне указывают.

Ночью я сидел за стойкой и пил. Уже не помню, который час. В трактире было пусто — даже алкаши разошлись, даже стражники убрались. Только я и свечи. Огоньки дрожали, отбрасывали тени на стены. Тени плясали, как живые.

В дверь постучали. Тихо, осторожно.

— Закрыто, — сказал я.

Стук повторился.

— Закрыто, блядь.

Ещё стук.

Я открыл. На пороге стоял парень. Молодой, тощий, грязный, в лохмотьях. Глаза бешеные, зрачки расширены, руки трясутся мелкой дрожью. В одной руке — нож, в другой — что-то завёрнутое в тряпку. Из-под тряпки сочилась кровь.

— Дорн? — спросил он, заикаясь.

— Допустим. –

— Мне нужно спрятаться. –

— Деньги есть? –

— Нет. –

— Тогда иди в другое место. –

— Меня убьют. –

— Всех когда-нибудь убьют. –

Он посмотрел на меня с такой тоской, с такой безнадёгой, что я на секунду задумался. Напомнил мне Томаша. Тоже молодой, тоже тощий, тоже глаза бешеные. Тот тоже пришёл однажды, тоже просился. Я пустил. Потом он пропал. Может, жив, может, нет.

— Ладно, — сказал я. — Иди в подвал. Сиди тихо. До утра. Утром уйдёшь. –

Он кинулся внутрь, чуть не упал, споткнувшись о порог. Я закрыл дверь, задвинул засов.

Через час пришли те, кто его искал. Трое, с рожами, которые не оставляют свидетелей. Такие, что лучше не встречаться в тёмном переулке. Я открыл, они спросили про парня. Я сказал — не видел. Они обыскали зал, заглянули в подсобку, в подвал не полезли — повезло. Ушли, хлопнув дверью.

Утром я разбудил парня. Он сидел в углу, сжавшись в комок, и трясся.

— Вали, — сказал я. — И больше не приходи. –

Он выбежал, даже не поблагодарив. Даже не обернулся.

Я налил себе кружку. Обычное утро.

Знаешь, что самое смешное? Мне плевать на всех. На графа, на церковь, на ассоциацию, на демонопоклонников, на наёмников, на беглых. Мне плевать, кто победит, кто сдохнет, кто продаст душу, кто спасёт город. Мне не плевать только на одно — на этот трактир.

Тридцать два года я тут сижу. Тридцать два года, сука. Я выносил трупы, я утирал кровь, я прятал беглых, я врал страже, я поил убийц и жертв за одним столом. Я видел, как дохнут те, кого я знал годами. Я видел, как приходят новые, такие же.

И так будет всегда. Пока стоит этот вонючий трактир. Пока есть кому наливать.

Граф там на стене тварей валит. Тот инквизитор в подвалах людей пытает. Агнесса приходит утопить боль в кружке. Томаш пропал — может, жив, может, нет. Игнатий стал тварью и сдох под мечами инквизиции. Бабка лепёшки печёт. Много тех кого я знал, того кого видел и кого больше этот город никогда не увидит вновь.

А я просто наливаю

Утром придут новые. Будут жрать, пить, буянить, дохнуть. Я буду выносить, убирать, врать, наливать.

Круг.

__

[Комментарий Морозова]

Я бывал в этом трактире так часто, что Дорн привык, перестал замечать. Наливал, когда подходил, а разок даже предложил работу.

Видел всякого. Наёмники, стражники, беглые, шлюхи, убийцы. Здесь бывали многие, даже те, кого в человеческом мире не должно быть, впрочем, мы делали вид, что не видим друг друга. Мне было неохота, им не с руки.

Спросил его однажды: зачем ты всё это делаешь? Посмотрел долго так. Потом говорит: а что мне ещё делать? Тридцать два года, говорит. Только наливать, убирать и врать. Это моя работа. Спросил: а если трактир сгорит? Говорит: значит, сгорю вместе с ним.

У каждого здесь своя работа. У него — наливать. У меня — записывать.

Улица была в последний день обычной — утро серое, дождь моросит. Город воняет рыбой и нечистотами. Торговки орут, собаки лают. Обычное утро в Вилтуне.