Гнев богов

Пролог. Гнев на небесах

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: Зимний вечер Место: Небесные чертоги — орбитальная станция Древних, парящая в эфирной пустоте над Айросом

Время здесь текло иначе.

Секунды для смертных могли длиться вечность, а годы пролетать как мгновения — но боль и злобу, которую чувствовала Нергал, была вне времени. Она пульсировала в такт её гневу, разгоняя эфирные токи по всему залу, заставляя мерцать звёзды за прозрачными стенами чертогов. Этот ритм отдавался в камне, в воздухе, в самих мыслях — и вечный свет меча Азура на миг показался тусклее.

Небесный чертог — орбитальная станция Древних, парящая в эфирной пустоте над Айросом — никогда не был местом покоя. Семь кресел, окружавших пустой трон Верховного бога, хранили отпечатки сущностей своих владельцев: чёрный обсидиан, багровый металл, зелёный нефрит, грубый камень, тусклое серебро, живое дерево и нечто, напоминающее застывший свет. Каждое кресло помнило тысячелетия споров, интриг и редких моментов единства.

Сейчас единства не было. Был только гнев.

Нергал сидела в кресле из чёрного обсидиана, и её пальцы нервно барабанили по подлокотнику. От неё исходили волны ледяной ярости — они стелились по полу, поднимались к высокому сводчатому потолку, заставляли мерцать эфирные линии, пульсирующие в стенах. Она была прекрасна той особой, пугающей красотой, что заставляет сердца смертных замирать от ужаса и восхищения одновременно. Длинные чёрные волосы струились по плечам, глаза горели багровым огнём, а кожа отливала перламутром — наследие Аэтериев, которое она носила с гордостью.

— Он мёртв, — произнесла она. Голос её звучал тихо, но в этой тишине каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Мой слуга. Моя воля в мире смертных. Вэл’Шан… мёртв.

Азур, восседавший в кресле из багрового металла, даже не шелохнулся. Бог войны и справедливости был массивной фигурой — широкоплечий, с коротко стриженными серебристыми волосами и глазами, в которых, казалось, горело вечное пламя. На поясе его покоился меч из чистого света — «Воздаяние», как называли его смертные. Спокойствие Азура было обманчивым; за ним чувствовалась сила, способная сокрушать армии. Но сейчас в этом спокойствии читалось нечто иное: он словно взвешивал слова Нергал на незримых весах.

— Я знаю, — ответил он. Голос его звучал ровно, без тени сочувствия или злости. — Это прискорбно. Но Вэл’Шан был всего лишь инструментом. Инструменты ломаются.

— Он был моим инструментом и только моим! — Нергал вскочила, и волна холода ударила по залу, заставляя даже вечность на мгновение содрогнуться. — И его сломали. Кто!. Люди!. Грязные, никчёмные тараканы под ногами, которые даже не умеют колдовать! Они убили его. Взяли в плен, а потом… — её голос дрогнул, но лишь на мгновение. — Потом я сама забрала его душу. Чтобы он не мучился. Чтобы не достался им. Что бы их скверна не запятнала его.

Лирна, сидевшая в кресле из зелёного нефрита, увитого живыми лианами, вздохнула. Богиня жизни, воды и семьи была полной противоположностью Нергал — мягкие черты лица, тёплые карие глаза, длинные русые волосы, в которые были вплетены живые цветы. Её кресло пульсировало в такт дыханию самого мира, и от него исходило успокаивающее тепло. Но когда Нергал бросила фразу о «грязных однодневках», лианы на подлокотниках чуть заметно съёжились, словно от оскорбления.

— Ты могла оставить его живым, Нергал, — тихо сказала Лирна. — Он мог бы рассказать нам больше об этом человеке. О Лексе.

— Мне не нужны рассказы, — отрезала Нергал. — Мне нужна его смерть, мучительная смерть.

Вельгар, сидевший в кресле из тусклого серебра, небрежно крутил в пальцах светящуюся монету. Бог дорог, торговли и удачи выглядел безучастным — полулежа, с лёгкой усмешкой на губах, но взгляд его был цепким, как у сталкера, высматривающего добычу. Когда Нергал упомянула смерть, монета на миг замерла в воздухе, словно сама удача задумалась об исходе этой истории.

— Смерть, смерть, смерть, — протянул он, не прекращая крутить монету. — Ты всегда такая категоричная, Нергал. А этот Лекс… он ведь не просто бунтует. Он меняет правила игры. Мои сталкеры в Механосе только о нём и говорят. Имя становится символом. Это ценнее любой магии.

— Символы надо уничтожать вовремя, — холодно заметил Азур. — Если рабы перестанут бояться, они перестанут быть рабами. Вера без страха порождает гордыню. Я не хочу судить мир, где каждый мнит себя равным богам.

— Я и собираюсь его уничтожить, даже нет я собираюсь его стереть. Что бы памяти о нем не осталось. — усмехнулась Нергал. — Вопрос только в том, как.

Лирна покачала головой.

— Ты не чувствуешь этого, Нергал? Я чувствую. Вера в него растёт с каждым днём. Чистая, светлая вера, питаемая надеждой. Если мы убьём его сейчас, эта вера никуда не денется. Она перейдёт на кого-то другого. Может быть, на Айрин. Может быть, на того же Грыма. А может — на кого-то из нас. Убивать его сейчас — значит создавать мученика. Вместо этого я предлагаю дать ему шанс… ошибиться. Показать тем, кто в него верит, что он всего лишь человек. Что он может предать, сломаться, проявить слабость. Мы не должны его убивать — мы должны заставить его разочаровать своих же последователей. Тогда вера умрёт сама, без нашего прямого вмешательства.

— Ты предлагаешь играть в их игры? — в голосе Нергал зазвучало презрение. — Пока он растёт, набирает силу, собирает армию?

— Я предлагаю не торопиться, — твёрдо ответила Лирна. — Понаблюдать. Найти его уязвимые места. Ударить тогда, когда это будет не героической смертью, а жалким концом.

— А я предлагаю компромисс, — вмешался Вельгар, убирая монету. — Пусть бароны, маги, его собственные люди с ним разбираются. А мы будем наблюдать. Если он выживет… тогда и решим.

— Выживет? — Нергал рассмеялась — холодно, безрадостно. — Он не выживет. Я позабочусь об этом.

Кователь стоял у огромного окна, выходящего на далёкие Красные горы. Там, внизу, за многие лиги каменных коридоров и холодных вершин, теплилась искра сопротивления. Люди — те самые «однодневки», «грязь под ногами» — готовились к новой войне. А он смотрел на них и вспоминал.

Кресло Кователя было из грубого камня с вкраплениями руды — единственное, что не пыталось казаться прекрасным. Он сам был таким же: коренастый, с руками, покрытыми старыми шрамами от ожогов, с густой седой бородой, заплетённой в косицы. Бог-кузнец не носил роскошных одежд — простая холщовая рубаха и кожаный фартук, перепачканный угольной пылью. Он был здесь чужим. Он всегда был здесь чужим.

Он помнил.

Помнил, как в лабораториях Древних, среди гула машин и мерцания кристаллов, создавались первые люди. Не рабы — помощники. Творцы. Инженеры, способные чинить то, что ломается. Он видел их глаза — чистые, не замутнённые эфиром, горящие любопытством и жаждой созидания.

Теперь этот мир пожирал сам себя. А люди, созданные для созидания, вынуждены были убивать, чтобы выжить.

Кователь молчал. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.

— Я требую, — голос Нергал прорезал тишину. — Я требую, чтобы Совет принял решение. Немедленно.

— Ты не можешь требовать, — лениво заметил Вельгар. — Ты можешь только просить.

— Тогда я настаиваю, и.. прошу — она процедила это слово сквозь зубы. — Я прошу уничтожить этого человека. Эту аномалию. Он не слышит зова эфира. Абсолютно глух. Вы понимаете, что это значит? Он — пустота. Но при этом он видит суть эфира. Чинит механизмы Древних. Перепрограммирует их. Если он продолжит, если получит доступ к тому, что спит глубоко под землёй…

— Ты говоришь о Пожирателях? — тихо спросил Азур.

— Я говорю о любой угрозе, — отрезала Нергал. — Этот человек нарушает баланс. Если мы не остановим его сейчас, через год у него будет армия. Через два — он осадит Стальной Шпиль. А через три нам придётся иметь с ним дело лично. Но Великий Договор не позволит нам вмешаться напрямую.

— Великий Договор, — эхом отозвался Азур. — Да, это проблема.

— Но Договор не запрещает создать аватара, — вставил Вельгар. — Проекцию части силы. Отдельную сущность, которая будет действовать от нашего имени. Она не нарушит равновесия.

— Ты предлагаешь послать в мир смертных аватара? — Лирна нахмурилась. — Это опасно. Если его уничтожат, часть силы пропадёт навсегда.

— Или усилится, если аватар победит, — парировал Вельгар. — Риск есть всегда. Но рисковать частью силы лучше, чем рисковать всем.

Нергал шагнула к трону Верховного бога. Пустой, чёрный, инкрустированный кристаллами, он возвышался над всеми, напоминая о том, что даже боги не всесильны.

— Я согласна, — сказала она. — Я создам аватара. Я вложу в него свою ненависть, свою гордость, свою жажду мести. Она пойдёт в мир смертных и уничтожит этого выродка. А если погибнет сама… — она усмехнулась. — Потеря части силы лучше, чем потеря всего.

Лирна поднялась с кресла. Живые лианы, увивавшие его, потянулись к ней, словно ища защиты.

— Нергал, я понимаю твой гнев. Но этот человек — не просто враг. Он — знак. Знак того, что мир меняется. Мы не можем остановить изменения, убивая их носителей.

— Можем, — отрезала Нергал. — И сделаем.

Все взгляды обратились к Кователю.

Он стоял у окна, спиной к собравшимся. Его широкая спина, покрытая старой, въевшейся в кожу угольной пылью, была неподвижна.

— Кователь? — голос Лирны прозвучал мягко. — Ты ничего не скажешь?

Долгая пауза. Потом он медленно повернулся.

В его глазах была древняя, глубинная печаль. Такая, какая бывает только у тех, кто помнит то, что другие забыли.

— Вы все забыли, кем они были на самом деле, — голос его был низким, рокочущим, как далёкий камнепад. — Люди. Не рабы. Не скот. Они были помощниками. Творцами. Инженерами, которые строили этот мир вместе с нами. А теперь мы сами толкаем их к гибели.

— Они — ошибка, — отрезала Нергал.

— Нет, — Кователь покачал головой. — Они — чистота. Единственные, кто не был искажён эфиром. И если они выживут, возможно, мир заслуживает нового начала. Если нет… значит, мы все заслужили забвение.

Он замолчал и снова отвернулся к окну.

И тогда тишина пришла.

Не та, что бывает между спорами. Другая. Она спустилась с высоты, которой у этого зала не было, и легла на плечи богов, как тяжёлый плащ. Воздух перестал двигаться. Эфирные линии в стенах замерли. Даже звёзды за прозрачными стенами потускнели, словно прикрыли глаза.

Боги замерли. Нергал опустила голову, признавая высшую власть. Даже Азур склонился вполоборота. Вельгар перестал крутить монету.

Пустой трон в центре зала вспыхнул — не светом, а самим присутствием. Верховный бог не имел формы, не имел лица, не имел голоса в привычном смысле. Он был — и этого было достаточно.

— Я слышал ваши споры, — сказало присутствие, и эти слова не прозвучали, а проникли прямо в сознание, заполняя каждую клетку. — Прямое вмешательство бога в мир смертных запрещено Великим Договором. Но Договор не запрещает создание аватара. Проекции части божественной силы, отдельной сущности, которая будет действовать от имени бога.

— Я согласна, — выдохнула Нергал.

Прошло мгновение — вечность для богов, миг для смертных.

— Да будет так.

Присутствие исчезло. Трон снова стал пустым, только слабое свечение ещё несколько секунд напоминало о том, что здесь только что была воля, способная создавать и разрушать миры.

Боги расходились молча, каждый погружённый в свои мысли. Азур первым покинул зал, его тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине. Лирна задержалась на мгновение, бросив на Кователя тревожный взгляд, потом исчезла в зелёной вспышке. Вельгар, пожав плечами, растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий звон монет.

Нергал ушла последней — гордая, прямая, но в её походке чувствовалась не только ярость, но и что-то ещё… может быть, страх. Страх перед тем, что она собиралась сделать.

Кователь остался один.

Он стоял у окна, глядя на далёкие Красные горы. Там, внизу, теплилась искра. Маленькая, почти незаметная, но живая. Та самая.

Он медленно поднял руку. Его пальцы, покрытые мозолями и старыми шрамами, коснулись эфирного потока, струящегося вдоль стены. Поток был горячим, пульсирующим в такт биению самого мира. Кователь закрыл глаза и сосредоточился.

Он не мог нарушить волю Совета. Не мог открыто выступить против Нергал. Но он мог помочь. Чуть-чуть. Почти незаметно.

Его пальцы скользнули по эфирной нити — и на мгновение нить стала чуть тоньше, чуть прозрачнее в одном месте. Но Кователь не просто ослабил её. Он вложил в это место нечто большее — искру того, что помнил сам. Чистоту. Ту самую, с которой когда-то создавались первые люди. Маленькую, почти незаметную песчинку знания, которая могла бы пригодиться тому, кто достаточно глух к эфиру, чтобы её услышать.

Словно кузнец, ставящий метку на клинке, чтобы знающий мог найти слабину. Никто из богов этого не заметил. Даже Нергал, поглощённая гневом, не почувствовала, как в её будущем творении зародилась трещина.

Кователь убрал руку и долго смотрел на то место, где только что стояла Нергал. В его глазах не было торжества — только печаль.

— Если они выживут, — прошептал он одними губами, — возможно, мир заслуживает нового начала. А если нет… значит, мы все заслужили забвение.

Он развернулся и медленно пошёл к выходу. Его шаги, тяжёлые, как удары молота по наковальне, затихли в бесконечных коридорах небесных чертогов.

Интерлюдия 1. Рождение тьмы

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время:Та же ночь Место:Чертоги Нергал, личные покои

Стены здесь не из камня.

Нергал знает это, потому что чувствует их каждой частицей своего существа. Стены помнят крики, которые вырывались из груди умирающих, когда она забирала их души. Сейчас они молчат. Притихли, замерли, словно звери, почуявшие приближение хищника. Она не слушает их — она слышит только биение собственного сердца.

Кокон дышит. Ритм его дыхания совпадает с биением её сердца, и это единство заставляет её замереть. Впервые за тысячелетия она чувствует себя не богиней, а творцом.

Она стоит перед ним уже много часов. Пальцы, которые держали посохи и творили заклинания, которые писали судьбы и стирали города, сейчас дрожат. Мелко, едва заметно. Она не позволяет себе смотреть на них.

Вэл'Шан. Имя вспыхивает в сознании, обжигает, как удар плети. Вэл'Шан, мой лучший слуга. Моя воля. Моё… Она не договаривает. Потому что там, внизу, в каменной норе, он лежал мёртвый, а на стене светилась надпись — её надпись. Ей.

Сгусток внутри неё пульсирует. Тьма, которую она прятала так глубоко, что сама почти забыла о ней, теперь рвётся наружу. Память о том, как он — человек, который даже не умел колдовать, — посмел смотреть на неё. Через Вэл'Шана. Через его глаза. Прямо в душу.

Она выдыхает. Сгусток вырывается из груди — тяжёлый, холодный, живой — и перетекает в кокон.

Но на мгновение, в самую последнюю секунду, когда тьма касается оболочки, Нергал чувствует странное сопротивление. Словно внутри кокона уже есть что-то, чего она не закладывала. Как будто кто-то невидимый оставил свой отпечаток раньше неё. Слишком поздно — сгусток уже внутри, кокон вспыхивает багровым и начинает пульсировать.

Она отмахивается от ощущения. Померещилось. Усталость, пустота в груди, гнев — вот что мешает чувствовать эфир как прежде.

Это больно. Она забыла, как это — чувствовать боль. А сейчас чувствует. Жжение в груди, пустоту там, где только что была часть её сущности, слабость в коленях. Она пошатывается, и осколки под ногами хрустят. Звук разносится по залу, отражается от стен, возвращается искажённым эхом.

Голоса просыпаются. Тонкий, протяжный вой — тот, что всегда звучит в её чертогах, когда кто-то умирает. Или, когда кто-то рождается. Они чувствуют её слабость. Они ждут.

Нергал сжимает кулак. Даже опустошённая, даже с дырой в груди, она остаётся хозяйкой.

Вой обрывается. Стены затихают, вжимаются в себя, вспоминают, кто здесь богиня.

Кокон пульсирует ярче.

Она смотрит, как внутри обретает форму её гнев.

Сначала — тени. Потом пальцы. Тонкие, длинные, с ногтями, которые заостряются на концах, как лезвия. Руки. Предплечья. Каждая деталь проступает сквозь оболочку медленно, тяжело, словно тьма наливается плотностью, прежде чем стать плотью.

Нергал задерживает дыхание. Ей не нужно дышать, но она задерживает — потому что так делают те, кто ждёт.

Плечи. Ключицы. Шея.

Лицо. Овал. Скулы, острые, как ножи. Губы — тонкие, сжатые в ниточку.

И глаза. Два провала там, где должны быть зрачки. Две бездны, которые смотрят на неё изнутри кокона.

В них нет ничего. Ни узнавания, ни благодарности. Только пустота.

Нергал смотрит в эту пустоту — и на миг ей кажется, что там, в глубине, прячется что-то, чего она не закладывала. Не её ненависть. Не её гордость. Не её жажда мести. Что-то другое. Что-то, что она не узнаёт, но от чего в груди становится холоднее, чем от любой боли. Она отгоняет эту мысль.

Кокон трескается. Звук — как удар хрусталя о каменный пол.

Из трещины бьёт облако чёрного эфира. Оно оседает багровой дымкой, покрывает пол инеем, оставляет на стенах капли, похожие на кровь. Голоса в стенах затихают — впервые за много лет.

И вместе с эфирным облаком в зал просачивается едва уловимый запах — уголь, горячий металл, кузница. Он исчезает быстрее, чем Нергал успевает понять, откуда он взялся. Она морщится, но списывает это на память о стенах — мало ли какие голоса они хранят.

Фигура внутри шевелится. Медленно. Пальцы сжимаются в кулаки, разжимаются. Руки поднимаются, касаются оболочки — и та осыпается, как сухая листва.

Она делает первый вдох. Воздух здесь — не воздух. Эфир, сгущённый до состояния, которое можно вдохнуть. Холодный, острый, и от него стынет горло. Но она дышит. Жадно.

Веки дрожат. Они открываются.

Два багровых уголька смотрят на Нергал. В них нет ничего, кроме голода. Только вопрос, который не требует слов:

Кого убивать?

Нергал чувствует, как уголки её губ поднимаются в улыбке.

Она подходит ближе. Осколки под ногами затихают. Голоса в стенах молчат. Эфирный иней на полу не тает.

Нергал касается лица аватара.

Пальцы обжигает холодом. Не тем, что бывает от ветра или льда. Тем, который остаётся, когда что-то умирает навсегда. Но под этим холодом — странное, почти незаметное тепло. Чужеродное. Словно в глубине этой тьмы кто-то спрятал уголёк, который не должен здесь находиться.

Она чувствует этот холод и это тепло, но не отводит руку.

Кожа под её пальцами гладкая. Слишком гладкая. Она знает — это пройдёт. Когда Эринния убьёт впервые, на этой коже появятся морщины. С каждым убийством аватар будет становиться всё более человечным. Более опасным.

Аватар смотрит на неё. В её глазах нет узнавания. Только привязанность. Только признание создателя.

Нергал шепчет:

— Ты будешь моей волей. Ты будешь моим гневом, моим мечом.

Она делает паузу. Имя того, кто посмел, жжёт язык, как яд. Она не произносит его вслух.

— Твоё имя — Эринния.

Аватар не кивает. Она просто смотрит. Но в её взгляде появляется фокус. Цель.

Эринния поднимается на ноги.

Её тело ещё мерцает, края фигуры расплываются, собираются снова — аватар ищет свою окончательную форму. Но она стоит. Прямая. Высокая.

Нергал отступает на шаг. Творение не должно быть сковано.

Эринния делает шаг. Пол под её ногой покрывается инеем. Тонким, паутинным узором, который расходится во все стороны. Она поднимает руку — и в её ладони сгущается тьма. Она смотрит на неё, потом разжимает пальцы, и тьма исчезает.

Она готова.

Эринния поворачивается к Нергал. В её глазах — всё та же пустота. Но пустота эта ждёт. Наполнится.

Нергал кивает.

Аватар делает шаг вперёд — и растворяется в воздухе. Без звука. Без вспышки. Остаётся только запах озона и багровый отблеск на стенах, который медленно гаснет.

Нергал остаётся одна.

Она стоит в центре зала, и тьма вокруг неё дышит. Голоса в стенах возвращаются — тихо, нерешительно. Они помнят, как она заставила их замолчать. Они не рискуют.

Она смотрит на то место, где только что стояла Эринния. Впервые за тысячелетия она чувствует не только пустоту внутри. Она чувствует что-то ещё. Что-то, что она не испытывала со времён, когда была не богиней, а одной из Аэтериев. Когда они смотрели на мир, который создавали, и верили, что он будет прекрасным.

Теперь она смотрит на мир, который будет разрушен.

Она чувствует Эриннию. Тень аватара скользит по склонам Красных гор, вбирает холод и страх, проникает в ущелья, обходит посты. Нергал чувствует это как продолжение себя — и одновременно как что-то отдельное. Что-то, что начинает жить своей жизнью.

Внутри аватара, в самой глубине пустоты, прячется то, чему у неё нет имени. Не страх — страха она не знает. Что-то, что заставило её на миг отвести взгляд, когда она смотрела в эти багровые глаза. Что-то, чего она не закладывала. Теперь она почти уверена: это не её творение полностью. Кто-то незаметно вплел в её гнев свою нить.

Она думает о Кователе. О его молчании. О том, как он смотрел на Красные горы, когда все спорили. Но она не позволяет себе думать об этом слишком долго. Трещина есть трещина. Она может стать слабостью. А может — закалкой. Нергал предпочитает верить во второе.

Там, внизу, в каменной норе, спит человек. Охота начинается.

А в мире смертных, в Красных горах, в каменной норе, где спали уставшие после победы люди, цепочка на шее Лекса дрогнула. Всего на мгновение. Он вздрогнул во сне, открыл глаза, всмотрелся в темноту. Никого. Только тихое дыхание Айрин рядом, только далёкий шум ветра за стенами. И странный запах — как после грозы, хотя грозы не было.

— Просто сон, — прошептал и снова закрыл глаза.

Но сон не был просто сном.

Где-то там, в вышине, уже родилась та, что не знала пощады. И она уже двигалась к нему.

Акт I: Первый удар

«Камни запели, и кровь оросила кристаллы. Час расплаты настал». — Из песни беглых рабов

Глава 1. Багровая искра

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: Глубокая ночь Место: Небесные чертоги → эфирная пустота → Красные горы, база Лекса

Она не помнила, как её создали, но это было не важно.

Память приходила обрывками — багровыми вспышками, от которых хотелось кричать. Стужа сковывала сознание. Пульсирующая тьма. И голос — древний, как само время, но такой близкий, что казалось, он звучит внутри ее сознания, давит, не оставляет ничего кроме подчинения.

«Ты будешь моей волей. Ты будешь моим гневом, моим мечом».

Эринния стояла на краю платформы. Вокруг неё — эфирная пустота, бесконечная, тихая, как сама вечность. Небесные чертоги — орбитальная станция Древних — парила в этой пустоте уже десятки тысячелетий. Когда-то их стены сверкали белизной и хромом отражая солнечные лучи, но время не пощадило и это. Теперь металл потускнел, покрылся патиной, кое-где проржавел, но всё ещё хранил тепло тех, кто их строил. Где-то глубоко в недрах станции гудели механизмы — ровно, монотонно, как сердце гигантского зверя, спящего вечным сном.

Эринния не чувствовала этого гула. Она чувствовала только пустоту, которая звала её, и еще что выбивалось из остального, далёкий, почти забытый запах кузницы — угля, раскалённого металла, пота. Странный запах. Чужеродный. Она не знала, откуда он взялся, и не хотела знать.

Её тело мерцало. Края фигуры расплывались, сливались с полумраком, словно она сама была соткана из того же вещества, что и тьма вокруг. Но с каждым мгновением плоть становилась плотнее. Тонкие пальцы с ногтями-лезвиями сжимались в кулаки и разжимались. Длинные чёрные волосы, в которых не было ни единой искры жизни, струились по плечам, падая на грудь, на руки, на гладкую поверхность платформы.

Она подняла голову.

Внизу, далеко-далеко, там, где эфирная пустота сменялась плотной атмосферой, висел Айрос. Голубоватый шар, окутанный облаками, медленно вращался в бесконечности. Сквозь разрывы в облачном покрове проглядывали очертания материков, горные цепи, тёмные пятна лесов и морская гладь, отражавшая свет далёких звёзд. Где-то там, внизу, светились города — редкие огоньки, которые с такой высоты казались не больше пылинки.

Она смотрела на этот мир, в который она должна была принести боль, страдание, и не чувствовала ничего.

Пустота, ничего кроме пустоты хотя, всё же было что-то еще.

Голос в голове, ровный и холодный, как сама смерть:

«Иди».

Эринния шагнула.

Тьма обтекла её, как вода, — мягко, послушно, защищая от эфирных разрядов, которые били из недр станции, как молнии. Она не падала — её несло потоком. Воля создательницы вела её сквозь эфирную бездну, сквозь потоки энергии, которые для других существ были смертельны. Вокруг неё искрило, вспыхивали и гасли разноцветные огни, но она не обращала на них внимания.

За ней тянулся багровый шлейф — не хвост кометы, не огненный след, а что-то иное. Ткань реальности рвалась там, где проходил аватар, и тут же срасталась, но уже иная, отмеченная её присутствием. Шлейф тускнел, сливался с ночным небом, и через несколько секунд его уже нельзя было различить.

Она летела стремительно, как падающая звезда. Ветер (если в пустоте может быть ветер) свистел в ушах, трепал волосы, но она не чувствовала холода. Только голос. И цель.

«Найди его. Пусть он страдает. Уничтожь все что он строит, что ему дорого, и в конце концов пусть его смерть будет жалкой».

Она не знала, кто он. Не знала, как выглядит. Но знала, что узнает. Потому что в эфире он светился иначе, чем все остальные.

Граница между чертогами и миром оказалась невидимой и резкой.

Эринния просто почувствовала, как воздух вокруг становится плотным, тяжёлым, как вода. Ветер, до этого безмолвный, вдруг завыл, ударил в лицо, разметал волосы. Где-то далеко внизу гремели грозы, и раскаты грома, многократно усиленные эфирными потоками, били по ушам.

Она вошла в атмосферу планеты.

Вокруг неё начали сгущаться облака — белые, плотные, влажные. Они облепили её, как вата, и на мгновение она потеряла ориентацию. Но голос в голове не умолкал, вел ее:

«Вниз».

Она рванулась сквозь облачный покров, и мир открылся перед ней.

Горы. Огромные, острые пики, уходящие в самое небо. Снежные шапки на вершинах, ледники, сползающие в ущелья, и чёрные скалы, прорезанные глубокими трещинами. Ветер здесь был злым, колючим, он бросал в лицо ледяную крупу, завывал в расщелинах, и этот вой был похож на голос древнего, голодного зверя. Где-то далеко внизу, в долине, мерцали редкие огоньки — человеческого жилья, не больше муравейника с такой высоты.

Эринния замедлила падение. Её тело, ещё не до конца стабильное, начало подстраиваться под новые условия. Кожа становилась плотнее, мышцы — крепче. Она чувствовала, как холод проникает внутрь, и это было странно — после пустоты, где не было ни тепла, ни холода, только тьма.

Она вдохнула, это были новые для нее ощущения.

Воздух обжёг горло — сухой, колючий, пахнущий снегом и камнем. Ничего похожего на тот стерильный, выхолощенный воздух, который был в чертогах. Это был запах жизни. И смерти. Запах мира, который она должна была привести к жестокому порядку.

Эринния закрыла глаза, сосредоточилась.

Эфирные следы.

Они были везде — тонкие, едва заметные нити, тянущиеся от каждого живого существа, от каждого камня, от каждого дерева. Маги светились ярко, как факелы. Дворфы — ровным, спокойным светом стали. Дракониды пульсировали в такт биению своих сердец, и в их аурах чувствовалась скрытая сила.

Люди светились тускло. Их искры были слабыми, почти незаметными на фоне магии, но их было много — тысячи, десятки тысяч искр, рассыпанных по горам и долинам, как песок.

Она сканировала их одну за другой, отсеивая, сравнивая, ища ту самую, единственную, ради которой её создали.

И всё же нашла.

Она была ярче остальных. Не магическим светом — другим, странным, непривычным. Он не горел, пульсировал не в такт сердцу, а в такт чему-то иному. Мозгу. Мыслям. И в этом пульсе не было ничего общего с эфиром. Это был чистый, незамутнённый разум или интеллект, который не резонировал с магией, а просто... был.

Эринния улыбнулась. Впервые.

«Тот, кто не слышит эфира, но видит его суть».

Она открыла глаза и посмотрела вниз, туда, где в горах, зарытая в камень, как нора зверя, пряталась база. Уже не маленькая, но всё еще неприметная, полная людей, которые осмелились поднять голову и заявить о своём праве на жизнь.

Она почувствовала их страх. Он был сладким, как кровь. И она хотела его ещё.

Но не сейчас. Сначала — изучить. Узнать слабые места. А потом ударить, так больно, жестоко, что бы для других это стало бы уроком на века.

Эринния скользнула вниз, к заснеженным вершинам, оставляя за собой едва заметный багровый след, который тут же заметало ветром.

Еремей стоял на смотровой площадке, вглядывался в ночное небо.

Луны скрылись за тучами несколько часов назад, теперь над горами висела непроглядная тьма, только кое-где пробивались редкие звёзды. Ветер завывал в расщелинах, бросал в лицо колючую снежную крупу, Еремею казалось, что он стоит на краю мира, где нет ничего, кроме холода и пустоты.

Смотровая площадка была вырублена в скале ещё древними дворфами — неровный карниз, нависающий над пропастью. Сейчас здесь, на высоте, ветер был особенно силён. Он рвал полы куртки, свистел в ушах, и единственным теплом были редкие кристаллы-светильники, вделанные в стены. Их тусклый свет едва разгонял тьму, отбрасывая на снег длинные, дрожащие тени.

Ему было восемнадцать лет. Он попал в отряд Лекса полгода назад, когда эльфы сожгли его деревню. Сначала он просто хотел отомстить — за отца, за мать, за сестрёнку, которую он нёс на руках через горы, пока она не перестала дышать, не выдержала пути. Только потом через время он понял: месть не вернёт их. Остался, потому что здесь, в этой каменной норе, он нашёл то, что потерял. Дом.

Он нёс караул каждую третью ночь. Поначалу было страшно — казалось, что из темноты вот-вот выскочит тварь, что ветер завывает голосами мёртвых, что снежные вихри скрывают нечисть, пришедшую за его душой. Потом привык. Даже научился различать оттенки тьмы: там, где горная порода, — чёрное, там, где небо, — тёмно-синее, а там, где тучи наливаются влагой, — свинцово-серое.

Сегодня небо было чёрным с редкими звездами.

Еремей переступил с ноги на ногу, пытаясь согреться. Сапоги промокли ещё вчера, и теперь ноги гудели, напоминая о том, что до смены ещё несколько часов. Он подумал о горячем травяном отваре, и горячей похлебке который Агафья всегда давала часовым, когда они возвращались с поста. Подумал о костре в главном зале, о детском смехе, о песнях, которые пел у очага Шило, или другие жители кто был там в то время. На миг ему показалось, что всё будет хорошо. Что они выстоят. Что Лекс победит.

В этот момент в небе мелькнула багровая искра.

Еремей замер.

Она была маленькой, но всё же выделялась на черном небе — яркая точка, упавшая с неба и тут же погасшая. Обычный метеор, каких он видел десятки. Но что-то в его падении и свете было не так. Оно было слишком прямым. Слишком быстрым. Оставляя за собой след — не дымный, не огненный, а какой-то... иной. Будто сама тьма в этом месте стала плотнее разделив небосвод на две половинки.

Искра исчезла за перевалом, и небо снова стало чёрным.

Еремей стоял, не дыша, вглядываясь в темноту. Сердце колотилось где-то в горле. Рука сама собой легла на арбалет, хотя он знал: если это действительно что-то опасное, арбалет не поможет. Только Лекс и его непонятные изобретения, по-настоящему имели силу. Айрин с её клинком. Зураб с топором.

— Показалось, наверное, — прошептал он, и слова тут же унёс ветер.

Он ещё постоял, вглядываясь в темноту, но небо оставалось пустым. Только звёзды — холодные, равнодушные — смотрели на него с высоты.

Еремей перевёл дыхание. Опустил руку с арбалета. Усмехнулся собственной трусости.

Но внутри, в самой глубине, поселился холодок. Тот самый, который он чувствовал только однажды — когда эльфы пришли в его деревню.

Цепочка обжигала.

Лекс почувствовал это сквозь сон — сначала как лёгкое покалывание, потом как жжение, от которого хотелось сбросить одеяло и вскочить. Он попытался отмахнуться, перевернуться на другой бок, но холод становился всё сильнее, проникал под кожу, в мышцы, в самую глубину, где не было места ничему, кроме этой пронизывающей, ледяной стужи.

Открыл глаза.

В комнате темно. Кристальный светильник на стене давно погас — экономя энергию, они гасили их на ночь, оставляя только те, что в главном зале. Айрин спала рядом, положив голову ему на плечо, её дыхание было ровным, спокойным.

Комната, которую они делили, была маленькой — бывшая кладовка, переоборудованная в жильё. Стены из грубого камня, узкое окно-бойница, за которым выла метель, лежанка, застеленная овечьими шкурами, и маленький стол, заваленный чертежами и кристаллами. Пахло здесь сухими травами, которые Айрин развесила по углам, и дымом — запах, который Лекс уже начал ассоциировать с домом.

Лекс лежал, не двигаясь, прислушиваяь. Тишина. Только ветер за стенами, только редкий скрип половиц где-то в коридоре, только собственное сердце, которое билось слишком быстро для человека, который только что проснулся.

Осторожно, чтобы не разбудить Айрин, приподнялся на локте. Провёл рукой по лицу — ладонь была холодной, хотя в комнате было тепло. Посмотрел на цепочку.

Из непонятного железа похожего на медь, старая. Он носил её с первого дня в этом мире, она спасла ему жизнь на Кристаллических полях, когда магический удар должен был его убить. С тех пор она всегда была с ним. Всегда была тёплой — от его тела, от его тепла.

Сейчас она была ледяной, и такое уже бывало и это не сулило ни чего хорошего.

Лекс коснулся металла пальцами, холод обжёг кожу. Он не отдёрнул руку. Сжал цепочку в кулаке, чувствуя, как она пульсирует — не в такт сердцу, а в такт чему-то другому, чему-то, как будто пытаясь предупредить.

Цепочка никогда не обжигала просто так. Только когда эфир рядом. Когда опасность близко.

Сел на лежанке, спустил ноги на холодный каменный пол. Айрин что-то пробормотала во сне, перевернулась на другой бок и затихла. Он посмотрел на неё — на её волосы, разметавшиеся по подушке, на её спокойное, безмятежное лицо. Подумал: «Ты самый дорогой человек для меня, я никогда не дам тебя в обиду».

Встал, подошёл к маленькому окну-бойнице, вырезанному в скале. Вгляделся в темноту. Ничего. Только ветер и снег.

Но внутри, в груди, поселилось тяжёлое, липкое чувство. Оно не уходило. Он не знал, что именно надвигается, но знал: что-то изменилось. Что-то тёмное, злое, неизбежное, приближалось.

Еремей снова смотрел в небо.

Ничего. Только звёзды, только тучи, медленно плывущие с востока на запад. Он уже почти убедил себя, что почудилось, что багровая искра была просто игрой воображения, что это просто звезда падающая с неба подсветилась встающим солнцем, что холод в груди — это всего лишь ветер, пробравшийся под куртку.

И тогда краем глаза он заметил движение.

Внизу, у подножия скалы, там, где тропа сворачивала к тоннелям, что-то шевелилось. Тень. Просто тень, скользящая по камням — чёрная, бесформенная, не имеющая ни начала, ни конца.

Она двигалась вверх по тропе, огибала валуны, просачивалась в расщелины, и в её движении было что-то неправильное. Она двигалась против ветра. И от неё веяло холодом — таким холодом, что у Еремея перехватило дыхание.

Он схватился за арбалет, навёл на то место, где тень была секунду назад, но там уже было пусто. Только камни, только снег, только тьма, в которой можно было раствориться навсегда.

— Кто здесь? — прошептал он, его голос сорвался.

Тишина.

Еремей стоял, не дыша, вглядываясь в темноту, готовый выстрелить в любой момент. Но тень не возвращалась. Может, её и не было. Может, это просто игра света, отражение далёкой звезды, преломлённое в снежном покрове.

Он ждал ещё несколько минут. Потом медленно, очень медленно опустил арбалет.

— Показалось, — сказал вслух, чтобы убедить себя.

Но рука на арбалете не расслаблялась.

Утро ворвалось в главный зал базы не рассветом — здесь, в горах, солнце добиралось до ущелий только к полудню, — а гулом голосов и лязгом металла.

Агафья, как всегда, первой разожгла огонь в огромном очаге, и пламя, жадно лизнув сухие смолистые дрова, разгорелось, отбрасывая на стены причудливые, живые тени. Главный зал был сердцем базы — когда-то здесь был склад, теперь же это место, где ели, грелись, спорили и слушали песни. Длинные столы, сколоченные из старых ящиков, тянулись вдоль стен, а в центре, у очага, всегда было место для тех, кто хотел просто посидеть в тишине.

Марфа уже возилась с похлёбкой, помешивая в большом закопчённом котле. Пар валил густыми клубами, и запах трав и кореньев поплыл по залу, смешиваясь с дымом и запахом спящих людей.

Дети, проснувшиеся раньше родителей, носились между взрослыми, играя в догонялки. Кто-то из девочек, лет семи, сжимал в руках тряпичную куклу и что-то шептал ей на ухо. Мальчишки, вооружившись палками, рубились в «эльфов», и их звонкие голоса разносились под сводами, будя тех, кто ещё спал.

Лекс вышел из комнаты. Айрин не спала — она сидела на лежанке, поджав под себя ноги, и смотрела на него с тревогой.

— Ты не спал? — спросила она, когда он остановился в дверях.

— Спал, — ответил он. — Просто... неспокойно.

Она хотела спросить, что случилось, но не стала. Просто кивнула, встала, подошла и взяла его за руку. Пальцы у неё были тёплыми, и от этого тепла холод в груди немного отступил.

Еремей спустился со смотровой площадки, когда солнце только начинало золотить вершины гор. Он был бледен, под глазами залегли тени, но всё же он держался прямо.

Клык, как всегда, проверял снаряжение у входа — раскладывал арбалетные болты, метательные ножи, мотки верёвок. Увидев Еремея, поднял голову.

— Смена? — спросил коротко.

— Смена, — кивнул Еремей. Помялся, потом сказал: — Командир, там... в горах... мне показалось наверное, что что-то падало. Искра. Багровая.

Клык посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Багровая? — переспросил он.

— Да, будто звезда упала, но какая-то не правильная. Но я не уверен. Может, почудилось, мало ли чо.

Клык долго молчал. Через какое-то время произнёс:

— Доложи Лексу. Пусть проверит эфирный фон. Скажи, что я велел.

— А вы? — спросил Еремей.

Клык посмотрел на горы, на снежные вершины, на чёрное небо, которое только начинало светлеть на востоке.

— Я здесь останусь, — ответил он. — Иди.

Еремей кивнул и ушёл. Клык остался на месте, глядя на горы. Он чувствовал то же, что и Лекс но не так ярко, на уровне предчувствия. Что-то приближалось. Что-то тёмное, злое, неизбежное. И оно было уже близко.

А на заснеженном перевале, там, где ветер свистел в расщелинах, а снег срывался с вершин ледяными водопадами, стояла Эринния.

Она была ещё невидима для смертных. Её тело мерцало, края фигуры расплывались, казалось, что она — часть этого снега, этого ветра, этой тьмы. Её присутствие уже ощущалось. Холод, который она приносила с собой, пробирал до костей. Страх, который она излучала, заставлял сердца биться быстрее.

Она смотрела на базу, на огоньки в каменной норе, на людей, которые просыпаются, не зная, что над ними уже занесён клинок кары.

Она изучит. Узнает слабые места. Поймёт, как они живут, как любят, боятся. А потом ударит в самое больное, потому что просто убить это милосердие. а милосердие к низшим не допустимо.

Тень аватара скользила по склонам, проникала в ущелья, обходила посты, впитывала холод и страх. Она была невидима, её дыхание уже чувствуют те, кто способен чувствовать хоть каплю эфира. Лекс, проснувшийся от ледяного прикосновения цепочки. Айрин, сжавшая во сне медальон матери. Клык, стоящий у входа и тревожно вглядывающийся в горы.

Глава 2. Шёпот в стенах

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С. Время: Несколько дней спустя после возвращения Грыма Место: База Лекса в Красных горах

Три дня прошло с той ночи, когда Еремей видел падающую искру. Три дня, и ничего не случилось. Ни нападений, ни теней, ни странных звуков. Только ветер, только снег, только привычная, размеренная жизнь базы, которая текла своим чередом, как вода в горном ручье.

Лекс чувствовал: что-то изменилось. Не зримое, не осязаемое — оно висело в воздухе, как затишье перед грозой, давило на уши, заставляло волоски на руках вставать дыбом. Он чувствовал это каждую секунду. Цепочка на шее больше не обжигала, но и не согревалась — она висела на груди мёртвым, холодным грузом, это было хуже любого предупреждения. Будто опасность уже пришла, но затаилась, ждёт, наслаждается их беспомощностью.

Он стоял на краю смотровой площадки, вглядываясь в горы. Солнце только начинало золотить вершины, но здесь, внизу, в ущелье, ещё лежала густая синеватая тень. Ветер стих, тишина стояла такая, что слышно было, как падают снежинки с нависших над тропой скал.

За спиной скрипнула дверь. Лекс не обернулся — узнал шаги. Лёгкие, быстрые, с той особенной, почти звериной бесшумностью, которую Айрин приобрела за годы жизни в бегах.

— Опять не спал? — голос её звучал хрипловато ото сна.

— Спал, — соврал, не отрывая взгляда от заснеженных пиков.

Она подошла, встала рядом. Помолчала. Он чувствовал её тепло даже сквозь толстую куртку, и от этого становилось легче на душе.

— Клык прислал гонца, — сказала она наконец. — Говорит, часовые в северном тоннеле слышали странные звуки. Будто кто-то ходит по камням, но следов нет.

— Следов нет, — как эхо повторил Лекс. — Как в прошлый раз. И в позапрошлый.

Он повернулся к ней. В свете утра её лицо казалось бледным, почти бескровным, но глаза смотрели твёрдо.

— Ты думаешь, это связано с той искрой?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но что-то происходит. Я чувствую.

Она взяла его за руку. Пальцы у неё были холодными.

— Пойдём. Клык собрал всех в главном зале.

Главный зал гудел, как растревоженный улей.

Люди сидели на скамьях, стояли у стен, жались к очагу. Кто-то перешёптывался, кто-то просто молчал, глядя в одну точку. Дети, чувствуя напряжение взрослых, притихли и жались к матерям. Маленькая Лада, сидевшая у ног Агафьи, сжимала в руках тряпичную куклу и смотрела на происходящее огромными, испуганными глазами. Рядом с ней, положив лобастую голову ей на колени, лежал Барс, и зверь тоже был насторожен — уши его шевелились, ноздри подрагивали.

У длинного стола стояли Клык, Кор-Дум и Зураб. Рядом с ними, около отца сиделел Грым. За последние дни он окреп, но лицо его ещё хранило ту особенную бледность, которая бывает у людей, слишком долго пробывших в темноте. Под глазами залегли тени, руки, когда он не держался за отца, мелко дрожали. Но в глазах горел огонь — тот самый, который Лекс видел у него ещё в те времена, когда Грым был просто упрямым учеником.

Лекс занял место во главе стола. Айрин села рядом.

— Докладывай, — сказал он.

Клык шагнул вперёд. Лицо его было суровее обычного, под глазами залегли тени — он тоже почти не спал все эти дни.

— Северный тоннель, южный проход, восточная тропа. Везде одно и то же. Часовые слышат шаги, видят тени, но, когда подходят — никого. Следов нет, эфирный фон скачет. Я сам проверил — ничего не нашёл и это действует на нервы и изматывает хуже чем хороший бой с врагом.

— А может, и нет ничего? — подал голос Шило из угла. Он сидел на перевёрнутом ящике, по обыкновению, прихлёбывая свой грибной чай, но сегодня не шутил. — Может, людям просто кажется? Сами знаете, после всего, что было, нервы ни к чёрту.

— Трое в разных концах базы — и одно и то же? — Клык покачал головой. — Не похоже на совпадение. Игнат, который тридцать лет в горах, говорит: никогда такого не видел. А он, поверьте, видел многое.

— А эфирный фон? — спросил Лекс, обращаясь к браслету.

— Нестабилен, мягко говоря. Архитектор подтвердил. Скачки каждые несколько часов, особенно ночью.

Лекс посмотрел на браслет. Коснулся холодного металла.

— Архитектор, что скажешь?

В голове прозвучал ровный, механический голос:

«Наследник. Зафиксированы периодические эфирные возмущения в радиусе трёх километров от базы. Характер колебаний не соответствует естественным процессам. Обнаружены следы тёмного эфира — нестабильного, с выраженной структурой. Источник не идентифицирован».

— Постороннее вмешательство? — переспросил Кор-Дум, сжимая молот. — Эльфы?

«Вероятность присутствия эльфийских магов — незначительна. Характер эфирных следов не соответствует известным магическим школам. Структура... не встречалась в архивах. Возможный источник — высшие планы бытия. Оценка достоверности: низкая. Рекомендация: усилить наблюдение».

— Высшие планы бытия? — переспросила Айрин, и голос её дрогнул. — Ты хочешь сказать — боги?

«Данные не позволяют сделать однозначный вывод. Однако характер эфирного следа не объясняется известными природными явлениями. Вероятность... — снова пауза. — ...не исключена».

Тишина в зале стала звенящей. Кто-то из женщин всхлипнул, этот всхлип показался громче любого крика. Дети, не понимая слов, чувствовали страх взрослых, начинали хныкать. Лада прижалась к Агафье. Барс поднял голову и глухо зарычал, глядя в темноту коридора.

— Тёмный эфир? — голос Зураба прозвучал глухо. — Это же... это же темная богиня?

— Не боги, — быстро сказал Лекс, хотя сам не верил в то, что говорил. — Следы. Не больше.

Цепочка на шее была ледяной. Не просто холодной, а обжигающе ледяной — такой, какой он не чувствовал её даже в самую лютую горную стужу.

Лекс попытался успокоить людей. Вышел в центр зала, поднял руку, заговорил — о том, что паника хуже любой опасности, что они выстояли в Ущелье Скорби, выстоят и теперь. Но слова его тонули в шёпоте, множившемся по углам. Кто-то смотрел на него с надеждой, кто-то — с недоверием, а кто-то уже не смотрел вовсе, уставившись в одну точку пустыми глазами.

Клык тем временем отводил в сторону самых крепких бойцов, раздавал указания шёпотом и жестами. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. Сталкерская привычка готовиться к худшему не отпускала его никогда.

Слухи расползлись быстрее, чем Лекс успел их остановить.

К вечеру в главном зале не было ни одного человека, который не слышал бы о «тёмных тенях» и «злых духах, пришедших мстить». Кто-то видел, как Элронд, полуэльф, всю ночь простоял на коленях, бормоча что-то на древнем языке. Кто-то слышал, как Эрик, его брат, кричал во сне и не мог проснуться. Кто-то уверял, что видел в тоннелях призраков — белые фигуры, скользящие по стенам и исчезающие, едва на них падал свет фонаря.

Агафья, раздавая травяной отвар, только качала головой.

— Не к добру это, ой как не к добру — шептала она, поглаживая Ладу по голове. — Я такое только раз в жизни видела, когда Ингрия пала. Тогда тоже воздух дрожал, и тени ходили по стенам.

— Бабушка, а они придут? Те, кто в горах? — спрашивала Лада.

— Не придут, — отвечала Агафья. — Мы их не пустим.

Но её голос дрожал.

Лекс ходил по залу, слушал, смотрел, запоминал. Видел, как Марфа, всегда такая спокойная, роняет миску с похлёбкой, долго смотрит на разлетевшиеся осколки, не в силах пошевелиться. Видел, как молодой парень из новеньких сидит в углу, обхватив голову руками, и раскачивается, бормоча: «Они идут, они идут...» Видел, как Клык отводит в сторону самых крепких бойцов и тихо говорит им что-то.

И в каждом взгляде, в каждом шёпоте, в каждом дрожащем пальце он видел одно: страх. Страх перед тем, что они не могут понять. Перед тем, что не могут увидеть. Перед тем, что не могут победить.

Серафима стояла на коленях в своей маленькой часовне.

Это был дальний угол зала, отгороженный старыми ящиками, и тряпками. Здесь пахло воском и сухими травами. На самодельном алтаре лежал амулет Бога-Механизма, рядом теплились три свечи. Их пламя дрожало, хотя сквозняков здесь не было.

Она закрыла глаза, сложила руки на груди. Губы её шевелились, но слов не было слышно — только тихий, прерывистый шёпот.

— Творец... — произнесла она, и голос её дрогнул. — Утерянный Творец... я не знаю, слышишь ли ты. Я не знаю, есть ли ты вообще. Но если есть... если хоть что-то есть...

Она замолчала, переводя дыхание. Слова не шли. Они застревали в горле, как кости.

— Мы — осколки... твоего замысла... — прошептала она, пальцы её сжали амулет. — Мы — кузнецы... своей судьбы... Мы плавим руду... и страх...

Холод пробирался под кожу. Она чувствовала его — тот самый, липкий, ледяной, который не отпускал уже несколько дней.

— Благослови... — голос опять сорвался. — Благослови наш труд... наш тайный сход... Пусть враг... в земле сгниёт...

Она зажмурилась, сильнее сжимая амулет. Металл был холодным. Слишком холодным.

— А мы... а мы... — Слова ни как не хотели складываться в молитву. Перед глазами вставали лица: Марфа, роняющая миску; молодой парень, раскачивающийся в углу; Лада, прижимающая куклу к груди. — А мы... вперёд...

Свеча дрогнула. Пламя метнулось, почти погасло, но удержалось.

Серафима попыталась снова, уже не молитвой — криком, шёпотом, чем-то между:

— Ты в искрах горна... ты в дыме кузниц... ты — свет в глазах уставших беглецов...

Она запнулась. Света не было. Только холод.

— Среди руин... среди гробниц... и лужиц... — губы дрожали, голос срывался. — Ты даришь нам надежду... без концов...

Слова повисли в воздухе, пустые, ненужные.

— Без концов... — повторила она одними губами. — Без...

Она не договорила.

Свечи погасли одна за другой. Сначала первая, потом вторая, и когда последнее пламя дрогнуло и исчезло, Серафима осталась в полной темноте. Одна. Среди холода и тишины.

В темноте она опустилась на колени и начала молиться снова — без слов, без надежды, просто потому что молитва — это всё, что у неё осталось.

Ночью Лекс поднялся на смотровую площадку.

Луны скрылись за тучами, и тьма стояла такая, что, казалось, её можно было потрогать руками. Только редкие звёзды пробивались сквозь облачный покров, холодные и равнодушные. Ветер выл в расщелинах, бросал в лицо колючую снежную крошку.

Он активировал эфирное зрение в надежде найти ту угрозу, которая будоражит всю базу.

Боль пришла мгновенно — острая, режущая, будто кто-то вогнал раскалённый прут прямо в затылок. Но он терпел. Он должен был увидеть, от этого многое зависело.

Мир вспыхнул линиями и потоками. Стены базы стали полупрозрачными, за ними пульсировали эфирные токи — слабые, хаотичные, но живые. Люди спали, их ауры светились ровным, спокойным слабым светом. У Айрин — с большой примесью золота, с вкраплениями синих искр. Грым — имел серебристую, с тёплыми отблесками. Кор-Дум — серую, тяжёлую, как камень. Зураб — тёмно-красным почти кровавую, с багровыми вспышками там, где боль оставила свои следы. Серафима — что было странным тусклую, почти потухшую.

Лекс смотрел дальше, туда, где кончалась база, начинались горы. Там, на склонах, в ущельях, на перевалах, эфирные токи были слабыми, почти незаметными. Но они были. Они текли, пульсировали, и в этом пульсе было что-то неправильное. Что-то чужое. Что-то, что не должно было быть здесь, оно было инородным.

И тогда он увидел след.

Тонкая, почти прозрачная нить тёмного эфира тянулась от подножия скалы к базе. Она пульсировала не в такт сердцу, а в такт чему-то другому, чему-то, что было там, в темноте. Словно живое существо, которое дышало, двигалось, затаилось и ждало своего часа.

Лекс проследил взглядом по следу. След вел к перевалу, туда, где три дня назад Еремей видел падающую искру. Там, где тёмный эфир клубился гуще, чем в других местах. Там, где слой реальности казался тоньше, уязвимее.

Там, на краю восприятия, на границе, где эфирное зрение уже начинало отказывать, он увидел то, что так хотел найти, её….

Фигуру.

Она была нечёткой, расплывчатой, словно сотканной из теней. Она стояла на скале, неподвижная, и смотрела вниз, на базу. Её лицо было скрыто, но Лекс чувствовал: она улыбается. Она знала, что он видит. И эта улыбка была далеко не дружелюбной, она обещала многое.

Боль стала невыносимой. Из носа хлынула кровь, заливая губы, подбородок, куртку. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли разноцветные круги. Лекс зажмурился, отключая дар, и едва устоял на ногах, но все же устоял тренировки со своей способностью дали результат. Он стал легче переносить такие нагрузки. Раньше бы он упал в обморок и провалялся бы пол дня приходя в себя.

— Что с тобой? — голос Айрин прозвучал откуда-то сбоку. Она подхватила его под руку, не дала упасть.

— Там... — прохрипел он, махнув сторону рукой, после вытер кровь. — Она там. На перевале, она знает, что я видел её.

Айрин посмотрела в ту сторону, куда он указывал. Ничего. Только тьма, ветер, снег. Но она поверила ему сразу — без вопросов, без сомнений.

— Аватар, или? — спросила она тихо. — Тот самый? О котором мы предпологали?

Лекс кивнул. Она побледнела, но ничего не сказала. Только сжала его руку крепче.

— Они послали аватара.

Грым сидел в углу, прижавшись к отцу, и слушал.

Он хотел рассказать им о том, что видел в «Гнезде». О хранилище, где лежали слитки из звёздного железа, и уже готовые клинки, но их немного и на всех не хватит. О том, что оружие против богов существует, и они знают, где его искать. Но слова застряли в горле.

Слишком много страха. Слишком много теней. Слишком много всего, что навалилось на них за последние дни.

Он вспомнил тёмные коридоры, пульсирующие стены, голоса, которые звучали в голове, когда эфирная буря накатывала. Тогда он думал, что сходит с ума. Что тени, мелькающие на стенах, — это просто игра света. Что голоса — это эхо, запертое в камне тысячелетиями.

Теперь он знал: это были не галлюцинации. Это были они. Боги. Они смотрели на него из глубины, изучали, ждали. И только сейчас, слушая Лекса, он понял, что они искали.

— Они искали нас, — сказал он вслух.

Люди обернулись. Кор-Дум сжал его плечо.

— Что ты сказал, сынок?

— В «Гнезде». Когда я был там... мне казалось, что за мной кто-то следит. Я думал, это игра воображения. А это были они. Они смотрели. Искали слабые места.

— Слабые места? — переспросил Клык.

Грым кивнул.

— Наши страхи. Наши сомнения. Места, где наш дух может сломаться.

Он замолчал, вспоминая. Те голоса, те образы, которые приходили во время бурь. Они знали его страхи. Знали, чего он боялся больше всего — что отец не найдёт его, что Лекс бросит, что он останется один во тьме навсегда.

— Я не знаю, нашли ли они то, что искали, — добавил он тихо. — Но они искали. Долго. Упорно. И теперь они здесь.

Тишина в зале стала мёртвой.

— Значит, они знают, где мы, — сказал Кор-Дум глухо. — И сколько нас. И что мы можем.

— Чего мы боимся. — Лекс обвёл взглядом собравшихся. — Боги всегда находят то, чего боятся люди. Это их оружие. Это их сила. Но они не знают и не понимают главного.

Он посмотрел на людей. На их лица, искажённые страхом. На руки, сжимающие амулеты. На детей, прижавшихся к матерям. На стариков, которые молча молились.

— Они не знают, что мы не сдадимся, наша воля крепка. Мы поддержим друг друга в трудную минуту. Когда как не сейчас нам нужно еще больше сплотиться для достижения нашей цели

Грым поймал взгляд Лекса и понял: об оружии — потом. Сначала нужно успокоить людей. После этого уже — готовиться.

Он кивнул и прижался к отцу. Скоро. Он расскажет им всё. О хранилище, о пути, об оружии, которое может остановить богов. Но не сегодня. Сегодня они должны просто выжить и стать сильнее.

Утром Лекс снова поднялся на смотровую площадку.

Айрин спала — он ушёл тихо, не разбудил. Ей нужно было отдохнуть. Всем им нужно было отдохнуть. Но он не мог. В голове крутились мысли, тяжёлые, липкие, не давали покоя. Аватар. Тени. Страх, который разъедал базу изнутри, как ржавчина.

Он думал о звёздном железе. Грым рассказал ему вчера, перед сном, шёпотом, чтобы никто не слышал. О хранилище, о железе, клинках, о том, что оружие существует. И о том, как до него добраться.

— Это далеко, — сказал тогда Грым. — И опасно. Но если мы сможем...

— Сможем, — перебил Лекс. — Мы должны, обязаны в конце концов.

Теперь, глядя на заснеженные вершины, он повторял это снова и снова, но уже не как заклинание, а как холодный расчёт.

Оружие есть. Оно существует. Грым знает, где оно лежит и ждет, когда за ним придут. Но до него нужно дойти — через все опасности, мимо ловушек, под носом у аватара, который уже здесь, который уже изучает их слабые места. А если они уйдут все, база останется беззащитной. Если уйдут немногие — их перехватят в пути.

У него был план. И план этот был безумен. Безумен настолько насколько была безумна вся эта ситуация в целом

Но другого выбора не было. Или так или их просто уничтожат, даже не физически, а духовно, морально

Внизу, в главном зале, уже начиналась новая жизнь. Кто-то молился, кто-то точил оружие, кто-то просто сидел и смотрел в огонь. Дети, проснувшиеся раньше родителей, носились между взрослыми, играя в догонялки. Мальчишки, вооружившись палками, рубились в «эльфов», и их звонкие голоса разносились под сводами, будя тех, кто ещё спал.

А на перевале, там, где ветер свистел в расщелинах, стояла она. Ждала. Изучала. Её дыхание уже чувствовали те, кто способен чувствовать: Лекс — проснувшийся от ледяного прикосновения цепочки; Айрин — сжавшая во сне медальон матери; Клык — стоящий у входа и вглядывающийся в горы и другие обитатели лагеря.

И Грым, который знал, где лежит оружие, способное остановить её.

Что-то назревало, нехорошее страшное, что встряхнет всю базу до основания.

Сегодня они просто делали то, что могли, выживали.

Глава 3. Кровавая роса

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С. Время: Глубокая ночь — раннее утро Место: Южное крыло базы — жилые отсеки с семьями; главный зал; командный центр

Ночь пришла неожиданно. Не потому, что раньше не бывало темно — здесь, в горах, тьма наступала всегда стремительно, будто кто-то накрывал мир тяжёлым одеялом. А потому, что последние дни люди привыкли к тревоге. Она стала их спутником, их тенью, их вторым дыханием. Но сегодня тревога сменилась чем-то другим. Чем-то, для чего у них не было имени.

Лекс не спал. Он сидел в комнате для совещаний, склонившись над картами, которые разложил Грым. Старый Город. Путь к хранилищу. Отметки, где Грым видел ловушки, где слышал голоса, где чувствовал присутствие. Он пытался разработать маршрут, но мысли путались, даже архитектор не очень помогал.

Цепочка на шее была холодной. Не ледяной, как в ту ночь, когда он увидел аватара на перевале, — холодной. Той особенной, тянущей, выматывающей стужей, которая говорила: «Опасность рядом. Она дышит тебе в затылок».

Лекс отложил карту, потёр переносицу. Глаза слипались, но он заставлял себя не закрывать их. Айрин ушла в лазарет помогать Агафье — у нескольких детей поднялась температура, старуха боялась, что это не простуда, а что-то другое. «Эфирное заражение», — шепнула она Лексу, когда он заглянул к ним вечером. «Я не уверена, но... вдруг?»

Он не знал, что ответить. Архитектор молчал. Браслет показывал стабильный фон, Лекс уже не доверял приборам. Он доверял только тому, что видел своими глазами и сигналам цепочки. А цепочка молчала. Холодно, настойчиво, но висела мёртвым металлом.

Южное крыло базы было самым тихим местом.

Здесь, в отдалении от главного зала, от кузницы, от тренировочных пещер, жили семьи. Женщины, дети, старики — те, кто не мог держать оружие, но мог шить, готовить, лечить. Те, ради кого всё это затевалось. Стены здесь были тоньше, вентиляция хуже, и воздух всегда пах горьковатой сыростью — запахом близкой земли.

Сейчас здесь спали.

В небольшой комнатке, вырубленной в скале, ютились трое: молодая женщина с младенцем и её мать, старая, седая, с лицом, изрезанным морщинами. Женщину звали Дарья, её мать — Анисья. Младенца — Мишкой, в честь отца, который погиб на Кристаллических полях, прикрывая их отход.

Дарья спала чутко, вполглаза. Она всегда спала так с тех пор, как эльфы пришли в их деревню. Каждый шорох, каждый скрип заставлял её вздрагивать, прижимать Мишку к груди и вслушиваться в тишину. Она научилась различать звуки: вот скрипнула дверь — кто-то идёт в туалет. Вот зашуршало — крыса. Вот завыло — ветер. Но сегодня тишина была особенной.

Не той, что убаюкивает, а той, что давит. Наваливается, заставляет сердце биться быстрее, дыхание — прерываться.

Дарья открыла глаза.

В комнате было темно. Кристальный светильник, который она оставляла на ночь, погас — хотя батареи должно было хватить ещё на неделю. Луна не пробивалась сквозь щели — тучи затянули небо. Только тьма. Густая, вязкая, живая.

Она хотела позвать мать, но не смогла. Голос застрял в горле. Вместо него пришёл холод. Ледяной, пробирающий до костей, высасывающий тепло из каждой клетки. Она попыталась встать — тело не слушалось. Пальцы онемели, ноги стали ватными.

Сквозь пелену, застилавшую глаза, она увидела, как в углу комнаты сгущается тень.

Она не была похожа на обычную тень. Она двигалась. Плыла к ним, к лежанке, к Мишке, который вдруг перестал дышать.

Дарья закричала.

Крик не прозвучал. Только беззвучный хрип, только судорога, сжавшая горло.

А потом тьма коснулась её.

Пронизывающая боль и темнота. Некому было больше кричать.

В соседней комнате, через стенку, спали ещё двое. Девочка пяти лет, которую звали Злата, и мальчик чуть постарше — её брат Митя. Они лежали на одной лежанке, обнявшись, и во сне их лица были безмятежными.

Тьма пришла и к ним.

Злата проснулась за секунду до того, как холод коснулся её. Она увидела маму, которая стояла в дверях — но мама была мертва уже несколько часов, и это была не мама. Это было что-то другое. Что-то, что улыбалось ей из темноты.

Девочка закричала — или ей только так показалось. И замолкла навсегда.

Утром главный зал взорвался криками.

Лекс бежал по коридору, не чувствуя ног. За ним — Айрин, Клык, Зураб, Кор-Дум. Впереди, у входа в южное крыло, стояла Агафья. Она была бледна, как полотно, и сжимала в руках свой посох так, что костяшки побелели.

— Не ходите туда, — сказала она, когда они приблизились. — Не надо. Детям не нужно это видеть.

— Что случилось? — голос Лекса прозвучал глухо, чужим.

Агафья покачала головой, отвернулась.

— Сами посмотрите. Только... не пускайте остальных.

Он шагнул вперёд.

Южное крыло встретило его запахом. Сладковатым, приторным, тошнотворным. Запахом, который он слишком хорошо знал по Кристаллическим полям. Запахом смерти. Здесь, в этом маленьком, тесном коридоре, он был особенно густым, особенно тяжёлым — будто сама тьма пропитала стены.

Они лежали там, где спали. Десять человек. Женщины, дети, старики. Их лица были спокойны — не искажены болью, не перекошены ужасом. Просто... пусты. Глаза открыты, но в них нет жизни. Только пустота. Будто что-то вычерпало всё, что делало их людьми, оставило только оболочки.

Дарья лежала на боку, прижимая к груди Мишку. Младенец был мёртв. Его маленькое личико, ещё не успевшее обрасти морщинами, казалось восковым. Рядом — Анисья, её мать. Она умерла, вытянув руку к дочери, будто пыталась защитить, не успела.

Все тела из комнат вынесли в коридор.

Лекс медленно прошёл вдоль ряда тел. Десять. Он насчитал десять. Семь женщин, двое мужчин (старики, те, кто уже не мог воевать, но помогал по хозяйству), один младенец. И ещё двое детей. Они спали в соседней комнате, на одной лежанке, обнявшись. Наверное, боялись темноты.

Лекс остановился над ними. Смотрел, не в силах отвести взгляд.

— Кто? — голос Айрин прозвучал за спиной. Он не слышал, как она подошла. — Кто это сделал?

— Аватар, скорее всего, — ответил он. — Тот, кого я видел на перевале.

Она подошла ближе, встала рядом. Её рука легла ему на плечо, но он не чувствовал тепла — только тяжесть.

— Почему они? Почему не бойцы, почему не я?

— Потому что она хочет, чтобы мы боялись, — сказал Лекс. — Не за себя. За тех, кто слабее. За тех, кого мы не можем защитить.

Он обернулся. Взгляд его упал на стену, где, тускло мерцая багровым, горела надпись. Символы на языке Древних. Он прочитал их, не прибегая к помощи Архитектора — слишком хорошо запомнил те, что видел в камере Вэл'Шана.

«Боги не прощают».

Та же фраза. То же предупреждение. Та же угроза, выжженная в камне.

— Она хочет, чтобы мы сдались, — сказал Лекс. — Чтобы побежали, бросив всё. Чтобы страх разорвал нас изнутри.

— И что мы будем делать? — спросила Айрин.

Он посмотрел на неё. На её бледное, решительное лицо. На глаза, в которых не было страха — только холодная, вымороженная решимость.

— Бороться, — ответил он. — По-другому не получится, по-другому смерть.

Паника пришла не сразу, как накатывающее цунами. Сначала была тишина — та особенная, звенящая тишина, которая бывает после большого горя. Люди не плакали, не кричали, не спрашивали. Они просто стояли, глядя на тела, которые выносили из южного крыла. Десять носилок, накрытых простынями. Десять холмиков под ними.

Агафья, которая помогала выносить детей, шла последней. В руках она держала маленькое, завёрнутое в тряпицу тельце. Та самая девочка, которая ещё вчера бегала по залу, показывая всем свою новую куклу.

Лада, стоявшая у стены, узнала её. Она не закричала — только прижалась к Барсу, который вдруг зарычал глухо, тревожно, и спрятала лицо в его шерсти. Барс лизнул её в макушку, но девочка не шевелилась. Она смотрела на завёрнутое тельце, которое Агафья несла к выходу, глаза её были сухими, пустыми, как у тех, кто уже выплакал всё. Она не отпускала Барса, вцепившись в его лохматую шерсть мёртвой хваткой, даже когда Агафья скрылась за поворотом, Лада продолжала смотреть в пустоту.

А потом кто-то закричал.

— Это Лекс навлёк на нас гнев богов! — голос принадлежал молодому парню, одному из тех, кто пришёл с Кристаллических полей. Его звали Тихон, он был одним из первых, кто поверил в Лекса. Сейчас его глаза горели безумным огнём. — Он обещал нам свободу, а принёс смерть! Если бы не он, боги не искали бы нас!

— Заткнись! — рявкнул Зураб, шагнув к нему, но парня уже поддержали другие.

— А может, он прав? — сказала женщина, прижимая к груди ребёнка. — Раньше нас не трогали. Мы жили, работали... а теперь? Десять человек за одну ночь!

— Они были слабы, — перебил Клык. — Аватар выбрал тех, кто не мог защититься. Это не Лекс навлёк, это враг ищет, где больнее ударить.

— Враг? — Тихон рассмеялся истерично. — Это боги, Клык! Боги! Мы не можем воевать с богами!

— А что предлагаешь? — голос Лекса прозвучал из темноты, и толпа расступилась. Он вышел в центр зала, бледный, с красными глазами — не спал, наверное, уже вторые сутки. — Сдаться? Убежать? Куда? В Механос? К эльфам?

— Хотя бы отсюда, без разницы куда! — крикнул кто-то. — Подальше от гор, от этого проклятого места!

— И что, тогда аватар пойдёт за вами, — спокойно сказал Лекс. — Он не отстанет. Он будет убивать, пока вы бежите. Пока не останется никого, кто посмел поднять голову.

Тишина стала тяжёлой.

— Но мы можем защититься, — продолжил Лекс. — У нас есть оружие. Есть знания. Есть люди, которые готовы драться. И есть я.

— Ты? — Тихон усмехнулся, но в усмешке не было уверенности. — Что ты можешь против богов?

Лекс посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал тихо, но так, что услышали все:

— Я уже победил одного. Вэл'Шан мёртв. Его богиня убила его сама, потому что он проиграл мне. Если она боится меня — значит, я могу навредить ей.

— А если нет? — спросила женщина с ребёнком.

— Тогда мы умрём, — честно ответил Лекс. — Но умрём не рабами. С оружием в руках. С именем свободы на устах, не на полях, где кристаллы будут потихоньку пить из вас душу и жизненные силы.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Выбирайте. Бежать и умирать поодиночке. Или остаться и победить.

Экстренный совет собрали в командирской.

Здесь было тесно — Лекс, Айрин, Клык, Кор-Дум, Зураб, Эрвин, Серафима. Агафья пришла, но села у стены, на чурбак, и молчала, глядя в пол. Грым стоял у двери, прижимая к себе Писка, который тихо жужжал, сканируя пространство.

— Мы не можем так оставлять жилые отсеки, — начала Айрин. Голос её звучал ровно, но Лекс видел, как дрожат её пальцы, сжимающие край стола. — Аватар прошёл сквозь стены, сквозь охрану, сквозь всё. Мы должны защитить людей.

— Чем? — спросил Клык. — У нас нет магии. Наши кристаллы-детекторы не реагируют на тёмный эфир.

— Есть ингрийские обереги, — сказал Эрвин. Старик сидел в углу, опираясь на посох, и лицо его было серым. — Родовые знаки. Наши предки верили, что они защищают от зла. Если нанести их на стены...

— Поможет? — перебил Кор-Дум.

Эрвин покачал головой.

— Не знаю. Против обычной нечисти — да. Но против такого... — он кивнул куда-то в сторону южного крыла, — я не уверен. Возможно, они бесполезны. Но другого у нас нет.

Лекс кивнул.

— Делайте. Айрин, ты знаешь эти знаки?

— Знаю, — ответила она. — Бабушка учила.

— Тогда займись этим. Клык, усиль патрули. Раздай кристаллы-детекторы, пусть люди носят с собой. Если аватар приблизится, хотя бы будет предупреждение.

— А если не сработают? — спросил Клык.

Лекс помолчал. Собрался с мыслью, сказал:

— Тогда будем надеяться, что мы успеем раньше.

— Успеем? — Зураб поднял голову. — Что ты задумал?

Лекс посмотрел на него. На Кор-Дума, который сидел, сжав кулаки. На Грыма. На всех, кто ждал ответа.

— Мы не можем ждать, пока аватар убьёт ещё кого-то, — сказал он. — Мы должны ударить первыми.

— Как? — спросила Серафима. — Ты видел его. Он неосязаем.

— Значит, сделаем осязаемым, — ответил Лекс. — У нас есть звёздное железо, которое принёс Грым из Древнего города. Пусть один маленький кусочек, но на один выстрел хватит. Так же у нас есть подавители.

— Один? — Айрин вскочила. — Один всего один выстрел?

— Да, один, но это шанс. Если мы пойдём за остальным железом, то скорее всего придём обратно в пустой мёртвый лагерь.

— Это безумие, — сказал Кор-Дум. — Ты хочешь идти один? Когда он убивает так просто и незаметно?

— Если я не пойду, он убьёт всех, — твёрдо ответил Лекс. — Звёздное железо — единственное, что может его остановить. Я должен рискнуть.

— Я с тобой, — сказал Грым.

— Нет. — Лекс покачал головой. — Ты нужен здесь. Ты единственный, кто знает путь к хранилищу. Если я не вернусь, поведёшь других.

Грым хотел возразить, но Кор-Дум положил руку ему на плечо и сжал.

— Он прав, сынок, — тихо сказал дворф. — Твоё место здесь.

Тишина в комнате стала звенящей. Лекс обвёл взглядом собравшихся.

— Вопросы?

— Когда? — спросил Клык.

— Завтра на рассвете.

Айрин смотрела на него, и в её глазах была такая боль, что Лекс едва сдержался, чтобы не подойти, не обнять, не сказать: «Я останусь». Но он не мог. Не сейчас.

— Я провожу тебя, — сказала она.

Он кивнул.

Серафима осталась в командирской, когда все разошлись.

Она стояла у стены, прижимая к груди амулет, и смотрела на карту, которую Лекс забыл свернуть. Путь к Старому Городу. Отметки, пометки, стрелки. Она не понимала в картах, но чувствовала — это дорога смерти.

Она закрыла глаза и попыталась молиться.

«Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен, Мы — осколки твоего замысла, Мы — кузнецы своей судьбы, Мы плавим руду и страх...»

Слова не шли. Они застревали в горле, как кости. Она попыталась снова, громче, отчаяннее:

«Ты в искрах горна, ты в дыме кузниц, Ты — свет в глазах уставших беглецов...»

И замолкла.

Света не было. Только холод. Тот самый, липкий, ледяной холод, который она чувствовала последние дни. Он просачивался в сознание, заполнял пустоту, которую должна была занимать вера.

Она открыла глаза.

В комнате никого не было. Только карты, только амулет в её руках, только тени от кристального светильника, пляшущие на стенах.

— Боже-Механизм, — прошептала она. — Если ты слышишь меня... дай знак. Дай мне понять, что я не одна.

Тишина.

Серафима опустилась на колени, положила амулет на пол, склонилась над ним.

— Я не прошу тебя спасти нас, — сказала она. — Я не прошу чуда. Я прошу только... дай мне силы не сломаться. Дай мне веру, когда вокруг только тьма.

Ничего не изменилось.

Она сидела так долго, пока свечи не догорели. А потом встала, подняла амулет и вышла в коридор. Завтра Лекс уходил. И она должна была быть сильной. Хотя бы для него.

Ночь перед уходом была самой длинной в жизни Лекса.

Он сидел на лежанке, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на Айрин. Она спала — вернее, притворялась, что спит. Он видел, как дрожат её ресницы, как сжимаются пальцы, вцепившиеся в край одеяла.

— Не притворяйся, — сказал он тихо. — Я знаю, что не спишь.

Она открыла глаза. В темноте они казались чёрными, бездонными.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Я должен.

— Знаю. — Она села, обхватила колени руками. — Но я не могу... не могу потерять тебя.

— Не потеряешь. — Он взял её за руку. — Я вернусь.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда возвращаюсь.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом вдруг придвинулась, обняла, прижалась всем телом.

— Если ты умрёшь, — сказала она в его плечо, — я убью тебя. Слышишь?

Лекс усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной.

— Слышу.

Они сидели так, обнявшись, пока за стенами не начал заниматься рассвет. А когда первые лучи солнца коснулись вершин гор, Лекс встал, надел куртку, проверил оружие.

Айрин осталась на лежанке. Она не плакала — просто смотрела на него.

— Я буду ждать, — сказала она.

— Я знаю.

Он вышел.

В коридоре его ждали.

Клык, Зураб, двое добровольцев — Демид и Прохор, те, кто уже ходил с Лексом в опасные вылазки. Кор-Дум принёс глушилки. Серафима стояла у входа в тоннель, шепча молитву.

Перед выходом Лекс ещё раз прокрутил в голове карту Грыма — тоннели, повороты, залы с ловушками — и утвердительно кивнул.

— Я запомнил маршруты.

Лекс взял свой пистолет, проверил магазин с одним особенным патроном, их шансом на выживание. Взвесил в руке — уже привычная тяжесть, тренировки давали о себе знать.

Они шагнули в темноту.

А на перевале, там, где ветер свистел в расщелинах, Эринния смотрела на базу и улыбалась. Она чувствовала их страх, их боль, их отчаяние. Она знала: это только начало.

Она чувствовала и другое — что один из огоньков в каменной норе двинулся прочь, уходит в тоннели. «Он бежит, — подумала аватар. — Как и все». Она не знала, что этот огонёк — не бегство, а охота.

Человек, которого она должна была уничтожить, сам вышел на охоту.

А небольшой цилиндр из звёздного железа, о котором она не подозревала, уже ждал своего часа.

Глава 4. Приманка для тени

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С. Время: Два дня после гибели жителей южного крыла — возвращение отряда, затем совет Место: База Лекса — тоннели, ущелье, командный центр

Отряд вернулся на исходе вторых суток. Лекс шёл первым, стараясь ступать бесшумно, хотя ноги гудели от усталости. За ним, соблюдая дистанцию в несколько шагов, двигались Клык, Зураб, Демид и Прохор. Все в тёмной одежде, с лицами, скрытыми капюшонами. Они отсутствовали почти сорок восемь часов — ушли на рассвете, когда солнце только касалось вершин, и вернулись, когда луны уже поднялись над горами.

Три дня назад, после гибели людей в южном крыле, Лекс объявил: нужно идти за звёздным железом. Но чем больше он думал, тем яснее понимал: бросить базу без защиты — значит отдать аватару всех, кто здесь останется. Она и так убивала каждую ночь. Если он уйдёт с отрядом в Старый Город, она просто пройдёт сквозь стены и перебьёт женщин, детей, раненых. А потом придёт за ним.

Поэтому план изменился. Он не стал отказываться от похода — это вызвало бы ненужные вопросы. Он просто сместил цель. Вместо того чтобы пробиваться к хранилищу через глубинные тоннели, где аватар мог перехватить их в любой момент, они сделали вид, что ищут пути к отступлению. Имитировали панику, суету, отчаяние — всё то, что боги ожидали увидеть.

Они вышли затемно, когда небо ещё не начало светлеть. Лекс проверил снаряжение: пистолет с одним особенным патроном на поясе, глушитель в рюкзаке, запасные кристаллы для света. Клык нёс детонаторы — три коробочки с усиленными кристаллами-резонаторами, которые Грым дорабатывал последние дни. Зураб, Демид и Прохор тащили верёвки, крючья и несколько мешков с припасами.

— За нами следят? — спросил Зураб, когда они углубились в тоннель.

— Постоянно, — ответил Лекс, не оборачиваясь. — Она не видит нас напрямую, но чувствует эфирные следы. Архитектор говорит, её присутствие похоже на... давление. Как будто кто-то смотрит в затылок.

— И ты хочешь, чтобы мы делали вид, что ищем выход? — усмехнулся Клык. — А если она поймёт, что мы её обманываем?

— Не поймёт, — сказал Лекс. — Боги не верят, что рабы могут планировать. Для неё мы — испуганные крысы, которые мечутся в поисках норы.

Он не добавил «надеюсь». Он не имел права на надежду. Только на расчёт.

Первые часы они просто блуждали. Лекс вёл отряд по заранее намеченному маршруту, но то и дело останавливался, делал вид, что сверяется с картой, спорил с Клыком о направлении. Зураб громко ругался, когда приходилось возвращаться назад. Демид и Прохор молча тащили припасы, но их лица были напряжёнными — они играли свою роль без лишних слов. Они заходили в тупики, разворачивались, снова шли. Иногда Лекс приказывал остановиться и прислушаться, будто ожидая погони. В такие моменты все замирали, и тишина становилась такой плотной, что слышно было, как капает вода где-то в глубине.

Первый привал сделали через четыре часа, когда тоннель расширился в небольшой грот. Здесь было сухо и относительно тепло — из расщелины в стене сочился пар, нагретый подземными источниками. Люди опустились на камни, вытирая пот. Лекс достал флягу, сделал глоток, передал дальше.

— Пора, — сказал Клык, когда они немного отдохнули. — Мы уже второй раз проходим мимо одного и того же ответвления. Если она наблюдает, то заметит.

— Пусть замечает для этого мы тут и бродим, — ответил Лекс. — Пусть думает, что мы запутались. Что страх затуманил нам головы.

Он повернул в нужный проход — тот самый, который вёл к восточному склону, где, по расчётам Грыма, эфирный фон был слабее. Здесь, в этих тоннелях, аватар не могла появиться внезапно — стены мешали ей проявиться в полную силу. Она ждала открытого пространства, где её власть была абсолютной.

— Нам нужно ущелье, — сказал Лекс, когда они выбрались из очередного завала. — То, которое мы видели с верхней смотровой. Там, где скалы сходятся, образуя естественную ловушку.

— Туда она и пойдёт? — спросил Прохор, вытирая пот со лба.

— Туда я пойду, — поправил Лекс. — А она за мной.

Второй привал случился через три часа, когда они наткнулись на разветвление из четырёх тоннелей. Лекс сделал вид, что изучает карту, хотя на самом деле просто давал людям передохнуть. Зураб прислонился к стене, закрыв глаза. Клык проверил детонаторы.

— Если она здесь, — тихо сказал Демид, — почему не нападает?

— Потому что ей невыгодно, — ответил Лекс. — В тесноте ей не интересно. Для нее это должно быть зрелищно, можно сказать показательно даже. Она ждёт, когда мы выйдем на открытое пространство.

— А если мы не выйдем?

— Тогда она будет ждать. У неё времени больше, чем у нас.

Он поднялся, отряхивая штаны. — Идём.

Они вышли на поверхность через узкий лаз, замаскированный нагромождением камней. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снежные вершины в багровые тона. Ветер здесь был злым, колючим, он бросал в лицо ледяную крупу и завывал в расщелинах, как раненый зверь.

Лекс поднялся на небольшой выступ, оглядываясь. Ущелье было именно таким, как он запомнил: узкий проход между отвесными скалами, дно усыпано камнями, ни одного укрытия. Слева — крутой склон, поросший редкими кустами, справа — почти вертикальная стена. Идеальное место, чтобы загнать хищника в ловушку.

— Здесь, — сказал он. — Глушители заложим вон там, на тех террасах. Они не видны снизу, но зона покрытия будет перекрывать всё ущелье.

Клык полез наверх, проверяя точки. Лекс следил, как он карабкается по осыпающемуся склону. Камни то и дело срывались из-под ног, скатывались вниз и исчезали в темноте. Где-то далеко внизу они ударялись о дно ущелья — звук долетал через несколько секунд, приглушённый, но отчётливый. Клык двигался медленно, проверял каждый выступ, прежде чем перенести вес. Один раз его нога соскользнула, и он повис на одной руке, вцепившись в торчащий из скалы корень. Сердце Лекса ухнуло куда-то вниз, но Клык, не издав ни звука, подтянулся и нашёл новую опору. Через минуту он уже был на террасе.

Зураб остался внизу, изучая возможные пути отхода.

Клык работал быстро, но аккуратно. Глушители были спрятаны в расщелинах между камнями, замаскированы снегом и ветками. Их детонаторы соединялись тонкими эфирными нитями, которые должны были активироваться по сигналу с браслета Лекса.

— Первый на месте, — доложил он через час.

— Второй готов, — отозвался Демид с противоположного склона.

Лекс посмотрел туда. Демид стоял на узком карнизе, вжавшись спиной в скалу. Под ним — двадцать метров пустоты. Он закреплял глушитель одной рукой, второй судорожно ища опору. Камень под его ногой треснул и отвалился, улетев вниз. Демид замер, побледнев даже в темноте, но удержался. Клык, наблюдавший сверху, выругался сквозь зубы, но ничего не сказал — кричать в такой момент опасно, можно спровоцировать новый обвал.

— Третий... — Клык помолчал. — Третий требует проверки. Кристалл нестабилен.

Лекс поднялся к нему. Подъём занял больше времени, чем он рассчитывал. Склон здесь был особенно крутым, покрытым тонкой коркой льда, скрывавшей рыхлую породу. Лекс ступал осторожно, но всё равно дважды срывался — спасали только крючья, которые он вбил на подъёме. Когда он добрался до Клыка, руки дрожали от напряжения, а лоб был мокрым, несмотря на холод.

— Хорошо, что ты не сорвался, — тихо сказал Клык, не оборачиваясь. — Здесь даже камни не держатся.

Устройство было зажато между двумя камнями, но один из резонаторов мерцал тревожным багровым светом.

— Грым предупреждал, — сказал Лекс. — Такие кристаллы могут сгореть при активации. Но сгореть — не значит не сработать. Оставь как есть.

— А если он рванёт раньше времени?

— Тогда мы узнаем об этом раньше, чем планировали.

Клык хмыкнул, но спорить не стал.

Спуск оказался не легче подъёма. Клык шёл первым, прокладывая путь. Демид, всё ещё бледный, двигался за ним, то и дело оступаясь. Лекс замыкал. Когда они уже почти достигли дна, под ногами Прохора неожиданно просела каменная плита — целый пласт породы накренился и с глухим грохотом сполз вниз, открывая чёрную пустоту. Прохор успел отпрыгнуть, но потерял равновесие и покатился по осыпи, пока не упёрся в валун. Он лежал, тяжело дыша, но целый. Только ладонь рассек об острый край.

— Жить буду, — прохрипел он, когда Зураб помог ему подняться. — А вот штаны — не уверен.

Клык молча похлопал его по плечу. Лекс оглянулся на тёмные склоны, где там, наверху, остались глушители — их единственный шанс. И подумал: если они сейчас чуть не погибли, каково же будет завтра, когда в это ущелье придёт она.

Последний привал сделали уже на обратном пути, когда силы были на исходе. Лекс разрешил пятнадцать минут отдыха. Зураб сидел, прислонившись к стене, и молча жевал сухарь. Демид дремал, положив голову на мешок. Прохор перевязывал ладонь.

— Ты веришь, что это сработает? — тихо спросил Клык, присаживаясь рядом с Лексом.

— Должно, — ответил тот. — Грым свои ловушки знает.

— Я не про глушители. Я про тебя. Ты идёшь один против того, что боги послали. Это не горстка эльфов в ущелье. Это... я не знаю, что это.

— Я тоже не знаю, — честно сказал Лекс. — Но, если я не пойду, она убьёт всех. По одному. Не спеша. С наслаждением. Я не могу этого допустить.

— Значит, пойдёшь.

— Значит, пойду.

К вечеру второго дня все три глушителя были установлены. Лекс проверил связь с каждым через браслет — Архитектор подтвердил, что сигнал проходит.

«Глушители активируются по мысленной команде, Наследник. Время задержки — не более двух секунд. Радиус покрытия — всё ущелье. Продолжительность подавления эфирной структуры аватара — ориентировочно 180–300 секунд».

— Три-пять минут, — сказал Лекс вслух. — Хватит, чтобы нанести удар.

— Или чтобы она нас всех перебила, — мрачно добавил Зураб.

— Не каркай.

Обратный путь занял меньше времени — они шли быстро, почти бегом, не делая вид, что ищут выход. Имитация паники закончилась. Теперь нужно было подготовиться к главному.

Когда они вошли в главный зал, было уже далеко за полночь. Люди спали, только часовые у входов провожали их молчаливыми взглядами. Агафья, дежурившая у очага, молча подала миску с тёплой похлёбкой, но Лекс не стал есть — сразу пошёл в командный центр.

Там уже ждали. Айрин сидела на своём обычном месте — на грубом табурете у стены, поджав под себя ноги. Её пальцы нервно перебирали край медальона матери. Увидев Лекса, она не вскочила, не бросилась к нему — только посмотрела долгим, тяжёлым взглядом. В нём было всё: и облегчение, и боль, и тот немой вопрос, который она не решалась задать при всех.

— Всё прошло по плану, — сказал Лекс, садясь напротив. — Глушители установлены. Завтра на рассвете я выхожу в ущелье.

— Один?

— Один.

Она сжала медальон так, что побелели костяшки.

— А если она не придёт?

— Придёт. — Он помолчал. — Я для неё личное.

— Личное? — Айрин горько усмехнулась. — Ты для неё цель. Мишень. Игрушка. Она убьёт тебя, Лекс. Не потому, что ты для неё что-то значишь, а потому, что ты — помеха. Её богиня сказала: «Уничтожь». И она уничтожит. Не думая, не сомневаясь. Как тех в южном крыле.

— Значит, мы заставим её думать.

Лекс развернул на столе карту, которую они составляли последние два дня. Извилистые тропы, отметки постов, красные кресты в тех местах, где уже появлялись тени. И три синих кружка там, где Клык заложил глушители.

— План простой, — сказал он, обводя взглядом собравшихся. — Я стану приманкой. Выйду в ущелье, где она сможет меня увидеть. Она придёт. Пока она будет сосредоточена на мне, Клык активирует глушители. Они временно подавят её эфирную природу, сделают материальной. Тогда Зураб и его люди бьют из засады.

— А если она прорвётся? — спросила Серафима, стоявшая у стены с амулетом в руках.

— Тогда мы отходим. Но она не прорвётся.

— Ты так уверен? — голос Айрин дрогнул.

— Я должен быть уверен. Иначе зачем всё это?

Грым сидел в углу, склонившись над своим самодельным устройством — небольшим кристаллом-ловушкой, который он дорабатывал последние часы. Писк жужжал рядом, иногда протягивал манипулятор с нужным инструментом. Мальчик выглядел усталым, но в глазах горел тот самый огонёк, который появлялся у него всегда, когда он работал с механизмами Древних.

— Я проверил каждый резонатор, — сказал он, не поднимая головы. — Писк пересчитал модуляцию трижды. Если активировать глушители в нужной последовательности, она не сможет уйти в тень. По крайней мере, на время.

— На какое время? — спросила Серафима.

— На несколько минут. Может, на пять. Может, на три.

— Три минуты, — Зураб хмыкнул. — И ты думаешь, мы успеем её завалить за три минуты?

— А ты думаешь, у нас есть три дня? — Лекс обвёл всех взглядом. — Она убивает каждую ночь. И каждый раз становится сильнее. Если мы не ударим сейчас, через неделю здесь не останется никого, кто способен держать оружие.

— А если ты не вернёшься? — Айрин шагнула к нему, и в её глазах вспыхнуло что-то, от чего Лексу захотелось отступить. — Если она поймёт, что ты приманка? Если она просто... возьмёт тебя? Как тех в южном крыле?

— Айрин...

— Нет! — она почти выкрикнула, и в комнате повисла тишина. — Ты говоришь «план», «приманка», «ударим первыми», а сам идёшь один против того, от чего мы все прячемся за оберегами. И ты хочешь, чтобы я просто согласилась?

— А что ты предлагаешь? — голос Лекса стал тише, но в нём появилась усталость. — Остаться? Ждать, пока она вырежет ещё десять? Двадцать? Пока в живых не останутся только те, кто сможет бежать?

— Я предлагаю найти другой способ! — Айрин ударила ладонью по столу, карты дрогнули. — Есть же что-то ещё! Грым, ты говорил о клинках из звёздного железа... может, сначала достать их, а потом...

— Идти к ней с оружием в руках, но без прикрытия? — перебил Клык. — Пока мы будем тащиться через тоннели, она просто пройдёт сквозь стены и перебьёт всех, кто останется. Ты же сама говорила: обереги Эрвина — это не навечно.

— А если я пойду с тобой? — вдруг сказал Грым. — В тоннель. Я знаю путь. Я смогу...

— Нет, — Лекс отрезал так, что мальчик замолчал. — Ты нужен здесь. С кристаллами. С ловушками. Если я не вернусь, база держится на тебе.

— А если ты не вернёшься, то и база не нужна! — выпалил Грым, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на отчаяние. — Ты не имеешь права...

— Имею, — Лекс посмотрел на него, и в этом взгляде было столько тяжести, что Грым отступил на шаг. — Потому что, если я сейчас струшу, завтра здесь не останется никого. Ни тебя, ни Айрин, ни Лады. И тогда всё, что мы строили, всё, ради чего гибли люди в Ингрии... всё пойдёт прахом. А я не для того возвращался из Пустоты, чтобы сидеть и ждать смерти.

Зураб первым нарушил тишину. Он тяжело вздохнул, переложил топор из одной руки в другую и глухо сказал:

— Ладно. Твоя взяла. Но если ты не вернёшься — я сам пойду за тобой. И не спорь.

Клык медленно кивнул, разжимая наконец сцепленные за спиной руки:

— Глушители будут ждать сигнала. Но если она прорвётся — мы отходим. Без геройства.

— Без геройства, — согласился Лекс.

Серафима молча подошла к Лексу и положила руку ему на плечо. В её глазах не было слёз — только усталая, сухая решимость.

— Я буду молиться. И ставить обереги. Если она всё же пойдёт на базу, я постараюсь её... задержать. Сколько смогу.

Лекс накрыл её руку своей:

— Спасибо.

Он перевёл взгляд на Айрин. Она стояла, опустив руки, и смотрела на него с той смесью ярости и боли, которую он уже знал. И любил. И боялся.

— Айрин...

— Я знаю, — она шагнула к нему, взяла за руку. Пальцы были холодными. — Я знаю. Ты должен. Я... я не буду больше спорить. Но если ты не вернёшься...

— Вернусь, — он сжал её ладонь. — Я всегда возвращаюсь.

Она сняла с шеи медальон матери — серебряную волчью голову на тонкой цепочке. Надела на Лекса.

— Пусть он защитит тебя там, где я не смогу, — прошептала она. — И помни: ты должен вернуться. Не ради меня. Ради всех нас.

Лекс коснулся холодного металла, чувствуя, как под пальцами проступает едва уловимое тепло — от её рук, от её тепла.

— Не забуду, — сказал он.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом выпрямилась и повернулась к остальным:

— Тогда нечего стоять. Клык — проверь связь с глушителями. Зураб — собери людей. Грым — финальную настройку кристаллов. Серафима — обереги. А ты... — она снова посмотрела на Лекса. — Ты иди готовься. И не вздумай уйти без меня.

Лекс кивнул, и напряжение в комнате наконец спало — не до конца, но хотя бы настолько, чтобы можно было дышать.

Вечер опустился на базу тяжёлым покрывалом. Метель стихла, но холод остался — липкий, глубинный, который не прогнать ни огнём, ни молитвой. В главном зале люди старались заниматься обычными делами: кто-то чинил одежду, кто-то точил оружие, кто-то просто сидел у очага и смотрел в огонь. Дети играли тихо, без обычного смеха. Лада прижимала к себе куклу и шептала ей что-то на ухо. Барс лежал рядом, положив тяжёлую голову на лапы, и иногда тихо рычал, глядя в тёмный коридор.

Лекс стоял у входа в главный тоннель, проверяя снаряжение в последний раз. Руки двигались механически. Айрин стояла рядом, молча наблюдая. Её глаза были сухими, но в них была такая боль, что Лекс едва сдерживался, чтобы не обнять её снова и не сказать: «Я остаюсь».

Он поцеловал её в лоб, коротко, но крепко, и шагнул в тоннель. Тьма обняла его сразу. За спиной остались свет, тепло, Айрин. Впереди — горы, тени и аватар, который ждал именно его.

Где-то наверху, на заснеженном перевале, Эринния стояла неподвижно. Она чувствовала движение внизу. Чувствовала, как один огонёк отделяется от остальных и движется навстречу ей — туда, в пустоту ущелья, где её власть была сильнее всего.

До этого момента охота была холодным расчётом: сканировать страхи, находить уязвимых, давить, пока не сломаются. Она делала это десятки раз, и каждое убийство было лишь очередным шагом к цели. Но сейчас, когда Лекс отделился от стаи и пошёл прямо на неё, в её груди — там, где у смертных билось сердце — разлилось странное, тягучее тепло.

Эйфория. Она никогда не испытывала её раньше. Это чувство было новым, почти пугающим в своей остроте, но одновременно — таким сладким, что не хотелось ему сопротивляться. Каждый её замысел, каждая западня, каждый удар по слабым привели к этому моменту. Он шёл к ней. Сам. Словно вся его воля, вся гордость превратились в одну тонкую нить, которую она могла намотать на палец.

Эринния медленно, с наслаждением улыбнулась. Её тень на снегу заколыхалась, вытягиваясь к ущелью, будто нетерпеливая рука тянулась к добыче.

Приманка была готова. Она была прекрасна. Игра продолжалась.

Глава 5. Танец со смертью

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С. Время: Глубокая ночь Место: Горное ущелье — естественная ловушка между отвесных скал

Лекс шагнул в ущелье, тишина накрыла его, как могильная плита. Даже ветер, завывавший в расщелинах всю неделю, сдался перед каменной хваткой этого места. Луны давно спрятались за тяжёлые тучи, единственным светом были редкие звёзды — холодные, равнодушные, словно наблюдающие за представлением из первого ряда.

Цепочка на шее больше не холодела. Она жгла.

Лекс чувствовал этот огонь каждой клеткой — не физический, тот, что прожигал изнутри, заставляя нервы петь на предельной частоте. Он шёл медленно, специально громко ставя сапоги на камни, чтобы шум шагов разносился по ущелью. Приманка должна быть заметной. Достаточно жирной, чтобы хищник не смог устоять.

— Я здесь, — сказал он в темноту. Голос прозвучал глухо, будто стены выпили его звук.

Никакого ответа. Только редкие капли, падающие с нависших сверху сосулек, только хруст гравия под подошвами.

Он остановился в центре ущелья, там, где скалы сходились ближе всего, образуя естественную арку. Хорошее место. Глушители Клыка висели на склонах в трёх точках, образуя треугольник. Лекс проверил браслет — Архитектор подтвердил готовность.

«Все системы в режиме ожидания, Наследник. Эфирный фон нестабилен. Присутствие аномальной сущности зафиксировано в радиусе двухсот метров».

— Знаю, — прошептал Лекс. — Она здесь.

Он не видел её, но чувствовал. Давление на барабанные перепонки, как перед грозой. Воздух стал густым, тяжёлым, будто кто-то сжал пространство в кулаке. Цепочка вибрировала, отбивая дробь прямо на грудной кости.

Лекс перевёл дыхание и так вовремя подумал об Айрин. О том, как она смотрела на него перед уходом — не прощаясь, не плача, а просто глядя в глаза, будто запоминая каждую чёрточку. О том, как её пальцы сжимали медальон матери, когда она надевала его ему на шею.

«Ты должен вернуться, — сказала она тогда. — Не ради меня. Ради всех нас».

Он не имел права умереть. Но и отступать не мог.

Тьма в конце ущелья пришла в движение, начала концентрироваться в одном месте, по прошествию небольшого промежутка времени она сгустилась. Сначала Лекс принял это за игру воображения от перенапряжения которое он ощущал все это время, что это просто облако, спустившееся ниже. Но облака не двигаются против ветра. И не меняют форму, перетекая из одного очертания в другое, как ртуть.

Она текла по камням, не касаясь их, оставляя за собой тонкую багровую дымку. Два огня зажглись в глубине этого мрака — глаза, горящие цветом запёкшейся крови. В них не было ни злобы, ни ненависти. Только пустота. Та самая, которую Лекс видел на перевале неделю назад.

— Я ждала тебя, — голос аватара не прозвучал в воздухе, не разнесся угрожающе по ущелью. Он родился прямо в голове Лекса, обжигая извилины. — Ты пришёл сам. Это упрощает задачу.

Лекс сжал кулаки, стараясь не выдать дрожь. Пот стекал по спине, пульс грохотал в ушах.

— Кто ты?

— Я — воля Нергал. Я — её гнев, её меч, ее возмездие не покорным. — Тьма пульсировала в такт словам. — А ты — ошибка, которую нужно исправить, тебя не должно существовать в этом мире. Ты всего лишь человек, посмевший поднять голову. Ты даже не маг. Ты — пустота, одетая в плоть, а пустота опасна. И я сотру тебя.

Она бросилась вперёд. Не прыжком — мгновенным перемещением, будто пространство свернулось в точку. Лекс едва успел откатиться в сторону, почувствовав, как ледяное дыхание скользнуло по щеке. Там, где только что стоял, камень покрылся инеем, затем треснул — глубоко, до самого основания.

Лекс выхватил пистолет, выстрелил. Обычная пуля прошила тень насквозь, не встретив сопротивления, и вонзилась в скалу за спиной аватара. Тьма даже не дрогнула.

— Самонадеянно, — её голос сочился презрением. — Обычное железо не ранит тень богини. Ты знал это. И всё равно попытался. Отчаяние? Или надежда на чудо? Невежественный глупец.

Она снова двинулась, теперь медленнее, наслаждаясь моментом. Лекс пятился, стараясь держать дистанцию. Пальцы сами нащупали на поясе глушилку — маленький диск с тускло мерцающим кристаллом.

«Рекомендуется дождаться, пока сущность войдёт в зону максимального покрытия. Радиус действия глушителей — пятьдесят метров. Текущая дистанция — семьдесят», — подсказал Архитектор.

— Чёрт, — выдохнул Лекс.

Аватар замерла в десяти шагах. Её форма начала меняться — из аморфной тени проступили очертания. Женская фигура, высокая, гибкая. Длинные волосы, струящиеся, словно дым, но не имеющие того блеска настоящих волос. Лицо, которое невозможно запомнить — черты плыли, перетекали, не желая застывать.

— Ты боишься, — сказала она. — Я чувствую твой страх. Он сладкий.

— Ты ошибаешься, — Лекс заставил себя улыбнуться. — Это не страх. Это азарт.

Она рассмеялась. Звук был похож на треск льда под ногами.

— Лжёшь. Я вижу твою душу. Она кричит от страха.

И тогда давление обрушилось. Лекс не успел ни закрыться, ни отступить. Ментальная волна ударила в лоб, как таран, пробивая все барьеры, которые он пытался выстроить. Браслет вспыхнул, пытаясь создать защитное поле, но аватар просто сожрала его энергию, как огонь пожирает бумагу. Мир вокруг исказился.

Ущелье исчезло. Вместо камней — стены лаборатории. Знакомые стены. Земные. Лампы дневного света, гул вентиляции, запах озона и горячего металла.

— Лёха, отключай, сейчас рванёт к чёрту!

Ромка стоял у пульта, его лицо было белым, глаза расширены от ужаса. Тот самый день. Тот самый миг, который Лекс прокручивал в голове тысячи раз.

— Я не успею, — собственный голос звучал чужим, механическим. — Система заблокирована.

— Ты же гений черт тебя побери! Сделай что-нибудь!

Лекс рванул к пульту, пальцы забегали по клавишам. Экран мигал красным, выдавая ошибку за ошибкой. Где-то в глубине цеха уже нарастал гул — турбины разгонялись, чтобы выплеснуть смерть.

— Лёха, мама же просила... — Ромка схватил его за плечо. — Обещай, что позвонишь ей!

— Сам позвонишь! — рявкнул Лекс, вдавливая кнопку аварийной остановки.

Кнопка провалилась. Ничего не произошло. Гул перерос в рёв. А потом была вспышка. И тишина.

— Это не по-настоящему, — прошептал Лекс, зажмуриваясь. — Это иллюзия.

— Уверен? — Голос аватара обвил его сознание, как удав.

Картинка сменилась. Кристаллические поля. Барак. Корней лежит на нарах, его лицо серое, глаза запали. Дыхание — редкое, хриплое.

— Держись, старик, — Лекс сжимает его руку. — Сейчас, ещё немного, мы тебя вытащим.

— Сынок, — Корней улыбается беззубым ртом. — Ты хороший... Но не всем суждено...

Он замолкает. Навсегда.

— Это не я виноват! — кричит Лекс в пустоту. — Я не мог его спасти!

— Не мог? — Голос аватара смеётся. — Или не захотел? Ты же видел, что он слаб. Ты мог что-то придумать ты же такой умный, но не сделал. Ты убил его своей добротой.

— Заткнись!

Новая картинка. База. Егор и Пахом тянут кабель к реактору. Искры, вспышка, крики. Тела, падающие на каменный пол.

— Ты торопился, — шепчет аватар. — Ты знал, что напряжение скачет, но не проверил. Ещё одна ошибка. Ещё жертвы по твоей вине.

— Я...

— А это помнишь?

Малой падает на снег, закрывая собой Шило. Стрела эльфа торчит из его спины. Глаза становятся стеклянными.

— Степан, которого разорвало когтями Теневого прыгуна. Лазарь, которого убил дроид в бункере. Список можно продолжать. — Голос аватара звучал уже не в голове, а отовсюду, заполняя всё пространство. — Каждый из них верил тебе. Каждый пошёл за тобой. И каждый мёртв.

Лекс упал на колени. Камни ущелья снова стали реальными, но он не чувствовал их остроты. Только боль. Такую сильную, что хотелось вырвать собственное сердце.

— Я не хотел, — прошептал он. — Я пытался их защитить...

— Ты — проклятие. — Аватар теперь стояла прямо перед ним, её багровые глаза смотрели в самую душу. — Ты приносишь только смерть. Посмотри на Айрин. Её ждёт та же участь. На Грыма. И всех, кто останется с тобой.

Перед глазами возникло лицо Айрин — мёртвое, бледное, с закрытыми глазами. Она лежала на камнях, и кровь растекалась вокруг неё багровым ореолом.

— Нет!

— Единственный способ спасти их — умереть самому. Прямо сейчас. Я сделаю это быстро. Почти без боли. — Аватар протянула руку, и тьма сгустилась в её ладони. — Ты избавишь их от себя. От своей тени. Они выживут. Забудут. Будут счастливы.

Лекс поднял голову. В глазах стояли слёзы, но взгляд стал твёрдым.

— Ты врёшь, — сказал он. — Они погибли не из-за меня. Они погибли, потому что выбрали свободу. И я не отниму у них этот выбор. Никогда.

— Глупец.

— Может быть. — Лекс медленно поднялся, чувствуя, как дрожат ноги. — Я не сдамся.

Он активировал браслет на полную мощность, одновременно вдавив кнопку отмычки в незащищённое место на поясе. Устройства взвыли, создавая вокруг него хаотичное эфирное поле. Аватар на миг отшатнулась — её форма замерцала, края стали менее чёткими.

— Что ты делаешь? — в её голосе впервые прозвучало нечто похожее на удивление и тревогу.

— Доказываю, что даже тень можно потрогать.

Он бросился вперёд, прямо на неё, выставив перед собой работающую отмычку. Разряд эфира ударил в аватара, заставив её взвыть. Она попыталась отступить, Лекс наседал, не давая опомниться.

— Клык! — закричал он в пустоту. — Сейчас!

На склоне, в расщелине между камнями, Клык услышал этот крик. Пальцы уже лежали на детонаторе. Рядом Зураб сжимал топор, готовый броситься вниз в любую секунду.

— Пора, — прошептал Клык, нажал кнопку.

Три глушителя, разнесённые по склонам, взорвались одновременно. Не громко — приглушённо, как три удара сердца. Из мест разрывов хлынула волна чистого, стерилизованного эфира, сметая всё на своём пути.

Аватар застыла. Её форма, до этого текучая и неосязаемая, вдруг стала плотной, почти материальной. Это была не просто потеря невесомости — это была пытка.

Эринния закричала.

Не тем холодным, презрительным голосом, которым она говорила раньше. Настоящим, живым криком — хриплым, рвущимся из самой глубины. Её тело, только что сотканное из тьмы, начало пульсировать, словно под кожей бились тысячи игл. Багровые нити, из которых состояла её сущность, натянулись, затрещали, начали рваться одна за другой.

— Что... вы... — прохрипела она, хватаясь за голову. — Как вы...! это больно...!

Она заметалась, врезаясь в невидимые стены, созданные глушителями. Каждый удар о границу «мёртвой зоны» отдавался вспышкой багрового света, и каждый раз её форма становилась чуть менее плотной, чуть более... человеческой. Снег под её ногами плавился, превращаясь в пар, но не от тепла — от напряжения, которое разрывало её изнутри.

— Ты не имеешь права! — завопила она, обращаясь к Лексу, голос её ломался, переходил в вой. — Я — воля богини! Я — её гнев! Ты не смеешь...!

Она попыталась вырваться, рванув вверх, глушители держали крепко. Эфирная клетка сжималась, давила на неё со всех сторон, каждое мгновение этого давления отрывало от неё кусок тьмы. Багровые лоскутья падали на камни, шипели, испарялись. Эринния упала на колени, сжимая голову руками. Из её глаз текли не слёзы — чёрные ручейки чистого эфира.

— Прекратите... вам не дозволено... — прошептала она, в этом шёпоте не осталось ничего от надменной убийцы. Только страх. Только боль. — Я не хочу... не хочу исчезать...

Лекс замер на мгновение, глядя на её мучения. Внутри что-то дрогнуло. Он видел перед собой не чудовище, а существо, которое корчится в агонии, теряя себя. Но он знал: если он сейчас отступит, если прикажет отключить глушители, она очнётся — и убьёт их всех.

— Прости, но богиня выбрала твою судьбу, создав тебя. — сказал он одними губами и поднял пистолет.

В убежище Грым замер перед кристаллом-связкой. Экран мигал, передавая искажённое изображение ущелья. Аватар билась в эфирной клетке, её структура пульсировала, как раненый зверь. Грым видел это, но не мог разглядеть слабых мест — только общий хаос.

— Лекс! — закричал он в кристалл. — Бей! Сейчас!

Лекс уже не слышал. Он смотрел на аватара, чувствуя, как время замедляется. Эфирное зрение включилось на полную мощность — боль ударила в затылок раскалённым прутом, из носа хлынула кровь. Он видел. Видел эфирные нити, связывающие эту тварь с чем-то далёким, с самой Нергал. Видел, как они пульсируют, как тьма перетекает по ним, питая аватара.

И вдруг — заметил.

Там, чуть ниже левого плеча, там, где свет глушителей создавал мёртвую зону, защита аватара становилась тоньше. Не прорыв, нет — просто... слабина. Как трещина в броне, которую не успели заделать. Одна из эфирных нитей там была тоньше, почти прозрачна, и пульсировала не в такт ярости, как-то иначе — теплее, ровнее. Чужеродно. Будто кто-то незаметно вплёл в это творение тьмы свою искру.

Лекс не думал. Тело сработало раньше разума.

Он выхватил пистолет, дослал единственный патрон с звёздным железом. Единственный. Шанс, который нельзя упустить, он не имел права на ошибку.

Аватар заметила движение и рванулась к нему, но «мёртвая зона» держала. Она двигалась медленно, словно сквозь патоку, волоча за собой шлейф разорванной тьмы.

— Ты не посмеешь! — прошипела она, в её голосе уже не было прежней силы. Только отчаяние. — Я — часть богини! Убей меня, и Нергал придёт сама несмотря ни на что!

— Тогда мы встретим её, — ответил Лекс, нажал на спуск.

Выстрел разорвал ночь.

Пуля из звёздного железа, разогнанная электромагнитным полем до скорости, которую не могли дать никакие взрывчатые смеси, вонзилась в мерцающую точку — туда, где эфирная нить была тоньше всего.

Аватар взорвалась. Не как бомба — как мыльный пузырь, лопнувший под напором ветра. Багровая вспышка ослепила Лекса, отбросила к скале, заставив удариться спиной о камень. Воздух наполнился запахом озона, горелой плоти. Крик, который издала Эринния, нельзя было назвать человеческим. В нём смешались ярость, боль и что-то ещё — неожиданное, почти жалобное. Крик затих, растворился в эхе ущелья, наступила оглушающая тишина, после криков, боя, взрыва, она прямо закладывала уши.

Лекс лежал на камнях, сжимая пистолет в онемевшей руке. Кровь текла из носа, заливая губы, из ушей тоже сочилась тёплая влага. Он с трудом поднял голову, пытаясь разглядеть, что осталось от аватара.

Ничего. Только багровая дымка, медленно оседающая на снег, и потрескавшиеся камни в том месте, где стояла тень.

«Эфирная структура аватара коллапсирована. Источник тёмного эфира не обнаружен. Вероятность возрождения — ничтожна», — сообщил Архитектор.

Лекс закрыл глаза, переводя дыхание. Всё. Закончилось, они справились, не могли не справиться.

— Лекс! — голос Грыма из кристалла-связки прозвучал встревоженно. — Лекс, там... там что-то осталось! Я вижу! На камнях!

Он открыл глаза. С трудом поднялся, шатаясь, подошёл к месту взрыва. На чёрных, покрытых инеем камнях лежала девушка. Она съёжилась в позе эмбриона, обхватив колени тонкими руками. Длинные чёрные волосы, но уже нормального цвета вороньего крыла разметались по камням, кожа была бледной, почти прозрачной, с перламутровым отливом — наследие Аэтериев, которое не стёр даже коллапс. Она дрожала, и от неё исходил пар — будто только что вынырнула из ледяной воды. На ней не было никакой одежды, только иней, покрывший тело тонкой коркой.

Лекс заметил не только это. По обнажённой коже Эриннии, от плеч до самых запястий, вились тонкие багровые узоры — словно кто-то выжег на ней карту вен тёмным эфиром. Узоры пульсировали слабым, угасающим светом, и прямо на глазах Лекса края их начинали бледнеть, рассыпаться, исчезать. Шрамы от того, кем она была. Память тела о тьме, которая ещё не до конца отпустила свою жертву.

Лекс задержал дыхание. Он смотрел, как багровые линии тают, одна за другой, и на их месте остаётся чистая, бледная кожа. Процесс шёл медленно — слишком медленно для того, кто только что перестал быть аватаром. Перерождение не было мгновенным. Оно происходило здесь и сейчас, у него на глазах, и каждое исчезновение очередного узора отдавалось лёгкой дрожью в теле девушки.

— Она ещё не до конца освободилась, — прошептал Лекс. — Но уже не та.

Он, не раздумывая, снял куртку и накинул на неё, стараясь не касаться багровых линий — вдруг они ещё горячие.

— Лекс! — Грым в кристалле почти кричал. — Что ты делаешь?! Она жива?! Бей снова! Пока она не очнулась!

— Тихо, Грым, — тихо сказал Лекс. — Она не опасна.

Сам он не был в этом до конца уверен. Он смотрел на девушку и чувствовал, как внутри него борются два голоса. Один — холодный, рациональный — шептал: «Это аватар. Она убивала твоих людей. Она может очнуться и прикончить всех. Убей её сейчас, пока есть возможность, другого шанса может и не быть». Другой — тот, который заставил его спасать Корнея, освобождать рабов, рисковать собой — возражал: «Посмотри на неё. Она беззащитна. Она ничего не помнит. Если ты убьёшь её сейчас, ты станешь таким же, как Вэл'Шан, она не выбирала свою судьбу, за неё все решили».

Лекс вспомнил себя. Того, кто очнулся на Кристаллических полях, ничего не помня, не понимая, где находится. Того, кого чуть не убили, потому что он был «чужим». Если бы кто-то тогда добил его... не было бы ни базы, ни освобождённых, ни надежды, не было бы Айрин.

— Ты не можешь её оставить, — прошептал он вслух, убеждая себя. — Не сейчас.

Девушка шевельнулась. Веки дрогнули, открывая глаза — багровые, не те, что горели злобой. Теперь они смотрели растерянно, испуганно, как у ребёнка, впервые увидевшего мир. Она приподнялась, опираясь на дрожащие руки, и посмотрела на Лекса. В её взгляде не было узнавания.

— Кто... — голос сорвался, она попыталась снова. — Кто я, кто ты? Почему я ничего не помню?

Лекс опустился на корточки, стараясь не делать резких движений.

— Ты помнишь хоть что то, своё имя?

Девушка наморщила лоб, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль.

— Эринния, — прошептала она. — Меня зовут Эринния. Но больше... ничего. Только имя. И... — она посмотрела на свои руки, на бледную кожу, — только пустота.

Сзади послышался топот. Клык и Зураб, спустившиеся со склонов, замерли в нескольких шагах, сжимая оружие. Клык выглядел так, будто увидел призрака.

— Ты с ума сошёл?! — прошипел он, не опуская арбалета. — Это же тварь, которая убивала наших! Она вырезала южное крыло! Десять человек! Её нужно добить!

— Посмотри на неё, — Лекс кивнул на девушку. — Тварь исчезла. Осталась только девушка. Без памяти, без силы, без защиты.

Зураб хмурился, перекатывая топор в руке. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась борьба. Он потерял семью. Он ненавидел врагов. Но эта девушка... она даже не понимала, где находится.

— Она может притворяться, — сказал он глухо.

— Может. — Лекс поднялся, помогая Эриннии встать. Она цеплялась за его руку, как утопающий за соломинку. — Но я готов рискнуть.

— Это не риск, это безумие, — отрезал Клык. — Ты приводишь в лагерь убийцу наших людей.

— Я привожу в лагерь человека, который нуждается в помощи. — Лекс посмотрел на Клыка в упор. — Ты видел её глаза. В них нет ненависти. Только страх.

Клык сплюнул, но арбалет опустил.

— Твоя воля, командир, надеюсь ты не ошибешься и на этот раз. Но если она хоть раз... — он не договорил, но угроза повисла в воздухе.

Лекс кивнул и повернулся к Зурабу.

— Ты со мной друг?

Кузнец долго молчал, разглядывая девушку. Потом перевёл взгляд на Лекса.

— Ты спас меня. Ты дал мне цель. Я верю тебе. — Он убрал топор за пояс. — Но, если она обернётся... я убью её сам. Не раздумывая.

— Справедливо.

Лекс обернулся к Эриннии. Она стояла, закутанная в его куртку, и смотрела на троих мужчин с выражением непонимания и взглядом затравленного зверька.

— Мы не причиним тебе вреда, — мягко сказал он. — Ты пойдёшь с нами. Мы поможем тебе вспомнить... или начать новую жизнь.

— Зачем? — её голос дрожал. — Я чувствую... что сделала что-то ужасное. Мои руки... в крови.

— Ты не помнишь этого. Это была не ты, тобой управляли, навязывали свою волю. — Лекс взял её за руку — ледяную, хрупкую. — Пойдём.

Они отошли от места боя на полсотни шагов, когда Клык остановился и жестом велел Зурабу идти вперёд с девушкой. Лекс задержался.

— Ты уверен? — спросил Клык, понижая голос. — Не здесь, не сейчас. Я прошу тебя подумать. Она — оружие Нергал. Даже если сейчас она не помнит, кто она, рано или поздно память вернётся. И тогда она уничтожит нас всех.

— А если не вернётся? — возразил Лекс. — Если мы выбьем из неё эту дрянь? Она может стать союзницей.

— Союзницей? — Клык усмехнулся горько. — Ты сам в это веришь?

— Я верю, что человек может измениться. — Лекс посмотрел на звёзды. — Посмотри на Зураба. Он был готов убивать всех эльфов подряд, пока не понял, что не все они монстры. Посмотри на Грыма — он ненавидел меня, когда я только появился. А теперь?

— Это другое.

— Это то же самое. — Лекс вздохнул. — Клык, я не знаю, правильно ли я поступаю. Может быть, ты прав, и она убьёт нас во сне. Но если я убью её сейчас — беззащитную, ничего не понимающую — я стану хуже эльфов. Я стану тем, против кого мы боремся, я не могу переступить через себя.

Клык молчал долго. Потом спросил:

— А Айрин? Ты подумал, что она скажет?

— Айрин поймёт, очень на это надеюсь. — Лекс не был в этом уверен, но сказал твёрдо. — Она всегда понимала.

— Дай то бог, — буркнул Клык и зашагал вперёд.

В убежище Грым отложил кристалл-связку и посмотрел на отца. Кор-Дум стоял у стены, скрестив руки на груди, лицо его было мрачным.

— Он притащит её сюда, — сказал старый дворф. — Эту тварь.

— Она больше не тварь, отец, — возразил Грым. — Я видел её структуру. Тёмный эфир исчез. Осталась только... чистая форма. Как у человека. Но с какой-то примесью.

— Примесью?

— Там было что-то чужое. Не от Нергал. — Грым задумался. — Как будто кто-то вплел в неё защиту. Или... закладку. Я не уверен.

Кор-Дум хмыкнул.

— Значит, ты тоже думаешь, что её можно спасти?

— Я думаю, что Лекс не ошибается. — Грым посмотрел отцу в глаза. — Он никогда не ошибался в людях.

— В людях — может быть. Но это не человек.

— Теперь — почти.

Кор-Дум покачал головой, но спорить не стал.

Они спустились к базе, когда небо на востоке только начинало светлеть. Первые лучи солнца коснулись вершин гор, окрашивая снег в розовый цвет. Внизу, в каменной норе, их ждали.

Айрин выбежала навстречу первой. Увидела Лекса — живого, пусть и окровавленного — на миг замерла, переведя дух. Потом взгляд её упал на девушку, закутанную в куртку Лекса, и лицо Айрин окаменело.

Рука инстинктивно метнулась к кинжалу. Пальцы сжали рукоять — привычное, отточенное движение, которое она делала сотни раз. Враг. Аватар. Убийца. Всё в ней кричало: достань оружие, защити себя, защити Лекса.

Она не вытащила кинжал. Но и не убрала руку.

— Кто это? — спросила она, и голос её прозвучал ледяной сталью.

— Её зовут Эринния, — ответил Лекс, чувствуя, как тяжесть ложится на плечи. — Она выжила после боя. Потеряла память.

— Выжила? — Айрин перевела взгляд на Клыка. — Аватар выжил?

— Аватар уничтожен, — сказал Клык. — Осталась вот это. Лекс решил, что мы должны ей помочь, пусть он тебе сам всё и объеснит.

Айрин снова посмотрела на девушку. На её испуганные глаза, на бледное лицо, на то, как она дрожит, вцепившись в руку Лекса. На багровые узоры, ещё не до конца исчезнувшие на её коже — шрамы того, кем она была.

— Ты уверен? — спросила она, обращаясь к Лексу.

— Нет, — честно ответил он. — Но я не мог её убить. Не так.

Айрин долго молчала. Потом шагнула к Эриннии, взяла её за другую руку.

— Тогда пойдём. Я помогу тебе согреться.

Эринния подняла на неё глаза, полные слёз.

— Спасибо, — прошептала она.

Айрин кивнула и повела девушку вглубь базы.

На пороге она обернулась.

Лекс стоял у входа, прислонившись плечом к каменному косяку. Усталый, окровавленный, с глазами, в которых всё ещё пульсировала боль от перенапряжения. Он смотрел на неё. Не на Эриннию — на неё.

В его взгляде не было просьбы. Не было приказа. Было только одно: «Ты справишься?»

Айрин встретила его взгляд. На мгновение — на долю секунды — она почувствовала, как внутри снова вскипает ненависть, как пальцы сжимаются в кулак, как хочется вырвать свою руку из ладони этой девушки и закричать: «Нет! Я не поведу её! Она убийца!»

Но Лекс смотрел на неё спокойно. Устало. И в этом взгляде была такая вера, что у Айрин перехватило дыхание.

«Ты справишься», — говорили его глаза.

Она медленно кивнула. Едва заметно. И ответила ему тем же безмолвным языком:

«Не знаю, не уверенна. Но попробую».

Лекс чуть заметно улыбнулся — уголками губ, одними глазами — и отвернулся.

Айрин повела Эриннию дальше.

Айрин привела Эриннию в маленькую комнату, которую использовали как гостевую. Здесь было холодно, но чисто. На лежанке лежали овечьи шкуры, на столе — глиняный кувшин с водой.

— Садись, — сказала Айрин, кивнув на лежанку.

Эринния села, по-прежнему кутаясь в куртку Лекса. Она смотрела на Айрин с опаской и какой-то животной благодарностью.

Айрин закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. И замерла.

Внутри неё всё кипело. Гнев, ненависть, боль — всё это, подавленное на мгновение, теперь рвалось наружу. Она смотрела на девушку, которая ещё вчера была воплощением смерти, и не могла дышать.

«Она убила наших людей, — стучало в висках. — Она убила Дарью. Она убила Мишку. Она убила тех детей в южном крыле. Десять человек. Десять! А теперь она сидит здесь и смотрит на меня невинными глазами».

Пальцы снова сжались в кулак. Кинжал на поясе казался тяжёлым, как камень.

— Ты... — начала Айрин, и голос её сорвался.

Эринния вздрогнула, вжалась в стену. В её глазах мелькнул страх — настоящий, животный страх.

— Я не помню, — прошептала она. — Я правда не помню. Но я знаю... я чувствую... что сделала что-то ужасное. Мои руки... они в крови.

Айрин смотрела на неё, перед глазами вставало лицо Дарьи. Та самая женщина с младенцем, которая пришла к ним всего несколько дней назад. Которая улыбалась Ладе. Которая верила, что здесь, в этой базе, её дети будут в безопасности.

— Моя подруга погибла, — выдавила Айрин. — Её звали Дарья. У неё был маленький сын, Мишка. Ему было четыре месяца. — Голос её дрожал, но она продолжала. — Их убили. Той ночью. В южном крыле.

Эринния закрыла лицо руками. Её плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

— Я не знаю... я не хотела... я не помню...

— А я помню! — Айрин шагнула к ней, и в её руке вдруг оказался кинжал. Она не помнила, как достала его. Он просто появился, будто сам собой. — Я помню их лица. Я помню, как мы их хоронили. Триста двенадцать человек, Эринния. Триста двенадцать имен погибших в сражении, к ним присоединились еще десять не воины, женщины, старики, дети!

Эринния не отстранилась. Она смотрела на остриё кинжала и не двигалась. Только слёзы текли по её щекам.

— Убей меня, — прошептала она. — Если это облегчит твою боль... убей. Я не буду сопротивляться. Я даже не знаю, кто я. Может быть... может быть, так будет правильно.

Айрин занесла кинжал.

Рука дрожала.

Она смотрела в эти глаза — пустые, испуганные, ничего не понимающие. Вдруг перед ней встало другое лицо. Лекс. Тот день на Кристаллических полях, когда он очнулся в бараке, ничего не помня, не понимая, где находится. И она, Айрин, тогда тоже могла его убить. Могла, но не убила.

— Кователь... — прошептала она одними губами.

Кинжал выпал из ослабевших пальцев. Звякнул о каменный пол.

Айрин опустилась на колени, схватилась за голову. Из груди вырвался хриплый, сдавленный плач — не тот, который она позволяла себе при людях, а настоящий, глубокий, вырывающийся из самой души. Она плакала о Дарье, о Мишке, о всех погибших. О своей семье, которую никогда не вернуть. О своей ненависти, которая не приносила облегчения.

Эринния сидела неподвижно, не знала, что делать. Медленно, словно боясь, она сползла с лежанки села на пол рядом с Айрин. Не касаясь. Просто рядом.

Айрин плакала долго. Когда слёзы иссякли, она подняла голову, вытерла лицо рукавом. Посмотрела на Эриннию.

Та сидела, прижав колени к груди, и смотрела на неё с тем же выражением — страх, надежда, непонимание.

— Ты... — Айрин сглотнула. — Ты правда ничего не помнишь?

— Ничего, — прошептала Эринния. — Только имя. И... пустота.

Айрин поднялась, прошла к столу, налила в глиняную кружку воды из кувшина. Поднесла к губам, сделала глоток. Потом налила вторую кружку и протянула Эриннии.

— Пей, — сказала она. Голос её звучал глухо, но уже без прежней ярости. — Вода холодная, но живая.

Эринния взяла кружку дрожащими руками, отпила. Обожглась, но не отставила — пила жадно, словно это был нектар.

— Спасибо, — прошептала она, когда кружка опустела.

— Не за что, — ответила Айрин. — Я всё равно не знаю, правильно ли поступаю. Но... Лекс верит, что ты можешь стать другой. А я верю Лексу.

Она помолчала, потом добавила тихо, почти неслышно:

— Я знаю, что такое не помнить. Я тоже когда-то проснулась в пепле и не знала, кто я. Просто... у меня был Лекс. А у тебя — никого.

Она отвернулась, чтобы не видеть слёз в глазах Эриннии.

— Отдыхай. Завтра будет новый день.

И вышла, оставив дверь приоткрытой.

В коридоре её ждал Лекс.

Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел на неё. В руке он всё ещё сжимал пистолет — стволом вниз, пальцы на рукояти расслабились, но не отпустили. Куртка, которую он отдал Эриннии, висела на девушке, а сам он остался в одной рубахе, и в полумраке коридора его лицо казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня.

Айрин остановилась в двух шагах.

Они смотрели друг на друга. Без слов. В этом молчании было всё: и боль, и усталость, и та странная, вымороженная решимость, которая появляется у людей, переживших слишком много за одну ночь.

Лекс не спрашивал. Он видел ответ в её глазах — красных, опухших от слёз, но спокойных. Усталых, не сломленных.

Айрин чуть заметно кивнула. Один раз. Коротко и этого было достаточно.

Лекс выдохнул — медленно, как будто всё это время не дышал. Кивнул в ответ.

Развернулся, пошёл к выходу из коридора, туда, где ждали остальные. Айрин двинулась — за ним.

А в небе, высоко над горами, там, где эфирная пустота сменялась атмосферой, на орбитальной станции Древних, Нергал сидела в своём кресле из чёрного обсидиана.

Она чувствовала Эриннию. Не так, как раньше — не как продолжение своей воли, не как руку, которую можно сжать в кулак. Теперь это было... глухое эхо. Будто аватар существовал, но связь с ним оборвалась, и сквозь разрыв сочилась только смутная, неясная боль.

Нергал закрыла глаза, пытаясь восстановить контакт. Тьма вокруг неё сгустилась, стены чертога замерцали багровым. Она направила всю свою силу в ту точку, где раньше пульсировала Эринния.

Ничего.

Пустота.

— Что происходит? — прошептала она. Голос её дрожал — впервые за тысячелетия.

Она попыталась снова. И снова. И снова. Каждая попытка отзывалась в груди острой болью, будто кто-то вырывал куски её сущности. Багровое пятно на ментальной карте мира, которое она видела внутренним взором, мерцало, тускнело.

И вот тут она почувствовала это.

Не просто потерю связи. Потерю себя.

Часть её силы — не большая, но заметно ощутимая — утекала, растворялась, исчезала. Связь с аватаром была не просто магической нитью. Это была часть её самой. И теперь эта часть была отрезана, развеяна.

Багровое пятно пульсировало в агонии, тускнело с каждым ударом её бессмертного сердца. С каждым угасанием Нергал чувствовала, как из её груди вырывают ещё один клок сущности. Не смертельно. Но ощутимо. Как кусок плоти, вырванный с корнем. Как ампутация без наркоза.

Она закричала — не от гнева, от боли. Крик разнёсся по чертогу, заставляя эфирные линии в стенах пульсировать в такт её агонии. Голоса в стенах — те, что всегда звучали в её чертогах, — зашептали, завыли, засмеялись. Они чувствовали её слабость. Они ждали.

Пятно мигнуло в последний раз и погасло совсем.

Нергал пошатнулась, схватилась за спинку кресла. Впервые за многие столетия она почувствовала... слабость, боль. Не просто усталость — пустоту. Там, где раньше билась часть её силы, теперь зияла дыра. Холодная. Голодная и ее нечем было запонить.

— Ты заплатишь, — прошипела она, обращаясь к пустоте, к далёким горам, к человеку, который посмел украсть её творение. Голос её сел, сорвался на хрип. — Клянусь Пустотой, ты заплатишь.

— Что с тобой? — голос Азура прозвучал из пустоты — он не присутствовал в чертоге, но почувствовал её состояние.

— Ничего, — отрезала Нергал, не без труда выпрямляясь. Она заставила себя убрать руку со спинки кресла, заставила спину выпрямиться, заставила лицо принять обычное выражение холодного презрения. — Просто... небольшая заминка.

— Твой аватар?

— Уничтожен. — Она сказала это спокойно, слишком спокойно. — Но это ничего не меняет. Я найду другой способ.

Азур промолчал. Но Нергал знала, что он не поверил в ее показное безразличие.

Она осталась одна в чертоге, глядя на карту мира, на то место, где багровое пятно больше не светилось. Впервые за тысячелетия она почувствовала не только гнев. Она почувствовала страх.

Кователь, стоявший у окна, даже не обернулся. Только уголки его губ чуть заметно дрогнули в улыбке. Он смотрел на Красные горы, на то место, где в каменной норе теплилась искра. Маленькая, почти незаметная, но живая.

— Если они выживут, — прошептал он одними губами, — возможно, мир и мы всё же имеем право на существование

Он повернулся, медленно пошёл к выходу. Его шаги, тяжёлые, как удары молота по наковальне, затихли в бесконечных коридорах небесных чертогов.

Внизу, в горах, в маленькой комнате, где пахло сухими травами и дымом, Лекс сидел у лежанки, на которой спала Эринния — бывший аватар, девушка без прошлого. Айрин примостилась рядом, положив голову ему на плечо.

— Ты ведь не уверен, что поступаешь правильно? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил он. — Но я уверен, что убивать беззащитных — неправильно.

— И что ты будешь делать, когда она всё вспомнит?

— Помогу ей принять это. Или защищу вас от неё, если понадобится. — Он вздохнул. — Но сначала дадим ей шанс, единственное никто в лагере не должен знать кем она была, кроме нас с тобой и тех кто участвовал в операции.

Айрин ничего не ответила. Только крепче прижалась к нему.

За окном занимался рассвет.

Глава 6. Пепел победы

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С. Время: Утро следующего дня Место: Лазарет базы

Рассвет, который они встретили в маленькой комнате у лежанки Эриннии, оказался не началом нового дня, а продолжением старой боли. Лекс уснул, прислонившись к стене, Айрин — задремала у него на плече. Сон не принёс облегчения. Через час у Лекса пошла кровь из носа — снова, сильнее, чем в ущелье. Айрин не успела испугаться: он просто обмяк. Пришлось звать на помощь кто был по близости и тащить его в лазарет на руках.

Теперь он лежал на лежанке, кровь из носа уже не текла — только запеклась коркой на верхней губе, но из ушей всё ещё сочилась тонкими ручейками, оставляя на подушке тёмные пятна. Айрин сидела рядом, вцепившись в его руку так, будто боялась, что он растворится в воздухе. Её пальцы побелели от напряжения, но она даже и не думала ослаблять хватку.

Серафима стояла у изголовья, прикрыв глаза, её ладони едва заметно светились тёплым, янтарным светом. Дар целительницы — редкий, болезненный для неё самой, и почему-то не всегда отзывающейся — вытягивал из Лекса остаточные ментальные вибрации, которыми аватар прожгла его сознание. С каждым вдохом Серафимы лицо Лекса становилось чуть спокойнее, хотя глубокие тени под глазами никуда не делись.

— С ним всё хорошо, он будет жить, — тихо сказала она, открывая глаза. В её взгляде промелькнула усталость — не физическая, та, что остаётся после работы с чужими кошмарами. — Но ментальные шрамы останутся. От таких ударов не избавиться полностью.

— Я знаю, — ответила Айрин, не отрывая взгляда от Лекса. — Он сильный.

В углу лазарета Грым сидел на низкой скамье, сжимая в руках Писка. Механический паук тихо жужжал, выпуская тонкие сканирующие лучи, которые бегали по телу Лекса, собирая данные. Грым смотрел на показатели, которые Писк проецировал в воздух, и хмурился.

— Нейронная активность восстанавливается, — пробормотал он. — Но перегрузка была критической. Если бы он продержался ещё минуту может две в том режиме… — Грым не договорил.

Лекс открыл глаза. Мутные, с трудом фокусирующиеся, но живые. Он повернул голову к Айрин, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.

— Ты здесь, — прошептал он.

— Я всегда здесь, — ответила Айрин, и голос её чуть дрогнул. — Ты обещал вернуться. Ты всегда возвращаешься.

— Пока есть кому возвращаться, — Лекс сжал её пальцы в ответ.

Серафима молча отошла к столику с травами, принялась перебирать сухие коренья, давая им пространство. Грым тоже отвернулся, делая вид, что возится со своим железным другом. Только Айрин осталась — смотреть в эти усталые, но живые глаза.

— Больше так не делай, — сказала она тихо, почти сердито. — Не лезь под пули. Не играй в героя.

— Не обещаю, — ответил Лекс, и в его голосе прорезалась та самая насмешливая нотка, которую Айрин так боялась потерять. — Это входит в должностные обязанности, командира востания.

— Дурак.

— Знаю.

Они помолчали. Тишину нарушал только мерный гул регенерационных капсул да далёкий стук молота из кузницы — кто-то уже работал, несмотря на ранний час.

Агафья, грузная женщина с вечно усталыми глазами, подошла к соседней капсуле. За прозрачным кристаллическим стеклом лежал Костя — молодой парень, один из тех, кто вызвался прикрывать отход в южном крыле. Его лицо было бледным, почти белым, как мел, а ноги ниже колен скрывались под толстым слоем бинтов. Сквозь марлю проступали металлические фиксаторы — пластины и штифты, которые держали раздробленные кости.

Айрин отпустила руку Лекса, подошла к Агафье.

— Как он? — спросила она, глядя на неподвижное лицо парня.

Агафья вздохнула тяжело, по-бабьи, и покачала головой.

— Выжил, касатик. Капсула чудо сделала — кости срастила, внутренности заштопала. Но ноги… — она помолчала, подбирая слова. — Ходить будет, да с трудом. Опираться на палку — и то не везде пройдёт. Теперь ему в кузнице место, а не в дозоре.

Она перекрестилась на какой-то древний манер — жест, который Айрин видела только у самых старых людей.

— Кователь не зря ему жизнь сохранил. Видно, нужен он ещё.

Лекс, повернув голову, смотрел на капсулу. В его глазах, только что тёплых и живых, поселилась та самая тяжесть — вина. Он знал, что Костя стоял у миномета до последнего, пока один из снарядов не заклинил в стволе. Но выбора тогда не было, все стояли до конца. И это знание жгло изнутри.

Айрин вернулась к нему, снова взяла за руку.

— Он жив, — сказала она твёрдо. — Это главное.

— Знаю, — ответил Лекс, но взгляд его не стал легче.

Браслет на руке Лекса мигнул. Сначала тихо, едва заметно, потом ярче — синим, холодным светом. Из динамика, вплетённого в оплётку, раздался голос Архитектора — ровный, бесстрастный.

«Наследник, анализ артефакта «Сфера Забвения» завершён».

Лекс приподнялся на локтях, не обращая внимания на боль в затылке. Айрин попыталась его удержать, но он мягко отстранил её руку.

— Говори.

«Принцип действия артефакта — создание локальной эфирной сингулярности, разрывающей связь между аватаром и богом-источником. Теоретически, при правильной фокусировке, подобный эффект может быть достигнут с помощью «звёздного железа». Данный металл обладает уникальными резонансными свойствами, позволяющими временно изолировать божественную сущность от источника силы».

Лекс перевёл дыхание. Голова кружилась, но он заставил себя сосредоточиться.

— Значит, чтобы убить бога, нужно ударить по его «сердцу» этим металлом?

«Убить нельзя, Наследник. Божественная сущность не может быть уничтожена в традиционном понимании. Можно лишь изгнать её из этого плана бытия, лишив источника веры. Однако «звёздное железо» — единственное известное оружие, способное пробить защиту аватара и нанести урон, достаточный для разрыва связи».

Лекс кивнул, жёстко усмехнувшись:

— Изгнать — значит, сделать так, чтобы он никогда не вернулся. Мне подходит.

В комнате повисла тишина. Грым перестал возиться с Писком

Лекс медленно, превозмогая боль, сел.

— Значит, нам кровь из носа нужно в Гнездо. За этим железом. Сказал Лекс, усмехаясь своей нелепо про звучащей в данной ситуации фразе.

«Вероятность наличия «звёздного железа» в шахтах Гнезда — высока. Древние использовали его для создания ключевых элементов портальной сети, и для особо прочных сплавов. Однако доступ к нижним уровням ограничен. Требуется специальная авторизация, даже доступа наследника может не хватить».

Лекс сжал кулак. И тут он вспомнил о маленьком осколке, который лежал у него за пазухой. Он полез за ней, нащупал холодный предмет, вытащил на свет. Мутный, почти непрозрачный обломок кристалла — тот самый, который он подобрал в камере Вэл’Шана после того, как магистр эльфов испустил дух. Лекс тогда взял его на автомате просто потому, что осколок привлёк внимание.

— Архитектор, а это? Я взял на память. Просто осколок…

Браслет мигнул. Синий луч скользнул по поверхности кристалла, замер, прошёлся снова.

«Наследник. Обнаружены следы эфирной маркировки. Данный кристалл не является случайным обломком. Это идентификационный ключ».

Айрин подалась вперёд. Грым встал со скамьи, подошёл ближе.

«В нём сохранён эфирный отпечаток Вэл’Шана. Вероятно,этот ключ использовался для доступа в закрытые зоны Магистериума, но навряд ли Вэл,Шан точно знал о его предназначении. Уровень авторизации даёт доступ к портальной сети. Возможно, к самому порталу, ведущему в небесные чертоги».

Лекс поднёс кристалл ближе к свету. В самой глубине, внутри мутной толщи, что-то едва заметно пульсировало — слабое, ритмичное мерцание, похожее на сердцебиение.

— Значит, он носил с собой ключ, не зная, что это, и он так нам достался? — спросила Айрин.

«Предположительно, да. Маги такого уровня редко доверяют важные артефакты другим. Его смерть не деактивировала ключ — отпечаток остался. Вы можете использовать его, чтобы обмануть системы небесных чертогов на начальных уровнях доступа».

Грым усмехнулся:

— Значит, он сам принёс нам ключ от божественных ворот, не зная об этом. Какая ирония.

Лекс сжал пальцы, чувствуя, как холодный камень нагревается от его тепла.

— Не ирония, — сказал он тихо. — Плата. Он заплатил своей жизнью, чтобы мы могли войти. Используем это.

Он спрятал кристалл за пазуху, туда же, где до этого лежал медальон Айрин.

Архитектор подождал, пока шум стихнет, и продолжил. Голос его стал чуть тише.

«Убийство аватара лишь скорее всего разозлило Нергал. Она не может послать нового немедленно — это требует времени и значительных эфирных затрат. Однако она официально объявляет вас врагом номер один. Она призывает всех своих последователей — баронов Серых земель, магов-отступников, тёмные культы — уничтожить вас любой ценой. Более того, она начинает убеждать других богов присоединиться к «священной войне». Ей уже ответили Азур и Владыка Мёртвых».

Айрин побледнела.

— Они объединятся против нас?

Лекс посмотрел на неё. В его глазах не было страха — только холодная решимость.

— Значит, у нас нет времени ждать. Пока они собирают силы, мы должны ударить первыми. Нужны союзники. Нужно «звёздное железо».

Он попытался встать, но ноги подкосились. Айрин подхватила его.

— Ты не в том состоянии, чтобы раздавать приказы, — сказала она жёстко.

— А кто, если не я? — ответил Лекс, но спорить не стал — сел обратно.

Грым разложил на столе карту. Красные горы, Серые земли, Лес Вечной Осени, Пустоши — названия, за каждым из которых стояли люди, эльфы, дворфы, дракониды.

Лекс обвёл взглядом собравшихся: Айрин, Кор-Дум, Клык, Грым, Серафима. Даже Агафья присела у двери, слушая.

— Мы отправлю послов, — сказал Лекс, проведя пальцем по карте. — К эльфам, которые не поддерживают или сомневаются в действиях Магистериума, к дворфам, к драконидам. Нужно предложить им союз против общего врага, или найти общие интересы.

Он повернулся к Айрин. Та, не говоря ни слова, потянулась к походной сумке, стоявшей у стены, и достала оттуда пачку старых, пожелтевших писем, перевязанных кожей. Перебирая их, она нашла нужное, развернула, и из него выпал тонкий, выцветший серебряный лист.

— Вот, — сказала она, протягивая лист Лексу. — Знак долга дома Силь’Верен. Мой дед, Бьорн Старый Молот, спас младшую дочь их главы. Не знаю подробностей — он не любил говорить. Но с тех пор этот лист хранится в нашем роду. Эрвин подтвердит, и письма у него есть. Если я предъявлю это на Совете, они обязаны будут принять меня как посла и гостью.

Лекс взял лист, повертел в пальцах. Металл был холодным, но на свету переливался странным, живым блеском.

— А Лаэрон? — спросил Грым. — Тот эльф, который согласился с нами сотрудничать. Он ведь из этого дома.

— Уже помог, — ответила Айрин, убирая письма обратно в сумку. — Он связался с отцом. Лорд Силь’вариэн готов нас слушать, но открыто выступать пока не решается — слишком сильны консерваторы в Магистериуме. Лаэрон станет нашим проводником. Он знает тайные тропы через Великий Лес, минуя посты. И он уже доказал свою надёжность — предупредил нас о засаде, помог избежать ловушки в Лесном дворце.

— Чего ты хочешь от них добиться? — спросил Клык.

— Во-первых, чтобы перестали нападать на наши обозы. Во-вторых, военная помощь — маги-друиды, лучники, разведчики. В-третьих, убежище, если база падёт. — Айрин помолчала. — А ещё я хочу выведать, кто из знати поддерживает Нергал, а кто готов восстать. Эльфийское общество расколото, и нам нужны имена.

— А риск? — спросил Грым.

— Самый большой — что меня схватят и потребуют выкуп. Или просто убьют, если узнают, что я из лагеря, убившего Вэл’Шана. — Айрин посмотрела на Лекса. — Поэтому я возьму с собой только Шило. Он эльф, он знает язык и обычаи. И Лаэрона, конечно. Остальные будут ждать на границе леса, в условленном месте. Если я не вернусь через десять дней — уходите без меня.

Лекс нахмурился, но спорить не стал. Он повернулся к Кор-Думу.

— Старик, твоя очередь.

Кор-Дум опёрся на посох, подошёл к столу. Вытащил из кармана кусок угля и, не спрашивая разрешения, начал чертить на столе прямо поверх карты схему — извилистые линии, кружки, пометки.

— Это Стальгорн, — сказал он, ткнув углём в большой круг. — Здесь заседает Совет кланов. Мой клан — Стального Молота — ослаб, потерял былое величие. Но моё слово там ещё что-то значит. Старые друзья не забыли меня.

— Что ты хочешь им сказать? — спросил Клык.

— Правду о Кователе, — Кор-Дум понизил голос. — Дворфы молятся ему до сих пор. Верят, что он спит в глубинах гор. А я точно знаю он не спит. Я расскажу, что боги бросили нас, что Кователь давно не помогает нашему народу, а верующих в него ингрийцев вообще бросил на произвол судьбы. Нергал и её приспешники лишь сохраняют рабство. — Он сжал кулак, уголь треснул. — Мне нужно, чтобы дворфы перестали платить дань эльфам. Чтобы они открыли свои кузницы для нас. И ещё — я хочу выведать расположение подземных ходов под Серыми землями. Дворфы знают о древних тоннелях то, что не снилось Архитектору.

— А если они схватят тебя и передадут эльфам? — спросила Айрин.

— Тогда я умру, зная, что попытался. — Кор-Дум усмехнулся, вытер перепачканные углём пальцы о фартук. — Но у меня есть козырь. Я знаю, где спрятана Печать Кланов. Если я предложу им вернуть её, они будут слушать.

Лекс кивнул, переводя взгляд на Клыка.

— Дракониды. Твоя задача самая сложная. Рассказывай.

Клык отлепился от косяка, подошёл к столу. С минуту молча разглядывал карту, потом потянул за шнурок на шее и вытащил из-за ворота рваный, обгоревший по краям клык, нанизанный на сыромятную кожу.

— Это от Крэша, — сказал он, вертя клык в пальцах. — Старый долг. Мы вместе дрались против эльфов в Мёртвом ущелье, когда я ещё наёмничал. Он прикрыл меня, я прикрыл его. Он не забывает своих.

Клык сунул зуб обратно и ткнул пальцем в северные земли.

— Дракониды живут здесь, в Пустошах. Прайдов много, но я пойду к Ледяному Пламени. Вождь Крэш — старый вояка, который ненавидит эльфов лютой ненавистью. И он достаточно силён, чтобы повести за собой других, если увидит выгоду.

— Почему именно он, а не другие? — спросил Грым.

— Потому что остальные или слабы, или продались эльфам. Прайд Кровавого Когтя — верные псы Магистериума. Прайд Ночной Охоты ушёл в себя, им плевать на чужую войну. А Ледяное Пламя… у них есть старая обида. Эльфы отобрали у них святилище предков много лет назад. Крэш поклялся отомстить. Я это помню, — он коснулся шрама на шее. — Он сам мне рассказывал, когда мы заливали раны после боя.

— Что ты ему предложишь? — спросил Лекс.

— Оружие. Место для охоты. И главное — право не клясться никому, кроме своего прайда. Дракониды не терпят над собой властей. Если мы сможем гарантировать, что после победы они останутся свободными — Крэш, возможно, согласится. — Клык почесал шрам. — Также я попрошу у него разведчиков. Дракониды видят в темноте лучше любого дворфа, а их следопыты знают каждую расщелину в горах. Без них поход в Гнездо — самоубийство.

— А если Крэш откажется?

— Тогда я пойду к другим прайдам. Но Крэш — самый сильный. Если он скажет «нет», остальные просто не рискнут. — Клык посмотрел на Лекса. — Мне нужно что-то, чтобы скрепить сделку. Например, обещание не воевать с драконидами после победы. Или доля добычи из небесных чертогов. Ты можешь это гарантировать?

Лекс задумался.

— Я могу гарантировать, что мы не нападём на них первыми. И что их земли останутся их землями. Доля добычи — да, но после того, как мы покроем потери. — Он посмотрел на Клыка. — Передай Крэшу: если он поможет нам сейчас, мы поможем ему потом. Если эльфы падут, дракониды получат свободу на севере.

Клык кивнул.

— Этого может быть достаточно. Но я не обещаю успеха.

— Никто не обещает, — сказал Лекс.

Он обвел всех взглядом.

— У каждого из вас есть три недели. За это время вы должны не только договориться, но и вернуться. Если кто-то задержится дольше — мы начинаем искать. Сигнал опасности — зажжённый костёр на ближайшем холме. Мы установим наблюдателей на южной и восточной границах.

— А ты? — спросила Айрин. — Ты останешься здесь?

— Я пойду в Гнездо, — ответил Лекс. — Но сначала дождусь первых вестей от вас. Без «звёздного железа» наш поход в небесные чертоги — самоубийство.

Он провёл пальцем по карте, останавливаясь на отметке, которую оставил Грым — вход в Гнездо, глубоко под Красными горами.

— Архитектор, — сказал Лекс, — приготовь всё необходимое для спуска. И дай мне полный расклад по тому, что нас ждёт внизу.

«Готовься, Наследник. Но рекомендую вам отдохнуть. Ваше состояние — критическое для принятия решений».

— Отдохну, — пообещал Лекс. — Когда отправлю всех.

Когда разговор о послах закончился, и Кор-Дум с Клыком вышли, Грым подошёл к Айрин. Он мялся, переминался с ноги на ногу — неловкий, застенчивый. Потом сунул руку за пазуху и вытащил небольшой кристалл, оправленный в грубую оплётку из медной проволоки.

— Это я сам сделал, — сказал он, протягивая его Айрин. — В Гнезде. Архитектор Нулевой показал, как настраивать резонанс. Он отгоняет эфирных тварей. Не всех, конечно, но мелкие — те, что шарятся в Серых землях, — не подойдут. И ещё… он дарит спокойствие.

Рядом с ним жужжал Писк, словно подтверждая слова хозяина.

Айрин взяла кристалл. Он оказался тёплым.

— Спасибо, Грым. Я сохраню его.

Грым кивнул и быстро отошёл в угол.

В лазарете было тихо. Агафья закончила перевязывать царапины на руках Эриннии и ушла — то ли за травами, то ли просто дать девушке побыть одной. Эринния сидела на лежанке, поджав колени к груди, смотрела в одну точку. Взгляд её был пустым, но не мёртвым — в нём теплилось что-то, похожее на надежду, ещё не осознанную, ещё робкую. Она медленно подняла левую руку и повернула ладонью вверх. На тыльной стороне, под тонкой, почти прозрачной кожей, едва заметно пульсировала багровая жилка — остаточный след эфира, память о том, кем она была. Жилка мерцала в такт сердцу, словно жила своей собственной жизнью. Эринния быстро накрыла её другой рукой, чтобы никто не заметил.

Серафима, наблюдавшая из дверного проёма, не могла не заметить, как Эринния спрятала руку. Что-то багровое, пульсирующее мелькнуло под кожей — и тут же исчезло. Серафима промолчала, но внутри поселилось тревожное чувство.

В дверь заглянула Агафья.

— Лекс, та девушка… Эринния. Я закончила перевязывать её царапины. Сидит тихо, не жалуется. Только смотрит в одну точку.

Лекс переглянулся с Айрин. Они уже всё обсудили ночью, когда Эринния спала. Айрин тогда сжимала кинжал и не смогла ударить. Теперь это решение стало твёрдым.

— Серафима, — сказал Лекс, — ты присмотришь за ней. Скажешь всем, что это девушка из гор, потеряла память. Ни слова больше.

Серафима кивнула. В её глазах мелькнула догадка, но она промолчала.

— Я буду за ней следить, — сказала целительница. — И никому не позволю причинить ей вред.

— И себе тоже не позволяй, — тихо добавила Айрин. — Она… опасна. Даже сейчас.

Серафима посмотрела на неё, потом на Лекса.

— Я поняла.

Она вышла. В лазарете остались только Лекс, Айрин и тихое жужжание регенерационных капсул.

Айрин прижалась плечом к его плечу. Лекс обнял её, чувствуя, как её дыхание постепенно становится ровнее.

— Ты ведь не уверен, что поступаешь правильно? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил он, глядя на закрытую дверь. — Но я уверен, что убивать беззащитных — неправильно. А она сейчас беззащитна.

— А когда она вспомнит?

— Тогда посмотрим, кто она на самом деле.

Лекс закрыл глаза и позволил себе уснуть. Впервые за двое суток.

Интерлюдия 2. Воспоминание о Гнезде(Старый город)

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С. Время: Ночь после событий главы 30 Место: База Лекса, комната Грыма / Флэшбек — Старый Город, Гнездо

Грым сидел на жёсткой скамье в своей каморке, притулившейся между кузницей и складом реагентов. За тонкой перегородкой глухо ворчал маго- генератор, где-то внизу позвякивал инструментом ночной дежурный механик. Грым не слышал этих звуков.

Он смотрел на Писка.

Дроид был в режиме ожидания, но казалось, что он просто уснул, свернувшись клубком из тонких металлических лап, его единственный фоторецептор мерцал тёплым, янтарным светом — режим экономии, почти сон. Грым осторожно, кончиками пальцев, погладил холодный металлический корпус корпус.

После того, что Лекс рассказал про «звёздное железо», его ценность, важность для выживания их базы, Грым никак не мог уснуть. Воспоминания лезли сами.

— Ты помнишь, Писк? — спросил он шёпотом. — То место.

Писк чуть шевельнул лапой. Не то подтверждение, не то просто какой-то механический рефлекс.

Грым закрыл глаза, проваливаясь в воспоминания

Тогда, в старом городе «Гездо».

Воздух стоял такой плотный, что его можно было не только увидеть, но и потрогать. Не пыль — нет, мелкая, как мука, взвесь древнего вещества похожего на бетон и неизвестных минералов, которая поднималась при каждом шаге и оседала на губах горькой солью.

Грым шёл медленно, держа перед собой фонарь. Свет выхватывал из темноты обломки колонн, ржавые арматурины, стены, покрытые древними письменами, которых не мог прочесть даже Архитектор. Это был Старый Город — нижний уровень Гнезда, куда не ступала нога ни одного из ныне живущих дворфов.

— Только не трусь, Писк, — пробормотал Грым, хотя сам он трусил знатно. — Мы ж не грабители. Мы исследователи.

Писк, сидевший у него на плече, недовольно жужжал, выпуская сканирующие лучи во все стороны. Его сенсоры улавливали странные эфирные флуктуации — то ли остаточная магия Древних, то ли просто сбой электроники от духоты.

Грым тогда искал запчасти. Архитектор Нулевой, с которым он подружился в предыдущий приход, обмолвился, что в глубине Старого Города есть хранилище — место, где Древние складывали редкие материалы. Никто туда не совался уже бог его знает сколько веков, потому что проходы завалило, а те, кто пытался копать, жаловались на головные боли и кошмары.

Грым, чья голова и без того работала с перебоями, решил рискнуть.

Он шёл по коридору, который постепенно расширялся, превращаясь в зал. Своды уходили вверх, теряясь в темноте. Там, в конце, он увидел дверь.

Не просто дверь — монолит. Чёрный металл, вделанный в стену, без ручек, без петель, без швов. Гладкий, как зеркало, но в нём ничего не отражалось. Только холод, который ощущался даже на расстоянии.

— Святые угли, — выдохнул Грым. — Что это?

Он подошёл ближе, протянул руку. За палец до поверхности ладонь обожгло — не физически, а ментально, как будто кто-то крикнул ему прямо в мозг: «НЕЛЬЗЯ».

Грым отдёрнул руку. Писк запищал, забился на плече.

— Да вижу, вижу, — прошептал Грым, отступая. — Не тронем.

Тут он заметил трещину.

Слева от двери, там, где чёрный металл встречался с грубым камнем, шла неровная, волосяная линия разлома. Не в самом металле — в камне. Стена просела за тысячелетия, и щель открылась — узкая, пальца в два шириной.

Грым, движимый чисто инженерным любопытством, сунул в щель пальцы и нащупал что-то маленькое, шершавое. Вытащил.

Осколок.

Мутный, серо-синий, с рваными краями. Он не походил ни на один известный Грыму металл — слишком лёгкий, почти невесомый, но при этом холодный, как лёд. На свету фонаря осколок странно переливался — не блестел, а мерцал изнутри, будто в нём тлели угли, или звезды, которых не было.

— Что ты такое? — спросил Грым, вертя осколок в пальцах.

Писк потянулся к нему сенсором, дёрнулся и вдруг издал низкий вибрирующий гул, похожий на мурлыканье, только металлическое.

— Нравится? — удивился Грым. — Ну, значит, твой. Вернее, наш.

Он сунул осколок в карман, бросив последний взгляд на чёрную дверь, и двинулся в обратный путь.

Настоящее. Комната Грыма.

Грым открыл глаза. Писк по-прежнему дремал у него на коленях, свернувшись лапами. Янтарный свет ровно пульсировал.

Тяжесть навалилась — та самая, с которой Грым жил последние годы. Одиночество, когда не с кем перекинуться, словом, кроме жужжащего дроида. Страх, который он заваливал работой. Бессонные ночи в мастерской, потому что, если остановиться — накроет воспоминаниями о прошедшем одиночестве.

Он потрепал Писка по корпусу и позволил себе провалиться глубже — в то самое Гнездо, где всё началось.

— Дурак я был, — прошептал Грым. — Нёс всякую дрянь из Гнезда, не зная, что это. А оказалось — «звёздное железо».

— Помнишь, Писк, как ты тогда не пошёл со мной?

Дроид вздрогнул во сне. Его манипуляторы чуть сжались, будто ему снилось что-то тревожное.

Грым усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Я думал, ты остался там. Навсегда. В той тьме, где спят твои братья.

Он помолчал, вспоминая.

Когда они выходили из Гнезда, Писк вдруг остановился. Его сенсор мигал тревожно, часто, и Грым сначала не понял — думал, дроид сломался. А потом Писк развернулся и побрёл обратно — в глубину, к спящим механизмам, к тем, кто ждал.

— Писк! — крикнул Грым. — Ты куда? хотел крикнуть, но сам был не в лучшем состоянии.

Дроид не ответил. Только манипулятор слабо дёрнулся, будто прощаясь.

Кор-Дум хотел вернуться, схватить железку, но Грым остановил отца.

— Не надо. Он... он должен.

Грым тогда не понял до конца. Но когда Лекс спросил, он сказал: «Писк остался с теми, кто ещё спит. Может, он сможет их разбудить. Или успокоить. Не знаю».

А потом, через какое-то время, Писк пришёл сам, обошел все кордоны и патрули, нашел Грыма, радостно запищав. — Др… у.. гг!

Грым проснулся от знакомого писка и того, что кто-то возился у его кровати. Маленький дроид ковылял по полу, волоча за собой обрывок кабеля — будто тащил подарок. Его корпус был исцарапан, одна секция отсутствовала, а единственный глаз мигал устало, но радостно.

— Писк! — Грым спрыгнул с лежанки, схватил дроида. — Ты вернулся! Я думал...

«Друг, — прохрипел Писк. — Там... тихо... спят. Я.. проверил. Вернулся...».

Грым тогда не стал расспрашивать. Он просто обнял холодный, исцарапанный корпус и разревелся — впервые за много лет. Отец стоял в дверях, молчал, потом подошёл, положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Железяка, а туда же, — проворчал Кор-Дум, но в голосе его слышалась гордость. — Нашёл дорогу назад. Умная.

«Друг, — повторил Писк. — Всегда...».

Он усмехнулся, вспоминая, о том, когда Лексу Архитектор рассказал о свойствах металла Сферы забвения, Грым вдруг понял. Побежал к себе, перерыл все ящики, нашёл тот осколок, завернутый в тряпицу. Не выбросил — привычка механика: никогда не выкидывать непонятные детали.

Они с Писком тогда провели три ночи в кузнице. Дроид сканировал осколок, вычислял точку плавления (оказалась — адской, выше, чем у вольфрама), а Грым колдовал с маленьким тиглем, который Архитектор Нулевой назвал «резонансной печью».

Расплавить получилось не с первого раза. Металл не хотел поддаваться — сопротивлялся, будто живой. Но Грым упрямый или упертый с какой стороны посмотреть. На третью ночь осколок потёк, превратился в крошечную, размером с горошину, каплю серебристо-синего цвета.

— Давай форму, — прошептал Грым тогда.

Писк подал ему миниатюрную литейную форму — Грым сам выточил её из графита за день до этого. Капля легла в углубление, застыла.

Пуля.

Обычная, на первый взгляд, пуля для револьвера Лекса. Но Грым знал, что это не так. Металл внутри мерцал — тем самым тлеющим, угольным светом, который Грым видел в осколке.

На следующий день он отдал пулю Лексу.

— Это тебе, — сказал тогда Грым, не глядя в глаза. — Сделал из того, что нашёл в Гнезде.

Лекс взял пулю, повертел, еще раз рассмотрел продолговатый цилиндрик. Потрепал Грыма за плечо.

— Молодец, ты уверен, что это именно то железо?

— А хрен его знает, — честно ответил Грым. — Но лучше, чем ничего.

Лекс тогда спрятал пулю в поясную сумку и больше никогда её не показывал. Но Грым знал — она там. На самый крайний случай.

Снова настоящее.

Писк заворочался, поднял голову. Его сенсор уставился на Грыма, и дроид издал тихий, вопросительный писк.

— Всё, всё, — сказал Грым, поглаживая его по корпусу. — Не волнуйся. Я просто вспоминал.

Он посмотрел на свои руки — вечно грязные, в масле и мелких царапинах. Руки уже не просто кузнеца, механика, который нашёл ключ к убийству богов, даже не поняв этого.

— Знаешь, Писк, — добавил он тихо, — иногда мне кажется, что та дверь в хранилище была открыта не просто так. Что нас с тобой кто-то вёл. Или что-то.

Писк не ответил. Только прижался к руке Грыма своим холодным корпусом.

За стенкой по-прежнему урчал маго-генератор. Где-то далеко прокричал ночной дозорный.

Грым закрыл глаза, положил голову на грубый стол и провалился в сон без сновидений. Рядом с ним мерно пульсировал янтарный свет Писка — как тот самый, тлеющий огонь внутри звёздного железа.

Глава 7. Змеиное гнездо

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С. Время: Несколько дней после возвращения из ущелья — за день до отъезда Айрин Место: База Лекса — дальние коридоры, казематы, жилые отсеки

Тишина в дальних коридорах базы была не такой, как в главном зале. Там, у очага, всегда шумели голоса, звенела посуда, играли, смеялись или плакали дети. Здесь, в глубине каменной норы, куда свет кристаллов добирался с трудом, тишина была более осязаемой — такой, в которой хорошо прятать тайны и секреты, которые нужно надежно сохранить, чтобы ни одно чужое ухо не услышало того, что будет сказано.

Айрин вовсю готовилась к отъезду. Завтра на рассвете она должна была уйти с Лаэроном к эльфам дома Силь'Верен. Лекс провожал её взглядом, когда она уходила готовиться, и знал, что совсем скоро база останется без королевы. Официально она всё ещё принцесса — коронация не проводилась, да и как её провести, когда народ Ингрии разбросан по лесам и рабству? Отсутствие второго по важности человека, как пустота в зубе, уже давало о себе знать.

Тем же вечером Радим сидел на перевёрнутом ящике в дальней кладовой, которую пришлые с ним ингрийцы облюбовали для своих собраний. Что здесь хранили, уже сложно понять, разве что по остаткам. Может быть, зерно, а может — инструменты. Теперь это место стало чем-то вроде тайного святилища для тех, кто ещё помнил Ингрию не пеплом, а живой, дышащей страной с её людьми, законами и бытом.

Вдоль стен, на грубых камнях, сидели его люди. Яромир, старый воин с лицом, изрезанным шрамами, как старая карта. Ещё трое ингрийцев — молодые, но уже познавшие вкус поражения. Все они пришли сюда не просто так. Они пришли, потому что верили: Ингрия не умерла, пока жива принцесса, их будущая королева.

— Чужак слишком много на себя берёт, он совсем зарвался! — сказал Яромир, сплёвывая на пол. — Сначала приютил полукровок, потом снюхался с гоблинами и орками, следом притащил какую-то девку из гор, теперь говорит, что мы должны идти на поклон к эльфам. Эльфам, Радим! Тем, кто сжёг наши дома, разрушил нашу страну!

Радим поднял руку, призывая к тишине.

— Лекс не понимает, — сказал он, голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась застарелая боль. — Он не ингриец. Для него союз с эльфами — это политика. Для нас — предательство памяти предков. Он не пережил то, что пришлось пережить нам.

— И что ты предлагаешь? — спросил один из молодых, светловолосый парень с нервно бегающими глазами. — Воевать против него? Восстать?

— Я предлагаю вернуть нашу королеву, открыть ей глаза, — Радим обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. — Айрин ослеплена. Она верит ему почти беспрекословно. Но мы — её народ. Мы должны напомнить ей, кто она на самом деле, с кем она должна быть по праву крови.

Яромир нахмурился.

— Она не пойдёт на это добровольно. Я видел, как она смотрит на него.

— Значит, придётся убедить её иначе, — Радим помолчал. — У меня есть человек, который может помочь.

Он поднялся и, не говоря больше ни слова, вышел из кладовой. Люди переглянулись, но спрашивать не решились. Только Яромир проводил его долгим, изучающим взглядом — в глазах старого воина мелькнуло сомнение. «А что, если Лекс прав? — подумал он. — Если он действительно спасёт Ингрию? Или даже не только Ингрию, но и всех нас?» Но вслух не сказал ничего.

Этой же ночью Родион сидел в своей камере — да и куда из неё было податься, когда тебя ещё и охраняют. Казематы базы — несколько маленьких комнат с тяжёлыми дверями, вырубленных в скале, — использовались редко. Лекс не любил держать пленников, предпочитая либо изгонять, либо давать шанс искупить вину. Но этот человек сидел здесь уже несколько месяцев.

Родион. Тот самый, кто пытался убить Лекса в день, когда они только начинали строить базу. Тот, кого Лекс и Айрин пощадили, несмотря на всё. Тот, кто с тех пор молча сидел в темноте, не прося прощения и не пытаясь бежать. На коленях у него лежала деревянная ложка — та самая, что девочка Лада принесла ему в прошлый раз, ещё тогда он не решился её выбросить. Он смотрел на неё, пытался забыться во сне, но именно сегодня, как назло, ему никак не спалось, только и оставалось сидеть и смотреть на старую ложку.

Перед глазами вставали лица: старик, которого он зарезал в Механосе по приказу барона; женщина с ребёнком, которую он не спас; тот мальчишка, что кричал имя Лекса перед смертью. «Я не хочу больше быть чудовищем», — прошептал он в темноту. Ложка была тёплой от его ладони. Он положил её под подушку и закрыл глаза. Сон не пришёл — только тишина и слабый свет из коридора.

На рассвете в камеру вошёл Радим. Стражник отпер дверь.

— Ты хотел убить чужака, — сказал Радим, присаживаясь на корточки. — Я хочу вернуть Ингрию. Возможно, у нас общий враг.

Родион поднял голову. Его лицо осунулось, глаза запали, но взгляд оставался острым, цепким.

— Ты предлагаешь мне свободу в обмен на что?

— В обмен на шанс искупить вину перед своим народом, — Радим протянул руку. — Ты был воином короля Харальда. Ты приносил клятву. Помоги мне спасти его дочь — и ты снова станешь одним из нас.

Родион медлил. Потом, опираясь на стену, поднялся. Его ноги затекли от долгого сидения, он пошатнулся, но устоял. Взял протянутую руку.

— Хорошо, — сказал он. — Но если ты меня обманешь…

— Не обману, — перебил Радим. — Мы одной крови.

Они вышли в коридор. Стражник проводил их взглядом, но ничего не сказал — сам был ингрийцем и в чём-то был с ними согласен. Радим хоть и не был из ближнего круга Айрин, но спорить с ним опасались: человек по меркам базы имел не маленький отряд, который хоть и не входил в войска, но вроде действовал на их пользу ради общих целей.

Через некоторое время в дальней каморке, при свете одинокой свечи, собрались те, кому Радим доверял. Яромир, трое ингрийцев и Родион, который был уже с ними. Радим не боялся, что кто-то сообщит о нём Лексу или Клыку, — стража в каземате была подкуплена или поддерживала их. Тени плясали на стенах, искажая лица, делая их похожими на зловещие маски.

— Мы должны вернуть нашу королеву, — поднял опять ту же тему Радим, — пока чужак не погубил всех нас. Он ведёт нас к войне с богами. Вы понимаете, что это значит? Боги! Те, кто создал этот мир. А он, человек без магии, без рода, без племени, хочет с ними сражаться. Это же самоубийство чистой воды.

— Но Айрин сама выбрала Лекса и идёт вместе с ним, — возразил Яромир. — Она наша королева. Её слово — закон для нас.

— Да, она королева, — согласился Радим. — Но королева, ослеплённая чувствами. Когда она поймёт, что он ведёт нас к гибели, будет уже поздно. Мы должны действовать сейчас, когда она вернётся от эльфов. В суматохе её возвращения — или когда Лекс уйдёт в Гнездо — мы сможем её перехватить и переубедить.

Родион, сидевший в углу и до этого молчавший, вдруг заговорил. Голос его был мягким, вкрадчивым — голос человека, который умеет убеждать. Но внутри, в самой глубине, что-то скреблось, не давало покоя. Ложка в кармане казалась тяжёлой, как камень.

— А если она не захочет уходить? — спросил он. — Если её привязанность к чужаку окажется сильнее долга перед её народом?

Радим нахмурился.

— Тогда мы должны спасти её любой ценой, даже если понадобится сила. Даже если это будет стоить ему жизни.

В комнате повисла тишина. Яромир переглянулся с остальными.

— Убийство невинного? — переспросил он. — Это не по-нашему, не по-ингрийски.

— А что по-ингрийски? — Радим повысил голос. — Сидеть и смотреть, как чужак ведёт нашу королеву на смерть? Как он заключает союзы с эльфами, которые вырезали наши семьи? Что бы сказал и сделал король Харальд?

Имя покойного короля упало в тишину, как камень в воду. Яромир опустил голову. Остальные молчали, не решаясь что-то сказать.

Радим медленно кивнул.

— Значит, решено. Ждём подходящего момента. Когда Лекс уйдёт в Гнездо или ослабнет — действуем.

Он не заметил, как в углу, за кучей мусора, блеснул маленький фоторецептор.

Где-то в то же время Грым находился в своей каморке, прижав к уху кристалл-приёмник. Рядом, на самодельной подставке, Писк транслировал запись — ту самую, что сделал, спрятавшись в вентиляционной шахте над дальней кладовой. Запись была рваной, некоторые фразы приходилось угадывать — эфирные помехи после битвы с аватаром всё ещё давали о себе знать, мешая работать предметам на эфире.

Голос Радима, искажённый помехами, но довольно-таки разборчивый:

«…если её привязанность к чужаку окажется сильнее долга… спасти её силой… будет стоить ему жизни…»

Грым выключил запись. Руки у него дрожали — не от страха, от злости.

— Вот дети пещерной крысы, — прошептал он. — Мы их приютили, а они…

Писк тихо пискнул, подтверждая. Его сенсор мигал слабее обычного — приходило время для самовосстановления эфирного накопителя. Грым погладил дроида по корпусу.

— Держись, железка. Ещё немного. Как вернёмся — поставлю тебя на зарядку и сменю кристалл.

В дверь постучали. Грым вздрогнул от неожиданности, но всё же сумел быстро взять себя в руки.

— Войдите, — почти спокойно сказал Грым.

В коморку вошёл Элронд — тот самый полуэльф, который когда-то пришёл к ним на базу в поисках укрытия и еды, а теперь стал одним из доверенных людей Лекса. За ним, оглядываясь, протиснулся его брат Эрик. Оба выглядели встревоженными.

— Мы следили за ингрийцами, как ты просил, — сказал Элронд, понижая голос. — Радим встречается с кем-то в дальних коридорах. И ещё… он выпустил Родиона, стражник ничего никому не доложил.

— Знаю, — Грым кивнул на Писка. — Уже записал. Спасибо, что отвлекали их своими… штуками.

Элронд усмехнулся. Его способность создавать лёгкие иллюзии — наследие эльфийской крови — не раз выручала их в таких делах. Сегодня он заставил одного из людей Радима увидеть в тёмном коридоре призрачную фигуру, и пока тот в ужасе молился, Писк успел сменить позицию.

— Что будем делать? — спросил Эрик. — Доложим Лексу?

— Уже, — ответил Грым. — Он сказал: продолжать наблюдение. Никому ни слова. Узнаем, с кем связан Родион.

— А если они всё же нападут раньше? — Эрик нервно оглянулся на дверь.

— Не нападут, — Грым сжал кристалл в кулаке. — Лекс готовит ложный слух. Скоро по базе разойдётся, что бароны идут через три дня. Заговорщики решат, что в суматохе легко будет осуществить свой план. Мы будем на шаг впереди.

На следующее утро Шило, как всегда, сидел у очага и громко рассказывал, попивая свой горячий грибной отвар:

— Слышал я от гоблинов, от самого Зига: бароны собирают армию. Через три дня будут здесь. Говорят, Валтар лично ведёт кавалерию… — Он не таился и не шептал, а в какие-то моменты даже наоборот — повышал голос, чтобы все услышали, о чём он говорит.

Люди зашептались, засуетились. Кто-то побежал проверять оружие, кто-то — прятать детей. Паника нарастала. Радим и его сторонники, стоя в углу, переглянулись. В их глазах мелькнула надежда на скорое воплощение их плана.

— Видишь? — тихо сказал Родион Радиму. — Они боятся. В страхе люди всегда делают ошибки. Когда Лекс будет занят обороной, мы сможем увести Айрин.

Радим кивнул, но в его взгляде промелькнула тень сомнения.

Тем временем Лекс вышел в центр зала, поднял руку. Толпа затихла.

— Не паникуйте, — сказал он спокойно. — Мы готовились к этому. Усилим караулы, проверим оружие. Бароны ещё ни разу нас не побеждали и не подходили к нашей крепости. И на этот раз им так просто нас не взять.

Люди немного успокоились, но напряжение осталось. Лекс, вернувшись в командный центр, коротко бросил Грыму:

— Сработало. Теперь ждём.

Этой же ночью Родион выбрался из базы через потайной ход — узкую расщелину в скале, замаскированную кустарником. Он шёл быстро, не оглядываясь, хотя каждый камень под ногой, каждый порыв ветра заставляли его вздрагивать. Он как-то отвык от свободы. За месяцы в каземате он почти забыл, как пахнет снег, как холод обжигает щёки.

Писк, выпущенный Грымом через вентиляцию, следовал за ним на безопасном расстоянии. Маленький дроид скользил по камням, как паук, сливаясь с тенями. Его сенсоры фиксировали каждое движение, хоть батарея не позволяла отходить слишком далеко и задействовать все возможности — Грым шепнул своему железному другу перед выходом: «Только добежать и вернуться».

Родион поднялся на небольшой перевал, где скалы образовывали естественное укрытие от ветра. Там его уже ждали.

Человек в сером плаще — не эльф, не человек, что-то среднее. Лицо скрыто капюшоном, но по осанке, по тому, как он стоял, чувствовалось: это профессионал. Агент. На его пальце блеснуло кольцо с печаткой — стилизованный глаз, окружённый лучами. Герб дома Мираэль.

— Ты принёс? — спросил человек, не здороваясь.

Родион вытащил из-за пазухи свёрток — небольшой, перевязанный бечёвкой.

— Здесь всё, что я смог узнать. Планы базы, расположение постов, имена тех, кто недоволен Лексом.

Агент взял свёрток, взвесил в руке. Потом протянул Родиону что-то взамен — маленький мешочек, звякнувший металлом.

— Леди Мираэль будет довольна, но всё же почему не выходил на связь так долго? — сказал он.

— Уж извините, из каземата много не понаблюдаешь, — с раздражением ответил Родион.

— Продолжай наблюдение. Особенно интересуют все новые люди, что приходят на базу. Кто, откуда, что умеют.

Родион нахмурился.

— Сейчас на базе только один новый человек, девушка. Я не могу подобраться к ним близко. Серафима почти всё время рядом. И этот… механик со своим пауком.

— Найди способ, — отрезал агент. — Леди Мираэль подозревает, что у Лекса появился кто-то не простой.

— Как так — не простой?

— Не твоего ума дело. Выполняй. — Агент помолчал, потом добавил: — И ещё. Леди Мираэль приказала искать любые осколки кристалла Нергал. Говорят, после битвы в ущелье они разлетелись. Если найдёшь — принеси. Она хорошо заплатит.

Родион кивнул. Он вспомнил, как в расщелине, где он когда-то проходил, что-то блеснуло багровым. Тогда он не придал этому значения. Теперь — может быть, стоило проверить.

— Понял.

Агент развернулся и исчез в темноте, будто его и не было. Родион постоял ещё немного, глядя ему вслед, потом сунул мешочек за пазуху и двинулся обратно к базе.

Проходя мимо лазарета, Родион замедлил шаг. Дверь была приоткрыта. Внутри, на лежанке, сидела девушка. Та самая, которую привели из гор. Эринния. Она смотрела в одну точку пустыми, но странно светящимися глазами. На её шее, под тонкой кожей, едва заметно пульсировала багровая жилка.

Родион замер. От девушки веяло холодом — не физическим, а каким-то глубинным, ментальным. Он вспомнил трупы в южном крыле, их пустые глаза. По спине пробежал озноб. Он не знал, что эта девушка — бывший аватар. Но была стойкая уверенность: что-то с ней не так.

Она повернула голову и посмотрела на него. На мгновение Родиону показалось, что она видит его насквозь — все его преступления, всю его тьму. Но потом девушка отвернулась, уставилась в стену.

Родион торопливо пошёл дальше. Сердце колотилось. «От неё пахнет эфиром, — подумал он. — Как от… как от тех, кого убила тень». Он решил сказать об этом Радиму, но потом передумал. Не сейчас.

Писк, затаившийся в расщелине у потолка, зафиксировал и этот разговор, и взгляд Родиона. Данные передавались Грыму, хотя каждый сигнал давался дроиду с трудом — батарея была на исходе.

Утром Грым доложил Лексу обо всём, что успел узнать. Запись разговора с агентом, расшифрованная Писком, лежала на столе.

— Леди Мираэль, — медленно произнёс Лекс. — Откуда она? Из Магистериума, держалась в тени, преемница Вэл'Шана. Архитектор говорил, после его смерти кто-то занял его место.

— Что будем делать? — спросил Грым.

Лекс задумался. Потом уголки его губ дрогнули в усмешке — невесёлой, хищной.

— Они ждут, что мы испугаемся. Начнём метаться, искать предателей, устраивать чистки. Это ослабит нас изнутри. Вместо этого мы сыграем на их ожиданиях.

— Как?

— Ложный слух уже работает. Радим и его люди активизируются. Мы будем наблюдать. А когда они попытаются нанести удар — встретим.

— А Айрин? — спросил Грым. — Когда она будет возвращаться от эльфов, заговорщики могут перехватить её.

Лекс кивнул, взял кристалл-связку и отправил короткое сообщение: «В базе неспокойно. Возвращаясь, возьми с собой охрану и не заезжай в базу ночью. Я встречу тебя у ворот». Потом повернулся к Грыму:

— Теперь про излучение. Что там Писк нашёл?

Грым включил голограмму — схему вентиляционной шахты, где красной точкой мигало что-то в дальней кладовой.

— Обнаружено эфирное излучение. Небольшое, но чужеродное. Я проверил.

— И что это?

— Старый кристалл-маячок. Оставлен, видимо, агентом. Передаёт слабый сигнал, но не активен постоянно. — Грым помолчал, потом добавил: — Писк завёл меня в вентиляцию, там, за старой решёткой, я нашёл это.

Он положил на стол маленький, потускневший кристалл. Лекс взял его, повертел в пальцах.

— Не уничтожай. Подбросим заговорщикам. Пусть думают, что у них есть связь с внешним миром. А сами будем знать, что они задумали.

Грым кивнул.

Вечером, когда сумерки сгустились в коридорах, Родион шёл в свою каморку. Он был задумчив, рассеян, не сразу заметил маленькую фигурку, появившуюся из бокового прохода.

Лада.

Девочка тащила охапку сухих трав для Агафьи. Увидев Родиона, она замерла. В её глазах не было страха — только любопытство.

— Ты тот дядька, который хотел убить дядю Лекса? — спросила она.

Родион замер. Он узнал её — ту самую девочку, которая несколько раз приносила ему еду в каземат. Молча ставила миску у двери и убегала.

— Да, — ответил он глухо. — Тот самый.

Лада сделала шаг вперёд, и охапка трав выскользнула из её рук, рассыпавшись по полу. Она ойкнула, присела собирать.

Родион, сам не знаю зачем, опустился на корточки и начал помогать. Его грубые, покрытые шрамами пальцы неловко подбирали сухие стебли. Лада протянула ему пирожок — маленький, румяный, ещё тёплый.

— Возьми. Я сама пекла. Для Барса, но он не ест сладкое.

Родион взял. Откусил. Во рту разлилось тепло — не только от теста, но и от чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия.

— А почему ты мне тогда так и не ответил? — спросила Лада, глядя на него снизу вверх.

Он замер. Вопрос был простым, но ударил больнее любого меча.

— Не смог, не вышло, — ответил он наконец. — Ты мне тогда… хлеб принесла. И воду.

Лада кивнула, будто это всё объясняло.

— Дядя Лекс говорит, что даже из самого чёрного камня можно высечь искру, правда я не очень понимаю, что это значит, — сказала она, собирая последние травинки. — Ты ведь чёрный камень, дядька?

Родион не ответил. Он смотрел на свои руки — руки, которые держали оружие, убивали, предавали. И на тонкие стебельки сухой мяты, которые лежали в его ладонях.

Лада поднялась, прижимая травы к груди.

— Я побегу, — сказала она. — Агафья меня ждёт.

Развернулась и побежала по коридору. Вскоре её шаги затихли в глубине.

Родион остался стоять на коленях. Внутри него что-то дрогнуло — то, что он давно считал мёртвым, то, что он старательно запихивал и прятал в глубине своей сущности. Он вытащил из кармана деревянную ложку, повертел в пальцах. Бережно провёл по ней пальцем и спрятал обратно.

Из тени за колонной бесшумно вышел Барс. Огромный пёс, верный страж базы, остановился в нескольких шагах, глядя на Родиона жёлтыми немигающими глазами. Он не рычал, не скалился — просто смотрел. Будто взвешивал.

Родион встретил его взгляд. Долго, не отводя глаз.

Барс фыркнул, развернулся и потрусил следом за Ладой.

Родион ещё долго сидел в пустом коридоре, глядя на свои руки. Где-то в глубине, там, где раньше была только тьма, теплилась маленькая, робкая искра.

Он ещё не понимал, что с ним произошло.

Но изменения уже было не остановить.

Утром Родион пришёл в командный центр. Лекс сидел над картами, рядом с ним возился Грым, настраивая Писка — дроид только что вернулся с зарядки, его сенсор мигал ровным зелёным. Увидев бывшего пленника, Лекс не удивился — похоже, его уже предупредили.

— Я знаю, что ты не поверишь мне, — сказал Родион, останавливаясь у порога. — Но я хочу искупить вину. Возьми меня с собой в Гнездо. Я знаю эти горы. Я помогу.

Лекс долго смотрел на него. Рядом Писк сканировал Родиона, его сенсор мигал зелёным — не опасно.

— Зачем тебе это? — спросил Лекс.

Родион помолчал. Потом достал из кармана деревянную ложку.

— Одна девочка сказала, что даже из чёрного камня можно высечь искру. — Он поднял глаза. — Я хочу попробовать.

Лекс переглянулся с Грымом. Тот чуть заметно кивнул.

— Нет, — сказал Лекс. — Не в этот раз. — Я не могу в этот поход брать тех кому не доверяю на все сто процентов. Думаю шанс тебе еще предоставиться и не один. Но смотри один неверный шаг — и твоё искупление закончится.

Родион коротко кивнул, развернулся и вышел.

В коридоре он снова встретил Ладу. Девочка тащила очередную охапку трав, споткнулась, но удержалась. Увидев его, улыбнулась.

— Дяденька, ты теперь будешь с нами? — спросила она.

Родион не ответил. Только молча опустился на корточки, подобрал упавший пучок мяты, положил ей в охапку.

— Спасибо тебе, — сказал он тихо.

— За что? — по-детски улыбнувшись, удивилась Лада.

— За то, что поверила.

Он поднялся и пошёл к выходу из коридора. За спиной осталась база, полная страха и надежды. Впереди — горы, Гнездо и неизвестность.

Внутри, там, где раньше была только тьма, теперь теплилась искра.

Он чувствовал: он не позволит ей погаснуть.

Глава 8. Дорога без возврата

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С. Время: Раннее утро Место: База Лекса, развилка трёх дорог у входа в горы

Рассвет наступал как будто неохотно. Тучи висели низко, солнце никак не могло пробиться, словно тоже не хотело отпускать людей в долгий путь. В горах стояла неестественная тишина — даже ветер затаился за скалами. Лишь изредка срывались с неба крупные, медленные снежинки. Они падали, кружились и ложились на камни, на оружие, на лица, мгновенно таяли от тепла живых тел и исчезали, но не бесследно, а превращались в капельки воды, похожие на слезы.

Лекс стоял у входа в тоннель, наблюдая, как база просыпается в последний раз в полном составе перед разлукой. В главном зале Агафья раздувала огонь в очаге, пламя, жадно лизнув сухие смолистые дрова, осветило стены, увешанные оружием и самодельными иконами. Пахло дымом, хлебом той особенной, морозной свежестью, которая бывает только в горах на рассвете. Где-то в глубине коридора плакал ребёнок — кто-то из новеньких не спал всю ночь, чувствуя тревогу взрослых.

Лекс всю ночь не сомкнул глаз. До последнего сидел в командном центре над картами, перепроверяя маршруты, просчитывая каждый шаг, каждую возможную засаду. Голова гудела, веки слипались, но он заставлял себя работать — не мог позволить себе расслабиться, когда на кону стояли жизни тех, кто уходил сегодня. «Если она не вернётся, — глядя, как Айрин проверяет подпругу у лошади, — я не прощу себе. Но если я не отпущу её — она никогда не станет настоящей королевой, она должна вырасти над собой, впрочем как и я собственно».

За окном — узкой бойницей, вырубленной в скале — серело небо. Две луны уже скрылись за горами, и только редкие звёзды ещё теплились на чёрном полотне. Снег валил всё чаще.

Грым уже ждал у входа, прижимая к груди Писка. Дроид тихо жужжал, его сенсор мигал ровным жёлтым — режим экономии, чтобы хватило на весь день. Грым гладил холодный металл и вспоминал, как отец вчера обронил: «Я горжусь тобой, сынок». Не сказал — обронил. Как будто боялся, что слова сделают расставание реальным.

Рядом, опираясь на топор, стоял Зураб. Его лицо было непроницаемым, в глазах читалась тоска. Он машинально потянулся за пазуху — туда, где раньше всегда лежала обгоревшая деревянная фигурка. Пусто. Только шершавая ткань куртки. Он сжал пальцы в кулак. «Я уже хоронил жену, дочь, весь свой род. Неужели теперь хоронить надежду?» Вслух не сказал ничего. Только сжал топорище так, что костяшки побелели.

— Они уже собираются, — сказал Грым. — У развилки.

— Идём.

Лекс задержался на пороге. Обернулся. Главный зал — пустой, только Агафья возится у очага. И вдруг ему почудилась база такой, какой она была в первый день — холодной, чужой каменной норой, где люди жались друг к другу от страха. А теперь… теперь это был дом. И он отправлял часть этого дома, часть себя в неизвестность. И какой она будет хорошей или …? Неведомо никому.

Лекс шагнул в коридор.

У восточной тропы Айрин затягивала подпругу на лошади, когда к ней подошла Серафима. Жрица выглядела бледнее обычного — бессонная ночь сказалась и на ней, но в её глазах горел тот особенный огонь, который Лекс видел у неё только в минуты глубокой веры. Или отчаяния. Который помог людям укрепиться, обрести решимость, сделать важный шаг. Который они не решались сделать.

— Ты чего-то опасаешься или боишься? — тихо спросила Серафима.

Айрин подняла голову. Взялась за поводья и вдруг замерла. Непрошеная мысль пришла внезапно, обожгла тем, о чем думать не хотелось.

«А что, если Радим прав? Что, если я веду своих людей в ловушку? Что, если эльфы только и ждут, чтобы схватить меня, обменять на что-то, выставить как трофей? Тогда у Ингрии больше не будет надежды»

Пальцы, сжимавшие кожу ремня, дрогнули. Она почти отпустила поводья. Внутри, в самой глубине, что-то кричало: «Останься! Здесь безопасно!» Но всё же она смогла преодолеть, взять себя в руки и сжала поводья так, что костяшки побелели, выпрямила спину как подобает королеве пусть и не коронованной.

— Нет, — ответила она, и голос её прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Я не боюсь. Я просто… не знаю, чего ожидать. Эльфы — не люди. Их логика, их обычаи… они чужие.

— Ты справишься, — Серафима положила руку ей на плечо. — Ты — королева. Даже без короны. А королевы не боятся, они действуют.

— А ты? — Айрин прищурилась. — Ты веришь, что нас примут?

Серафима помолчала, глядя на восток, где за горами, за лесами, за туманом начинался лесной дворец дома Силь'Верен. Там, где её вера могла оказаться бесполезной. Там, где её дар — если это был дар, — мог не сработать.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я верю, что мы должны попытаться. Иначе зачем всё это?

Она коснулась амулета на груди. Внутри, глубоко, пульсировало странное тепло — не магия, не вера, что-то третье, чего она не могла объяснить. Это тепло пришло к ней в тот момент, когда она исцеляла Костю. И с тех пор не уходило. Она не понимала, что это, но на душе становилось спокойнее.

Лаэрон, уже верхом на своём эфирном скакуне, замер в седле, зорко вглядываясь в утренний туман. Он знал эти тропы с детства, но сегодня они казались ему чужими — слишком многое изменилось за последние месяцы. Он вспоминал отца, его холодные глаза, его слова: «Ты принёс в наш дом заразу сомнений». «Может быть, — подумал Лаэрон. — Но я принёс правду».

У западной тропы Кор-Дум стоял у входа в тоннель, глядя в темноту, где уходила дорога к Стальгорну. Он не спал всю ночь — ворочался, вспоминал сына, клан, то, что его могут не принять. Или принять с кинжалом в спину, что было большей вероятностью. Чем то что его хотя бы выслушают

Старый Брун возился рядом, проверяя запасные кристаллы в сумке. Его пальцы, узловатые, в старых шрамах, двигались медленно, но уверенно. Он пережил три войны, двух жён и потерю целого клана. И всё ещё шёл вперёд с присущим всем дворфам упрямством.

— Ты помнишь, Кор-Дум, — заговорил Брун, не поднимая головы, — как мы в молодости ходили в Стальгорн за рудой? Тогда нас встречали с почётом. Эльфы ещё не заправляли Советами, и дворфы сами решали свою судьбу.

— Помню, — глухо ответил Кор-Дум. — Другие светлые времена.

— А теперь мы идём как просители. Как изгои, которые вернулись просить подачку. В какой момент всё пошло не так?

— Мы идём не за рудой, и не как просители. Мы несем правду! — Кор-Дум повернулся к старому другу. В его глазах горел огонь — тот самый, который Брун не видел уже много лет. С тех пор, как Кор-Дум ушёл из клана. — Мы идём за судьбой. Если дворфы не поддержат нас, эльфы сожгут и Стальгорн, и все шахты. Не сейчас, так через год. Они не прощают тех, кто осмеливается думать.

Брун крякнул, затянулся трубкой, выпустил клуб дыма. Дым смешался с утренним туманом и растворился.

— Твой отец гордился бы тобой, — сказал он. — Он тоже не умел кланяться.

Кор-Дум ничего не ответил. Только сжал молот и посмотрел на развилку, где уже собирались остальные. «Грым… если я не вернусь, ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Ты мой, сын!» — эта мысль билась в голове, не давая покоя.

У южной тропы Клык сидел на корточках, проверяя арбалет в последний раз. Механизм щёлкал сухо, надёжно — старый сталкер знал своё оружие как продолжение руки. Он проверял каждый болт, каждую пружину, каждую запасную тетиву. Потому что, если что-то подведёт в степи — назад можно уже и не вернуться.

Рядом с ним Грук точил топор, так что из-под точильного камня летели искры, лезвие с каждым движением становилось всё острее. Десяток орков, его воинов, молча ждали. Они не переговаривались, не шутили — только смотрели на юг, туда, где за горами начинались степи. Для них эта дорога была дорогой к мести.

— Ты ходил к драконидам раньше? — спросил Клык, не поднимая головы.

— Нет, — ответил Грук. — Но я знаю их язык. Знаю, что они уважают силу.

— А если они не захотят говорить?

Грук оскалился, обнажив клыки. В его глазах не было ни огня, ни холода — только простая, звериная уверенность.

— Дипломатия — это когда ты говоришь «пожалуйста», а у тебя в руках топор. — Он помолчал, усмехнулся уголком рта. — А если не поймут с первого раза — я просто повторю. Громче.

Клык хмыкнул и поднялся. Он посмотрел на базу, на вход, где маячила фигура Шило.

— Ладно, — сказал он. — Пойду прощаться.

Прощание Клыка и Шило началось у входа, где Шило стоял, привалившись плечом к каменному косяку. Он не хромал — сегодня, назло всем своим болячкам, он стоял ровно. Как в старые времена, когда они с Клыком вдвоём ходили в руины и не боялись ничего, кроме темноты.

— Ну что, хромой, — сказал Клык, подходя. — Присмотришь за базой?

— А то, — Шило сплюнул в сторону. — Ты главное возвращайся. Не хватало мне ещё твои похороны организовывать, нас и так ….

— Не дождёшься.

Они помолчали. Ветер шевелил седые волосы на висках Шило. Никто не помнил, когда у него появилась седина. А на все вопросы он всегда отшучивался в своей манере.

— Помнишь, — вдруг сказал Шило, — как мы в первый раз в Механос пришли? Ты тогда сказал: «Шило, мы с тобой последние, кто помнит, как жить без цепей». Я тогда не понял. Думал это присказка такая А теперь понял….

— И что ты понял? — спросил Клык.

— Что прав ты был. Мы не просто выживали. Мы искали. И нашли.

Клык молчал. Он смотрел на друга — на морщины, которые не были там два года назад, на седину, на руки, которые когда-то держали арбалет так же уверенно, как сейчас. Они прошли через огонь, воду и медные трубы. И всё ещё были здесь. Но как же испытания меняют людей!

— Шило, — сказал Клык. — Если я не вернусь…

— Вернёшься, — перебил Шило. — Не смей даже говорить и тем боле думать иначе. Мы с тобой слишком много потеряли, чтобы терять ещё и друг друга.

Он протянул руку. Клык сжал её.

— До встречи, старик. Подначил его Клык.

— До встречи, командир.

Шило не сказал «береги себя». Не сказал «прощай». Только сжал руку Клыка и разжал. Потом достал из-за пазухи старую выщербленную деревянную ложку — единственное, что осталось от бабки — и сжал в кулаке. Клык молча развернулся и пошёл к южной тропе не оглядываясь назад.

Уже когда все взялись за поводья, когда первые лошади ступили на тропы, из тоннеля выбежал запыхавшийся разведчик. Его лицо было красным, пар валил изо рта, глаза горели тревогой.

— Командир! — крикнул он, хватая воздух ртом. — В горах… эльфийские разведчики… Десяток, не меньше. Идут зачем то к перевалу.

— К перевалу? — переспросил Лекс, хмурясь. — Зачем?

— Не можем знать. Мы проследили. Они не к нам, как будто мы им вообще безразличны. Они уходят на восток, к Старому Городу.

Лекс переглянулся с Айрин.

— К Гнезду, — тихо сказала она.

— Значит, ищут что-то. Или кого-то. Что ж это может быть, нехорошее предчувствие поселилось где-то глубоко — Лекс помолчал. Вытащил из-за пазухи карту, быстрым движением поставил красную метку у восточного перевала, сунул обратно. — Сейчас нам не до них. Отправь двоих проследить, остальным — по местам.

Разведчик кивнул и исчез.

У развилки, на камне, сидел ворон. Чёрный, с блестящими глазами. С виду обычная ничем не примечательная птица Он появился ещё затемно — кто-то из часовых заметил его, но не придал значения. Теперь ворон сидел неподвижно, поворачивая голову, провожая взглядом каждого, кто собирался в путь. Никто не знал, откуда он взялся — в горах вороны не жили. Но сегодня по какой-то причине он был здесь.

Эрвин, опираясь на посох, подошёл к Айрин. Старик шёл медленно, каждый шаг давался ему с трудом, но он не пропустил бы этот момент ни за что на свете.

— Дитя моё, — сказал он тихо. — Дай руку.

Айрин протянула ладонь. Эрвин взял её, посмотрел на линии, провёл пальцем по старому шраму на запястье — память о Кристаллических полях.

— Что ты видишь? — спросила она.

— Тени, — ответил старик. — Три дороги. И одна из них… изменит всё. Не смерть, нет. Испытание. Такое, после которого вы не останетесь прежними.

— Кто? — спросила Айрин. — Кого оно ждёт?

— Всех, — Эрвин поднял глаза. — Каждый из вас вернётся другим. Но вернётся. Запомни это.

Ворон каркнул — раз, другой, третий. Звук разнёсся над развилкой, и все, кто был рядом, на мгновение замерли.

— Не бойся, дитя, — добавил Эрвин. — Волчья стая сильна, пока помнит своих. Ты — в стае и ты есть — стая. Не дай им забыть.

Он помолчал, глядя на птицу, и тихо добавил:

— Есть старая примета: ворон прилетает, когда решается судьба. Сегодня она решается.

Айрин кивнула, сжала поводья.

Серафима вышла вперёд, подняла амулет Бога-Механизма над головой. Она перекрестила уходящих широким, размашистым жестом — как учили старые жрецы, — и только потом заговорила. Голос её, сначала тихий, набирал силу, разливаясь над снегом, над скалами, над тремя дорогами.

— Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен, Мы — осколки твоего замысла, Мы — кузнецы своей судьбы, Мы плавим руду и страх. Благослови наш труд, наш тайный сход, Пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд!

Она опустила амулет на мгновение, перевела дух, а потом продолжила — уже не громко, но так, что каждое слово слышали все, даже ветер затих:

— Благослови идущих по трём дорогам, Тех, кто оставляет дом, чтобы защитить дом, Тех, кто сжимает оружие дрожащими пальцами, Тех, кто смотрит в глаза разлуке и не отводит взгляд. Пусть снег не заметёт их следы — мы пойдём по ним, Пусть тьма не поглотит их сердца — мы зажжём им свет, Пусть каждый шаг приближает не к смерти, а к возвращению. Кователь, Великий Кузнец, скуй для них невидимую броню — Броню из нашей памяти, нашей надежды, нашей любви. А если кто падёт — пусть падёт не впустую, А как молот, выковавший свободу для тех, кто останется. Во имя Творца, чья искра живёт в каждом из нас, Да свершится. Да вернуться.

Она опустила руки. Айрин перекрестилась по-ингрийски широко. Лаэрон склонил голову. Грук, стоявший у южной тропы, глухо прорычал: «Хорошие слова». Клык только кивнул — он не верил в богов, но в этот миг ему показалось, что кто-то действительно смотрит на них сверху.

Лекс подошёл к Айрин. Взял её за руки. Пальцы холодные, бледные, но хватка — твёрдая. Он смотрел на неё и не мог произнести то, что хотел. Слова застревали в горле. Вместо слов он шагнул вплотную, обхватил её лицо ладонями — почти грубо, почти отчаянно — поцеловал.

Не коротко, не по-боевому. А так, как целуют, когда не знают, увидятся ли снова. Так, как целуют женщину, которую боятся потерять больше, чем собственную жизнь.

Айрин на мгновение замерла — от неожиданности, от того, что при всех, у развилки, где смотрят десятки глаз. Она случайно бросила взгляд вниз и увидела отражение в лезвии меча Вэл'Шана, висевшего у Лекса на поясе. Там, в холодной стали, они были вдвоём — прижавшиеся друг к другу, будто уже никто и ничто не могло их разлучить. А потом она ответила. Её руки взметнулись к его шее, пальцы вцепились в воротник куртки, притягивая ближе. Она целовала его так, будто хотела выпить до дна, запомнить вкус, тепло, дрожь губ — всё.

Снег падал, но они не замечали. Ворон молчал. Даже ветер затих, будто отвернулся, давая им эти последние секунды единения.

Лекс не хотел отпускать. Пальцы скользнули в её волосы, прижимая голову, не давая отстраниться. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, громко — и своё, которое колотилось в унисон.

Но всё же отпустить пришлось. Сейчас не время было проявлять малодушие и слабость.

Он оторвался от её губ, но руки не убрал. Лоб к лбу. Дыхание сбитое, горячее.

— Я жду тебя, — прошептал он. — Не просто так. Жду. Возвращайся чтобы не случилось.

— Я вернусь, — выдохнула она, не открывая глаз. — Обязательно.

Он поцеловал её ещё раз — коротко, в лоб, как благословение. Потом разжал руки. Шаг назад. Ещё шаг.

Айрин открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Принцесса Ингрии не плачет при людях, хотя вроде и целоваться не должна. Она взялась за поводья, вскочила в седло — и только тогда позволила себе один раз посмотреть на Лекса сверху вниз, запоминая каждую черту.

— Береги себя, — сказала она.

— Ты тоже.

Она развернула лошадь и направилась к восточной тропе. Серафима и Лаэрон двинулись следом.

Кор-Дум подошёл к Грыму. Дворф обнял сына — крепко, по-мужски.

— Смотри за Лексом, ему нужна поддержка — сказал он. — И за кузницей. И береги Писка.

— Я справлюсь, пап, — ответил Грым. — Ты возвращайся. Как не храбрился Грым но все же на последних словах его голос предательски дрогнул.

— Вернусь.

Кор-Дум развернулся и зашагал к западной тропе, не оглядываясь. Грым смотрел ему вслед. Писк издал длинный, печальный писк.

— Вернись, — прошептал Грым одними губами.

Три дороги: снег всё не унимался. Белые хлопья кружились в воздухе, ложились на плечи, на волосы, на камни. Лекс стоял, глядя на три тропы, уходящие в горы.

На восток — Айрин. В лесную чащу, к эльфам, которые когда-то сожгли её родину. Она ехала, выпрямив спину, не оглядываясь. «Королева», — подумал Лекс. — «Настоящая моя Королева».

На запад — Кор-Дум. В Стальгорн, к дворфам, которые презирали его за союз с людьми. Он шёл быстро, широким шагом, и его фигура таяла в темноте тоннеля. «Он вернётся», — сказал себе Лекс. — «Должен вернуться».

На юг — Клык и Грук. В степи, к драконидам, которые убивали всех, кто осмеливался приблизиться к их землям. Их уже не было видно — только следы на снегу, которые быстро заметало.

Лекс остался у развилки только с близкими. Рядом — только Зураб, Грым с Писком и малый гарнизон неподалеку.

Зураб подошёл ближе, встал плечом к плечу.

— Ты думаешь, они смогут вернуться? — спросил он.

— Знаю, что вернуться, — ответил Лекс. — Не такими, как ушли. Они станут сильнее, пусть не в физической мощи, но обретут уверенность в себе.

— Откуда такая уверенность?

Лекс посмотрел на пустые тропы.

— Потому что им есть ради кого и чего возвращаться.

Он постоял ещё немного, глядя, как снег заметает следы. Потом развернулся и пошёл к командному центру.

Агафья, стоявшая у входа в тоннель, перекрестилась, глядя вслед уходящим. Провела рукой по лицу — устало, по-бабьи, — вздохнула.

— Остынет без огня-то, — сказала она негромко. — Пойду, подброшу дров то.

Лада, сидевшая рядом с Барсом, подняла голову.

— Бабушка, а они…

— Вернутся, касатик, как им не вернуться то — перебила Агафья, не давая девочке договорить. — А пока — пойдём-ка, картошку почистим. Дело не ждёт.

Лада кивнула, поднялась и, прижимая к груди куклу, побрела за старухой в глубину коридора. Барс, потянувшись, трусил следом.

В командном центре на столе лежала карта Гнезда. Лекс сел, провёл пальцем по маршруту.

— Завтра на рассвете выступаем, — сказал он, не поднимая головы.

— Я готов, — ответил Грым.

Писк жужжал — сог.. лас.. ен, оп.. тим.. ально!

Зураб подошёл к карте.

— Ты уверен, что справишься?

— Не один, — Лекс посмотрел на Грыма. — С ним.

— И с Писком, — добавил Грым.

— И с Писком, — согласился Лекс.

За окном занимался рассвет. Холодный, серый, но живой.

Война уже шла с того момента, когда они освободили первых рабов. А вот новая битва, которая потрясет устоявшиеся устои только начиналась. Но сегодня они сделали первый шаг к своей цели — отправили послов, доверились тем, кто ушёл в неизвестность.

Лекс склонился над картой. Грым достал свои инструменты. Писк жужжал — тихо, спокойно, будто ничего не случилось.

А в горах, на трёх разных тропах, шли послы. Каждый — к своей судьбе. Каждый — с надеждой и страхом. Каждый — с молитвой, которую никто не произносил вслух.

Это была дорога без возврата — назад к прошлому, к тому, кем недавно они были. Потому они шли только вперёд. Чтобы вернуться. Другими. Но вернуться.

Глава 9. Память погибших звёзд

Месяц Тирион, 2002 г. Э.С. Время: Раннее утро — следующий рассвет Место: Старый Город («Гнездо») — глубинные уровни, куда не ступала нога смертного уже тысячи лет

Лекс стоял у входа в тоннель, затягивая последнюю пряжку на разгрузочном жилете. Кожаный ремень скрипнул, поддаваясь, — старый, но надёжный, как и всё, что им предстояло тащить с собой в эту тьму. Рядом Грым возился с Писком: дроид мигал зелёным, но Грым всё равно вскрыл панель, проверил контакты, протёр линзу краем рубахи. Писк терпеливо ждал, только изредка издавая короткие писки — мол, всё в порядке, хозяин.

— Ты уверен, что не хочешь взять кого-то ещё? — спросил Шило, прихрамывая, подошёл к Лексу. Он остался за старшего — по настоянию Клыка, хотя сам ворчал, что «без меня там пропадёте». В руке он сжимал свою неизменную кружку с грибным чаем, но не пил — просто грел ладони.

— Уверен, — ответил Лекс, даже не подняв головы. — Чем меньше нас, тем меньше шума. А в Гнезде под старым городом шум — это смерть.

— Тогда хоть Писка береги, — Шило кивнул на дроида. — Грым без него как без рук.

— Сам знаю.

Шило хлопнул его по плечу — тяжело, по-свойски, так, что Лекс чуть не пошатнулся.

— Возвращайтесь. Без вас тут скучно. И… — он запнулся, посмотрел в глаза. — Если что, я приду. Даже если придётся ползти.

Лекс усмехнулся — невесело, но искренне.

— Не придётся.

— Эх, командир, — Шило сделал глоток чая, поморщился — остыл уже. — Ты, главное, эту железяку притащи. А мы тут пока… гоблинов от пещер отгонять будем. Они, знаешь, в последнее время совсем обнаглели. Вчера один у Марфы пирожок спёр. Прямо из-под носа. Я ему сказал: «Ты, братец, если ещё раз так сделаешь, я из тебя такой же пирожок сделаю, только с начинкой из твоих ушей». Он, зараза, обиделся и спёр у меня запас сушёных грибов.

Лекс покачал головой.

— Ты бы ещё гоблинам сказки рассказывал.

— А что? — Шило пожал плечами. — У них, говорят, от моих баек животы сводит. От смеха. Или от страха — не помню, надо эксперимент провести.

Лекс оглядел оставшихся, махнул рукой, шагнул в темноту тоннеля. За спиной остался свет, тепло базы, голоса людей. Впереди — неизвестность, которая уже ждала его. Слизкая, холодная, голодная.

Тоннель сужался с каждым шагом. Сначала можно было идти в полный рост, но чем дальше они шли, тем ниже становились своды: сначала пришлось чуть пригнуться, а ещё через сотню шагов — почти ползти, касаясь плечами холодных, влажных стен. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пах сыростью, древней пылью и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, от чего начинало сосать под ложечкой.

Грым шёл первым, подсвечивая путь кристальным фонарём. Свет выхватывал из темноты грубые стены, покрытые барельефами — фигуры коренастых существ с тяжёлыми кирками, те самые Террексы, предки дворфов. Они смотрели на идущих пустыми каменными глазами, и в их застывших лицах не было ни угрозы, ни привета — только равнодушие вечности.

— И как тут люди работали? — проворчал Прохор, в очередной раз спотыкаясь о камень. — Тьма кромешная, того и гляди, из стены что-то полезет.

— Не полезет, — отозвался Грым, не оборачиваясь. — Если соблюдать тишину и идти не спотыкаясь о каждый камень.

— Я тихо иду. Это камни под ногами орут, как резаные.

— Камни не орут, — вставил Демид, стараясь ступать бесшумно. — Это ты кряхтишь, как старый ящер.

— Ах ты, щенок…

— Заткнитесь оба, — рыкнул Зураб. — Грым сказал — тихо. Значит, тихо, чего непонятного?

Ворчание стихло, но напряжение осталось. Оно висело в воздухе, как туман, липкое, тяжёлое. Каждый шаг давался с трудом — не физически, а где-то на уровне подсознания, не хотелось идти в эту тьму от слова совсем. Контролировать каждое движение, каждый вздох — это выматывало быстрее, чем бег.

Лекс чувствовал, как пот стекает по спине, как рубаха прилипает к телу. В ушах пульсировала кровь — гулко, тревожно. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Но внутри, где-то в груди, поселился холодок — тот самый, который появлялся перед боем. Только сейчас боя не было. Была тишина. И тьма.

— Грым, — вдруг сказал Прохор, когда они прошли ещё полчаса. — А тебе там, в Гнезде, страшно было?

Грым помолчал. Писк на его плече издал короткий, обеспокоенный писк.

— Страшно, — наконец ответил он. — Очень. Особенно когда эфирная буря накатывала. Тогда стены начинали двигаться, и голоса… голоса звучали в голове. Я думал, схожу с ума.

— И что помогло? — спросил Демид.

— Писк. И амулет отца. И… — он запнулся. — И мысль о том, что Лекс придёт. Или отец.

— А если бы не пришли? — спросил Прохор.

Грым остановился, обернулся. В свете фонаря его лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели.

— Тогда бы я всё равно вышел. Потому что там, наверху, меня ждали.

Он повернулся и пошёл дальше.

— Слышь, командир, — тихо сказал Прохор, обращаясь к Лексу. — А ты веришь, что мы выйдем?

— Верю, — ответил Лекс. — И вообще, хватит каркать. Нам не только выйти нужно, но и выполнить цель нашего похода. Потому что у нас нет иного выбора.

Зал, в который они вошли, был огромным — настолько, что свет фонарей терялся в темноте, не достигая ни стен, ни потолка. Куполообразный свод уходил вверх и терялся в вышине; казалось, что над головой не камень, а чёрное небо без единой звезды. Это завораживало и одновременно пугало.

Стены были идеально гладкими — как будто полированными, какие-то неведомые мастера отполировали их до зеркального блеска тысячами лет назад. Они отражали свет фонарей, создавая сотни бликов, от которых рябило в глазах. И тишина. Тишина такая, что Лекс слышал биение собственного сердца — глухое, тяжёлое, как удары молота по наковальне.

— Акустическая ловушка, — очень тихо прошептал Грым. — Любой звук усиливается в семь раз. Если кашлянешь — разбудишь стражей.

— Каких стражей? — спросил Демид, оглядываясь.

— Увидишь. Если не будешь держать рот на замке.

Они сняли обувь. Холодный камень обжёг ступни — не физически, а тем особым, глубинным холодом, который проникает в кости. Прохор выругался сквозь зубы, но быстро заткнулся, вспомнив, где находится. Тряпки, заготовленные заранее, легли на пол, и отряд двинулся вперёд — почти беззвучно, стараясь не издавать ни единого звука.

Каждый шаг давался с трудом. Не потому, что было тяжело идти, а потому, что приходилось контролировать каждое движение, каждый вздох. Демид задерживал дыхание так, что лицо его покраснело. Прохор, обычно ворчливый, сейчас молчал, стиснув зубы.

Лекс шёл вторым. Он старался ступать бесшумно, но камень был скользким — покрытым тонкой плёнкой вековой пыли, которая превращалась в смазку под весом тела. Нога подвернулась на невидимой неровности, он, потеряв равновесие, больно ударился плечом о стену.

Гулкий, низкий звук разнёсся по залу, как удар колокола в полночь.

— Чёрт… — прошептал Лекс, замирая.

На стенах, там, где свет не доставал, что-то шевельнулось. Тени. Но не те, что отбрасывают люди. Живые тени — они перетекали, пульсировали, вытягивались к отряду длинными, тонкими щупальцами. От них веяло холодом — не физическим, а ментальным, ледяным, проникающим в самую глубину сознания.

— Бежим, — одними губами скомандовал Лекс.

Они рванули к выходу, уже не особо стараясь не шуметь. Тени задвигались быстрее, щупальца почти коснулись Прохора, когда последний переступил невидимую границу. Щупальца втянулись обратно, тени замерли, и через секунду зал снова стал пустым и безмолвным, ожидая новых неосторожных путников.

— Живы, — выдохнул Прохор, привалившись к стене. — Живы.

— В следующий раз смотри под ноги, — бросил Зураб, но беззлобно.

— Я смотрел. «Это вообще не я споткнулся», —обиженно сказал Прохор.

— Значит, смотри лучше, и поддерживай товарищей, если кто-то будет в беде.

Лекс стоял, прислонившись к стене, чувствовал, как колотится сердце. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Он заставил себя выдохнуть и шагнуть дальше.

Коридор, в который они вошли, казался самым обычным, если здесь что-то можно было назвать обычным. Те же гладкие стены, тот же гул вентиляции где-то там далеко. Внезапно Писк издал тревожный сигнал — высокий, пронзительный, от которого у Лекса заломило в висках от ощущения предстоящих неприятностей.

— Гра… вита… цион… ная ано… малия, — пропищал дроид. — Поле меняет полярность через каждые двадцать секунд. Рекомендую двигаться быстро и цепляться за стены.

— И что это значит? — спросил Демид, вглядываясь в темноту потолка.

— Это значит, — ответил Грым, указывая вверх, — что, если не успеешь зацепиться, гравитация перевернётся, и потолок станет полом.

Лекс поднял голову. В темноте потолка тускло поблёскивали длинные, уже с налётом ржавчины шипы. На некоторых всё ещё виднелись тёмные пятна — не хотелось думать, что это засохшая кровь, въевшаяся в металл за тысячелетия.

— Красота, — прокомментировал Прохор. — Как я люблю это место.

— Заткнись и двигайся, — сказал Зураб.

Грым первым шагнул в коридор. Секунда — он шёл нормально. Двадцатая — его ноги оторвались от пола, и он повис в воздухе, вцепившись в выступ на стене. Писк заверещал, но удержался на плече.

— Давай! — крикнул Лекс.

Зураб рванул следом. Демид — за ним. Прохор — последним.

Смена гравитации. Тела потянуло вниз, заставив присесть. Бег, прыжки, хватка за стены — каждый сантиметр пути давался с боем. Пальцы скользили по гладкому камню, ноги не находили опоры.

Демид оступился. В самый неподходящий момент, когда гравитация снова переключилась, его нога не нашла опоры, и его понесло вверх — прямо к шипам, которые уже ждали новую жертву.

— Держи! — заорал Прохор, бросаясь вперёд и хватая Демида за лодыжку.

Вес двоих потянул вниз, но гравитация была на стороне потолка. Прохор заскрипел зубами, его пальцы скользили по сапогу Демида, кровь из сорванных ногтей закапала на пол.

— Отпусти! — закричал Демид, глядя, как шипы приближаются. — Упадёшь со мной!

— Заткнись! — рявкнул Прохор. — Я тебя не брошу! Слышишь?! Не брошу!

Лекс, не раздумывая, прыгнул, ухватился за ремень Прохора. Зураб — за ногу Лекса. Гравитация сменилась в последний раз — и вся связка рухнула на пол, больно ударившись о камни.

Демид лежал на спине, тяжело дыша. Из рассечённой брови текла кровь, заливая глаз, смешиваясь со слезами.

— Жить будешь? — спросил Прохор, помогая ему подняться.

— Буду, — прохрипел Демид. — Спасибо.

— Не за что. В следующий раз смотри под ноги.

— Я смотрел.

— Значит, смотри лучше.

Зураб подошёл к ним, молча похлопал обоих по плечам. Ничего не сказал — и не нужно было.

— Пошли, — устало бросил он. — Дальше — зал с дроидами. Там отдыха тоже не будет.

Зал с дроидами встретил их гулом и запахом озона. Гул был низким, вибрирующим — он проникал в грудь, заставлял ныть зубы. Озон щипал ноздри, напоминая запах грозы, только многократно усиленный.

Вдоль стен, в нишах, стояли десятки мёртвых машин — их сенсоры погасли, манипуляторы безжизненно свисали, покрытые паутиной и пылью. Но три — в центре — светились багровым, пульсировали в такт чему-то невидимому. Их корпуса были покрыты царапинами и вмятинами, кое-где виднелись следы старой крови — чьей-то, давно высохшей.

— Они активны, — сказал Писк. — Программы повреждены. Идентифицируют всё живое как угрозу безопасности. Рекомендую уничтожить как можно быстрее.

— Сколько их? — спросил Зураб, сжимая топор.

— Трое. Но они связаны в сеть. Если атаковать одного, остальные придут на помощь.

— Тогда бьём всех сразу, — решил Лекс. — Зураб, ты берёшь левого. Демид и Прохор — правого. Я — центрального.

— А если не получится? — спросил Демид, и голос его дрогнул.

— Получится, хватит кликать беду.

Дроиды ожили. Их манипуляторы завращались, превратившись в острое оружие — лезвия, свёрла, клешни, покрытые засохшей кровью и ржавчиной. Они двигались быстро, почти бесшумно, скользя по полу, как насекомые. Их багровые глаза сканировали пространство, фиксируя каждое движение.

Зураб атаковал первым. Топор описал дугу, лезвие скользнуло по бронированному корпусу, высекая сноп искр. Дроид ответил ударом — острая клешня пропорола воздух вблизи от лица кузнеца, оставив на щеке тонкий кровавый след.

— Крепкий, гад, — выдохнул Зураб, уклоняясь от следующего удара.

Демид и Прохор отвлекли второго дроида. Демид стрелял из арбалета, болты вонзались в корпус, но не причиняли серьёзного вреда — только оставляли вмятины. Прохор бил ножом, целя в сочленения, пытаясь добраться до проводки. Металл звенел, искры летели во все стороны.

— Не пробить! — заорал Прохор, когда дроид ударил его в плечо, отбросив к стене. — Броня слишком толстая!

— Держите их! — крикнул Лекс, активируя эфирное зрение на полную мощность.

Боль привычно кольнула висок — не такая острая, но всё же режущая, будто кто-то вогнал раскалённое шило прямо в мозг. Перед глазами вспыхнули линии — структура дроидов, их энергетические центры, слабые места. Он видел, как эфир перетекает от одного к другому, пульсирует, усиливается. И главное — центральный блок управления, спрятанный за бронеплитой у третьего дроида.

Он рванул к нему, уворачиваясь от ударов. Дроид заметил движение, развернулся, занёс лезвие. Лекс упал на колени, пропуская удар над головой, и в тот же миг вонзил отмычку в разъём на груди дроида.

Мир взорвался образами.

Он видел сеть, связывающую дроидов. Видел, как энергия перетекает от одного к другому, пульсирует, усиливается. Видел, где можно разорвать цепь — одно слабое место, один узел, который держит всё.

— Есть!

Одним движением он отключил центральный блок. Дроиды замерли. Их багровые глаза погасли, манипуляторы безжизненно повисли.

Лекс сидел на коленях, тяжело дыша. Из носа текла кровь — горячая, солёная, попадала на губы, подбородок, куртку. В ушах звенело.

— Живы? — спросил он, вытирая лицо рукавом.

— Живы, — ответил Зураб. Он держался за плечо — клешня всё-таки достала его, оставив неглубокую царапину. — Но в следующий раз предупреждай, когда собираешься вырубить свет.

— Предупреждаю, — усмехнулся Лекс. — Следующий раз будет через десять минут.

— Шутник мать его, — буркнул Прохор, но в голосе его не было злости. Он помог Лексу подняться. — Идём, командир. Дальше, вроде бы двери, и этих железных болванов не видно.

Дверь была массивной — нет, этого слова было недостаточно, она была МАССИВНОЙ: метра четыре в высоту, из тёмного с зеленоватым отливом, неизвестного сплава. Они были чисты, не то что там грязные — их не тронула ржавчина, они были именно чисты, как будто их каждый день протирали. На панели рядом с дверью светились символы — замысловатые, переливающиеся, живые. Они двигались, перетекая из одной формы в другую, и от этой пляски света у Лекса рябило в глазах.

— Загадка, — сказал Грым, подходя ближе. — Архитектор Нулевой предупреждал. Это не просто проверка знаний. Это проверка… понимания.

Лекс подошёл к панели. Символы складывались в слова — древние, на языке Древних, который он учил по ночам, когда Айрин спала у него на плече. Но на этот раз слова были не простыми. Они пульсировали, меняли порядок, перестраивались.

«Три сестры стоят у реки. Одна смотрит в прошлое, видит, что было. Вторая смотрит в будущее, видит, что будет. Третья смотрит в себя, видит, что есть. В каком порядке они должны войти в воду, чтобы река не разгневалась?»

Лекс замер. Он понял, что это не про сестёр. Это про них. Про отряд. Про то, как они действуют. Один смотрит назад — помнит, что уже прошли, какие ошибки совершили. Второй смотрит вперёд — видит цель, знает, куда идти. Третий смотрит внутрь — понимает свои силы, свои страхи, свою цену.

— Первой входит та, что смотрит в себя, — медленно произнёс Лекс. — Потому что без понимания себя нельзя понять ни прошлого, ни будущего. Второй — та, что смотрит в прошлое. Чтобы не повторять ошибок. Третьей — та, что смотрит в будущее. Когда путь уже понят.

Он коснулся панели в том порядке, который назвал.

Символы вспыхнули ярче, потом погасли. Дверь, издав протяжный скрежет, медленно поползла в стороны.

— Ничего себе, командир… — протянул Прохор, почесав затылок. — А я думал, это про каких-то баб.

— Заткнись, — беззлобно сказал Зураб.

Из открывшегося проёма пахнуло холодом. Не тем, что бывает в горах — другим, глубинным, вечным, от которого стыла кровь в жилах. И голосом, который не был голосом в привычном смысле. Он звучал прямо в голове, заставляя ныть все кости от резонанса.

«Наследник. Ты пришёл. Мы ждали».

— Кто здесь? — спросил Лекс, шагнув в темноту.

Ответа не было. Только гул вентиляции и далёкое эхо собственных шагов.

Зал, открывшийся за дверью, был, мягко говоря, огромен. Ряды стеллажей уходили в темноту, заставленные ящиками, контейнерами, капсулами. Воздух здесь был сухим, стерильным — не таким, как в тоннелях. Пахло металлом и чем-то ещё — древним, забытым, но не враждебным.

В центре, на невысоком постаменте, лежали слитки. Они были тёмно-серебристыми, с мерцающими вкраплениями, похожими на звёзды. Лекс подошёл ближе и заметил, что вкрапления движутся — медленно, почти незаметно, перетекая из одного места в другое.

— Это оно, — прошептал Грым, подходя ближе. — Выплавлено из упавших звёзд. Звёздное железо.

Лекс взял один слиток. Он был тяжёлым — тяжелее, чем казалось, — холодным, но от него исходило странное тепло. Будто внутри, в самой глубине металла, теплилась искра, живая, пульсирующая.

— Сколько? — спросил Зураб, оглядывая ряды.

— Много, очень много, хватит не на один клинок, — ответил Грым. — Или не на один хороший выстрел из наших устройств.

— И на то, и на другое, — поправил Лекс. — Забираем всё, что сможем унести. Остальное перепрячем, чтобы не лежали на открытом месте.

Отряд начал собирать слитки, складывая их в мешки. Демид и Прохор работали быстро, но осторожно — металл был ценнее любой добычи, которую они когда-либо видели.

— Смотрите, — вдруг сказал Грым, указывая на стену.

Там, в глубине зала, за рядами стеллажей, тускло светились ещё одни символы. Лекс подошёл ближе, прочитал.

«Здесь покоится память о звёздах, что погибли, чтобы мы жили. Несите этот свет с честью».

— Красиво, — тихо сказал Демид.

— Красиво, — согласился Лекс. — Но не время любоваться. Идём дальше.

Из ниши в стене бесшумно выступила фигура. Трёхметровый голем из того же металла, что и слитки. Его глаза горели холодным голубым светом, а в груди, за прозрачной пластиной, пульсировал кристалл — огромный, пульсирующий в такт чему-то невидимому.

— Наследник, — голос звучал как скрежет камня о камень. — Ты пришёл. Докажи, что достоин нести эту ношу.

— Кто ты? — спросил Лекс, не отступая.

— Я — память. Я — тот, кто хранит то, что нельзя потерять. Я — последний из тех, кто помнит, зачем это было создано.

— Зачем? — спросил Лекс.

— Чтобы дать шанс выжить, — голос голема стал тише, почти человеческим. — Когда эфирная чума пожирала миры, мы ковали этот металл. Он был единственным, что могло остановить тьму. А потом мы ушли. Оставили его здесь. Ждать…

— Ждать кого?

— Тебя.

Голем шагнул вперёд, и от этого шага пол под ногами Лекса дрогнул.

— Зачем тебе это оружие? — спросил голем.

— Чтобы защищать, — ответил Лекс, глядя прямо в кристаллы-глаза.

— От кого?

— От богов. От рабства. От тех, кто считает, что остальные не их расы или веры — скот.

Голем молчал долго. Целую вечность, казалось. Писк на плече Грыма зажужжал тревожно, но не отключался. Амулет на шее Грыма — фигурка молота, подарок отца — вдруг слабо засветился тёплым золотистым светом. Грым заметил это, но ничего не сказал, только крепче сжал его в пальцах.

— Каждая крупица этого металла — память о погибшей звезде, — наконец произнёс голем. — Неси эту память с честью. И помни: ты не первый, кто пришёл сюда. Но ты первый, кто уйдёт с этим. Живые и боги не главная угроза этому миру.

— Что значит «не первый»? Что значит «не главная угроза»? — спросил Лекс, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Что значит «не главная»? — переспросил Зураб, нахмурившись. — А кто тогда?

Но голем уже не ответил. Он шагнул назад в нишу и замер. Глаза погасли.

— Всё? — спросил Прохор, сжимая нож.

— Всё, — ответил Грым. — Он нас пропускает.

Лекс стоял, глядя на тёмную нишу. В голове крутились слова: «ты не первый», «не главная угроза». Кто был до него? И что с ним случилось? Что за угроза, о которой молчат даже боги?

— Командир, — позвал Зураб. — Идём.

Лекс кивнул и двинулся к выходу.

Писк издал заинтересованный сигнал — высокий, радостный писк, которого Грым не слышал с тех пор, как они нашли осколок звёздного железа в трещине стены.

— Обнаружен объект, — прохрипел дроид. — Классификация: оборонительная турель Древних, модель М-7. Состояние: нерабочее. Отсутствует кристалл-накопитель. Механические повреждения: заклинивание поворотного механизма, обрыв эфирных жил.

— Что? — Грым поднял голову. — Какая турель, что за механизм такой?

Они прошли в боковой зал. Там, прислонённая к стене, стояла массивная конструкция — трёхногое основание, длинный ствол с фокусирующей линзой, панель управления с потухшими кристаллами.

— Мать честная… — выдохнул Грым, подходя ближе. — Это же то, о чём я читал в архивах Нулевого! Она может бить эфирным лучом на триста-четыреста шагов. Пробивает магические щиты, броню, даже камень, но с расстоянием убойность теряется.

— Сможем починить? — спросил Лекс.

Грым обошёл турель, заглянул в панель, коснулся ствола. Потом вздохнул.

— Нужен мощный кристалл-накопитель, замена эфирных жил, смазка механизма. И время. Много времени и работы.

— Сколько?

— Неделя. Может, две.

— Забираем, — решил Лекс. — На базе разберёмся, но это наш дополнительный козырь.

Отряд с трудом вытащил тяжёлую турель из арсенала. Зураб ворчал, пыхтел, но взвалил на плечо часть конструкции. Демид и Прохор потащили основание. Лекс нёс мешки со слитками. Грым шёл впереди с частью поклажи, освещая путь.

— Тяжёлая, зараза, — проворчал Зураб. — Как сто чертей.

— Зато нужная, — ответил Лекс. — Терпи. Считай, что ты несёшь сотни спасённых жизней людей и не только из нашей базы.

— Терплю, — буркнул Зураб. — Но, когда вернёмся, прямо на пороге брошу, и ты сам её в кузницу затащишь.

— Договорились.

Они шли уже больше часа. Турель оказалась чудовищно тяжёлой — даже разобранная на части, она весила, казалось, полтонны, и с каждым шагом эта тяжесть только росла. Зураб, тащивший основание, взмок так, что рубаха прилипла к спине. Демид и Прохор, тащившие ствол и поворотный механизм, двигались как в замедленном сне — каждый шаг давался с хрипом, каждые десять шагов приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание.

— Командир… — прохрипел Прохор, опуская свою часть на камень. — Ещё сто метров — и я эту железяку сам в пропасть сброшу.

— Не сбросишь, — ответил Лекс, тоже останавливаясь. Он нёс мешки со слитками — их вес был не меньше, чем у турели, каждый шаг давался с огромным трудом.

— А давайте бросим её здесь, — предложил Демид, растирая затекшую шею. — Отметим на карте, вернёмся с подмогой.

— Не вернёмся, — отрезал Зураб. Он сидел на камне, вытирая пот с лица. — Эльфы скорее всего уже знают, что мы здесь. Пока мы будем ходить туда-сюда, они сюда отряд пришлют, и смысл тогда будет возвращаться?

— Зураб прав, — сказал Лекс. — Турель тащим с собой. Даже если придётся ползти.

Грым подошёл к турели, проверил крепления. Писк, сидевший у него на плече, издал короткий писк — что-то вроде одобрения.

— Долго ещё? — спросил Прохор, глядя в темноту коридора.

Грым посмотрел на карту, которую достал из-за пазухи. Пальцы его дрожали — от усталости, от напряжения.

— Часа два, если бы мы шли прежним шагом, — ответил он. — А не под гнётом этих железяк. Ну и фактор неожиданностей никто не отменял.

— Два часа? — простонал Прохор. — Я за два часа здесь сдохну.

— Не сдохнешь, — буркнул Зураб, поднимаясь. — Ты живучий, как таракан.

— Спасибо, утешил.

Лекс оглядел отряд. Они выглядели так, будто только что вышли из мясорубки — уставшие, потные, с окровавленными повязками. Но глаза горели. Даже у Прохора, который ныл громче всех, в глазах читалась решимость.

— Отдыхаем десять минут, больше нельзя, иначе потом не встанем, — сказал Лекс. — Потом — вперёд. Ни шагу назад.

— Ни шагу назад, — эхом повторил Грым.

Он достал флягу, сделал глоток, передал Демиду. Тот отхлебнул, передал Прохору. Круговорот воды в этом маленьком, вымороженном мире.

— Командир, — вдруг сказал Прохор, пряча флягу. — А если мы не успеем? Если эльфы придут раньше?

— Тогда будем биться, — ответил Лекс. — Как всегда. Или ты другие варианты видишь?

— Как всегда, — усмехнулся Зураб. — Умирать так с музыкой.

— С музыкой или без, — сказал Лекс, — но сдаваться — не наш вариант.

Он поднялся, подхватил свою ношу.

— Время пошло.

Они двинулись дальше — хромая, кряхтя, матерясь сквозь зубы. Турель тащили, перекладывая с плеча на плечо, останавливаясь каждые пять минут. Но не бросали. И главное — не сдавались.

Они вышли в узкий лаз за полчаса до того, как тоннель должен был вывести их на поверхность. Воздух стал свежее, пахло снегом и свободой. Лекс уже чувствовал близость выхода — и расслабился.

Это была ошибка.

Первая стрела пришла ниоткуда — просто из темноты, с лёгким свистом рассекая воздух. Она вонзилась Прохору в плечо — глубоко, до кости, пробив мышцы и застряв где-то внутри. Кость хрустнула — звук был отвратительным, мокрым, чавкающим.

— А-а-а! — Прохор рухнул на колено, выпустив основание турели. Кровь хлестала, заливая куртку, капая на камни. Он попытался зажать рану, но пальцы скользили.

— Засада! — заорал Зураб, бросая свою часть и хватаясь за топор.

Из темноты выступили эльфы. Не один или два — десяток. В лёгких мифриловых доспехах, с длинными луками и короткими мечами. Их глаза горели холодным голубым светом — магия, усиливающая зрение в темноте.

— Люди! — закричал командир, высокий эльф с серебряными волосами. — Убить! Никого не щадить!

Вторая стрела просвистела в сантиметре от уха Лекса, вонзившись в стену за его спиной. Третья — в ногу Демида. Парень вскрикнул, но удержался на ногах, привалившись к стене.

— Прикройте! — рявкнул Зураб, бросаясь вперёд.

Топор описал дугу, снося голову первому эльфу. Кровь брызнула фонтаном, заливая камни, и тело ещё секунду стояло, прежде чем рухнуть. Второй эльф попытался достать Зураба мечом, но кузнец перехватил руку, сломал её — хруст костей разнёсся по коридору — и в тот же миг вогнал топор в грудь врага.

— Получайте, ушастые твари! — орал Зураб, прорубаясь сквозь строй.

Демид, несмотря на раненую ногу, стрелял из арбалета — иногда в цель, иногда мимо, но держал эльфов на расстоянии. Болт вонзился одному в глаз — тот рухнул, даже не вскрикнув, только дёрнулся несколько раз и затих. Второй болт — в шею, кровь хлынула, заливая мифриловую броню. Третий — ушёл в молоко, эльф согнулся, пытаясь удержаться на ногах, и упал со следующим болтом, попавшим ему в лицо.

Прохор, стиснув зубы, выдернул стрелу из плеча. Кровь хлынула сильнее, но он, зажав рану рукой, выхватил нож и бросился в бой.

— Сдохните, твари! — орал он, рубя направо и налево.

Лекс выхватил пистолет. Выстрел — эльф упал с пробитой грудью, из раны вырвался фонтан крови. Второй выстрел — ещё один, пуля раздробила череп, мозги брызнули на стену. Третий — командир эльфов поставил магический щит, и пуля застряла в нём, замерцав голубоватым светом.

— Маг! — крикнул Лекс. — У них маг!

Эльф-командир поднял руку, и из его пальцев вырвался огненный шар. Он летел прямо в Лекса — огромный, пульсирующий, смертоносный. Жар обжёг лицо ещё до того, как шар приблизился.

— Ложись! — заорал Зураб, бросаясь наперерез.

Шар ударил в топор, который кузнец выставил перед собой. Взрыв был такой силы, что Зураба отбросило к стене. Он глухо ударился головой о камень и сполз на пол, оставляя кровавый след.

— Зураб! — закричал Демид.

— Жив, — прохрипел кузнец, поднимаясь. — Жив, но этот гад… он заплатит.

Лекс, используя эфирное зрение, увидел слабое место в магическом щите мага. Там, чуть ниже левого плеча, где магия перетекала с перебоями — брак, ошибка, которую допустил сам эльф, когда ставил защиту.

Красная точка целеуказателя легла на это место.

Выстрел.

Щит лопнул, как мыльный пузырь. Пуля вонзилась магу в плечо, разорвав мышцы, сломав кость. Эльф закричал — не столько от боли, сколько от ярости — и рухнул на колени. Кровь хлынула из раны, заливая его серебряные волосы.

— Добить! — крикнул Лекс.

Прохор, не обращая внимания на рану, бросился к магу и вогнал нож ему в горло. Кровь хлынула фонтаном, заливая камни, куртку Прохора, лицо. Маг захрипел, схватился за горло, но было поздно — жизнь вытекала из него вместе с остатками крови.

Оставшиеся эльфы, увидев гибель командира, дрогнули. Кто-то побежал, кто-то продолжал сражаться.

— Никого не отпускать! — заорал Зураб, поднимаясь.

Он рубанул топором направо и налево, снося головы, разрубая доспехи, круша всё на своём пути. Кровь залила его с головы до ног, смешиваясь с потом и копотью.

Демид, прихрамывая, стрелял из арбалета, добивая тех, кто пытался бежать. Болты вонзались в спины, и эльфы падали лицом вниз, дёргаясь в агонии.

Прохор, весь в крови — своей и чужой, — бил ножом, не глядя, просто вкладывая в каждый удар всю свою ненависть.

Лекс стрелял методично, хладнокровно. Красная точка плясала по фигурам врагов, и каждый выстрел находил цель. Пули рвали плоть, дробили кости, выбивали куски мифриловой брони.

Через три минуты всё было кончено.

Больше десятка эльфов лежали, заливая камни кровью. Вонь стояла невыносимая — кровь, пот, разорванные кишки, горелая плоть от магического взрыва. Кто-то ещё дышал, хрипел, пытался ползти, оставляя кровавые следы. Прохор добивал их без жалости, короткими ударами ножа — в шею, в глаз, в сердце.

— Чисто, — выдохнул он, вытирая лицо рукавом. — Чисто.

Зураб сидел у стены, держась за голову. Из рассечённой брови текла кровь, заливая глаз.

— Жить буду, — ответил он на немой вопрос Лекса. — А вот эти — нет.

Лекс посмотрел на тела, на лужу крови, на эльфа, у которого глаза всё ещё были открыты. Он вдруг подумал: у этого эльфа наверняка была семья, кто-то ждал его. Но они пришли убивать — и выбрали свою смерть.

— Они выбрали свою смерть, — тихо сказал Лекс. — Мы — свою жизнь.

— Прохор, как ты? — спросил он.

— Нормально, — ответил тот, зажимая плечо. — Кровь не хлещет. Перевяжу — и пойду.

— Демид?

— Ногу прострелили, — парень скривился. — Но как-нибудь дойду.

— Тогда поднимаемся, — Лекс подошёл к турели, подхватил свою часть. — Надо уходить. Могут быть другие, а мы тут знатно нашумели.

Они двинулись — хромая, зажимая раны, таща тяжёлую турель, мешки со слитками. Кровь капала на камни, оставляя тёмный след.

— Командир, — вдруг сказал Прохор, пошатываясь. — А может, ну его, это железо? Оставим турель здесь, заберём всё же потом?

— Не можем, по крайней мере не здесь, — ответил Лекс, не оборачиваясь. — Если мы её оставим, эльфы вернутся с подкреплением и заберут то, что мы с таким трудом и боем тащили.

— Тогда тащите, — вздохнул Прохор. — Но я буду жаловаться и ныть всю дорогу.

— Жалуйся, ной, да хоть матерись, — усмехнулся Зураб. — Главное — не останавливайся.

— Не остановлюсь, — буркнул Прохор. — Сдохну, но не остановлюсь.

Они вышли из тоннелей на рассвете. Солнце только начинало золотить вершины гор, разгоняя остатки ночного тумана. Воздух был холодным, чистым, пахло снегом и свободой.

Прохора сразу унесли в лазарет — Агафья уже ждала у входа, вооружившись бинтами и настойками.

— Ну что, старый, — сказала она, осматривая рану. — Опять ты вляпался.

— Агафья, я как лучше хотел, — простонал Прохор.

— Лучше хотеть не вредно, — буркнула она. — Вредно — плохо хотеть. Лежи смирно давай, а не то что-нибудь зашью. Рот, например.

Следом вынесли части разобранной турели. Люди высыпали во двор, глядя на добычу с восхищением и страхом. Кто-то крестился, кто-то просто молча смотрел, не веря своим глазам. Маленькая Лада, прижимая к груди куклу, подбежала к турели и тронула ствол пальцем.

— Она тёплая, — сказала она удивлённо.

— Потому что живая, — ответил Грым, устало улыбнувшись. — Почти.

Лекс, держа в руке слиток звёздного железа, подошёл к Шило, который встречал их у входа.

— У нас есть оружие против богов, — сказал Лекс. — И ещё кое-что для обороны.

Шило смотрел на него долго, очень долго. Потом сплюнул и усмехнулся.

— Айрин обрадуется, когда вернётся, — сказал он. — Если вернётся.

— Вернётся, — твёрдо сказал Лекс. — Все вернутся, никаких «если».

— Дай-то бог, — вздохнул Шило. — Ладно, идите отдыхать. Я тут покараулю.

Он почесал затылок и добавил уже в сторону:

— А то эти гоблины опять что-нибудь спрут. Вчера, говорят, Грымзу видели с моей кружкой. Я ему сказал: «Ты, парень, если ещё раз мою посуду возьмёшь, я из тебя новую сделаю. Из твоей шкуры». Он, гад, только лыбится.

Лекс покачал головой, поплёлся в кузницу. Но на полпути остановился, посмотрел на восток — туда, где Айрин ушла с Лаэроном к эльфам. Удалось ли ей? Встретили ли её хорошо? Он знал, что она сильная, справится. Но всё равно внутри защемило. «Только вернись», — подумал он и двинулся дальше.

Лекс не пошёл отдыхать, хотя устал так, что сил почти не было. С Грымом и Писком он спустился в кузницу. Брун, старый дворф-кузнец, уже раздувал горн, пламя жадно лизало угли, разбрасывая снопы искр. Зураб, несмотря на раненую голову, раскладывал инструменты на верстаке.

— Мы принесли металл, — сказал Лекс, выкладывая слитки. — Нужно оружие, которое достанет бога на расстоянии.

Грым развернул чертёж — старый, потрёпанный, но всё ещё читаемый. Края его обгорели, но линии были чёткими, понятными.

— Архитектор Нулевой показывал схему. «Нуллификатор второго поколения». Если соединить со звёздным железом…

— Будет фокусировать эфирный луч, разрывающий связь аватара с богом, — закончил Лекс, активируя эфирное зрение. — Но, если ошибёмся, взорвётся, как миномёт у Кости.

Брун хмыкнул, погладил седую бороду.

— Угольная ваша башка, — проворчал он. — Я триста лет с кристаллами работаю. Не ошибёмся.

— Тогда за работу, — сказал Лекс.

Он взял молот, но Брун сразу отобрал у него.

— Ты своё отвоевал, — сказал кузнец. — Отдыхай. Мы сами.

Лекс хотел возразить, но силы действительно оставили его. Он опустился на чурбак у стены, наблюдая, как Грым и Брун склонились над чертежами.

Писк жужжал, сканируя детали турели М-7, а Грым, склонившись над схемой, что-то бормотал себе под нос — цифры, формулы, молитвы.

— Через неделю, — сказал он, поднимая голову. — Через неделю мы будем готовы.

Лекс кивнул.

— Тогда, надеюсь, у нас есть неделя.

Он вышел, почти выполз из кузницы, вдохнул холодный утренний воздух. Над горами занимался рассвет — багровый, тревожный, но живой.

Где-то там, в вышине, в небесных чертогах, боги готовились к новой битве. Азур собирал армию. Лирна молчала, наблюдая. Нергал, ослабленная, но не сломленная, зализывала раны. А Кователь… Кователь смотрел на Красные горы и ждал.

А здесь, внизу, люди тоже готовились. И в их глазах горел тот самый огонь, которого боялись боги.

Огонь свободы.

Конец I Акта.

Акт II: Игры теней

«Три брата живут в одном доме. Один видит всё, но молчит. Один слышит всё, но не говорит. Один говорит всё, но ничего не видит и не слышит». --- Загадка Древних

Глава 10. Корни вражды

Месяц Тирион, 2002 г. Э.С. Время: Несколько дней пути — закат Место: от горных троп до Лесного дворца дома Силь'Верен

Они ехали уже третьи сутки.

Лаэрон вёл отряд по тропам, которых не было на картах Магистериума — узким, петляющим между скал, теряющимся в осыпях и возрождающимся за очередным гребнем. Лошади, взятые из базы, выносливые горные кобылы, ступали осторожно, привычно перебирая копытами по камням. Айрин то и дело оглядывалась назад — туда, где за перевалами остались горы, база, Лекс.

— Не смотри, — тихо сказала Серафима, ехавшая рядом. — Так тяжелее.

— Знаю, — ответила Айрин, но не перестала оглядываться назад.

На второй день своего пути они едва не напоролись на эльфийский патруль. Лаэрон успел вовремя заметить их первым — по мелькнувшим между деревьями серебристым доспехам, наконечникам копий, подсвеченным заходящим солнцем. Всё-таки эльфийское зрение и слух давали о себе знать, и если бы не эльф, посольство закончилось бы уже на этом патруле. Он резко свернул в расщелину, отряд замер, прижавшись к холодным камням. Лошадей замотали попонами, чтобы не ржали. Патруль прошёл в двадцати шагах — эльфы переговаривались на своём гортанном наречии, смеялись, не ожидая встретить людей так близко к своим землям, но, к счастью, не обнаружили их. Это было чудо.

— Дом Силь'Верен ужесточил дозоры, — прошептал Лаэрон, когда патруль скрылся. — Кто-то предупредил их, что мы идём.

— Мираэль, — выдохнула Айрин.

— Или кто-то из своих, кто не хочет, чтобы переговоры вообще состоялись, — добавила Серафима. — У вас, эльфов, интриг не меньше, чем у людей.

— Больше, — мрачно усмехнулся Лаэрон. — Намного больше.

На третий день они въехали в предлесье. Воздух стал влажным, напоённым запахом гниющей листвы и цветущего папоротника, ветер почти стих. Тропа сузилась настолько, что пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. Айрин шла первой, следом — Серафима, Лаэрон замыкал.

— Сколько ещё идти? — спросила Айрин, когда солнце снова начало клониться к закату.

— К вечеру будем на границе, — ответил Лаэрон. — Там стражи. Они знают, что мы идём.

— Значит, встреча всё-таки будет?

— Будет. Но вот какая — зависит от того, что им наговорили.

Он замолчал. Айрин смотрела на его спину, на то, как напряжены плечи, как рука то и дело касается эфеса меча. Лаэрон рисковал не меньше их. Может быть, даже больше — он возвращался в дом, где его если и не считали предателем, то многие уже склонялись к этому.

— Лаэрон, — позвала она.

Он вздрогнул и обернулся.

— Спасибо.

— Пока не за что, — ответил он. — И я делаю это не столько ради тебя. Я поступаю так, потому что это правильно.

— Для эльфа — странные слова.

— Для эльфа, который видел, как горят деревни людей, как они сражаются за веру в свободу — уже обычные.

Они продвигались всё дальше. Лес сгущался, ветви переплетались над головой, и в этом зелёном полумраке даже днём царили сумерки. Где-то в глубине ухнула сова — или не сова. Лаэрон насторожился, но ничего не сказал.

К вечеру они вышли к границе. Там, где тропа упиралась в стену древних дубов, чьи корни сплетались в причудливую арку, их ждали.

Лаэрон шёл первым, ступая бесшумно по мягкой, прелой листве, усыпавшей узкую тропу — так умели ходить звери и эльфы. Воздух ощущался густым, влажным, пропитанным запахом коры, цветущих лиан и той особенной, древней тишиной, которая бывает только в лесах, где веками не ступала нога чужака. Свет пробивался сквозь плотный полог листвы редкими, золотистыми лучами, и в этом сумраке каждый звук — капля воды, упавшая с ветки, шорох ящерицы в кустах — казался оглушительным.

Айрин шла следом, её пальцы машинально поглаживали медальон матери под курткой, который Лекс вернул ей после боя с аватаром. Серафима замыкала шествие, её серый балахон цеплялся за ветки, но она не жаловалась, а продолжала уверенно идти за отрядом. Только изредка поднимала голову, вглядываясь в кроны, где между ветвями угадывались очертания чего-то большего, чем просто лес.

— Дальше меня не пустят, — тихо сказал Лаэрон, не оборачиваясь. — Стражи границ знают, что мы идём. Но они не знают, зачем.

Айрин кивнула. Она чувствовала на себе взгляды — не только его, но и тех, кто прятался в тенях между стволами. Лес следил за ними. Лес ждал.

— Лаэрон, — тихо спросила она, когда они углубились в чащу. — Ты говорил, что в доме Силь'Верен не все поддерживают твоего отца. Кто именно?

— Не сейчас, — ответил он, не оборачиваясь. — Стены здесь имеют уши. В прямом смысле. Лес слышит.

— Тогда коротко: на кого мне смотреть?

— На Эл'ариона. Старый архивариус. Он хранит память о всех обидах, и для него люди — это грязь, которая осквернила мир. На Миртаэля — главу тайной стражи. Он параноик и видит шпионов в каждом. И на леди Мираэль… — он запнулся. — Но её здесь не будет. Она предпочитает тень.

— Мираэль? — переспросила Серафима. — Та самая, что заняла место Вэл'Шана?

— Она из нашего дома, — глухо ответил Лаэрон. — Дальняя родственница. Но она служит Магистериуму, а не крови. Если она узнает, что я привёл вас…

— Не узнает, — оборвала Айрин. — Идём.

Они прошли ещё около сотни шагов, когда Лаэрон остановился и поднял руку. Айрин замерла. Тишина вдруг стала другой — не той, которую слышишь, когда всё замолкает, а настороженной, словно сама земля затаила дыхание.

Из-за стволов вековых дубов, чьи корни сплетались в причудливые арки, бесшумно выступили двое. Эльфы. Высокие, стройные, в лёгких мифриловых доспехах, покрытых гравировкой в виде переплетённых ветвей. Длинные луки были натянуты, стрелы с узкими, смертоносными наконечниками смотрели прямо в грудь Айрин. Их глаза — холодные, с вертикальными зрачками — не выражали ничего, кроме готовности убить.

— Лаэрон, — голос старшего из стражей звучал как шорох сухих листьев. — Ты привёл чужаков. Да ещё и людей.

— Я привёл послов, не более, — ответил Лаэрон, и в его голосе не было ни вызова, ни страха, только констатация факта. — Они хотят говорить с моим отцом.

— Люди не говорят с лордом Силь'вариэном, — второй стражник чуть сильнее натянул тетиву. — Люди работают на полях. Или умирают в лесах, если забредают слишком далеко. Таков закон.

Айрин чувствовала холод стали у своей груди. Стрела упиралась в куртку, одно движение руки — и она умрёт. Но она, переборов свой страх, не остановилась. Сделала шаг вперёд. Наконечник вонзился в ткань, упёрся в кожу, но она не отшатнулась. Смотрела прямо в глаза стражнику. В его глазах мелькнуло удивление — люди обычно не идут на смерть добровольно.

— Я — Айрин ди'Ингрия, — сказала она. Голос её звучал тихо, но в этой тишине каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Мой отец был королём, которого убили эльфы. Моя мать сгорела в собственном доме. Мой народ — рабы на ваших полях. Я принцесса своего народа и пришла не просить милости. Я пришла говорить о том, что ваши боги идут войной на всех нас. И если вы меня убьёте, то умрёте следом. Но хотя бы умрёте не рабами.

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как капает вода с листьев, как где-то далеко, за кронами, кричит невидимая птица. Стражник смотрел на неё долго, очень долго, как будто решая — пристрелить на месте или дать шанс. Но всё же медленно, очень медленно, опустил лук. В его глазах — удивление напополам с чем-то ещё. Может быть, и не уважение, но его зачатки.

— Снимите с себя оружие, — произнёс он наконец. — Следуйте за мной. Но помните: один неверный шаг — и вы умрёте. Здесь вам будет негде спрятаться.

— Я и не собираюсь прятаться, — ответила Айрин.

Она почувствовала, как Серафима сзади тихо выдохнула — то ли от облегчения, то ли от напряжения. Лаэрон, проходя мимо стражника, чуть заметно кивнул, но тот не ответил, сделал вид, что вообще не заметил этого жеста.

Они двинулись дальше, и Айрин заметила, как второй стражник переглянулся с кем-то в глубине леса. Короткий взгляд — и тень исчезла. «Гонец», — поняла она. «Уже пошёл докладывать». Значит, весть о них дойдёт раньше, чем они сами.

Их вели через мосты из живых ветвей, перекинутые между стволами на высоте, от которой у Айрин захватывало дух. Серафима шла рядом, держась прямо, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших амулет, выдавали её напряжение. Но всё-таки здесь было красиво.

Лесной дворец дома Силь'Верен не походил на надменный Стальной Шпиль. Он не рвался в небо, не подавлял величием. Он рос из земли, вплетённый в гигантское, тысячелетнее древо, что звалось Сердцем Леса. Мостки из живых ветвей, залы в дуплах, светящиеся лианы вместо светильников, журчание невидимых ручьёв, вплетённое в саму структуру стен. Здесь всё дышало покоем, мудростью и той особенной, чуждой для постороннего уха музыкой — музыкой вечности.

Любопытные взгляды провожали их отовсюду. Эльфы в длинных одеждах, эльфы в лёгких доспехах, эльфийские дети, выглядывающие из-за перил. Взгляды были холодными, оценивающими. Кто-то отворачивался, кто-то шептал, кто-то просто смотрел, не скрывая презрения, но всё же иногда проскальзывало и любопытство.

Айрин старалась держаться спокойно. Она чувствовала эти взгляды кожей, затылком, но не опускала глаз. Королева не кланяется, даже когда идёт к врагу на переговоры или на эшафот. Серафима шла чуть позади, и её спокойная уверенность передавалась Айрин.

— Они боятся, — тихо сказала Серафима, когда они проходили мимо группы эльфийских женщин, замерших с выражением брезгливости на идеальных лицах.

— Чего? — спросила Айрин, не поворачивая головы.

— Того, что мы правы, — ответила Серафима. — Того, что мы — живое доказательство того, что можно жить без богов.

— Или того, что боги не всесильны, — добавила Айрин. — Это страшнее, намного страшнее.

Вскоре они подошли к огромным дверям, вырезанным в стволе дерева. Стражник, впустивший их, жестом пригласил внутрь. Айрин переступила порог, и за спиной что-то щёлкнуло — не замок, а скорее невидимый механизм, который зафиксировал их присутствие.

— Нас запомнили, — шепнула Серафима.

— Тем лучше, — ответила Айрин. — Чем больше нас увидят, тем сложнее будет тихо от нас избавиться и сказать, что нас вообще не было.

Зал совета поражал размерами. Он был вырезан в самом сердце дерева, и стены его были живыми — корни образовывали причудливые арки, лианы свисали с потолка, а свет давали тысячи крошечных светлячков, застывших в воздухе, как звёзды. В центре, на возвышении из ветвей, сплетённых в подобие трона, восседал лорд Силь'вариэн.

Его лицо было застывшей маской — ни улыбки, ни гнева, только бесконечное, усталое спокойствие. Длинные серебристые волосы падали на плечи, глаза — тёмно-зелёные, с золотыми крапинками — смотрели остро и цепко, как у молодого следопыта. Мантия, расшитая серебряными ветвями дуба — геральдическим символом их дома — мягко мерцала в полумраке.

По обе стороны от него, на скамьях из корней, сидели старейшины. Айрин насчитала семерых. Их лица были такими же древними, как само дерево, и такими же непроницаемыми. Но она заметила, как двое переглянулись, когда она вошла. Один — сухой, с острыми чертами и пальцами, унизанными перстнями. Другой — грузный, с тяжёлым взглядом и руками, сжатыми в кулаки.

«Вот они, — подумала Айрин. — Те, кто будет против. Но кто за?»

Айрин сделала шаг вперёд, остановилась перед возвышением. Не поклонилась. Только чуть склонила голову — жест уважения, но не подчинения.

— Лорд Силь'вариэн, — начала она, голос её звучал ровно, без тени страха. — Я — Айрин ди'Ингрия, дочь короля Харальда. Я пришла не просить милости. Я пришла говорить о союзе.

— Союзе? — переспросил лорд, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая насмешка. — Между людьми и эльфами? Между рабами и теми, кто держит их в рабстве?

— Между теми, кто хочет выжить, — твёрдо ответила Айрин. — Нергал пробуждается. Её аватары уже приходили в мир смертных. Они убили Вэл'Шана. Они уничтожили моих людей. И если мы не объединимся, они уничтожат всех — и людей, и эльфов, и даже ваши священные рощи.

— Вэл'Шан был предателем, — подал голос сухой старейшина. — Его смерть — не наша забота. А ваши проблемы — не наши.

Лаэрон, стоявший чуть поодаль, шепнул Айрин так тихо, что она едва расслышала:

— Миртаэль. Глава тайной стражи. Он опасен. Не показывай, что боишься.

— Ваши проблемы станут вашими, — парировала Айрин, даже не взглянув на Миртаэля, — когда Нергал придёт за вашими душами. Вы думаете, вы в безопасности? Вы думаете, лес защитит вас? Нергал питается страхом. А вы боитесь. Я вижу это в ваших глазах.

Шёпот пробежал по залу. Лорд Силь'вариэн поднял руку, и шум стих.

— Ты говоришь о войне с богами, девочка, — тихо сказал он. — Знаешь ли ты цену такой войны?

— Знаю, — ответила Айрин. — Я уже платила её. Моя семья сгорела. Мой народ истреблён. Но я всё ещё здесь стою перед вами. И я готова платить дальше, если это даст моим людям свободу.

— Свободу? — усмехнулся Миртаэль. — Вы, люди, даже не знаете, что это такое. Вы рождаетесь рабами, живёте рабами и умираете рабами. Свобода для вас — это когда вас меньше бьют.

— А для вас свобода — это когда вы бьёте других, — ответила Айрин, и в её голосе зазвенел металл. — Но ваши боги бьют вас. И вы терпите. Потому что боитесь. А мы — нет. Мы убили аватара. Мы взяли в плен вашего магистра. И мы не просим у вас прощения.

Зал замер. Лорд Силь'вариэн смотрел на неё с нескрываемым интересом, пытаясь решить, как же ему поступить дальше. Потом уголки его губ чуть заметно дрогнули.

— Ты смела, — сказал он. — Это хорошо. Но смелость без мудрости — это самоубийство, хотя и мудрость без смелости — это лишь трусость. Мы выслушаем тебя. Что ты можешь предложить нам, кроме слов?

Тогда вперёд выступил один из старейшин — с лицом, похожим на кору дуба, с глазами, выцветшими от времени. Он тихо произнёс, не обращаясь ни к кому конкретно:

— В каждом листе — память о павших, в каждом луче — застывшая песня. Мы помним свои обиды. Но ваши слова тоже останутся в памяти.

Лаэрон шепнул Айрин:

— Эл'арион, хранитель архивов. Он стар и мудр. Он не сказал «да», но и не сказал «нет». Это уже огромный прогресс.

Пока Айрин говорила, Серафима стояла в тени, не вмешиваясь. Она внимательно смотрела на старейшин, запоминая их лица, жесты, взгляды. Кто с кем переглядывается? Кто хмурится? Кто, наоборот, слушает с интересом?

Когда слово взял один из жрецов — высокий эльф с длинной седой бородой и посохом, увитым живыми лианами, — Серафима шагнула вперёд. Айрин бросила на неё быстрый взгляд, но не сделала попытки остановить.

— Ты говоришь о богах, жрица, — произнёс жрец, и в его голосе звучало презрение. — Но твой Бог-Механизм мёртв. Вы сами говорили об этом. На что вы надеетесь?

Серафима посмотрела на него спокойно, без вызова. Она знала, что этот эльф — не просто жрец. По тому, как он сидел, чуть впереди других, как старейшины косились на него, она поняла: он — доверенное лицо Миртаэля.

— Бог-Механизм не мёртв, — ответила она. — Он живёт в каждом, кто берёт в руки инструмент. В каждом, кто строит, а не разрушает, в тех, кто созидает. В каждом, кто верит, что мир можно изменить не магией, а трудом. Вы, эльфы, полагаетесь на магию и на богов. А мы — на свои руки. И это дало нам победу в Ущелье Скорби и не только.

— Случайность, — отрезал жрец.

— Стратегия, — парировала Серафима. — Я изучала ваши тексты. «Золотой фолиант», «Песнь о Лирне», даже запрещённые свитки о Нергал. Я знаю вашу историю лучше, чем вы думаете. И я знаю, что ваши боги не всесильны. Их сила зависит от веры. А вера умирает, когда люди перестают бояться.

Жрец побледнел. Среди старейшин пробежал шёпот. Миртаэль нахмурился — она задела его за живое.

— Ты угрожаешь нам, жрица? — спросил он, подаваясь вперёд.

— Нет, даже и не думала, просто предупреждаю, — ответила Серафима. — Нергал питается страхом и всем тем тёмным, что может быть в разумном существе. Чем больше вы боитесь, тем она сильнее. А вы боитесь. Я вижу это в ваших глазах. Вы боитесь, что люди докажут: можно жить без богов. И вы правы. Можно. Но лучше жить с богами, которые помогают, а не требуют жертв.

Она сделала паузу, давая словам осесть, и продолжила уже жёстче:

— Я не прошу вас верить в моего бога. Я прошу вас поверить в то, что мы можем победить. Вместе.

В зале повисла тишина. Жрец смотрел на неё долго, потом медленно кивнул и отступил. Миртаэль скрипнул зубами, но промолчал.

Лорд Силь'вариэн, наблюдавший эту сцену, чуть заметно прищурился.

— Ты хорошо говоришь, жрица, — сказал он. — Но слова — это только слова. Что ты можешь предложить нам, кроме обещаний?

Лорд Силь'вариэн подался всем корпусом вперёд, в его глазах мелькнул неподдельный интерес — впервые за всю аудиенцию.

— Ты просишь союза, Айрин ди'Ингрия. Но что ты предлагаешь взамен? Наши маги будут рисковать жизнями. Наши разведчики — шпионить для тебя. Наши леса — могут стать целью для Нергал. Чем ты заплатишь?

— Не обещаниями, — ответила Айрин. — Фактами. Лекс, глава нашей базы, уже уничтожил одного аватара Нергал. У нас есть оружие, способное ранить богов — звёздное железо, найденное в Гнезде. У нас есть союзники среди дворфов и драконидов. Мы не просим вас воевать за нас. Мы просим хотя бы не воевать против. И помочь, когда придёт время.

— Время чего? — спросил Эл'арион.

— Время, когда боги придут за нами всеми, в стороне отсидеться не получится, — ответила Айрин.

Голоса в зале повысились. Кто-то требовал изгнать «грязных людишек», кто-то, поддерживая Лаэрона, готов был слушать. Спор разгорался.

— Вы предлагаете нам предать Магистериум! — выкрикнул один из старейшин.

— Магистериум предал вас, они пользуются тёмной магией, на грани запретной. Вы же эльфы — дети леса и природы, она должна быть чужда вам, — парировала Айрин. — Он использует вас как щит, а сам прячется за вашими спинами. Нергал уничтожила Вэл'Шана — своего верного слугу, когда он оступился. Что будет с вами, когда вы станете не нужны?

Миртаэль вскочил.

— Девчонка смеет учить нас?

— Я не учу, даже в мыслях не было, — Айрин посмотрела на него в упор. — Я напоминаю. Вы, эльфы, живёте тысячелетия, но забыли, что значит быть живыми. Вы боитесь смерти больше, чем рабства. А мы — нет.

Лорд Силь'вариэн поднял руку. Шум стих.

— Я беру время для совета, — сказал он. — Гости будут размещены во дворце. С ними будут обращаться с почётом. Но под надзором. Лаэрон, ты отвечаешь за них головой.

— Да, отец, — поклонился Лаэрон.

Айрин хотела возразить, но Серафима легко коснулась её руки, давая ей знак.

— Хорошо, — сказала Айрин. — Мы будем ждать. Но недолго. Время работает против нас всех.

В самый разгар спора, когда старейшины уже начали расходиться, в зал бесшумно вошёл сильван.

Он был высок, строен, и его кожа отливала зеленью, как листва в солнечный день. Длинные волосы переплетались с живыми ветвями, и в них, казалось, текла та же жизнь, что и в стенах этого дворца. Одежда его была соткана из паутины и лепестков, и она почти не скрывала его тела. Глаза светились мягким, зелёным светом — без угрозы, но с такой глубиной, что смотреть в них было одновременно притягательно и страшно.

Терн не поклонился. Он просто встал в центре зала, скрестив руки на груди, и замер.

— Лес слышит, — произнёс он, и голос его звучал как шёпот листвы, как журчание ручья, как скрип вековых ветвей. — Лес видит. Тьма пробуждается, и её тень ложится даже на наши священные рощи.

Лорд Силь'вариэн нахмурился.

— Ты здесь как наблюдатель или как посланник?

— Как свидетель, — ответил Терн. — Лес не принимает сторону в войне смертных. Но он предупреждает: если вы откажете этим людям, вы останетесь одни против тьмы. Мы не придём на помощь.

— Ты угрожаешь нам, сильван? — спросил Миртаэль, и его голос дрогнул.

— Я говорю правду, — Терн посмотрел на него, и старейшина отвёл взгляд. — Лес не лжёт. Лес не торгуется. Лес просто есть. И он говорит: эта женщина, — он кивнул на Айрин, — несёт в себе свет. Не магический. Другой. Тот, который редко встречается даже среди эльфов.

— Свет, да ну? — усмехнулся Миртаэль, но усмешка вышла кривой.

— Ты ошибаешься, — Терн повернулся к нему. — Я видел её ауру. Она чиста. Не замутнена эфиром. Такие, как она, рождаются раз в тысячу лет. И если вы её убьёте или прогоните, вы убьёте свой шанс, и больше его у вас не будет.

Шёпот пробежал по залу. Лорд Силь'вариэн смотрел на сильвана, потом медленно кивнул.

— Я услышал лес.

Терн, проходя мимо Айрин, на мгновение задержался. Его глаза встретились с её глазами, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только древняя, бесконечная мудрость и странная, щемящая грусть.

Он достал из складок одежды небольшой пучок светящегося мха. Он пульсировал мягким, золотистым светом, и от него исходил слабый, приятный аромат — лес после дождя.

— Это Мох Кроны, — тихо сказал Терн. — Он растёт только на вершинах самых древних деревьев, куда не достигает скверна. Эфирные твари не выносят его запаха. Держи при себе. Возможно, он убережёт тебя там, куда мы не сможем дойти.

Айрин взяла дар. Мох был тёплым, живым, и в его пульсации чувствовалось что-то знакомое — может быть, то же тепло, которое она чувствовала, когда держала за руку Лекса.

— Почему ты даёшь его мне? — спросила она.

Терн посмотрел на неё долгим взглядом.

— Потому что ты сражаешься не за власть. А за жизнь. Лес это ценит, лес это помнит.

Он развернулся и исчез так же бесшумно, как появился, растворившись в тенях между корнями. Только лёгкое движение воздуха и ещё больший аромат леса напоминали, что он здесь всё-таки был.

Айрин сжала мох в кулаке и спрятала его в мешочек на шее, рядом с медальоном матери. Металл и живой мох соприкоснулись, и на мгновение ей показалось, что медальон чуть потеплел.

Айрин и Серафиму поселили в небольшой, но уютной комнате, вырезанной в стволе дерева. Стены здесь были живыми — сквозь тонкий слой коры проступал тёплый свет, и казалось, что само дерево дышит, а если приложить ухо, то можно было услышать, как течёт сок, убаюкивая своих гостей. На столе стояли глиняные кувшины с водой и вином, тарелка с фруктами и небольшая ваза со свежими цветами.

Лаэрон остался с ними.

— Вы очень рисковали, — сказал он, когда дверь закрылась. — Миртаэль не прощает, когда ему перечат.

— Я заметила, — ответила Айрин, подходя к окну. — Он будет нам мешать, постарается как-то нагадить?

— Он будет пытаться доказать отцу, что вы — шпионы. Или что вы опасны. Или что вас нужно убить. У него есть свои люди в страже.

— Тогда зачем ты привёл нас сюда? — спросила Серафима. — Ты знал, что будет опасно.

— Потому что другого выхода у вас нет, — ответил Лаэрон. — Если вы не убедите отца, Ингрия погибнет окончательно. А следом за ней — и мы.

Айрин повернулась к нему. В свете светящихся лиан её лицо казалось бледным, но её глаза горели огнём.

— У тебя есть среди старейшин те, кто на нашей стороне?

— Эл'арион — нет. Он слишком стар и слишком обижен. Но есть другие. Я поговорю с ними сегодня ночью. Если получится.

— А если нет?

— Тогда вы уйдёте с пустыми руками. Или не уйдёте вовсе, что, в принципе, для вас почти одно и то же.

— Ты должен был сказать это раньше, — сказала Серафима.

— И что бы это изменило? И вы бы не пришли?

— Пришли бы, — ответила Айрин. — Потому что выбора у нас нет.

Она отошла от окна, села на лежанку.

— Лаэрон, передай своим людям, что я хочу встретиться с ними. Тайно. Сегодня ночью.

— Это опасно, — предупредил он.

— Не опаснее всего того, что мы делаем. Но если мы не рискнём, мы проиграем.

Лаэрон посмотрел на неё, но всё же нехотя кивнул.

— Хорошо. Я всё устрою.

Он вышел. Айрин осталась наедине с Серафимой.

— Ты веришь, что они согласятся? — спросила жрица.

— Они уже согласились, — ответила Айрин. — Просто не хотят признаваться. Им нужно время, чтобы принять и переварить. И чтобы убедиться, что мы не врём.

— А мы не врём?

— Нет, — твёрдо сказала Айрин. — Всё, что мы сказали, — правда. Боги идут войной. И мы единственные, кто готов их встретить.

Она сжала в руке мешочек с Мохом Кроны, чувствуя его живое тепло.

— Лекс сейчас в Гнезде, — тихо сказала она. — Он рискует жизнью. А я здесь должна сделать так, чтобы его жертва не была напрасной.

— Мы справимся, — сказала Серафима.

— Справимся, — эхом отозвалась Айрин.

За окном опускалась ночь. Где-то в глубине дворца эльфы спорили, решали, интриговали. А она — принцесса без королевства, посол без армии — должна была переиграть их всех.

Глава 11. Камень и пламя: Часть 1. Дворфы

Месяц Тирион, 2002 г. Э.С. Время: Несколько дней пути — глубокая ночь Место: Стальгорн — подземный город дворфов

Кор-Дум шёл уже четвёртые сутки. Горы здесь уже были другими — не такими, как у Красных пиков. Они давили, нависали, их склоны казались вырубленными гигантским топором. Тоннели, ведущие к Стальгорну, расширялись, потолок поднимался, и вскоре Кор-Дум почувствовал знакомый дух и запахи — горячего металла, угольной пыли, вековой смолы. Это был запах дома. Или того, что когда-то давно было оставлено не по своей воле. Но всё же когда-то это место имело это название — дом.

Он остановился, прижал ладонь к, казалось бы, холодной стене. Но камень был тёплым — тысячи лет работы кузниц и горнов прогрели скалу насквозь. Кор-Дум закрыл глаза и прислушался к пульсу горы. Где-то далеко, в глубине, ритмично стучали молоты. Тяжело, как бьётся сердце самого Стальгорна. Камень не спрашивал, кто ты — изгой или герой. Камень помнил всех. И сейчас он словно шептал: «Проходи, сын клана. Ты здесь свой, мы ждали тебя».

«Я всё же вернулся», — подумал Кор-Дум. — «Хотя я даже и не думал, что когда-нибудь это случится». Он вспомнил, как уходил отсюда очень давно, ещё до рождения сына. Молодой, горячий, с ещё не отросшей как следует бородой. Тогда «Пир Перемены» казался ему испытанием — год среди людей, чтобы узнать их обычаи и ремёсла. А оказалось — откровение. Он увидел мир, который был шире каменных залов. Увидел людей, которые умирали за свободу, не зная, что это такое. И понял: он не может вернуться. А теперь он стоял здесь, чужой среди своих, и чувствовал, как камень под ладонью пульсирует в такт его сердцу.

— Эй, старик, — раздался голос из темноты. — Ты долго стоять будешь? Или в город войдёшь?

Кор-Дум открыл глаза. Перед ним стоял молодой стражник, коренастый, с рыжей бородой, заплетённой в косицу, с хитрым прищуром глаз. Из-за его спины выглядывали ещё трое.

— Назови себя и цель визита, — произнёс стражник, и в голосе не было враждебности — скорее любопытство, не так часто у ворот дворфского города что-то происходило.

— Кор-Дум из клана Стального Молота, — ответил он, откидывая капюшон. — Я вернулся.

Стражники переглянулись.

— Ты тот самый? — спросил старший, подходя ближе. — Который ушёл к людям?

— Тот самый.

— Идёт слух, твой сын погиб в Старом Городе, — добавил молодой с рыжей бородой.

— Мой сын живее всех живых, — голос Кор-Дума был твёрд, хотя внутри всё сжалось. — И он ждёт меня. Я пришёл говорить с Советом.

— О чём?

— О том, что эльфы готовят новую войну. И о том, что у людей есть оружие, которое может остановить богов.

Смешок пробежал по рядам стражников. Кто-то сплюнул, кто-то покачал головой.

— Остановить богов? — хмыкнул рыжий. — Ты, старик, видно, перегрелся на человеческих полях. Или они тебе там вместо пива какую-то бурду подсунули?

— Пива я и у них выпил немало, — усмехнулся Кор-Дум. — И знаешь что? Оно не хуже нашего. А люди, которые его варят, не боятся смотреть в глаза ни эльфам, ни богам.

— А борода у них есть? — спросил самый молодой стражник, с только проклюнувшейся рыжеватой бородёнкой.

— У некоторых даже лучше, чем у тебя, — парировал Кор-Дум.

Стражники заулыбались. Старший, с сединой в бороде, шагнул вперёд. Он вдруг вытащил из кармана небольшой кусок угля и бросил Кор-Думу.

— На память, изгой. Чтоб не забывал, откуда родом.

Кор-Дум поймал уголёк — тёплый, ещё хранящий тепло горна. Сунул за пазуху, рядом с амулетом.

— Не забуду, — сказал он тихо.

— Жди здесь. О тебе доложат Совету. — Стражник помолчал, добавил тише: — Берегись клана Красного Камня. Они не забыли, как ты ушёл. И берегись Боргуна. Он злопамятный, как старая шахтная крыса, может и укусить.

— Крысы хотя бы не предают, — ответил Кор-Дум. — А твой Боргун уже продался эльфам, сам знаешь.

Стражник ничего не сказал. Только скрипнул зубами и махнул рукой, открывая ворота.

Ворота Стальгорна вздымались перед ним, как челюсти каменного великана. Две массивные створки из тёмного металла, покрытые рунами, въелись в скалу, и казалось, что они не открывались веками. Но Кор-Дум знал: за ними кипела жизнь. Тысячи дворфов ковали, строили, спорили, торговали.

Он шагнул внутрь, и сразу его окружил привычный шум дворфской жизни. Гул голосов, звон металла, скрип телег, крики зазывал. Пахло жареным мясом, свежим хлебом, дымом и, конечно, пивом — дешёвым, крепким, от которого сводило скулы. Всё это ударило в ноздри, и Кор-Дум на мгновение зажмурился. «Как же давно я этого не чувствовал».

Он прошёл по главной улице, мимо лавок оружейников, кузниц, таверн. Город гудел. Тысячи молотов отбивали свой ритм — кто-то ковал лемехи, кто-то наконечники для стрел, кто-то просто правил старые доспехи. И в этом гуле Кор-Дум слышал не просто работу — он слышал музыку жизни. Такую же древнюю, как эти горы. Дворфы провожали его взглядами — кто с любопытством, кто с подозрением. Кто-то даже узнавал, шептался, показывал пальцем: «Смотрите, это же Кор-Дум! Тот, который ушёл к людям!» — «Изгой! Предатель!» — «Тише, дурак, он же из клана Стального Молота. У них свои счёты».

Кор-Дум не оборачивался. Он шёл прямо, глядя вперёд, к Большому Залу, где заседал Совет.

У дверей его встретил старый знакомый — Дарин, коренастый дворф с окладистой чёрной бородой и топором за поясом.

— Кор-Дум, — сказал он, протягивая руку. — Живой. А я уж думал, ты там, у людей, концы отдал.

— Концы я ещё не отдал, да и не собираюсь пока, — ответил Кор-Дум, сжимая его ладонь. — А ты, смотрю, всё такой же.

— А зачем меняться? — Дарин усмехнулся. — Мы, дворфы, как камень: не мы меняемся, это время об нас точится. — Он оглядел Кор-Дума с ног до головы. — Худой ты, старик. Люди тебя не кормят, что ли?

— Кормят, — усмехнулся Кор-Дум. — Но мы там всё время в бегах и битвах. Не до жиру.

— Ладно, — Дарин хлопнул его по плечу. — Сходи на Совет, а потом заходи в «Уголь и пламя». Я угощаю. Пиво там отличное — сам варил.

— Договорились.

Кор-Дум не пошёл сразу в таверну. Ноги сами принесли его в старый кузнечный квартал, туда, где когда-то отец учил его, с какой стороны держать молот. Кузница работала даже в этот поздний час. Молодой подмастерье, красный от натуги, охаживал молотом раскалённую полосу.

— Левее бей, левее! — не удержался Кор-Дум. — Ты не гвоздь куёшь, а клинок! Ему нужен рисунок, а не вес!

Парень поднял голову, хотел огрызнуться, но, увидев шрамы на руках Кор-Дума, замолчал и послушно сместил удар.

— Ты кузнец? — спросил он.

— Был и есть, — ответил Кор-Дум, разглядывая его работу. — И ещё буду. А ты, парень, не спеши. Металл, как и камень, любит, когда с ним говорят, а не когда его мучают. Попробуй сначала нагреть потише, пусть привыкнет. А потом уж бей.

— А ты только на словах или покажешь? — робко спросил подмастерье.

Кор-Дум подошёл к горну, взял в руки щипцы, перевернул заготовку. Провёл пальцем по раскалённому металлу — тот чуть заметно светился, отзываясь на прикосновение.

— Смотри, парень. Если металл недовольный, он треснет. А ты должен его уговорить. Как девушку на свидании. Чувствуешь? Он сам говорит, куда ему лечь.

Подмастерье заворожённо кивнул.

— В другой раз, — Кор-Дум положил руку ему на плечо. — Если выживем.

Он вышел из кузницы и направился к таверне.

Зал совета находился в самом сердце Стальгорна, там, где скала была особенно прочной, а потолок уходил вверх так высоко, что свет кристаллов терялся в темноте. Длинный стол из цельного куска обсидиана, вокруг него — кресла, вырезанные из камня, каждое с родовым гербом. На стенах — знамёна, древние, потрёпанные временем, но всё ещё хранящие гордость своих кланов. Пол под ногами Кор-Дума был исцарапан тысячами сапог. Каждое поколение оставляло свой след. И теперь он добавлял свой.

Старейшины сидели по обе стороны стола — семеро, каждый глава своего клана. Некоторые смотрели с любопытством, другие — с откровенной враждебностью. В воздухе пахло старой смолой, воском и трубками — кто-то уже раскурил свою, пуская клубы дыма к потолку. Кор-Дум узнал запах. Он помнил его с детства, когда отец брал его на заседания Совета и он сидел в углу, боясь дышать.

Боргун Железный Лоб, старейшина клана Красного Камня, первым подал голос. Грузный, с окладистой чёрной бородой, в которой поблёскивали седые нити, он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули каменные кружки, и одна из них, не удержавшись, покатилась на пол, звякнув о камень.

— Ты опозорил свой клан, Кор-Дум! — пророкотал он. — Ты променял камень на грязь человеческих полей! Ты ушёл к рабам, к тем, кто даже не умеет держать молот как следует!

— Я ушёл не к рабам, — спокойно ответил Кор-Дум, не отводя взгляда. — Я ушёл к тем, кто борется за свободу. И, между прочим, молот они держат не хуже некоторых, кто здесь сидит.

По залу пробежал приглушённый смешок. Боргун побагровел.

— Свободу? — он рассмеялся, но смех вышел злым. — Люди не знают, что такое свобода. Они рождаются, чтобы служить. Это их природа. Как у гоблинов — воровать, а у эльфов — строить из себя великих.

— А у дворфов — сидеть в своих норах и бояться высунуть нос? — парировал Кор-Дум. — Ты ошибаешься, Боргун. Я видел, как люди сражаются и умирают за то, во что верят. Не за золото, не за власть — за право называться свободными. Ты готов умереть за своё золото?

— Я готов умереть за свой клан! — рявкнул Боргун. — А ты свой клан предал и не пришёл к нему на помощь в час нужды!

Из тени, где сидели самые старые старейшины, раздался тихий, скрипучий голос. Брунхильд, глава клана Стального Молота, того самого, из которого когда-то ушёл Кор-Дум, подался вперёд. Его лицо было изрезано морщинами, борода свисала седыми космами, но глаза смотрели остро. И он запел. Тихо, раскачиваясь в такт:

— Бей, молот, бей, куй, рука, Чтобы сталь звенела, как река. Чтобы клинок был острым, как зима, Чтоб не сломала вражеская тьма.

Куй, кузнец, свою судьбу, Чтоб не сломалась в час беды, Пусть враг готовит нам беду — Мы выстоим, как скалы и льды!

Голос его, хриплый, прерывающийся, разнёсся по залу. Старейшины замерли. Боргун скрипнул зубами, но промолчал. Кто-то из молодых членов Совета не удержался, подхватил последние слова, и на мгновение зал наполнился древней, грубой силой, от которой камень, казалось, вибрировал.

Песня стихла. Брунхильд смотрел на Кор-Дума долгим, изучающим взглядом.

— Дела клана Стального Молота — это дела клана, — сказал он. — Не тебе, Боргун, нам указывать. — Он повернулся к Кор-Думу: — Говори. Мы выслушаем тебя.

Хельга Стальная Коса сидела напротив, на кресле с гербом Глубинных Странников. Она была единственной женщиной среди старейшин, и её лицо, изрезанное шрамами, не уступало в суровости мужским. Коротко стриженные седые волосы, цепкие глаза, руки, сжимающие посох, украшенный кристаллами.

— Ты говоришь об оружии, Кор-Дум, — сказала она, и голос её звучал ровно, без эмоций. — О звёздном железе. Откуда нам знать, что ты не врёшь?

— Лекс нашёл его в Гнезде, — ответил Кор-Дум. — Мой сын Грым помогает ему. Они уже, наверное, принесли его на базу. Я видел его своими глазами. Пусть немного, но этого хватило для выплавки пули. И она пробивает магические щиты и не только. А так же у нас есть пушки и миномёты, как называет их Лекс.

— Миномёты, пушки? — Хельга прищурилась. — Ты хочешь сказать, они нашли рабочее оружие Древних?

— Нет, его изобрёл Лекс, но и с древними механизмами он может работать и чинить. Тем более он теперь не один, с ним мой сын.

По залу пробежал шёпот. Даже Боргун нахмурился.

— И что ты предлагаешь? — спросила Хельга.

— Союз. Не открытый — вы не готовы, я понимаю. Но хотя бы нейтралитет. Информацию о передвижениях баронов. Доступ к забытым шахтам, где могут быть другие артефакты. И убежище для наших людей, если база падёт.

— А что получим мы?

— Технологии. Кристаллы-накопители. И секрет обработки звёздного железа. Когда мы победим — вы получите право первой торговли с нами и Механосом.

Хельга крепко задумалась. Её пальцы барабанили по посоху.

— Если этот человек действительно нашёл «звёздное железо», он знает больше, чем все наши архивариусы. Мы не можем это игнорировать.

— Ты предлагаешь торговать с людьми? — взорвался Боргун.

— Я предлагаю не упустить выгоду, — отрезала Хельга. — Пока вы, Красный Камень, прогибаетесь под эльфов и стелетесь перед ними, мы думаем о будущем.

— Прогибаемся, стелемся? — Боргун вскочил. — Да как ты смеешь…

— Хватит! — голос Брунхильда перекрыл шум. — Пусть говорит.

Хельга повернулась к Кор-Думу.

— Что ты хочешь взамен?

— Ваш нейтралитет: вы не выступите на стороне богов и эльфов. Плюс ваши разведчики. И если всё же понадобится — убежище для наших людей.

— А что получим мы?

— Технологии. Истинные, не кровавые кристаллы-накопители. И секрет обработки звёздного железа.

Хельга кивнула.

— Я подумаю.

После совета Кор-Дум стоял у окна, вырезанного в скале, и смотрел на огни Стальгорна. Где-то внизу, в шахтах, гудели механизмы, стучали молоты, кричали рабочие. Жизнь текла своим чередом, и ей не было дела до одинокого дворфа-изгоя.

— Ты долго молчал, — раздался голос за спиной.

Кор-Дум обернулся. Брунхильд стоял в дверях, опираясь на посох.

— Я не знал, что ты ещё жив, — с грустью сказал Кор-Дум.

— Я жив, пока жив наш клан. А он умирает, Кор-Дум. Ты ушёл, и мы потеряли больше, чем ты думаешь.

— Я не предавал.

— Знаю. — Брунхильд подошёл ближе. — Ты искал свой путь. Мы искали свой. Но теперь… теперь наши пути сошлись.

— Ты веришь мне?

Старик смотрел на него пристально, как будто хотел что-то увидеть. Кивнул своим мыслям.

— Я верю в тебя. Всегда верил. И знаешь, что я понял за эти годы? — Он помолчал. — Мы, дворфы, слишком долго сидели в своих норах как кроты. Слишком долго думали, что камень — это всё. А мир идёт вперёд. И если мы не пойдём с ним, он нас переедет и даже не оглянется.

Брунхильд ушёл, опираясь на посох. Кор-Дум остался один. Он сел на скамью, снял с шеи амулет — грубую фигурку молота, которую не снимал даже в самые тяжёлые дни. Смотрел на него долго, в тишине.

«Отец… я вернулся. Но не знаю, правильно ли сделал. Грым там, без меня. А я здесь, среди вроде бы своих, но они мне чужие. Если я сейчас всё брошу и уйду — они никогда не поймут, что мир больше и шире их шахт и кузниц».

Он сжал амулет в кулаке. Металл на мгновение потеплел — или ему только хотелось в это верить?

— Берегись Боргуна, — сказал Брунхильд, уже стоя в дверях. — Он не простит тебе твоего ухода. Он ближе к эльфам, чем хочет показать. У него свои люди в страже, свои шпионы.

— Догадываюсь.

— И последнее, — Брунхильд понизил голос. — У Боргуна есть связь с леди Мираэль. Я не знаю, в чём она заключается и на каких условиях, но они обмениваются письмами.

— Мираэль? — Кор-Дум нахмурился. — Та самая, что по слухам заняла место Вэл'Шана?

— Она самая. Берегись, Кор-Дум. Если она узнает, что ты здесь…

— Если и узнает, — перебил Кор-Дум. — Я уйду раньше.

— Удачи тебе, она тебе понадобится. — Брунхильд положил руку ему на плечо. — И помни: наш клан всегда будет твоим домом. Даже если ты ушёл.

Кор-Дум кивнул и вышел в коридор.

Он зашёл в таверну, когда за окнами уже давно стемнело. «Уголь и пламя» располагалась в нижнем ярусе Стальгорна, там, где воздух был особенно плотным от дыма и жара. Здесь собирались шахтёры, кузнецы, бродяги — те, кто не гнушался выпить кружку-другую после трудового дня.

Дарин уже ждал его за столиком в углу. Перед ним стояли две огромные кружки, доверху наполненные тёмным, почти чёрным пивом с обязательной пенной шапкой.

— Заходи, заходи, — сказал он, пододвигая одну из кружек к Кор-Думу. — Ты как раз вовремя. Пиво только что разлито.

Кор-Дум взял кружку, поднёс к носу. Запах был знакомым до боли — хмель, солод, лёгкая горчинка и тот особенный привкус, который бывает только у пива, сваренного в горах.

— За встречу, — сказал он, и они столкнули кружки так, что половина пива выплеснулась на стол.

— Эх, ты, старик, — покачал головой Дарин. — Совсем разучился пить по-дворфски. Рука уже не та?

— Рука та, а вот кружка твоя больно хлипкая, — усмехнулся Кор-Дум. — В наших краях из таких только гоблины и пьют.

— Это ты сейчас у меня гоблинов вспомнил? — Дарин хлопнул кружкой об стол. — Ладно, прощаю. Рассказывай лучше, как там, у людей.

Кор-Дум сделал большой глоток — сразу полкружки, вытер пену с усов.

— Очень тяжело, — сказал он. — Но они и не думают сдаваться. И знаешь, что главное? Они верят. Не в богов — в себя. В то, что борьба за свободу стоит любой цены.

— Сильные слова, — Дарин задумался. — А ты, значит, с ними?

— С ними, — твёрдо ответил Кор-Дум. — И Грым с ними.

— Как он там, кстати? Твой сын?

— Жив. Вырос. Стал настоящим механиком. Он помог Лексу найти звёздное железо.

— Гордишься?

— Очень.

В соседней компании кто-то затянул песню, но тут же сорвался на кашель. Дарин хлопнул кружкой об стол.

— Слышь, Торгрим, не позорь клан! Если уж петь, то так, чтобы камни дрожали!

Торгрим, красномордый кузнец с бородой, заплетённой в три косицы с клановыми лентами, рявкнул в ответ:

— А ты сам спой, Дарин! А то только и умеешь, что языком молоть!

Дарин усмехнулся и, неожиданно для Кор-Дума, запел. Грубо, хрипло, но в такт молотам, доносившимся из открытой кузницы:

«Эх, камень, брат, не говори, Что мы с тобой не сгорим в огне. Мы выкуем из тьмы зарю, И эльфам мы споём: «Барук кхазад!»

Таверна подхватила. Даже Кор-Дум не смог удержаться — забасил в такт, и на мгновение ему показалось, что он снова молод, что он не уходил, что он всё ещё здесь, свой среди своих.

Кто-то из угла крикнул:

— Дарин, твоё пиво такое крепкое, что даже моя борода захмелела!

Дарин, не оборачиваясь, рявкнул:

— Тогда не пей бородой, пей ртом!

Таверна грохнула хохотом. Песня стихла. Дарин вытер вспотевший лоб.

— Хорошо поёшь, старик. Не забыл наши песни.

— Такое не забывается, наши песни и легенды всегда с нами до конца, — ответил Кор-Дум.

К ним подошёл молодой дворф — тот самый, с рыжей бородой, который встречал его у ворот. Он мялся, переминался с ноги на ногу, собираясь с силами, чтобы что-то спросить.

— Дядя Кор-Дум, — сказал он. — Я слышал, что ты говорил на Совете. Я там был, в углу стоял. Я… я хочу спросить.

— Спрашивай.

— Правда, что люди могут победить богов?

Кор-Дум посмотрел на него долгим взглядом.

— Не знаю, но шансы на это у них есть, — ответил он. — Я видел, как они сражаются. Видел, как их командир, Лекс, убил аватара. Они не боятся.

— А можно… — дворф запнулся. — Можно, я когда-нибудь приду к вам? Посмотреть?

— Приходи, — сказал Кор-Дум. — Только сначала спроси у своего клана. И приготовься к тому, что обратно ты захочешь не скоро.

— Я не боюсь.

— Это хорошо, — Кор-Дум усмехнулся. — Бояться не страшно. Страшно — не сделать шаг.

— А как вы решились? — спросил дворф. — Уйти? Оставить всё?

Кор-Дум задумался. В памяти всплыли лица — те, кого он встретил среди людей. Марфа, которая делилась последней коркой. Гринька, смотревший на него как на чудо. Зураб, который потерял семью, но не сломался.

— Я понял, — сказал он наконец, — что мир больше, чем каменный мешок. Что есть вещи, ради которых стоит рисковать. И что если не рискнуть сейчас, потом будет поздно.

— А говорят, что люди не держат слово, — сказал дворф, уже уходя.

Кор-Дум усмехнулся.

— Люди разные бывают, как и дворфы и эльфы, кстати, тоже. И это говорят те, кто не пробовал дать слово человеку. А ты попробуй. Может, узнаешь, что сталь бывает не только в клинках.

— Ты дал им слово?

— Да. И они его держат. А я держу своё.

Дворф кивнул, и в глазах его зажглось что-то — восхищение, решимость, надежда. Он ушёл, а Дарин проводил его взглядом.

— Хороший парень, — сказал он. — Толк из него выйдет. Если, конечно, Боргун не испортит.

— Не испортит, — ответил Кор-Дум. — Такие, как он, сами выбирают свою дорогу.

На следующий день голоса разделились. Боргун требовал изгнать «предателя» и передать его эльфам. Хельга настаивала на нейтралитете. Брунхильд, опираясь на древние законы, потребовал, чтобы Кор-Думу дали слово.

Он говорил. О том, что видел. О том, как люди сражались в Ущелье Скорби. О том, как Лекс убил аватара. О том, как боги готовят новую войну.

— Я не предавал клан, — закончил он. — Я принёс вам шанс. Если вы его упустите, эльфы сожгут и ваши шахты, и вашу память. А мы будем стоять и смотреть, как вы горите. Выбирайте.

Боргун вскочил, но его голос потонул в шуме. Хельга подняла руку.

— Клан Глубинных Странников сохраняет нейтралитет. Мы не будем воевать на стороне эльфов, но и открыто поддерживать людей не станем. Однако мы согласны на тайную торговлю и обмен информацией.

— Клан Красного Камня верен союзу с эльфами! — рявкнул Боргун. — И вы все об этом пожалеете!

— Клан Стального Молота, — сказал Брунхильд, и голос его дрогнул, — поддерживает Кор-Дума и его людей. Мы будем с ними. До конца.

Тишина стала абсолютной. Даже Боргун замолчал. Совет раскололся. Но решение было принято.

Кор-Дум покинул Стальгорн на рассвете. У ворот его ждала Хельга.

— Если выживешь, — сказала она, — мы поговорим о большем. О союзе. О торговле. О будущем, о будущем нашего народа.

— Выживу, не могу не выжить, — ответил Кор-Дум.

— И ещё, — Хельга достала из-за пазухи маленький свёрток. — Передай своему Лексу. Это карты забытых шахт под Серыми землями. Там могут быть ещё артефакты.

Она задержала руку на свёртке, и Кор-Дум заметил, как дрогнули её пальцы.

— Мой муж погиб в этих шахтах. Сорок лет назад. Обвал. Тело не нашли. Может, ты… когда будете там… просто скажи «спасибо» камню, что хранит его покой. Он услышит.

Кор-Дум молча кивнул, принимачи свёрток.

— Спасибо, Хельга.

— Не за что, — она усмехнулась. — Я просто вижу немного дальше этих дуболомов и вкладываю в будущее. Если вы победите — мы будем рядом. Если проиграете… ну, значит, я ошиблась.

Кор-Дум кивнул и сделал шаг в тоннель. Тьма сомкнулась за его спиной.

Из таверны «Уголь и пламя» донеслась песня. Грубая, хриплая, но такая родная. Её пели все — и старые, и молодые, и пьяные, и трезвые. Камни, казалось, подпевали.

«Барук кхазад! Кхазад ай-мену! Топоры дворфов! Дворфы, вперёд! Кто с нами в гору — тот наш брат, Кто против нас — тот под горой умрёт!»

Кор-Дум улыбнулся, ускоряя шаг. Впервые за много лет он чувствовал, что камень не отторгает его. Что он всё ещё свой.

Он шёл в темноте тоннеля. Позади стихли голоса, но в голове всё ещё звучало: «Барук кхазад! Кхазад ай-мену!». Он запел тихо, шёпотом, почти без голоса, но камни — камни услышали. И ответили слабой вибрацией, вторя песне.

Впереди была дорога к базе. Впереди был Грым, Лекс, Айрин и другие. Впереди была жестокая война.

Но внутри, там, где ещё недавно была только пустота, теперь теплилась искра. Он сделал это. Он привёз им шанс.

А остальное — дело техники и молота.

Глава 11. Камень и пламя: Часть 2. Дракониды

Месяц Тирион, 2002 г. Э.С. Время: Несколько дней пути — глубокая ночь Место: Пылающие степи — земли драконидов

Степь встретила небольшой отряд Клыка запахом сухой травы и жара. Не того жара, что бывает в горах, где солнце греет, но ветер приносит прохладу, — здесь жар был плотным, тяжёлым, он обволакивал, заставлял воздух дрожать над горизонтом, проникал в саму суть. Клык шёл уже вторые сутки по карте Зига, и карта эта была больше похожа на набор каракулей, чем на дорожный указатель. Гоблины, как всегда, наобещали с три короба, а сами, наверное, уже забыли, что рисовали.

— Хороши проводники, — проворчал Клык, вытирая пот со лба и глаз. — Уши б тебе поотрывать, Зиг, да только ты и без них обойдёшься и не перестанешь делать пакости.

Он остановился, достал флягу, сделал глоток. Вода была тёплой, почти горячей, но горло промочила. Грук, шедший сзади, тоже остановился, принюхиваясь.

— Здесь пахнет кровью, — проворчал орк.

— Старой, — уточнил Клык. — И не человеческой. Ящеры. Много.

— Мы на месте?

— Почти. — Клык спрятал флягу, оглядел горизонт. — Ещё полдня, если верить этой гоблинской мазне, которую кто-то по ошибке назвал картой.

— А если не верить?

— Тогда ещё два дня. Или никогда, потому что мы безнадёжно заблудились.

Грук усмехнулся — уголком рта, обнажив клык.

— Ты пессимист, человек.

— Реалист — это хуже, — поправил Клык. — В степи пессимисты долго не живут.

Они двинулись дальше. Солнце продолжало палить нещадно, и даже тень от редких кустов не спасала. Клык снял куртку, обмотал её вокруг пояса, остался в одной рубахе. Грук, казалось, не замечал жары вовсе — его грубая кожа, покрытая шрамами, была словно броня.

— Ты бывал здесь раньше? — внезапно спросил орк.

— Давно. Где-то двадцать лет назад. — Клык прищурился, вспоминая. — Тогда мы с отрядом наёмников гнались за эльфийским перебежчиком. Думали, что он спрячется в горах, а он ушёл в степи. И пропал.

— Нашли?

— Нет. Нашли только его кости через год. Дракониды очень не любят чужаков.

— А сейчас они нас не тронут?

— Сейчас у меня есть кое-что, что их заинтересует. — Клык коснулся кармана, где лежал клык Крэша — старый, пожелтевший, с зарубкой. — Старый неоплаченный долг.

Грук посмотрел на него, но ничего не сказал. Орки умели ждать.

Когда солнце село и степь погрузилась в лиловые сумерки, они остановились на ночлег у небольшого высохшего русла. Клык развёл костёр — маленький, чтобы не привлекать внимание, — и они сидели, глядя на пляшущие языки пламени. Грук молча жевал сушёное мясо, Клык пил воду из фляги.

— Ты серьёзно веришь, что они станут с нами говорить? — спросил Грук.

— Должны, — ответил Клык. — Крэш — старый вояка. Он ненавидит эльфов. И он умён в отличие от многих. Умные всегда слушают.

— А если нет?

— Тогда мы уйдём. Или не уйдём. — Клык усмехнулся. — Но ты же не боишься?

— Я не боюсь смерти, — сказал Грук. — Я боюсь умереть бесполезно.

— Не бесполезно, — ответил Клык. — Мы здесь, чтобы дать им и нам шанс. А воспользуются они им или нет — это их выбор.

Они замолчали. В степи выли шакалы — или что-то похожее на них. Где-то далеко, на горизонте, мелькнул огонёк — и погас.

— Завтра будем на месте, — сказал Клык. — Отдыхай.

Грук лёг на спину, положив топор рядом. Клык остался сидеть, глядя на огонь. Он думал о базе, о Лексе, о том, как Айрин, наверное, уже добралась до эльфов. И о том, что, если дракониды откажут, весь этот путь будет напрасным.

— Не напрасным, — прошептал он. — Мы хотя бы попытались.

Он подкинул ветку в костёр, и пламя взметнулось с аппетитом, пожирая добычу.

Утром степь встретила их ветром — сухим, колючим, несущим песок. Клык замотал лицо тряпкой, Грук просто прищурился — его грубая кожа, казалось, не чувствовала ничего. Они шли до полудня, пока горизонт не начал плавиться.

Из-за бархана, взметнув облако пыли, вылетели трое. Они двигались быстро, почти бесшумно, только копья их свистели в воздухе, да чешуя поблёскивала в лучах солнца. Ящеры под ними были длинными, гибкими, с плоскими головами и цепкими лапами. На спинах — сёдла из сыромятной кожи, на всадниках — лёгкие доспехи из чешуи и кости.

— Человек, — голос старшего, того, что впереди, звучал как шипение масла, которое попало на раскалённый металл. — Ты далеко забрался из своих равнин. Заблудился?

Клык не шелохнулся. Он стоял, глядя прямо в жёлтые глаза драконида, всем нутром чувствовал, как Грук сзади положил руку на топор, приготовившись к бою.

— Я ищу великого вождя Крэша, — сказал Клык. — У меня к нему послание.

Драконид принюхался. Его ноздри раздувались, язык выскользнул на мгновение, пробуя воздух.

— Ты не пахнешь страхом, — сказал он. — Или глуп, или… — он не договорил.

— Или пришёл не как добыча, — закончил Клык. — Я пришёл говорить о том, что ваш враг — мой враг. И что у меня есть то, что может помочь от него избавиться.

Драконид замер. Второй, тот, что справа, чуть подался вперёд, копьё нацелилось в грудь Клыка.

— Если врёшь, — прошипел старший, — отрежу твой язык и надену на ожерелье. Если нет — Крэш сам решит. Садись на ящера.

Клык не заставил себя просить. Он вскочил на спину ящера, ухватившись за луку седла, и почувствовал, как животное под ним напряглось. Грук сделал то же самое, только с явно большей осторожностью — орк был тяжёл, и ящер под ним недовольно зашипел.

— Твой друг тяжёлый, — заметил драконид.

— Мой друг умеет драться, — ответил Клык. — Это важнее.

Драконид усмехнулся — уголком пасти, обнажив ряд острых зубов.

— Посмотрим.

Ящеры оказались норовистыми. Тот, на котором сидел Клык, то и дело норовил свернуть в сторону, а тот, на котором сидел Грук, и вовсе попытался его сбросить, когда орк чуть сильнее сжал бока.

— Держи его за гребень! — крикнул драконид. — Не за седло, болван! Он чувствует, что ты боишься.

— Я не боюсь, — прорычал Грук, вцепившись в гребень. — Я просто не привык к этой чешуйчатой…

— Заткнись и сиди ровно, — посоветовал Клык. — И не зли его.

Ящер под Груком зашипел, но пошёл ровнее. Дракониды переглянулись, и один из них — молодой, с алым гребнем — хмыкнул.

— Твой друг ездит как мешок с навозом, — сказал он Клыку.

— Зато дерётся как десять мешков, — ответил Клык. — У вас тут ценят силу или умение сидеть в седле?

— И то, и другое, — ответил старший. — Но без умения сидеть в седле силу быстро закапывают в землю.

— Мы ещё посмотрим, кто кого закопает, — буркнул Грук.

Дракониды засмеялись — резко, гортанно, но без злобы.

— Твой друг — забавный, — сказал молодой. — Редкий орк, который умеет шутить.

— Он не шутит, — ответил Клык. — Он угрожает. Просто вы не поняли.

Смех стих. Дракониды переглянулись, но ничего не сказали.

Лагерь Прайда Ледяного Пламени раскинулся в низине между двумя высохшими руслами рек. Клык насчитал не меньше сотни шатров из шкур и костей, десятки костров, сотни драконидов. Они сидели, стояли, лежали, чистили оружие, спорили, смеялись — гортанно, раскатисто, так, что воздух, казалось, вибрировал. В общем, каждый занимался своими делами.

Пахло здесь, мягко говоря, непривычно — жареное мясо, пот, чешуя, какой-то терпкий дым, от которого слезились глаза. Где-то в углу лагеря визжали дети — маленькие дракониды, ещё без чешуи, с большими глазами и острыми зубками, смотрелись довольно-таки мило. Они гонялись друг за другом, поднимая пыль, и их крики сливались с общим гамом.

Старые дракониды сидели у шатров, перебирая амулеты из зубов и когтей. Женщины — их было трудно отличить от мужчин, если не приглядываться, но всё же Клык заметил, что у некоторых чешуя была мельче, а движения — мягче, плавнее что ли — возились у костров, что-то варили в больших котлах. Один из подростков, сверкнув глазами, подбежал к Груку и ткнул его копьём.

— Ты большой, — сказал он. — Ты сильный?

— Очень, — ответил Грук, не останавливаясь.

— А подраться?

— В другой раз, — Грук потрепал его по гребню. — Когда отрастёшь.

Драконид обиженно зашипел и убежал.

— Хорошие дети, — заметил Клык. — Боевые.

— Дети должны быть боевыми, — ответил старший драконид. — Иначе их съедят.

В центре, у огромного костра, на шкуре какого-то зверя сидел Крэш. Он был огромен — даже по меркам драконида. Чешуя его отливала голубовато-белым, как лёд в горах, и на свету костра казалась почти прозрачной. Один глаз — жёлтый, с вертикальным зрачком — смотрел остро, цепко. Второй был закрыт старой раной — глубокий шрам перечёркивал половину морды, уходя под чешую. Вождь не носил доспехов — только кожаные штаны да ожерелье из когтей на мощной шее.

Рядом с ним, на корточках, сидели трое — старый шаман с белой, будто поседевшей чешуёй, молодой воин с горящими глазами и ещё один, молчаливый, с топором на креплении.

— Человек, — проговорил Крэш, и голос его прозвучал как далёкий камнепад. — Который не боится драконидов. Или очень глуп, или отчаян.

— Отчаян, великий вождь, — ответил Клык, останавливаясь перед костром. — Эльфы идут войной. Ваши степи — следующий рубеж. У нас общий враг.

— Общий враг? — Крэш усмехнулся. — Эльфы для тебя враг. Для меня — добыча и иногда партнёры. Большая разница.

— Добыча, которая держит ваши святилища, — парировал Клык. — Добыча, которая отобрала у вас земли. Добыча, которая платит золотом Кровавому Когтю, чтобы они охотились на вас же.

Тишина стала тяжёлой. Дракониды вокруг замерли. Крэш медленно поднялся, и Клык только теперь понял, насколько он огромен. Даже Грук, стоявший сзади, казался рядом с ним не таким уж и большим.

— Ты много знаешь, человек, — сказал Крэш. — Слишком много для того, кто пришёл с миром. Не шпион ли ты?

— Я пришёл с правдой и полностью открыт перед тобой, — ответил Клык. — И ещё у меня есть что предложить.

Крэш вдруг прищурился, всмотрелся в лицо Клыка.

— Погоди, — сказал он. — Ба, да я тебя знаю.

— Встречались, — спокойно ответил Клык. — В Мёртвом ущелье. Двадцать лет назад. Ты прикрывал меня, я — тебя.

Крэш замолчал. Его единственный глаз сузился, ноздри раздувались.

— Тот самый человек, — сказал он наконец. — Который не бросил раненого.

— Который не бросает своих, — поправил Клык.

— Ты спас мне жизнь, — Крэш говорил медленно, будто вытаскивал слова из глубины памяти. — Я тогда не спросил, как тебя зовут. Думал, что мы больше не встретимся, ты изменился.

— Мы всё же встретились, — произнёс Клык. — И поверь, по очень важному делу.

— По делу? — Крэш недобро усмехнулся. — Ты спас мне жизнь, а теперь просишь об ответной услуге, так?

— Не прошу. — Клык покачал головой. — Предлагаю. У нас общий враг. И если мы победим — твои степи станут свободными. Навсегда.

Крэш замолчал, обдумывая слова. Потом кивнул.

— Говори.

Прежде чем Клык успел достать кристалл-связку, из толпы вышел молодой драконид. Он был ниже Крэша, но пошире в плечах, с красноватым отливом чешуи и наглой усмешкой на морде.

— Вождь, — сказал он, не сводя глаз с Клыка. — Позволь мне проверить этого человека. Слова — это слова. А дело покажет, чего он стоит.

Крэш посмотрел на Клыка.

— Что скажешь, человек, боишься?

Клык не колебался. Он знал: в степях не верят словам. Верят только силе и отваге.

— Пусть проверит, — сказал он.

Драконид оскалился. Они вышли на свободное место у костра. Грук хотел вмешаться, но Клык остановил его жестом.

— Не надо вмешаться. Это моя проверка.

Драконид напал первым — быстро, как змея. Клык едва успел уйти в сторону, пропуская удар когтистой лапы мимо лица. Он не стал доставать нож — драться голыми руками против драконида было безумием, но он и не собирался драться честно.

Он нырнул под руку, ударил в колено — драконид пошатнулся, потерял равновесие. Клык тут же откатился в сторону, вскочил, выхватил нож.

— Стоять! — внезапно рявкнул Крэш.

Драконид замер. Клык — тоже.

— Достаточно, — сказал вождь. — Он не победил, но и не проиграл. А главное — он не струсил. — Он повернулся к молодому дракониду. — Зарк, ты опозорился. Этот человек в два раза старше тебя и в два раза умнее. Иди, тренируйся.

Зарк скрипнул зубами, но спорить не посмел. Клык убрал нож, вытер выступивший холодный пот со лба.

— Неплохо, человек, очень неплохо, — сказал Крэш. — Теперь говори.

Клык достал из-за пазухи кристалл-связку — тот самый, что дал ему Грым. В свете костра кристалл замерцал, и в воздухе повисло изображение — битва в Ущелье Скорби, эльфы, падающие под стрелами, големы, взрывающиеся от ударов.

— Это Лекс, — сказал Клык, показывая на мелькающую фигуру. — Он убил аватара Нергал. Он взял в плен Вэл'Шана. У него есть оружие против богов — звёздное железо.

— Звёздное железо? — Крэш нахмурился. — Сказки для детей.

— Не сказки, вождь, — неожиданно вмешался шаман, подаваясь вперёд. — В наших легендах говорится о металле, упавшем с неба. Он был холодным, как лёд, и горячим, как пламя. Им можно было убить даже бога.

— Ты веришь в легенды, старик? — спросил Крэш.

— Я верю в то, что видел своими глазами, — ответил шаман. — А я видел этот металл. Во сне. И он был настоящим.

Клык приблизился, показал на кристалле чертежи оружия, придуманные Лексом, планы по укреплению.

— Мы нашли многое в Гнезде. И если вы поможете нам, мы поделимся.

— Чем? — спросил Крэш.

— Оружием. Технологиями. И свободой. Когда эльфы падут, их земли станут ничьими. Вы сможете взять своё.

Крэш молчал долго. Его единственный глаз сузился, ноздри раздувались.

— Ты предлагаешь мне войну, человек, — сказал он наконец. — Войну с теми, кто сильнее нас.

— Я предлагаю вам шанс, — ответил Клык. — Не больше.

Крэш хлопнул в ладоши, и дракониды вокруг задвигались. Кто-то принёс мясо — огромный кусок, ещё дымящийся, насаженный на вертел. Кто-то — кувшины с чем-то кислым, пахнущим бродящей кровью. А потом появились другие блюда.

Сначала подали сырое мясо. Оно было нарезано тонкими полосками, ещё тёплыми, и лежало на широких листьях. Кровь сочилась на поднос, смешиваясь с какой-то острой, пахучей пастой.

— Наше традиционное угощение, — сказал Крэш, наблюдая за Клыком. — Кровь с мясом и жгучим перцем. Ешь, гость.

Клык посмотрел на тарелку. Внутри всё сжалось — он не был гурманом, но сырое мясо с кровью… Он вспомнил наставления старого сталкера: «В степи отказываться от угощения — смертельная обида. Если предложили — ешь. Хоть кишки свои жуй, но ешь».

— Благодарю, — сказал он и, отрезав кусок, отправил в рот.

Мясо было жёстким, пряным, кровь обожгла язык. Клык жевал, стараясь не морщиться. Грук, сидевший рядом, последовал его примеру — только зубы его хрустнули громче.

— Хорошо? — спросил драконид с красным гребнем.

— Очень, — соврал Клык, сглатывая вставший поперёк горла комок, сам себе не веря.

Вторым блюдом оказались личинки. Большие, белые, они шевелились на листе, и их головки, похожие на маленькие шипы, двигались в разные стороны.

— Деликатес, — пояснил шаман. — Жареные на углях. Хрустят.

Клык взял одну. Личинка извивалась между пальцами. Он закрыл глаза и отправил её в рот. Хруст. Вкус был… ореховый? Или он просто убедил себя в этом? Сильно старался убедить.

— Вкусно, — сказал он, не веря своим словам.

Грук, глядя на него, тоже взял личинку, но его вырвало прежде, чем он успел её проглотить. Дракониды захохотали.

— Ничего, — сказал Грук, вытирая рот. — Вторая пойдёт лучше.

— Вторая? — удивился драконид. — Ты и первую-то не удержал.

— Зато вторую удержу, — ответил Грук, хватая новую личинку.

На этот раз он справился. Дракониды одобрительно закивали.

Третьим блюдом было кислое молоко — густое, с запахом, от которого у Клыка заслезились глаза. Он знал, что у некоторых степных народов это считается лакомством. Но запах… Он напоминал тухлый сыр.

— Пей, — сказал Крэш, протягивая ему кувшин.

Клык взял, поднёс к губам. Сделал глоток. Кислота ударила в ноздри, желудок взбунтовался. Он задержал дыхание, сделал ещё глоток. Потом ещё.

— Хорошо, — сказал он, когда кувшин опустел на треть.

Крэш усмехнулся.

— Ты крепкий, человек. Немногие из вашего народа выдерживают наше угощение.

— Я сталкер, — ответил Клык. — Мы привыкли к разной пище.

— Сталкер? — Крэш прищурился. — Это те, кто лазает по руинам Древних?

— Да.

— Тогда понятно, почему ты не боишься. Вы, сталкеры, и не такое едите, когда припрёт.

Грук, покончив с личинками, потянулся к кувшину с вином. Сделал глоток, поморщился, но промолчал.

— За то, чтобы мы не встретились на поле боя, — сказал Клык, поднимая свой кувшин.

— За это стоит выпить, — согласился Крэш.

Они столкнули стаканы. Пир продолжался, и Клык заметил, что дракониды стали относиться к ним теплее. Испытание желудком было пройдено.

Когда основное пиршество стихло и дракониды разбрелись по шатрам, Крэш позвал Клыка к себе. Они сидели у тлеющих углей, и тени плясали на стенах шатра, составляя причудливые узоры.

— Ты знаешь, человек, — произнёс Крэш, — я не верю в союзы. Я верю в силу. И в выгоду.

— Я знаю и понимаю, — ответил Клык.

— Тогда зачем ты пришёл?

— Потому что у нас есть то, что вам нужно. А у вас — то, что нужно нам.

— Что именно?

— Ваши разведчики. Ваши воины. Ваше знание степей. И ваша ненависть к эльфам.

Крэш усмехнулся.

— Ненависть — плохое топливо, человек. Она быстро сгорает, не оставляя после себя ничего, кроме пепла.

— А свобода? — спросил Клык. — Она горит дольше, она стоит чего-то?

Крэш долго обдумывал слова. В итоге всё же решил выслушать:

— Расскажи мне о своём Лексе. Каков он?

Клык задумался. Он вспомнил, как Лекс впервые пришёл на базу к сталкерам — худой, оборванный, с цепочкой на шее. Как он не боялся смотреть в глаза ни то, что аватару, а даже эльфам.

— Он не герой, — сказал Клык. — Он просто человек, который оказался в нужное время в нужном месте. Но он не сдаётся. Он умеет верить в других.

— Верить? — Крэш нахмурился. — Что это даёт?

— Всё, — ответил Клык. — Когда он поверил в нас, мы поверили в себя. И победили. В его вере в нас и нашей вере в него наша сила и крепость.

Крэш долго смотрел на него.

— Ты говоришь, как один из нас, — сказал он наконец. — Может быть, поэтому я не убил тебя сразу.

— Может быть, — кивнул Клык.

— Ладно, — Крэш поднялся. — Передай своему Лексу: я подумаю. Если он победит — мы поговорим. Если нет… ну, значит, я ошибся.

— Он победит, мы победим, — твёрдо сказал Клык.

— Посмотрим.

На рассвете, когда Клык уже собирался уходить, шаман попросил его остаться на мгновение.

— Ты прошёл через степи, человек, — сказал он. — Ты не побоялся проделать столь опасный путь. Это редкость среди вашего народа.

— Я бывал в разных местах, — ответил Клык.

— Знаю. — Шаман достал из-за пазухи небольшой амулет — зуб, оправленный в серебро, на кожаном шнурке. — Возьми. Это защитит тебя в пути. Духи степей будут благосклонны к тебе.

Клык взял амулет, с почтением надел на шею.

— Спасибо тебе.

— Не за что, — ответил шаман. — Я просто вкладываю в будущее. Если вы победите — мы будем рядом. Если проиграете… ну, значит, я ошибся.

— Те же слова, что и Крэш, — усмехнулся Клык. — Не «если», а «когда».

— Мы один народ, — напомнил шаман. — Мы думаем одинаково.

Клык покинул лагерь Крэша, когда солнце только начинало подниматься над степью. Грук шёл рядом, хмурый, но довольный.

— Он согласился? — спросил орк.

— Не согласился, — ответил Клык. — Но и не отказал. Нейтралитет драконидов — уже большая победа.

— А если эльфы предложат больше?

— Не предложат. Для них дракониды — пушечное мясо. Они не умеют договариваться с теми, кого считают ниже себя, да и что может быть ценнее свободы и родной земли?

Грук усмехнулся.

— Тогда, может, у нас всё же есть шанс?

— Шанс есть всегда, — ответил Клык. — Вопрос в том, как мы им воспользуемся.

Он оглянулся на лагерь, где уже зажигались новые костры. Где-то там, в шатре Крэша, вождь Ледяного Пламени не мигая смотрел им вслед.

Из степи донёсся протяжный вой — не шакала, не ветра. Что-то древнее, печальное, как память о свободе, которую дракониды потеряли много веков назад.

— Возвращаемся, — сказал Клык. — Нас ждут.

Они двинулись на север, оставляя за спиной степь, драконидов и надежду, которая, как искра, теплилась в груди, готовая разгореться в ослепительное пламя. Впереди была дорога к базе, впереди был Лекс, впереди была война за выживание и свободу. Клык сделал всё, что мог, — он привёз им шанс. А остальное, как всегда, оставалось делом техники. Клык коснулся амулета на шее, ощутив под пальцами шершавый зуб, и невольно ускорил шаг.

Глава 12. Слухи что убивают

Месяц Лаэриэль, 2002 г. Э.С. Время: Несколько дней спустя после отправки послов Место: База Лекса / Стальной Шпиль / Механос (параллельно)

Тишина в командном центре базы была обманчивой. Лекс стоял у окна-бойницы, вырезанного в скале, пристально смотря на ночное небо. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — висели над горами, заливая снежные вершины призрачным светом, создавая загадочный пейзаж за окном. Где-то там, за горами, Айрин вела переговоры с эльфами. Он верил и знал, она справится, но внутри всё же, в самой глубине, грыз червячок сомнения.

«А что, если слухи, которые мы распространим, навредят ей? Что, если эльфы заподозрят неладное, решат, что она — шпионка?»

Он усилием отогнал от себя эту мысль. Не сейчас. Сейчас он должен быть твёрдым в своих решениях как никогда.

За спиной скрипнула дверь. Вошёл Шило, прихрамывая, без обычной кружки с чаем. В руках он держал свёрток.

— Не спалось, командир? — спросил он, усаживаясь на табурет.

— Думаю, — ответил Лекс, не оборачиваясь. — О том, как мы будем воевать, если враг знает все наши шаги.

— А мы не будем, — Шило положил свёрток на стол. — Мы будем делать так, чтобы они не знали. А если и знали — чтобы не верили.

Лекс усмехнулся, наконец повернулся к нему.

— Ты философ, Шило.

— Нет, я сталкер. Философы сидят в библиотеках, а я в руинах. Там быстро понимаешь: главное оружие — не меч, а голова. И язык. Бабка моя говаривала: «Хорошая сплетня дороже хорошего меча, потому что меч убивает одного, а сплетня — сотню». Она у меня умная была.

— Знаешь, Шило, как-то надо исправлять твою хромоту. Имеем регенерационную капсулу, а ты всё хромаешь. А ты не последний у нас человек. Как только освободится — будем решать вопрос с тобой. А всё же давно у тебя нет бабушки.

— Давненько умерла. Но не от сплетен, — Шило вздохнул. — От старости. Дожила до восьмидесяти, что очень немало, и всё равно ворчала, что я мало ем.

Лекс покачал головой и развернул свёрток. Там лежали несколько писем, запечатанных сургучом, и карта с пометками.

— Это Зиг принёс. Говорит, что в Механосе неспокойно. Совет Десяти собирается. Рагнар ведёт двойную игру.

— Подозреваю об этом, — Лекс взял письма, пробежал глазами. — Он хочет быть с победителем, но не знает, кто победит, поэтому мечется, как рыба в воде.

— А ты знаешь?

— Я должен не знать, а быть уверен, — ответил Лекс. — Иначе зачем всё это?

Он помолчал, потом поднял голову.

— Где Зиг?

— В главном зале. Ждёт. И Грыма я уже позвал.

— Хорошо. Зови их обоих сюда.

Шило кивнул и вышел, прихрамывая. Лекс остался один. Он подошёл к карте, висевшей на стене, провёл пальцем по извилистой линии, отмечавшей границы владений баронов. Красные точки пульсировали в такт его сердцу.

«Сплетня — это как камень, брошенный в воду. Круги расходятся, и уже нельзя предсказать, к какому берегу они пристанут».

Он вспомнил слова старого сталкера, который учил его выживать в этом мире. Тогда он не придал им значения. Теперь очень отчётливо понимал.

Через несколько минут в дверях появились Зиг — гоблин, глава контрабандистов, одетый в свою пёструю одежду, за ним, переваливаясь, плёлся Грымза, следом — Грым с неизменным Писком на плече. Дроид тихо жужжал, сканируя пространство в своём обычном режиме.

— Господин Лекс, — Зиг рассыпался в поклоне, но в голосе его не было привычной слащавости и наигранности. — Вызывали?

— Вызывал, — Лекс указал на стулья. — Садитесь. Есть разговор, и он будет не простой.

Все расселись. Грым достал из кармана какие-то чертежи, но Лекс покачал головой.

— Сегодня не о механизмах пойдёт речь. Этот разговор о людях.

О他 подошёл к столу, развернул карту.

— Слухи, которые мы запустили, работают. Бароны грызутся. Механос колеблется. Но этого мало. Мы должны ударить сильнее, и мы должны сделать это так, чтобы никто не понял, откуда ветер дует.

— Что вы задумали, господин? — Зиг подался вперёд, его глаза заблестели.

— Я пойду в Механос, — сказал Лекс.

Тишина стала тяжёлой. Грым побледнел. Шило присвистнул.

— Ты с ума сошёл? — сказал он. — Тебя там схватят в первый же час. У Рагнера везде глаза и уши.

— Не схватят, — ответил Лекс. — Я пойду не как Лекс. Я пойду как торговец. Как искатель артефактов. Как обычный человек, который хочет продать информацию. В Механосе сотни таких. Один больше, один меньше — никто не заметит.

— Это безумие, — покачал головой Грым. — Если тебя узнают…

— Не узнают, — твёрдо сказал Лекс. — У меня есть кое-что, что скроет лицо.

Он достал из ящика стола старый плащ с капюшоном и маску — простую, из грубой кожи, с прорезями для глаз. Надел — и в полумраке командного центра его лицо стало чужим, почти неузнаваемым.

— Я пойду один. Зиг, ты проводишь меня до города и покажешь, где можно найти нужных людей. Остальные ждут здесь.

— А если ты не вернёшься? — спросил Шило, и в его голосе впервые не было и доли шутки.

— Значит, я всё же ошибся, — ответил Лекс. — Но всё-таки я не собираюсь дарить такую радость врагу.

Он затянул пояс, проверил, на месте ли верный кинжал, и шагнул к двери.

— Идём, Зиг. Время не ждёт.

Механос встретил их запахом дыма, жареного мяса и дешёвого эля. Город вольных торговцев, воров и искателей приключений — здесь можно было купить всё, от кристаллов Древних до человеческой жизни. Узкие улочки были забиты телегами, лотками, пьяными матросами и крикливыми торговками. Воздух дрожал от гомона, скрипа колёс и звона монет.

Лекс шёл, прижимаясь к стенам, чувствуя, как сотни глаз внимательно следят за ним. Не потому, что узнали — просто в Механосе на каждого чужака смотрели так, оценивая и взвешивая: кошелёк, оружие, опасность.

— Держись ближе, — прошептал Зиг, петляя между лотками. — Как ты знаешь, здесь не любят чужаков. А тех, кто ходит в масках, не любят вдвойне.

— Да уж я заметил, — ответил Лекс.

Они остановились у таверны «Пьяный гоблин». Вывеска кричала яркими красками, из открытых дверей доносился пьяный гомон, звон кружек и хриплый смех. Зиг толкнул дверь, и они вошли внутрь.

В таверне было шумно. За длинными столами сидели купцы, наёмники и какие-то мутные личности. Кто-то играл в кости, кто-то спорил о ценах, кто-то просто пил, уставившись в одну точку. Лекс сел в углу, заказал эль и приготовился внимательно послушать, о чём говорят.

— Слышали? — говорил один купец другому, наклоняясь через стол, при этом активно жестикулируя руками. — Лекс заключил союз с эльфами. Дом Силь'Верен переходит на его сторону.

— Врёшь, — ответил второй, но без уверенности. — Эльфы не станут помогать людям. Это против их природы и веры.

— А вот и станут. Мой свояк видел, как отряд Лаэрона пришёл на базу. С оружием, с припасами. Говорят, сам лорд Силь'вариэн тайно передал им кристаллы для турелей.

— Лаэрон — это тот, который сбежал от эльфов? — встрял третий, с повязкой на глазу.

— Он самый. Говорят, его отец, лорд Силь'вариэн, тайно поддерживает Лекса. А публично делает вид, что верен Магистериуму.

— Хитрый эльф, — усмехнулся купец. — Но если узнают…

— Уже узнали. В Шпиле паника. Бароны грызутся, как псы, пытаясь отобрать друг у друга единственную кость.

Лекс слушал и улыбался под маской. Слух работал. Он передал Зигу, чтобы тот «случайно» обронил ещё одну деталь: будто бы дворфы уже отправили в базу Лекса партию оружия, а дракониды Крэша готовы выступить на его стороне за золото.

Зиг кивнул и исчез в толпе.

Лекс остался один. Он пил эль маленькими глотками и слушал. Голоса сливались в единый гул, но он наловчился вычленять главное.

— А я слышал, — шептал кто-то в углу, — что Лекс убил самого Вэл'Шана. Не в бою, а в поединке. Один на один.

— Врёшь.

— А вот и нет. Мой брат был в отряде, который нашёл тело. Говорит, у Вэл'Шана были перерезаны все магические каналы. Кто-то просто выключил его, как светильник.

— И кто это мог сделать?

— Тот, кто не боится магии. Тот, кто её не чувствует. Лекс.

Лекс опустил голову ниже, пряча лицо. «Слух о поединке — это хорошо. Но нужно добавить деталей. Пусть думают, что я неуязвим».

Он уже собрался уходить, когда к нему подсел незнакомец — тощий, с острыми чертами лица и цепкими глазами. От него пахло дешёвым табаком, и было чувство, что он чего-то боится.

— Ты тот, кто ищет информацию и готов за неё заплатить? — прошептал он, оглядываясь.

— Может быть, — ответил Лекс. — А ты тот, кто её готов продать?

— Я тот, кто знает, где лежат мёртвые, — усмехнулся незнакомец. — И где прячутся живые. У меня есть кое-что для тебя. Но это стоит дорого.

— Сколько?

— Десять кристаллов.

— Пять.

— Восемь.

— Шесть, или я ухожу.

Незнакомец помолчал, потом всё же кивнул, решаясь.

— Идём.

Они вышли из таверны и свернули в тёмный переулок. Здесь пахло мочой, гнилыми отбросами и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным. Лекс чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но не останавливался.

— Рагнар, глава Гильдии, готовит сделку с баронами, — сказал незнакомец, оглядываясь. — Он хочет продать вас за золото и влияние. Но не все в Совете его поддерживают и согласны с ним. Мать Иллария — она на вашей стороне.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что я видел, что делают эльфы с людями, — ответил незнакомец, и в его глазах мелькнула такая боль, что Лекс на мгновение забыл о маске. — Мою деревню. Я тогда был мальчишкой. Спрятался в погребе. Слышал, как кричала мать… как плакала сестра… Я хочу, чтобы они заплатили. А этот Лекс… он единственный, кто не побоялся выступить против.

Лекс смотрел на него долго. Потом протянул мешочек с кристаллами.

— Спасибо.

— Не за что, — незнакомец взял плату и исчез в темноте, будто его и не было.

Лекс вернулся в таверну, нашёл Зига.

— Уходим, — сказал он. — У меня есть всё, что нужно. Пока больше нам тут нечего делать.

В Стальном Шпиле, в зале совета, куда не проникал свет даже днём, бароны спорили уже четвёртый час. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым от напряжения и застарелой злобы. Крейн, грузный, с красным от гнева лицом, метался у стола, размахивая руками.

— Я требую! — рявкнул он, ударив кулаком по столешнице, отчего всё, что было на ней, подскочило и упало в беспорядке. — Требую, чтобы лорд Силь'вариэн лично явился в Шпиль и подтвердил лояльность! Мало ли что он написал в письме! Бумага стерпит всё!

— Он глава дома, — холодно ответил Валтар, не поднимая головы. — Ты что, сомневаешься в его слове?

— Я сомневаюсь во всех! — отрезал Крейн. — Особенно после того, как его сын, Лаэрон, водил дружбу с людьми! А теперь этот Лаэрон — связной Лекса! Ты знаешь об этом? Знаешь?!

— Слухи и домыслы, — отмахнулся Валтар, но в его голосе не было уверенности.

— Слухи не рождаются на пустом месте! — Крейн подошёл к карте, ткнул пальцем в базу Лекса. — В Механосе только об этом и говорят, что дворфы уже торгуют с этим выродком, а дракониды Крэша готовы предать нас за золото!

Селена, сидевшая в углу, обмахивалась веером. Её лицо было бесстрастным, но в глазах плясали искорки заинтересованности — ей нравилась эта грызня.

— Может, нам стоит отправить тайного посланника? — вкрадчиво предложила она. — Узнать, что на самом деле происходит?

— Ты предлагаешь договариваться с врагом? — Крейн скривился.

— Я предлагаю узнать его слабые места, — ответила Селена. — Это не одно и то же.

Морвуд, сидевший в тени и до того молчавший, внезапно произнёс. Его тихий, вкрадчивый голос заставил всех замолчать, прислушиваясь.

— А что, если слухи — это часть плана? Что, если Лекс специально сеет панику, чтобы мы перегрызли друг друга в ложных обвинениях?

— И что ты предлагаешь? — спросил Валтар.

— Усилить наблюдение за домом Силь'Верен. И… не спешить с выводами. Если Лекс действительно готовит поход на Шпиль, он не станет кричать об этом на каждом углу. Значит, скорее всего, это ложь. Или отвлекающий манёвр.

— Ты слишком умён, Морвуд, — усмехнулся Крейн. — Это опасно.

— Опаснее быть глупым и недальновидным, — ответил Морвуд.

Валтар поднял руку, призывая к тишине.

— Решено. Усилить наблюдение за Силь'Верен. Отправить тайного посланника к Лексу — пусть разведает обстановку. И… — он помолчал, — пусть каждый из вас проверит своих людей. Вдруг среди нас есть предатель…

Он не договорил. Но угроза повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец.

Бароны расходились молча, думая каждый о своём. Крейн, выходя, бросил на Валтара злой взгляд. Селена, проходя мимо Морвуда, чуть заметно улыбнулась.

— Береги себя, — прошептала она. — Времена нынче неспокойные.

— Всегда были такими, — ответил Морвуд. — Просто мы не хотели замечать.

В дальнем крыле Шпиля, в комнате, скрытой иллюзиями, леди Мираэль разбирала донесения шпионов. Её лицо, идеально красивое с тонкими чертами, эльфийское, одним словом, было бесстрастным, но пальцы выдавали напряжение — они нервно сжимали край стола. На столе лежала карта, вся в красных и чёрных пометках.

— Что скажешь? — спросила она у пустоты.

Из тени выступила фигура в сером плаще — тот самый агент, что встречался с Родионом в горах.

— Слухи работают, госпожа. Бароны в панике. Крейн требует крови, Валтар колеблется, Селена плетёт интриги. Морвуд, кажется, единственный, кто сохранил холодную голову, но его не очень-то и слушают.

— Морвуд всегда был умнее остальных, — усмехнулась Мираэль. — Жаль, что он не у дел.

— Что прикажете?

— Продолжать наблюдение. Особенно за послами. Айрин ди'Ингрия уже у эльфов. Кор-Дум — у дворфов. Клык — у драконидов. Если они вернутся с союзами… Лекс станет слишком силён и опасен.

— А если они не вернутся?

— Тогда мы нанесём удар, — Мираэль подняла голову. — Но не сейчас. Сначала нужно, чтобы бароны ослабили друг друга. А потом… потом мы предложим Лексу сделку.

— Он согласится?

— Он умён. Умные всегда соглашаются, когда видят выгоду. — Она помолчала, добавила тише: — Или когда у них нет другого выбора.

Агент кивнул и исчез. Мираэль осталась одна. Она смотрела на карту, где база Лекса была отмечена красным кружком.

— Ты опасен, человек, очень опасен, — прошептала она. — Но ты не враг. Ты — инструмент. И я научусь им пользоваться.

Она подошла к зеркалу, провела рукой по гладкой поверхности. Отражение улыбнулось, но в глазах мелькнула тень.

— Нергал, — тихо сказала она, — ты проиграла. Но я не проиграю. Я не позволю этому миру сгореть.

Зеркало не ответило. Только холодный свет кристаллов отражался в его глубине.

В кабинете Рагнара, главы Гильдии в Механосе, тоже кипели нешуточные страсти. Массивный стол из полированного гранита лоснился, как спина ухоженного зверя. На стенах висели карты, схемы, портреты бывших глав. В воздухе пахло дорогим табаком и кожей — всё в этом помещении кричало: здесь собираются не простые люди.

Рагнар сидел во главе стола, пальцы его барабанили по столешнице, отбивая рваный ритм. Рядом с ним, на скамьях, расположились ключевые фигуры Совета Десяти.

— Я собрал вас, чтобы обсудить, что нам делать, — начал Рагнар. — Слухи, идущие с базы Лекса, достигли даже ушей баронов. Эльфы в панике. Магистериум усиливает дозоры. А наш город… наш город может оказаться между молотом и наковальней.

— Мы должны поддержать эльфов! — выкрикнул хозяин порта, грузный мужчина с вечно потным лицом. — Они контролируют торговлю. Если мы выступим против них, они задушат нас экономически.

— А если поддержать Лекса? — возразил староста воров, тощий и вертлявый, с вечно бегающими глазками. — Он уже показал, что умеет побеждать. И если он выживет, а эльфы падут… кто тогда будет контролировать торговлю? Мы.

— Ты ставишь на победу беглых рабов? — усмехнулся хозяин порта.

— Я ставлю на выживание, — отрезал староста. — А Лекс пока жив и людей у него уже немало.

— Он жив, потому что ему просто везло, — вставил третий, отставной дворфийский инженер, мрачно попыхивая трубкой. — Но везение не вечно.

— И что ты предлагаешь? — спросил Рагнар.

— Ждать, — ответил инженер. — Пусть они грызутся. А мы подождём. Когда станет ясно, кто сильнее, тогда и решим.

— Ждать, вечно вы, дворфы, готовы ждать — это не стратегия, — покачал головой староста воров. — Это трусость.

— Это осторожность, — парировал инженер.

Мать Иллария, сидевшая в углу и до этого молчавшая, вдруг поднялась. Её зелёный балахон мягко шелестел, а глаза горели тем особенным огнём, который появляется у жрецов, когда они говорят от имени богов.

— Лирна учит, — произнесла она, и голос её прозвучал тихо, но в наступившей тишине каждое слово падало, как камень в воду, — что жизнь даётся, чтобы жить, а не трястись над золотом. Этот мальчик дал людям надежду. Отвернуться от надежды — предать себя.

— Красивые слова, жрица, — усмехнулся хозяин порта. — Но словами их не накормишь.

— Словами не накормишь, — согласилась Иллария. — А свободой — можно.

— Свобода не кормит, — огрызнулся хозяин порта.

— Свобода даёт то, за что стоит сражаться и умереть, если надо, — ответила Иллария. — А без этого жизнь — просто пустое существование.

Рагнар долго молчал. Его пальцы перестали барабанить. Он смотрел на Илларию, и в его глазах читалось сомнение и борьба.

— Что же ты предлагаешь? — спросил он наконец.

— Я предлагаю не торопиться, — ответила Иллария. — Посмотреть, чем кончатся переговоры послов. Если Лекс получит союзы — тогда и решим. Если нет… тогда у нас будет время выбрать сторону.

— А если они убьют его раньше? — спросил староста воров.

— Тогда мы потеряем ставку, — Рагнар поднял голову. — Но не всё. Если он умрёт, эльфы будут праздновать победу и, возможно, станут сговорчивее и не будут сильно лютовать. Мы сможем заключить с ними выгодный мир.

— Ты хочешь усидеть на двух стульях? — хозяин порта нахмурился.

— Я хочу, чтобы Механос выжил, — ответил Рагнар. — Любой ценой.

Иллария смотрела на него долго. Потом медленно кивнула и вышла.

В коридоре она остановилась, глядя на звёзды, мерцающие в ночном небе.

— Храни его, Госпожа, — прошептала она. — Этот мальчик — наша последняя надежда.

Она знала, что Рагнар не остановится. И если Лекс проиграет или даст слабину, он, не раздумывая, предаст его. Но если Лекс победит… она должна быть рядом. Чтобы предупредить. Чтобы спасти от ножа в спину.

Лекс вернулся на базу под утро. Очень усталый, но до невозможности довольный. Зиг шёл следом, перебирая в уме новые сплетни, которые нужно запустить.

— Ты рисковал, господин, — сказал гоблин, когда они вошли в командный центр. — Если бы тебя узнали…

— Но не узнали же, — перебил Лекс. — И теперь у нас есть информация, которая стоит дороже любого золота.

Он сел за стол, развернул карту.

— Рагнар готовит сделку с баронами. Изнанка Механоса тоже, по всем данным, поддерживает нас. Мать Иллария на нашей стороне. Она предупредит, если он всё же предаст.

— А Мираэль? — спросил вошедший Грым.

— Мираэль… она опасна, — Лекс потёр переносицу. — Но она не враг. Пока. Она хочет использовать нас, чтобы ослабить баронов. А потом… потом мы посмотрим. Использовать души людей для зарядки кристаллов — такое сложно простить.

— И что теперь?

— Теперь мы ждём, — ответил Лекс. — Ждём вестей от послов. И продолжаем готовиться к войне.

Он подошёл к окну-бойнице. За ним занимался рассвет — серый, холодный, но живой. Где-то там, за горами, Айрин вела переговоры с эльфами. Где-то Кор-Дум убеждал дворфов. Где-то Клык договаривался с драконидами.

— Слухи, что убивают, — тихо сказал он. — Они убили страх. Теперь враги боятся не нас, а того, что мы можем сделать.

Он повернулся к Грыму.

— Передай Зигу: пусть продолжает. И пусть готовит новую порцию писем. Мы только начинаем, они узнают силу дезинформации и пропаганды.

Грым задумчиво посмотрел, кивнул и вышел.

Лекс остался один. Он смотрел на карту, где красные точки пульсировали в такт его сердцу. Слухи работали. Бароны грызлись. Магистериум метался. Механос выжидал.

— Айрин, — прошептал он, — ты там? Слышишь меня?

Ответа не было, и не могло быть. Только ветер завывал в расщелинах.

Но он отчего-то знал — она слышит. Она всегда слышала.

Он закрыл глаза и представил её лицо — усталое, но всё такое же волевое и решительное. Её глаза — серые, с золотыми искрами. Её улыбку — ту, которую она дарила только ему.

— Я не подведу тебя и людей, которые доверились мне, — сказал он. — Я сделаю всё, чтобы ты вернулась домой и мы победили. А здесь… здесь я прикрою тебя.

Он открыл глаза, подошёл к столу и взял перо.

— Ещё одно письмо, — сказал он. — Леди Мираэль. Пусть знает, что мы не боимся.

Он начал писать, и перо скрипело, оставляя на бумаге ровные строки. Война только начиналась. Первый шаг был сделан.

А за окном занимался рассвет — холодный, горный рассвет, обещающий новые испытания и трудности. Но всё же в этом свете было что-то такое, что заставляло верить: они справятся

Глава 13. Совет хищников

Месяц Лаэриэль, 2002 г. Э.С. Время: Поздний вечер — глубокая ночь Место: Замок барона Валтара, зал совета

Дождь начался ещё на рассвете и не прекращался ни на час. Он барабанил по чёрным камням замка Валтара, стекал по водосточным желобам, наполнял ров мутной, бурлящей водой. К вечеру небо затянуло окончательно, во дворе стало так темно, что факелы на стенах казались крошечными островками света в бесконечном океане тьмы. Ветер завывал в бойницах, заставляя пламя метаться и бросать на стены причудливые, живые тени. Казалось, сама погода негодовала от того, что должно было случиться этой ночью.

Это был уже второй совет за последние дни. Первый, в Стальном Шпиле, закончился совершенно ничем — в тот раз они только и делали что кричали друг на друга и разошлись, так и не приняв решения. Но сегодня Валтар не собирался отпускать их без результата. Слишком многое было на кону.

Валтар стоял у окна в своём кабинете на втором этаже, с презрением наблюдая, как во двор один за другим въезжают всадники. Он знал каждого из этих людей, знал их слабости, их страхи, их грязные тайны. И всё равно каждый раз, собирая их вместе, он чувствовал себя укротителем змей — достаточно одной ошибки, и они ужалят его самого. За его спиной, на массивном дубовом столе, лежала карта с отметками. Красные точки — база Лекса. Чёрные кресты — места, где его армия потерпела поражение. Синие кружки — позиции, которые ещё держались, но с каждым днём их становилось всё меньше. Валтар провёл пальцем по карте, остановился на базе. Маленький красный кружок — а сколько он создавал проблем.

Первым во двор влетел Крейн. Валтар узнал его по тяжёлой поступи лошади и по привычке осаживать её прямо перед крыльцом, поднимая фонтан грязи. Грузный, краснолицый, с вечно потным лбом и дрожащими руками, он не слез с коня, пока слуги не подали ему кубок с вином. Выпив залпом, он сплюнул и выругался:

— Чтоб этому Лексу пусто было! Из-за него приходится тащиться в эту дыру в такую погоду. Мои суставы, простите, просто разваливаются.

Сплюнув ещё раз, он прихрамывая заковылял к замку. Валтар заметил, как его правая нога волочится чуть сильнее обычного — старая рана, полученная в стычке с разбойниками, давала о себе знать. Или просто сырость. Или возраст. Или горе, которое тяжелее любого свинца. Три месяца назад старший сын Крейна, Эрнст, погиб в Ущелье Скорби. Его разорвало осколком снаряда одной из тех проклятых «Крох», которые этот инженер то ли придумал сам, то ли притащил из Гнезда. Крейн не видел тела — только пятно крови на камнях, которое не смыл даже многодневный ливень. Сын, которого он готовил себе в наследники. Сын, которому он отдал лучшие годы, обучая военному делу. Сын, который был единственным, кто не смеялся над его трусостью, а понимал, что за ней стоит — желание сохранить то, что осталось. С тех пор Крейн пил вдвое больше, а спал вдвое меньше. И каждую ночь ему снилось одно и то же: проклятый инженер Лекс, который спокойно стоит над телом Эрнста и смотрит на него, не произнося ни слова. Иногда, просыпаясь, Крейн нащупывал под подушкой амулет сына — тот успел отдать его перед уходом на битву, сказав: «Вернусь, отец. Не волнуйся». Не вернулся. Амулет как будто всё ещё хранил тепло его пальцев.

Следующей прибыла Селена. Бесшумная, как тень, в своём тёмно-синем платье с высоким воротником и длинными рукавами, она скользнула во двор, даже не взглянув на встречающих. Её веер из перьев, похожих на страусиные, мелькнул в свете факелов, и она быстро исчезла в глубине замка. Никто не услышал её шагов, никто не заметил, как она прошла. Только запах дорогих духов остался витать в сыром воздухе. Валтар знал, что она носит под корсетом кинжал и умеет им пользоваться не хуже любого наёмника — и воспользуется им при любом удобном случае. Селена была единственной женщиной среди баронов, и этим фактом она была обязана не только своему уму, но и беспощадной жестокости. Говорили, что она лично вырезала семью своего мужа, когда тот попытался лишить её наследства. Говорили, что её веер — не просто веер, а оружие, которое она метает с точностью опытного убийцы. Валтар верил в эти слухи. Он видел, как она улыбалась, когда подписывала смертные приговоры. Или как от скуки сама пытала рабов. Но сегодня даже её обычно бесстрастное лицо казалось напряжённым. Селена тоже потеряла людей в Ущелье Скорби — помимо простых бойцов и магов ещё и трёх племянников, которых она сама отправила на войну, надеясь, что они принесут ей славу и богатство. Вместо этого она получила три обгоревших тела, которые пришлось хоронить в закрытых гробах, чтобы никто не видел их лиц. Веер в её руке двигался быстрее обычного.

Морвуд приехал последним, когда уже стемнело. Старый лис умел появляться там, где его не ждали. Ни один слуга не видел, как он вошёл, но вот он уже сидел в малом зале, на своём месте, попивая вино, прищуриваясь на огонь в камине. Он не соизволил поздороваться, не спросил, кто приехал раньше. Только молча устроился в тени, наблюдая и как будто постоянно оценивая каждого. Валтар знал: Морвуд думает, что он самый умный в этой комнате. И, возможно, он имеет все основания так думать. Тридцать лет он провёл, плетя интриги при дворе Магистериума, пережил трёх наместников, семь заговоров и одиннадцать покушений. Но даже он сейчас выглядел встревоженным. У него не было детей. Не было наследников. Были только деньги и власть, которые он копил всю жизнь. И этот Лекс — беглый раб, несостоявшееся удобрение для кристаллов — мог лишить его всего за один день.

Лорд Драконов, как всегда, был уже здесь. Он не покидал замок уже несколько дней, дожидаясь этого совета. Его единственный глаз — багровый, налитый кровью — обводил всех с такой ненавистью, что слуги старались лишний раз не попадаться ему на глаза. Он стоял у стены, опираясь на массивный меч, и молчал. Только иногда его пальцы сжимали рукоять так, что костяшки белели. Валтар знал, что он не спит уже вторые сутки. Знал, что Лорд Драконов собственноручно зарубил двух гонцов, которые принесли ему весть о смерти племянника — не из жестокости, а от отчаяния. Тот племянник был последним родственником драконида. Нелепая, бессмысленная смерть — молодой воин не пал в бою, его раздавило обрушившейся скалой во время отступления, когда они попали в засаду Лекса. Лорд Драконов не пил, не ел, только стоял у стены, и его единственный глаз горел в темноте как уголь. Второй глаз он тоже, кстати, потерял из за Лекса.

У дальней стены, в тени колонны, замерло существо в сером плаще и глубоком капюшоне. Агент леди Мираэль. Он не пил, не ел, не разговаривал. Только ждал. Его лицо скрывал капюшон, но все знали — он здесь, чтобы слушать и докладывать. За те два часа, что бароны собирались, он не проронил ни слова. Только изредка поворачивал голову, следя за каждым движением в зале.

Валтар вздохнул и направился в зал совета. Малый зал для совещаний был комнатой без окон, с низким потолком, давящим на голову. Каменные стены здесь были голыми, только кое-где висели старые гобелены с изображением охоты — на зверей, а иногда и на людей. Длинный стол из тёмного дуба лоснился от времени, а в огромном камине гудело пламя, отбрасывая на своды причудливые, живые тени. Валтар сел во главе стола. Справа и слева от него — пустые кресла, которые скоро займут его «союзники». Он не любил их. Они не любили его. Но сейчас они были вынуждены работать вместе.

— Проходите, — сказал он, когда бароны начали входить. — Устраивайтесь. Разговор будет долгим и не из приятных.

— Долгим? — Крейн плюхнулся на ближайший стул, отодвинул пустой кубок и с раздражением уставился на Валтара. — Я надеюсь, ты не собираешься тянуть до утра? Мне завтра нужно быть в своих землях. Дела, знаете ли.

— Твои земли никуда не денутся и дела твои подождут, — холодно ответил Валтар. — А если мы не решим, что делать, твои земли могут скоро стать чужими.

— Что ты хочешь этим сказать? — Крейн вскинулся, но взгляд Лорда Драконова заставил его осечься.

Селена заняла место напротив, положив веер на стол. Её пальцы, унизанные перстнями, чуть заметно подрагивали. Морвуд, как всегда, пристроился с краю, в тени. Лорд Драконов не сел. Он остался стоять у стены.

— Все в сборе? — спросил Валтар.

— Все, — ответил Морвуд.

— Тогда начнём.

Он подождал, пока слуги выйдут, и только тогда заговорил, потому что даже проверенным слугам веры нет. Его голос был обманчиво спокойным, но всё же в нём чувствовалась та же тяжесть, что и в воздухе за окном.

— Мы все знаем, зачем собрались. Слухи, идущие с базы этого выродка Лекса, разваливают наши армии быстрее любой эпидемии. И с момента нашей последней встречи произошли отвратительные события. Эльфы колеблются. Дворфы зашевелились. Дракониды…

Он бросил взгляд на Лорда Драконова.

— …дракониды Крэша готовы продаться кому угодно за золото.

— Крэш не продастся, — отрезал Лорд Драконов. Его голос звучал как скрежет камня. — Он старый прожжённый хищник. Он будет ждать. Но если мы покажем слабость, он ударит.

— Мы уже показали слабость, — тихо сказал Морвуд. — Мы проиграли в Ущелье Скорби. Мы потеряли Вэл'Шана. Мы не смогли защитить свои земли. И теперь этот Лекс — не просто беглый раб. Он стал символом их борьбы.

— Символ? — Крейн скривился. — Какой ещё, к демонам, символ?

— Свободы, их свободы, — ответил Морвуд. — Он дал людям надежду. А надежда, как известно, заразна. Вы видели, что творится в Механосе? Там уже не шепчут его имя — там его кричат на каждом углу. Купцы, которые год назад не дали бы этому выродку и медяка, теперь готовы ссужать его золотом. А всё почему? Потому что он победил в крупном сражении. Да пусть всего один раз. Но для них и этого уже достаточно.

— Он победил? — Крейн вскочил, опрокинув стул. — Он просто заманил нас в ловушку! Это не победа — это тупое везение!

— Везение? Ты смеешь говорить о везении? — перебила его Селена. — Он убил аватара. Он взял в плен Вэл'Шана. Он разбил наши армии в Ущелье Скорби. Это не везение. Это талант и холодный расчёт. Ну или судьба, конечно.

— Не говорите мне о судьбе! — Крейн ударил кулаком по столу. — Моему сыну уже плевать на судьбу! Он мёртв! Понимаешь ты!

Тишина стала тяжёлой. Никто не знал, что ответить. Никто не хотел эскалировать назревавший конфликт.

— Мы все понесли потери, кто-то больше, кто-то меньше, — наконец сказал Валтар. — У каждого из нас есть счёт к этому, так сказать, человеку. Но сейчас не время для счётов между нами. Сейчас время для решений.

— Каких? — спросил Крейн, садясь обратно.

— Мы должны решить, что делать. Ударить сейчас или ждать? И если ждать — то как долго и чего? А если ударить — то как и куда?

— Я предлагаю ударить первыми, — сказал Морвуд. — Собрать все силы, двинуть к нему в логово. Пока слухи не развалили наши армии окончательно.

— Ударить? — Крейн сжал кубок так, что костяшки побелели. — А если правда? Если лесные эльфы с ним? Если дворфы уже продали ему оружие и, что ещё хуже, хирд дворфов уже у него на базе? Если ещё и дракониды?

— А что, если всё же нет? — спросила Селена. — Что, если это просто слухи и домыслы? Как я говорила раньше. И если мы ударим, пока они не объединились и слухи не стали правдой, мы можем победить.

— Можем? — Крейн посмотрел на неё. — Или в итоге вообще проиграем всё.

— Мы уже проиграли всё, — тихо сказал Лорд Драконов. — Осталось только потерять жизнь.

В зале повисла тишина. Слышно было, как потрескивают дрова в камине, как за окном шумит дождь, как где-то далеко в замке завывает ветер. Валтар обвёл взглядом сидящих с угрюмыми лицами.

— Мы все знаем, что Лекс — нешуточная угроза. Но мы не понимаем, как с ним бороться. Он не маг. Он не воин. Он — инженер. Он чинит механизмы Древних. Он перепрограммировал голема. Он убил аватара. Как бороться с тем, кто не подчиняется правилам и законам нашего мира?

— Убить, — коротко бросил Лорд Драконов. — Как всех.

— Проблема в том, что он не одиночка, — заметил Морвуд. — У него уже армия. У него союзники. У него — вера людей. Если мы убьём его, мы создадим мученика. И тогда его дело уже не умрёт.

— Тогда что? — спросил Крейн. — Оставить его в живых?

— Нет, конечно. Как это оставить, — Морвуд покачал головой. — Но убить так, чтобы никто не знал, что это мы.

— Как? — спросила Селена.

Морвуд пожал плечами.

— Есть способы. Наёмники. Диверсанты. Провокации.

— Ты говоришь загадками, старик, — сказал Валтар.

— Я говорю о том, что мы должны сделать так, чтобы он сам погубил себя. Или чтобы его погубили те, на кого мы укажем.

В этот момент из тени у стены выступил человек в сером плаще. Никто не заметил, как он подошёл — он просто оказался рядом, словно материализовался из воздуха.

— Господа и дама, — произнёс он, голос его звучал вкрадчиво, как шорох змеи по камню, — если позволите, у леди Мираэль есть для вас предложение.

Все взгляды устремились на агента. Лорд Драконов подался вперёд, положив руку на эфес меча.

— Говори, — бросил он.

Агент подошёл к столу, развернул карту, которую принёс с собой. На ней были отмечены позиции баронов, база Лекса, Лесной дворец дома Силь'Верен и несколько тайных троп.

— Мы знаем, что Айрин ди'Ингрия сейчас ведёт переговоры с домом Силь'Верен, — начал он. — Лаэрон, сын лорда, — её связной, и он точно с Лексом. В эльфийском дворце есть те, кто не хочет союза с людьми.

— И что из этого? — Крейн нетерпеливо дёрнулся, он никогда не славился терпением.

— А то, — агент позволил себе усмехнуться, — что если подослать убийц и выдать их за людей Лекса, дом Силь'Верен разорвёт переговоры. Айрин либо погибнет, либо попадёт в опалу. Лекс, обезумевший от горя, атакует эльфов. Мы останемся в стороне, а наши враги перегрызутся между собой.

— Очень грязный план, — заметил Морвуд.

— Зато эффективный, — парировал агент.

— Кого пошлём? — задала вопрос Селена.

— Наёмники. Профессионалы. Нанятые через третьи руки. Никаких следов, ведущих к нам.

— А если их поймают? — спросил Крейн.

— У них будут поддельные бумажки, указывающие на Лекса, — ответил агент. — Им поверят. Потому что захотят поверить.

Валтар молчал. Крейн смотрел на него. Селена обмахивалась веером. Морвуд щурился.

— А что, если Лекс не клюнет? — спросил Морвуд. — Что, если он поймёт, что это провокация?

— Тогда мы окажемся в дураках, — ответил агент. — Но Лекс — человек. А люди, когда речь заходит о тех, кого они любят, теряют голову. Он не просто клюнет. Это обязательно произойдёт.

— Ты так в этом уверен? — спросил Лорд Драконов.

— Леди Мираэль уверена, — ответил агент.

— И что она хочет взамен? — спросил Валтар.

— Всего лишь вашу благодарность, — усмехнулся агент. — И, возможно, небольшую долю в будущем. Когда Лекс будет уничтожен.

— Она не хочет золота?

— Леди Мираэль не нуждается в золоте. Ей нужен порядок и кристаллы. А Лекс этот порядок разрушает.

— Порядок? — Селена усмехнулась. — Она, кажется, сама полукровка.

— Госпожа Мираэль не делает различий между расами, — ответил агент. — Она делает различия между теми, кто служит, и теми, кто бунтует.

— Красиво сказано, — хмыкнул Морвуд. — Но словами сыт не будешь.

— Делом сыты будете, — парировал агент.

Тишина затянулась. Слышно было, как лениво потрескивают дрова в камине, как за окном продолжает шуметь дождь. Лорд Драконов наклонил голову.

— План хорош, — сказал он. — Если провалится — хотя бы будем знать, кто за этим стоит. Если удастся — избавимся от двух врагов сразу.

— Ты поддерживаешь? — спросил Валтар.

— Я поддерживаю выживание, — ответил Лорд Драконов. — А этот план даёт нам шанс.

— Крейн? — Валтар посмотрел на него.

Крейн долго молчал. Он смотрел в пустой кубок, в его глазах отражалось пламя камина.

— Мой сын, — сказал он наконец. — Мой сын погиб там. Я не хочу воевать. Я хочу, чтобы этот Лекс заплатил самым дорогим для него. Я согласен.

— Селена?

— Я согласна, — кивнула она. — Это наш шанс.

— Морвуд?

Старик пожал плечами.

— Я слишком стар, чтобы спорить. Делайте, как сочтёте нужным.

— Тогда решено, — Валтар поднялся. — Агент, передай леди Мираэль: мы передаём ей своё согласие.

— Уже передано, — ответил агент. — Убийцы выступят сегодня ночью.

Он поклонился и исчез в тени.

Бароны расходились молча. Крейн, выходя, споткнулся о ковёр, выругался — но в голосе его не было злости, только усталость. Селена, проходя мимо Морвуда, чуть заметно коснулась его плеча.

— Ты не голосовал, — сказала она.

— Я не люблю голосовать, когда не знаю всех последствий, — ответил он.

— А они будут?

— Они всегда есть.

— И какие?

— Увидишь, все мы увидим, — усмехнулся Морвуд. — Если, конечно, доживём.

Селена нахмурилась, но ничего не стала говорить. Плотнее запахнула плащ и вышла. Лорд Драконов задержался у порога.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — сказал он Валтару.

— Надеюсь, — ответил тот.

Валтар остался в одиночестве. Он смотрел на карту, где база Лекса была отмечена красным кружком. Дождь всё ещё шёл. Где-то там, в горах, человек, которого они собирались убить чужими руками, спал и не знал, что его судьба уже решена.

— Прости, парень, — прошептал Валтар в темноту. — Но так надо.

Агент Мираэль вышел во двор, подставил лицо дождю. Холодные капли стекали по щекам, но он не чувствовал их. Только смотрел в темноту на восток, туда, где за горами, за лесами, за туманами, ждала своего часа Айрин. Он не стал уточнять, что доклад был отправлен заранее — пусть думают, что он всё контролирует. Это впечатлило их, и, кажется, всё удалось.

Он достал из-за пазухи маленький кристалл-связку. Нажал на кнопку. Вспышка — на другой стороне ответили.

— Госпожа, — сказал он, — бароны дали своё согласие.

— Хорошо, очень хорошо, — ответил холодный женский голос. — Начинайте.

— Убийцы уже в пути?

— Они будут в Лесном дворце через три дня. Позаботьтесь, чтобы их никто не заметил.

— Сделаем, госпожа.

Связь прервалась. Агент спрятал кристалл и посмотрел в сторону леса. Там, за стенами замка, начиналась дорога, ведущая к эльфийским землям. Там, по этой дороге, уже двигались тени. Бесшумные, смертоносные, безликие.

— Наслаждайся жизнью, принцесса, — прошептал он. — Надеюсь, твои последние спокойные сны будут сладкими.

Он развернулся и исчез в ночи, оставив после себя только мокрые следы на камнях.

В Лесном дворце, ожидая решения лесных эльфов, за сотни миль от замка Валтара, Айрин сидела у окна и смотрела на звёзды. Вдруг как будто пронёсся внезапный сквозняк, она вздрогнула. Как будто кто-то коснулся её плеча. Обернулась — никого. Только тени плясали на стенах.

— Лекс? — прошептала она.

Никто не ответил. Но в груди, там, где билось её горячее сердце, разлился странный, ледяной холодок. Она не подозревала, что через три дня в её сторону отправятся убийцы. Не знала, что её жизнь висит на волоске. Она думала о нём, о его улыбке, о его глазах, о том, как он смотрел на неё перед уходом. О их при людном поцелуе и объятиях.

— Я вернусь, — сказала она в темноту. — Обязательно вернусь к тебе.

А лес всё так же молчал в ответ.

В горах, на базе, Лекс стоял у окна-бойницы и так же смотрел на ночное небо. Цепочка на его шее дрогнула — всего на мгновение. Он нахмурился, прижал пальцы к холодному металлу.

— Айрин? Или, может, кто-то другой? — в тревоге спросил он у темноты.

Но никто не ответил. Только ветер, как всегда, завывал в расщелинах. Он постоял ещё немного, покачал головой, отгоняя невесёлые мысли, и всё же вернулся к картам.

— Просто ветер, — сказал он.

Но ветер не был просто ветром.

Глава 14. Удар из темноты

Месяц Лаэриэль, 2002 г. Э.С. Время: Полдень Место: Священная роща дома Силь'Верен

Солнце пробивалось сквозь полог древних деревьев редкими, золотистыми лучами, падая на мягкий мох и превращая капли росы в крошечные бриллианты. Воздух здесь был таким густым и сладким, что, казалось, его можно было пить. Пахло цветущими лианами, прелой листвой и той особенной, тысячелетней тишиной и покоем, которая бывает только в местах, где веками не ступала нога врага.

Айрин шла по тропинке, усыпанной лепестками, и никак не могла избавиться от ощущения, что это не лес, а застывшая мелодия. Где-то в вышине пели свою песню невидимые птицы, их голоса переливались, создавая мелодию, от которой хотелось закрыть глаза и забыть обо всём — о войне, о богах.

— Ты слишком напряжена, — тихо сказала Серафима, идя рядом. Её серый балахон цеплялся за ветки, но она не обращала внимания, продолжая разглядывать незнакомые растения. — Даже эта красота не может тебя расслабить.

— Не может, — призналась Айрин. — Слишком многое поставлено на карту. И слишком долго мы ждём ответа.

— Лорд Силь'вариэн обещал решение через три дня. Остался ещё один. — Серафима остановилась у куста с крупными, светящимися изнутри цветами, наклонилась, понюхала. — Интересно... В них нет эфира. Вообще. Чистая, природная магия. Как в старых легендах.

— Ты находишь время для ботаники? — Айрин усмехнулась, но беззлобно.

— Я нахожу время для всего, что может помочь. — Серафима выпрямилась, стряхнула с пальцев пыльцу. — Эти цветы, например, обладают успокаивающим действием. Если перетереть в порошок...

— Серафима.

— Что?

— Ты боишься?

Жрица помолчала, глядя на игру света в листве. Потом ответила тихо:

— Не боюсь. Я чувствую... что-то. Как затишье перед грозой. Ты знаешь это ощущение, когда воздух становится плотным, а волоски на руках встают дыбом?

— Знаю, — кивнула Айрин. — У меня такое было перед Ущельем Скорби.

— У меня — перед тем, как на мою деревню напали эльфы. — Серафима отвернулась, делая вид, что рассматривает очередное растение. — Но тогда я не придала значения. А теперь... теперь я учусь слушать.

Они двинулись дальше, углубляясь в рощу. Тропа вилась между стволами, иногда исчезая в зарослях папоротника, чтобы снова появиться через несколько шагов. Лаэрон шёл впереди, настороженно оглядываясь. Его рука то и дело касалась эфеса меча, как будто он чего-то опасался.

— Мы слишком далеко ушли, — сказал он, не оборачиваясь. — Пора возвращаться.

— Ещё немного, — попросила Айрин. — Я хочу увидеть то озеро, о котором ты говорил.

— Опасно. Здесь граница рощи. Дальше начинаются земли, где не ступала нога стражи.

— Тогда тем более. — Айрин ускорила шаг. — Если мы собираемся заключать союз, я должна знать, что находится за пределами их дворца.

Лаэрон вздохнул, но спорить не стал. Он знал: эту женщину невозможно переубедить, когда она что-то решила.

Они вышли на берег небольшого озера за десять минут до того, как небо затянуло тучами. Вода была прозрачной, как стекло, в ней отражались кроны вековых деревьев, создавая иллюзию второго леса, уходящего в бесконечную глубину. На поверхности плавали кувшинки с лепестками цвета слоновой кости, а в центре, на небольшом островке, рос дуб — такой старый, что его корни, казалось, сплелись с самим временем.

— Красиво, — выдохнула Айрин. — Очень красиво.

— Лес хранит эту красоту тысячелетия, — тихо сказал Лаэрон. — Он убьёт любого, кто посмеет её осквернить.

— Ты говоришь так, будто лес живой.

— А он и есть живой. Просто ты не слышишь его голоса. — Лаэрон помолчал, потом добавил: — Но некоторые люди слышат. Редко. Очень редко.

Серафима, стоявшая чуть поодаль, вдруг замерла. Её пальцы сжали амулет на груди.

— Нам нужно уходить, — сказала она. Голос её дрогнул. — Сейчас.

Айрин обернулась:

— Что случилось?

— Я чувствую... злость. Много злости. И страх. Не наш. Чужой.

Лаэрон выхватил меч. Его глаза сузились, уши чуть заметно дрогнули — эльф прислушивался к лесу.

— Там, — он указал на запад, где тропа терялась в зарослях. — Человек. Нет... несколько. Идут быстро. С оружием.

— Кто? — Айрин положила руку на кинжал.

— Не знаю. Но лес не предупреждает об опасности. — Лаэрон шагнул вперёд, заслоняя женщин. — Стоять! Кто идёт?

Ответа не было. Только треск валежника под сапогами и шёпот — многоголосый, нервный.

Из-за стволов выступили тени. Их было семеро. Люди в грубой одежде, перепачканной грязью и кровью — своей или чужой, понять было невозможно. Лица скрыты капюшонами, оружие — короткие мечи, кинжалы, арбалеты — всё выглядело дешёвым, но не менее смертоносным. На плечах некоторых висели тряпичные повязки с выцветшими символами — теми, что Айрин узнала с первого взгляда. Ингрийские знаки. Сердце пропустило удар.

— Ингрийцы? — прошептала она. — Откуда?

— Мы ищем женщину, — сказал первый, делая шаг вперёд. Голос звучал грубо, с акцентом, который Айрин показался фальшивым. — Айрин ди'Ингрия. Предательница своего народа, продавшаяся эльфам.

— Кто вы? — Айрин вышла из-за спины Лаэрона, встала прямо, глядя в глаза говорившему. — Я не знаю ваших лиц.

— А ты и не должна знать, — усмехнулся второй, доставая арбалет. — Нам заплатили. Хорошо заплатили. За твою голову.

— Кто? — голос Айрин стал ледяным.

— Твой дружок. Лекс. — Первый вытащил меч. — Он сказал, что ты слишком много знаешь. Что ты стала опасна. Что с тобой нужно кончить.

Серафима шагнула к Айрин, положила руку ей на плечо. Её ладонь была горячей — почти обжигающей.

— Более нелепой глупости я не слышала, — прошептала она. — Это ложь. Чистая ложь. Я чувствую их ауры — они пропитаны страхом и жаждой денег, а не верностью Лексу.

— Я знаю, он любит меня, — так же тихо ответила Айрин. — Да и если бы по какой-то причине это было правдой, Лекс не стал бы посылать убийц. Он сам бы пришёл.

— Тогда, может, он просто трус? — рявкнул третий. — Бабам всегда приказывают делать грязную работу?

— Заткнись, — сказал Лаэрон. Меч в его руке сверкнул. — Вы сделали один шаг на священную землю. Если сделаете второй — вы умрёте.

— Эльф, — усмехнулся первый. — Ты думаешь, мы боимся эльфов? Мы видели, как ваши маги горят в Ущелье Скорби. Видели, как ваш Вэл'Шан сдох, как собака. Так что...

Он не договорил.

Айрин атаковала первой. В стиле «Волчьей стаи» не было красивых стоек или вычурных движений. Только скорость. Только точность. Только движения, приносящие смерть.

Её кинжал описал короткую дугу, вскрывая горло первому наёмнику. Лезвие вошло чуть ниже кадыка, прошло сквозь трахею и вышло с другой стороны шеи, блеснув на солнце мокрым от крови остриём. Он не успел вскрикнуть — только влажный, булькающий хрип вырвался из перерезанного горла, и в тот же миг из раны ударил фонтан крови. Ярко-алый, пульсирующий, бьющий в такт последним ударам сердца. Кровь залила его собственную грудь, брызнула на траву, на стоящего рядом второго наёмника.

Айрин уже ушла вниз, скользнув по земле, — ни одна капля чужой крови не попала на неё. Её кинжал вонзился второму в бедро — точно в бедренную артерию. Это не просто боль. Это смерть за минуту. Из разреза хлынула пульсирующая струя, окрашивая штаны наёмника в тёмно-багровый. Он заорал — не от боли, от ужаса, потому что быстро осознал: это конец. Он попытался зажать рану руками, но кровь сочилась между пальцев, лицо его стремительно бледнело, становясь восковым, серым. Глаза закатились, он осел, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Мамочка... — прошептал он и затих.

Третий наёмник, здоровенный детина с топором, обрушил удар на то место, где она только что стояла. Лезвие рассекло воздух, но она откатилась в сторону, пропуская его над собой. Топор вонзился в землю, выбив фонтан дёрна и камешков.

Лаэрон встретил двух сразу. Его меч запел — и первый из них лишился руки. Удар пришёлся точно в запястье: кисть с зажатым в ней мечом отлетела в сторону, кувыркаясь в воздухе, и упала в траву, продолжая судорожно сжимать рукоять. Из обрубка хлынула кровь — густая, тёмная. Наёмник уставился на культю, не веря своим глазам, перевёл взгляд на Лаэрона — и заорал от нестерпимой боли.

Он ещё не понял, что уже мёртв. Потому что второй удар эльфа вошёл ему уже в живот — от пупка до грудины, вскрывая брюшную полость одним плавным движением. Кишки вывалились наружу серыми, скользкими петлями, блестя на солнце влажной слизью. Он попытался их удержать одной рукой, но они выскальзывали из пальцев, падали на траву. Наёмник рухнул на колени, продолжая кричать — бессмысленно, нечленораздельно.

— Тихо, — сказал Лаэрон и добил его ударом в затылок. Клинок пробил череп, и из трещины брызнула розовая, с пузырьками воздуха, жидкость.

Второй наёмник, с которым сражался Лаэрон, оказался крупнее — бритоголовый детина с боевым молотом. Он нанёс удар, от которого эльф едва успел уклониться — молот прошёл в волоске от его виска, срывая кусок коры с дерева за спиной. Второй удар пришёлся в плечо — Лаэрон принял его на меч, сталь издала звенящий звук, высекая сноп искр. Третий удар достиг цели. Молот врезался в плечо эльфа — не плашмя, ребром, раздробив кость. Кость хрустнула — сухо, отвратительно, как ломается сухая ветка. Лаэрон зашипел от боли, но не отступил. Вместо этого шагнул вперёд, входя в клинч, и вонзил кинжал — свой второй клинок — в подмышку наёмника. Туда, где броня не прикрывала тело, где под кожей пульсировала подключичная артерия. Лезвие ушло по самую рукоять. Детина захрипел, из его рта пошла розовая пена — лёгкое было пробито, кровь заливала дыхательные пути. Он попытался ударить ещё раз, молот выпал из ослабевших пальцев, бритоголовый рухнул на колени, потом на бок, дёргаясь в предсмертных судорогах. Из подмышки всё ещё торчал кинжал, вокруг него на одежде расплывалось тёмное, почти чёрное пятно.

Пятый наёмник держался чуть поодаль. Лицо его было перекошено от страха от вида быстрой расправы над его подельниками, руки дрожали, но он всё же прицелился — почему-то в Серафиму.

Жрица стояла неподвижно. Она закрыла глаза, и в тот же миг её тело перестало казаться человеческим. Серафима словно превратилась в чёрный силуэт с золотым свечением в груди — тусклым, пульсирующим, живым. Её губы шевелились в беззвучной молитве, амулет на груди светился, но не золотом — багрово-чёрным, как запёкшаяся кровь.

Наёмник нажал на спусковой крючок.

Болт не вылетел. Потому что в то же мгновение мир для него перестал существовать.

Всё началось с запаха. Не с боли, не со света — с запаха. Запаха тошнотворного горелого мяса и дыма. Запаха, который наёмник знал слишком хорошо. Который снился ему каждую ночь последние пять лет.

— Нет, — прошептал он, опуская арбалет. — Только не это. Не сейчас. Не хочу!

Но было поздно.

Поляна исчезла. Озеро, эльфы, женщина с кинжалом — всё растворилось, как видение на рассвете. Вместо этого он стоял посреди деревни. Своей же деревни. Той, которую он сжёг по приказу барона три года назад. Он узнал каждый дом. Вон тот, с покосившимся крыльцом, где жила старая Аксинья, которая угощала его пирожками, когда он был ещё мальчишкой. Вон тот, жёлтый, с резными наличниками, — дом кузнеца, у которого он работал подмастерьем. А вон там, у колодца, — его собственный дом. С синей дверью. С геранью на окнах.

Из всех домов валил дым. Не чёрный — белый, густой, пахнущий жареным тестом и палёной соломой. И из каждого дома доносились крики: «Помогите! Дети! Мои дети!», «Вытащите меня! Я не могу дышать!», «Пожалуйста... пощадите...» Голоса были знакомыми. Слишком знакомыми. Он знал каждого, кто там кричал. Он сам их туда загнал.

— Это не по-настоящему, — прошептал он, пятясь. — Это не по-настоящему. Это колдовство, это морок. Это всё враки.

Из его собственного дома вышла фигура. Старуха. Сухая, сгорбленная, в чёрном платке. Она шла медленно, опираясь на палку, и её босые ноги оставляли на пепле кровавые следы — подошвы были стёрты в мясо.

— Внучек, — сказала она, и голос её звучал так же ласково, как тогда, когда он был ребёнком. — За что?

— Бабушка... — он почувствовал, как что-то сжалось у него в горле. — Бабушка, я не хотел. Мне приказали. Сказали, что вы с бунтовщиками. Что они прячут здесь оружие.

— Здесь не было бунтовщиков, внучек. Здесь были дети, старики и женщины. Здесь была я. — Она подняла голову, и наёмник увидел её лицо. Лица не было. Вместо лица — обгоревшая маска. Глаза вытекли, на их месте темнели две пустые впадины. Носа не было — только хрящ, обнажённый, белый, торчащий из почерневшей плоти. Губы сгорели, обнажив дёсны с жёлтыми зубами, и когда она говорила, из её рта вылетали искры.

— Ты запер дверь, — сказала она. — Я слышала, как ты забивал доски. Я звала тебя. Я кричала: «Внучек, это я, открой!» А ты стоял и слушал. И не открыл.

— Я не знал! — заорал он, падая на колени. — Я не знал, что вы внутри! Клянусь! Они сказали, деревня пустая!

— Ты знал. — Старуха сделала шаг вперёд. От неё пахло палёной плотью и дёгтем. — Ты знал, что я там. Потому что ты сам принёс мне ужин за час до того. Помнишь? Горячую похлёбку с мясом. Я сказала: «Внучек, зачем столько? Я одна, не съем». А ты ответил: «Съешь, бабушка. Это я для вас старался».

— Нет... — он зажмурился, закрыл лицо руками. — Нет, нет, нет...

— Открой глаза, внучек. — Голос был уже не ласковым. Он был металлическим, скрежещущим. — Открой и посмотри, что ты сделал.

Он открыл. Потому что не мог не открыть — веки словно окаменели, застыли, поднялись, и он увидел. Деревня горела. Вся. Пламя взмывало к небу, лизало облака, и в каждом доме, в каждой щели, в каждой дыре что-то шевелилось. Из окон высовывались руки — обгоревшие, с пальцами, похожими на когти. Они тянулись к нему, и из-за каждой руки слышался голос: «Помоги...», «Ты спасёшь нас?», «Внучек, вытащи меня...», «Ты же обещал...»

Он попытался отползти, но земля под ним стала вязкой, как болото. Он погружался в неё по колени, по пояс, и дышать становилось всё труднее. Воздух был густым, как дым, и в нём плавали хлопья сажи, оседавшие на лёгких.

— Дыши, внучек, — сказала бабушка, стоя над ним. — Дыши полной грудью. Вдохни то, что мы вдыхали. Почувствуй, как это — гореть заживо.

Она протянула обгоревшую руку и коснулась его щеки. Пальцы были раскалёнными. Они оставили на коже чёрный след, и в тот же миг он почувствовал, как его собственная плоть начинает гореть. Не снаружи — изнутри. Кости накалились, кровь закипела, жир зашипел под кожей, и сквозь поры начал сочиться дым.

— Я умираю... — прошептал он. — Я умираю...

— Нет, — ответила бабушка. — Это ты ещё не умирал. Сейчас начнётся настоящая боль.

Видение сменилось. Теперь он стоял в пустоте. Ни земли, ни неба, ни огня. Только бесконечная чёрная гладь, в которой отражалось его собственное лицо — искажённое, бледное, с глазами, полными слёз.

— Где я? — спросил он. Никто не ответил.

Он попытался сделать шаг — и провалился. Не вниз — в себя. В свой собственный разум, где в каждой щели прятались лица тех, кого он убил. Они выходили из стен, из пола, из потолка. Прозрачные, мерцающие, с пустыми глазницами и раскрытыми ртами. Они не говорили — они шептали. Тысяча голосов, сливающихся в один: «Убийца... душегуб... предатель… палач... поджигатель... трус... трус... трус...»

— Я не трус! — закричал он, размахивая руками. — Я воин! Я выполнял приказы!

— Воины защищают. — Голос бабушки прозвучал снова, но теперь он был не старушечьим — молодым, сильным, полным презрения. — Ты не воин. Ты мясник. Ты резал беззащитных. Ты жёг живых.

— Неправда! — но его голос сорвался.

— Правда, — сказали лица. — Мы здесь. Мы знаем о тебе всё.

Они подступили ближе. Он чувствовал их холодное дыхание, видел, как их рты раскрываются в беззвучном крике, как тянутся к нему руки — прозрачные, бесплотные, но от них веяло могильным холодом.

— Простите, — прошептал он. — Простите меня...

— Слишком поздно, — ответили лица. — Ты умрёшь. Но не сейчас. Сначала ты увидишь, как умирают они. Все, кого ты любишь. Твоя мать. Твой отец. Твоя сестра. Твоя жена. Твои дети. Ты увидишь их лица, когда они будут гореть. Ты услышишь их крики. И ты ничего не сможешь сделать. Потому что ты — трус. А трусы не спасают.

Он упал на колени и завыл — долго, протяжно, как воют раненые звери.

В реальном мире наёмник стоял на коленях с открытым ртом. Из его глаз текли слёзы, смешанные с кровью — тонкие, алые струйки, похожие на письмена на щеках. Арбалет давно выпал из его рук, а сам он сжимал голову так, что костяшки побелели. Из горла вырывались не слова — хрипы, всхлипы, икота.

Серафима стояла над ним. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а из носа текла кровь — ментальная атака требовала платы. Но она не отступала.

— Хватит, — сказала Айрин, касаясь плеча Серафимы. — Он сломлен.

Серафима открыла глаза. Из её носа текла кровь, из ушей тоже — тонкие, алые струйки. Лицо было серым, как зола. Но она кивнула.

— Он больше не опасен, — прошептала она. — Он уже там, где должен быть. В своём собственном аду.

Наёмник вздрогнул, судорожно вздохнул и обмяк. Из глаз его всё ещё катились слёзы — бесцветные, солёные, настоящие.

— Привяжите его, — сказала Айрин стражникам, которые подбежали на шум боя. — И заткните рот. Когда очнётся — позовите меня.

Бой длился всего несколько минут, но когда он закончился, поляна у озера превратилась в филиал скотобойни. Трава была залита кровью — местами она стояла уже подсыхающими лужицами, в которых отражалось небо, разорванное облаками. В воздухе висел густой, сладковатый запах железа, смешанный с вонью разорванных кишок и свежей мочи — кто-то из убитых не сдержал мочевой пузырь в агонии. Тела лежали в неестественных позах. Первый, с перерезанным горлом, застыл с открытым ртом и выпученными глазами — его лицо было белым, как мел. Второй, с разрубленным черепом, лежал ничком, и из трещины в затылке всё ещё сочилась розовая, с пузырьками воздуха, жидкость, пропитывая мох. Третий, с выпавшими кишками, лежал на спине, и его живот был разверст, как вторая утроба. Из разреза всё ещё торчали серые петли, и на них уже начали садиться мухи — крупные, зелёные, падальные.

Айрин стояла посреди этого ада, тяжело дыша. Её куртка была пропитана кровью — чужой, густой и липкой. Всё же не получилось уклониться от всей чужой крови. Кинжал в руке всё ещё капал алым, отсчитывая секунды. На левом предплечье пульсировала рана — болт арбалетчика задел её по касательной, содрав полосу кожи и мышц. Кровь текла не сильно, но рука начинала неметь.

— Жива? — спросил Лаэрон, подходя к ней. Он держался за раздробленное плечо, повязка уже пропиталась кровью.

— Жива, — ответила она, не глядя на него. — А они — нет. Она посмотрела на свои руки. Они дрожали — мелко, почти незаметно. Не от страха. От напряжения и той ледяной, вымороженной пустоты, которая наступает после убийства.

— Седьмой, — тихо сказал Лаэрон, оглядываясь. — Я видел, он побежал в лес, когда началась резня.

— Догони?

— Не надо. — Серафима подошла к ним, пошатываясь. — Пусть бежит. Пусть расскажет тем, кто его послал. Они должны знать, что нас не так просто обмануть таким нелепым бредом и тем более убить.

Айрин посмотрела на пленного, который лежал у корней дуба — молодой, лет восемнадцати-двадцати, с разбитым лицом и мокрыми от слёз щеками. Он не пытался бежать. Просто сидел и смотрел на неё расширенными от ужаса глазами.

— Этого оставляем, — сказала Айрин. — Он нам нужен.

Зал для допросов находился глубоко под корнями Сердца Леса. Сюда не доносились птичьи голоса, не пробивался солнечный свет. Только сырая, спёртая тьма и запахи — крови, чего-то мерзкого и старой гнилой соломы. Кристаллы-светильники на стенах отбрасывали длинные, дрожащие тени, похожие на пальцы утопленников.

Пленного привязали к деревянному креслу — грубо сколоченному из ветвей и корней, с ремнями, пропитанными чьей-то старой запёкшейся кровью. Он уже пришёл в себя, но глаза его по-прежнему блуждали, а зубы стучали — то ли от холода, то ли от страха. Лаэрон стоял напротив, скрестив руки на груди. Его плечо было перевязано, но повязка уже пропиталась кровью.

— Ты знаешь, кто я?

— Л-лаэрон... — прошептал наёмник. — Сын лорда...

— Верно. — Лаэрон наклонился ближе. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас. Медленно. Имею право — вы напали на священную землю. Но я дам тебе шанс. Кто тебя послал?

— Не скажу.

— Уверен? Какой преданный и смелый.

— Убейте — не скажу.

Лаэрон кивнул, вздохнул и отступил в сторону.

Из тени выступил старый эльф с лицом, похожим на кору дуба. Эл'арион, хранитель архивов. В его руках была конструкция из серебра и багрового кристалла — резонатор эфирной боли. Тонкие иглы на цепочках поблёскивали в свете кристаллов.

— Знаешь, что это? — спросил он, подходя к пленному. Тот мотнул головой, вжимаясь в кресло.

— А зря, — Эл'арион говорил спокойно, почти ласково. — Это отличная вещь. Сейчас я прикреплю эти иглы к твоим нервным узлам — под язык, за уши, между пальцев. И каждый раз, когда ты будешь врать или молчать, кристалл будет посылать в твой мозг сигнал. В тысячу раз сильнее любого ожога. Ты будешь чувствовать, как горят твои кости изнутри. Как кипит кровь. Как сжимается сердце, но не останавливается. Ты не умрёшь — наши маги проследят за этим. Ты будешь жить. И будешь кричать. Долго, очень долго.

Пленный побледнел так, что веснушки на его лице стали чёрными точками.

— Вы не посмеете... Я слуга другого… У вас законы...

— Законы? — Эл'арион усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Ты напал на гостью дома Силь’Верен, которую мы по закону обязаны защищать. Ты пролил кровь на священной земле, где очень давно не проливалась кровь. И ты ещё смеешь говорить о законе. По нашим законам, я могу делать с тобой вообще всё что угодно. Вплоть до того, чтобы содрать с тебя кожу и набить чучело для библиотеки, и поддерживать жизнь в том, что останется, так долго, сколько захочу. Выбирай.

Наёмник облизнул пересохшие губы.

— Пожалуйста, — прошептал он. — У меня мать больная. Долги. Мне сказали, это лёгкие деньги.

— Не ври мне. Имя того, кто нанял?

— Не знаю. Человек в сером плаще. Встреча в Механосе, таверна «Сломанное копьё». Он дал задаток — двадцать кристаллов. Обещал ещё столько же после.

— И ты поверил ему на слово?

— Он показал документы. — Наёмник задыхался. — Подписанные. С печатью. От имени... Лекса. Сказал, что эта женщина — предательница, что её нужно убрать тихо. Что её народ сам просил.

Эл'арион подошёл к столу, где лежали изъятые вещи. Поднял смятый лист пергамента, развернул.

— Это письмо. — Он протянул его Айрин. — Подделка, но качественная. Почерк, стиль, даже личная печать. Кто-то очень хорошо знает вашего командира.

— Или имеет доступ к его вещам, — тихо сказала Айрин.

Она взяла письмо, поднесла к свету. Бумага была грубой, дешёвой — такой торгуют на рынках Механоса. Чернила — обычные, не магические. Но печать... почти точная копия, но в том‑то и дело, что почти. Их печать содержала отголоски их знака, который был выбит у каждого, кто шёл за Лексом. Не по принуждению, а добровольно, и в нём была сила. А это просто качественный рисунок, не более.

— Эл'арион, — сказала она, не отрывая взгляда от письма. — Используйте кристалл. Я хочу знать всё. Имена, места, как вышли на связь. Всё.

Старый эльф кивнул и повернулся к пленному.

— Ты слышал. Последний шанс назвать всё добровольно.

— Я... я не знаю больше ничего! Честно! Он дал нам карту, описал приметы... Всё!

— Недостаточно. Этого, к сожалению, мало.

Эл'арион начал прикреплять иглы. Первую — под язык. Наёмник замычал, изо рта потекла слюна, смешанная с кровью — игла задела дёсны. Вторую — за левое ухо, в ямку за челюстью. Третью — между средним и безымянным пальцами левой руки. Четвёртую — под ноготь большого пальца на ноге.

— Для начала хватит, — сказал Эл'арион, отступая на шаг. — Последний раз: будешь говорить правду — боль утихнет. Соврёшь или замолчишь — кристалл сам поймёт. И тогда ты узнаешь, что такое гореть заживо.

Он активировал кристалл. Сначала ничего не произошло. Наёмник замер, глядя на багровое свечение. Потом его глаза расширились, зрачки сузились до булавочных головок, и он закричал. Это был не человеческий крик — скорее звериный вой, полный такого отчаяния, что даже Лаэрон, видавший виды, чуть заметно поморщился. Тело пленного выгнулось дугой, ремни затрещали, впиваясь в запястья и лодыжки. Из носа хлынула кровь — густая, тёмная, почти чёрная.

— Что он видит? — спросила Айрин.

— Свои страхи, — ответил Эл'арион, не повышая голоса. — Кристалл не просто причиняет боль — он заставляет мозг верить, что боль реальна. Огонь, лёд, удушье — всё, что он боится больше всего. Каждый удар сердца — новый кошмар.

Наёмник захрипел, захлебнулся собственной кровью. Его пальцы, привязанные к подлокотникам, судорожно сжимались и разжимались, ногти царапали дерево, оставляя на нём кровавые полосы. На третьей минуте он сломал два ногтя — они оторвались с мясом, и из-под них потекла сукровица.

— Имя! — крикнул Эл'арион. — Любое имя!

— Не... знаю... — выдохнул наёмник, и кристалл вспыхнул ярче.

Агония вернулась с новой силой. Пленный забился в кресле так, что дерево затрещало. Из глаз его потекла кровь — не слёзы, а настоящая, алая, смешанная с потом. Он попытался укусить себя за губу, чтобы не кричать, но прокусил её насквозь, и кровь залила подбородок, капая на грудь. Его тело выгнулось так, что раздался треск позвонков.

— Где вы встретились?

— Таверна «Сломанное копьё»! В Механосе! В задней комнате!

— Как он выглядел?

— Высокий... худой... голос низкий... спокойный... как у эльфа... но не эльф... акцент...

— Северные предгорья? — подсказал Лаэрон.

— Да! Да, оттуда!

— Что он обещал? Куда отступать после?

— Золото! Только золото! И сказал, что, если нас схватят... — голос пленного оборвался, кристалл полыхнул багровым, и он зашёлся в крике — долгом, затихающем, сменяющемся икотой и всхлипами.

— Что сказал?!

— Что нас никто не будет искать! Что мы сами по себе! Что он нас не знает! — выкрикнул наёмник. — Всё! Больше ничего! Умоляю... выключите...

Эл'арион посмотрел на Айрин. Та выдержала паузу, потом кивнула. Старый эльф коснулся кристалла, и свечение погасло.

Пленный обмяк. Из его рта текла кровавая пена, голова свесилась на грудь. Пальцы на левой руке были сломаны в двух местах — он вывихнул их сам, дёргаясь в агонии. Но он был жив.

— Воды, — сказала Айрин стражнику. Тот принёс глиняную кружку. Айрин поднесла её к губам наёмника, помогла сделать глоток. Он захлебнулся, закашлялся, но всё же проглотил.

— Зачем... — прошептал он, поднимая на неё мутные, воспалённые глаза. — Зачем вы меня... спасаете... после всего...

— Не спасаю, — холодно ответила Айрин. — Ты заплатишь за то, что сделал. Но не сегодня. И не так. Сейчас ты нужен мне живым.

Айрин выпрямилась, повернулась к Эл'ариону.

— Приведите его в чувство. Кормите, поите, лечите раны. Через три дня он поедет со мной.

— Куда? — спросил Лаэрон.

— На базу. Чтобы лично рассказал Лексу всё, что он здесь сказал.

— А если сбежит?

— Не сбежит, — Айрин посмотрела на пленного. — Потому что я обещала позаботиться о его семье. Если он будет честен — они получат свободу и кров. Если нет...

Она не договорила. Наёмник понял.

— Я скажу, — прохрипел он, и из его рта вытекла струйка крови, смешанной со слюной. — Всё, что знаю. Только... не дайте им умереть.

Айрин кивнула и вышла из зала.

В коридоре её догнала Серафима.

— Ты была жестока, — сказала жрица, идя рядом.

— Я была эффективна.

— Это одно и то же?

Айрин остановилась, повернулась к ней. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым.

— Ты видела, что он сделал? Он пришёл убить меня. Не потому, что ненавидит. Не потому, что верит во что-то. А потому, что ему заплатили. Такой же, как он, мог убить тебя. Или Ладу. Или любого, кого я люблю. И если для того, чтобы узнать, кто за этим стоит, нужно заставить его кричать — я заставлю. Без сожалений.

— Я не осуждаю, — тихо сказала Серафима. — Я просто... напоминаю. Не потеряй себя в этой жестокости. Иначе мы ничем не лучше их.

Айрин долго смотрела на неё. Потом её плечи чуть расслабились, и она провела ладонью по лицу.

— Я знаю. Просто... когда он закричал, я на миг подумала о том, что чувствует Лекс, когда включает своё эфирное зрение. Та же боль. Та же цена.

— Он платит её, чтобы спасать. Ты платила, чтобы узнать правду. Это разница.

— Разница в цели, — Айрин вздохнула. — Но боль одинакова.

Она двинулась дальше, к лестнице, ведущей наверх. Лаэрон шёл следом, молча. Только когда они вышли в главный зал дворца, где за окнами снова запели птицы, он заговорил.

— Мираэль не остановится. Это был пробный шар. Она хотела проверить, как мы отреагируем.

— И что она узнала?

— Что ты жива. Что твоя охрана слаба, если вас можно застать врасплох. И что эльфы не бросились защищать тебя с первой секунды — стража пришла с опозданием.

— Значит, в следующий раз она будет бить сильнее и придумает что-то другое, — кивнула Айрин.

— И эффективнее.

— Тогда мы должны быть готовы. — Она остановилась у выхода, глядя на золотистые лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву. — Лаэрон, передай отцу: я хочу, чтобы мою комнату охраняли днём и ночью. И чтобы стража патрулировала рощу чаще.

— Он не согласится. Это нарушит традиции.

— Тогда скажи ему, что следующая убийца может прийти не за мной. А за ним. Или за его сыном. — Айрин посмотрела на эльфа в упор. — Мираэль хочет хаоса. Если она убьёт главу дома Силь'Верен, война начнётся внутри эльфов, и тогда Лекс останется без союзников. Твой отец должен это понять.

Лаэрон склонил голову.

— Я передам.

Айрин кивнула и вышла на свет.

В Стальном Шпиле, в комнате, скрытой иллюзиями, леди Мираэль разбирала донесения шпионов. Её пальцы, тонкие и бледные, перебирали листы пергамента. На губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Капюшон был откинут, и в свете кристаллов её лицо казалось выточенным из слоновой кости — идеальные эльфийские черты, но с лёгкой, едва уловимой асимметрией, выдававшей полукровку.

Она знала, что покушение провалилось. Знала, что пленный заговорит. Знала, что её имя всплывёт. Но это было частью игры.

— Потери? — спросила она у тени, стоявшей в углу.

— Пятеро убиты. Один сбежал. Один взят в плен. Скорее всего, уже говорит.

— Это не важно. — Мираэль отложила письма, взяла чистый лист. — Важно, что они поняли: враг внутри. И теперь каждый эльф в доме Силь'Верен будет подозревать соседа. Каждый человек на базе Лекса — предателя. Страх сделает то, что не смогли сделать мечи.

— Прикажете готовить следующий удар?

— Нет. — Мираэль взяла перо, обмакнула в чернила. — Пока достаточно. Пусть переваривают. Пусть боятся. А когда страх созреет — мы ударим снова. Точнее.

Она начала писать — изящным, каллиграфическим почерком:

«Лексу, главе базы в Красных горах.

Знаю, кто предал тебя в Ущелье Скорби. Знаю, где искать оружие, способное убить богов. Приходи один в Механос, в таверну «Сломанное копьё», через семь дней после получения этого письма. Приходи без охраны. Поговорим как взрослые люди.

Леди Мираэль»

Это была очередная ложь, направленная на расшатывание доверия внутри сопротивления.

Она поставила подпись, подождала, пока высохнут чернила, и свернула лист в трубочку.

— Отправь с надёжным гонцом. И пусть он будет готов к тому, что Лекс может его убить.

— Слушаюсь, госпожа.

Тень растворилась во тьме. Мираэль осталась одна. Она подошла к зеркалу, провела рукой по гладкой поверхности. Отражение улыбнулось — но в уголках глаз мелькнула тень.

— Игра продолжается, человек, — прошептала она. — Посмотрим, кто кого переиграет.

За окном, над заснеженными вершинами, занимался рассвет.

Глава 15. Зуб за зуб

Месяц Лаэриэль, 2002 г. Э.С. Время: Ночь Место: База Лекса / Стальной Шпиль

Отряд Клыка вернулся на закате, почти ночью.

Лекс встретил их у входа в главный тоннель. Клык шёл первым — усталый, с обветренным лицом, плащ в пыли и песке, сапоги стоптаны. За ним, чуть поодаль, шел Грук. Орк выглядел так, будто только что вышел из хорошей драки: на рукаве запёкшаяся кровь, на скуле свежий шрам, но взгляд как обычно спокойный, будто все так и должно быть. Они ходили вдвоём — только сталкер и его не сильно разговорчивый спутник.

— Слава богу живы, — сказал Лекс, отступая в сторону, пропуская их внутрь, обнимая Клыка и пожимая огромную ручищу Грука. После приветствий и дружеских объятий Лекс захотел узнать новости.

— Докладывай.

В командном центре Клык опустился на табурет, взял кружку с водой, выпил залпом. Грук остался стоять у стены, скрестив руки на груди.

— Крэш не дал союза, — начал Клык. — Но и не отказал. Пока нейтралитет. Дракониды не пропустят войска баронов через степи. И это уже победа.

— А если бароны предложат золото? — спросил Лекс.

— Крэш сказал: «Посмотрим, чего вы стоите». Если будем бить сильно — может позволит нанять отряды. За золото и за право занять ту землю что забрали у них эльфы. — Клык отставил кружку. — Он не уверен в нашей победе, но и не хочет проиграть. Ставит пока на обоих, чтобы не рисковать и не остаться с ни с чем.

Грук молчал, только иногда кивал в знак согласия.

— Хорошо, — сказал Лекс. — Нейтралитет драконидов — это больше, чем мы могли надеяться. Отдыхайте вы это заслужили как никто другой.

Клык и Грук вышли. Лекс остался один, склонился над картой Гнезда. цепочка на шее холодила, но не была такой обжигающей как в преддверии сильнейшей опасности, это само по себе казалось дурным знаком. Он думал о драконидах, о дворфах, об Айрин, которая всё ещё ждала ответа от эльфов. Слишком много нитей, слишком много неизвестных.

Известие пришло глубокой ночью, когда база уже спала. Кристалл-связка, лежавшая спокойно на столе, вдруг мигнула багровым, следом золотым, и из неё раздался голос Лаэрона — сбивчивый, напряжённый:

— Покушение. В роще. Семеро наёмников, переодетых в ингрийцев. Айрин ранена, рана не смертельна. — Пауза, тяжёлое дыхание. — Серафима тоже цела. Убийцы мертвы, один взят в плен. Он уже всё рассказал. Это Мираэль. Её люди.

Лекс слушал, затаив дыхание. Внутри как будто что-то оборвалось, упало в ледяную пустоту, а потом вспыхнуло — не жаром, а леденящим холодом, бело, вымораживая всё остальное. Голос Лаэрона продолжал, но слова уже не имели никакого значения.

Перед глазами вдруг встало не Горное ущелье и не карта — лицо его Айрин. Такое, каким он запомнил его в день их первой встречи на Кристаллических полях: испуганное, но сохраанившее твёрдость и решимость, с глазами, которые смотрели на него как на чудо. А потом — её лицо в день прощания у развилки трёх дорог: бледное, с мокрыми от слёз щеками, но улыбающееся. «Я вернусь. Обязательно вернусь к тебе». А теперь она лежит где-то в эльфийском дворце с перевязанной рукой, кто-то посмел поднять на неё руку. Эфир начал истончаться и расползаться от него. Устройства на эфире переставали работать.

Он не заметил, как сжал кристалл так, что тот затрещал, пошёл трещинами. Не заметил, как вернулся Клык, остановился в дверях, глядя на него с тревогой. Даже не обратил внимания, как Шило, прихрамывая, подошёл к нему ближе, положил руку ему на плечо.

— Лекс. — Голос Шило прорвался сквозь белую пелену. — Лекс, всё хорошо она жива. Ты слышишь? Жива.

— Я слышу, — ответил Лекс. Голос его звучал ровно, слишком ровно, чуждо. Он снова увидел кровь. — не свою, её, — сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я услышал, что кто-то посмел тронуть её. И я знаю, что этот кто-то заплатит.

Он медленно разжал пальцы, положил уже не рабочий кристалл на стол. Повернулся к карте. Но смотрел не на Гнездо — на Стальной Шпиль, на башню, где заседали бароны, на храм Нергал, который высился в центре города, как чёрный палец, указывающий в небо.

— Клык. Подними людей. Тех, кто умеет ходить тихо и бить бесшумно и очень больно. Грымза где?

— В кузнице, — ответил Клык. — Амулеты для гоблинов доделывает. Сказал, что, если не отвлекать, через час закончит.

— Через час мы выступаем.

— Куда?

— В Шпиль. — Лекс провёл пальцем по карте, останавливаясь на красном кружке, обозначавшем храм. — Нергал послала аватара убивать наших. Её слуги пытались убить Айрин. Она думает, что мы будем прятаться дрожать и плакать. — Он поднял голову, и в его глазах не было ничего, кроме холодной, неотвратимой решимости. — Покажем ей, что она ошибается.

Шило присвистнул:

— Это уже не диверсия. Это прямое объявление войны.

— Она уже объявила её, когда создала аватара. Мы просто отвечаем, пришла наша очередь.

Клык кивнул и вышел. Шило задержался на мгновение дольше, глядя на Лекса.

— Ты в порядке командир?

— Нет, — честно ответил Лекс. — Но это не важно. Важно, чтобы они поняли: за каждую нашу каплю крови они заплатят своей.

Шило молча похлопал его по плечу, вышел следом за Клыком.

Через час в главном зале собрались те, кому предстояло идти на столь опасное задание. Клык — с арбалетом и неизменной связкой метательных ножей, Шило — хмурый, без обычной усмешки, но с цепкими глазами сталкера, готового идти в самое пекло. Грымза, глава гоблинов-контрабандистов, сидел на ящике, перебирая свои амулеты — маленькие кристаллы в оплётке из медной проволоки, которые, по его словам, «отводили глаза страже».

Рядом с ним пятеро гоблинов — такие же низкорослые, вертлявые, с тонкими пальцами, привыкшими к замкам и всяким пакостям. Они не носили доспехов — только кожаные куртки и подвески из зубов, которые Грымза выдавал каждому на удачу.

Сегодня в отряде были и те, кто раньше не ходил с ними в такие вылазки. У дальней стены, опираясь на топоры, стояли трое орков. Их возглавлял Грук — высокий, с плечами, способными выдержать удар молота, и лицом, покрытым старыми шрамами. Он молчал, только изредка поводил головой, принюхиваясь к запахам.

— Ты уверен? — спросил Лекс, глядя на Грука. — Орки в храме богини — это не то, что драка в степи.

— Они умеют бить сильно и тихо, обычно после их ударов уже некому шуметь — ответил Грук. Голос его звучал глухо, как камнепад. — Им нужна кровь и хорошая драка. Пусть идут.

Лекс сомневался. Орки не были созданы для скрытности. Их мощь — в открытом столкновении, в топоте сотен ног, в рёве, от которого стынет кровь. Но, в узких коридорах храма, каждый лишний звук мог стоить жизни. Он посмотрел на Грука, на его руки, сжимающие топор, на глаза, в которых не было сомнений.

— Лишняя сила не помешает, — сказал Клык, перехватив взгляд Лекса. — Тем более ушастые не ждут от орков такой прыти, да если честно, то и орков они не ждут вообще. Пошутил Клык, что кстати было не свойственно всегда спокойному и рассудительному сталкеру. Они решат, что мы пробьёмся у ворот, а эти ребята зайдут с другой стороны. — Он кивнул на Грука. — Если всё сделать правильно, они даже не поймут, кто их режет.

— А если что-то пойдёт не так?

— Тогда мы все умрём, — просто ответил Грук. — Но умрём не зря. Орки не боятся смерти. Мы боимся умереть в бесчестии. Здесь есть честь и славная битва.

Лекс посмотрел на него долгим взглядом. Потом решившись, кивнул.

— Хорошо. Клык отвечает за операцию. Грымза — за проходы. Грук и его воины — ударная сила. Входите через подземные ходы, закладываете взрывчатку у алтаря и уходите. Никто не должен выжить, чтобы рассказать, кто это сделал.

— Оставляем послание? — спросил Шило.

— Да. На стене алтаря, на языке Древних: «Это только начало. Боги, вы будете отвечать за свои преступления». Пусть знают, что мы не прячемся. Пусть начинают боятся.

Грымза хитро прищурился:

— А если стража нас заметит?

— Тогда ты будешь самым быстрым гоблином в Механосе, — усмехнулся Клык. — Или самым мёртвым.

— Ну вот совсем не смешно, — обиделся Грымза, но глаза его блестели. — Мы быстрые. Мы тихие. Мы как тени. Только с бабахами. Но никак не мертвые. Вот.

— Тогда не болтай, иди собирай своих.

Грымза спрыгнул с ящика, махнув своим гоблинам, споро потрусил к выходу. Орки поднялись, перекинули топоры с плеча на плечо и двинулись на выход, их шаги прогрохотали по камню, как далёкий гром.

Лекс остался в командном центре один. Он подошёл к карте, провёл пальцем по маршруту от базы до Стального Шпиля. Там, за горами, за лесами, в городе, где его имя шептали на рынках и проклинали в храмах, его люди готовились нанести ответный удар. Не от отчаяния. Не от мести. А чтобы показать: они не игрушки, не жертвы, не скот, который можно безнаказанно резать.

— Айрин, — прошептал он в пустоту. — Держись. Я делаю это не только за тебя. Я делаю это для всех нас, кто когда-нибудь боялся поднять голову.

Кристалл-связка на столе, как будто пытаясь всё же заработать мигнул последний раз золотым — и погас окончательно.

Стальной Шпиль спал.

Город, который никогда не засыпал полностью, сегодня казался притихшим — даже таверны закрылись раньше обычного, стража на стенах клевала носом, прислонившись к перилам. Луны скрылись за тяжёлыми тучами, тьма стояла такая, что в двадцати шагах уже ничего не было видно.

В подземных ходах под городом было ещё темнее.

Грымза шёл первым, держа перед собой слабо светящийся кристалл — ровно настолько, чтобы различать стены, но не настолько, чтобы его свет пробивался на поверхность или далеко вперед. За ним, соблюдая дистанцию, двигались гоблины — бесшумные, как кошки, сжимающие в руках свои взрывные бабахи. Дальше — Клык и Шило, сталкеры, привыкшие к темноте и тесноте. И в конце замыкали — орки.

Грук шёл бесшумно. Это было странно видеть — тушу, способную одним ударом снести голову быку, которая двигалась без единого звука, переставляя ноги так, будто земля под ними была пухом. Его воины делали то же самое — только изредка слышалось лёгкое поскрипывание кожи доспехов да дыхание, тихое и ровное.

— Здесь, — прошептал Грымза, останавливаясь у решётки, за которой виднелся слабый свет. — Выход в подвал храма. Дальше — коридор, потом лестница наверх. Стражников мало — обычно четверо у входа, двое у алтаря. Жрецы спят в боковых кельях.

— Четверо у входа, двое у алтаря, — повторил Клык. — И жрецы.

— Пять жрецов. Старший — в отдельной келье, остальные — в общей.

— А маги?

— Двое. Но они спят. Магическая защита на ночь отключается — экономия кристаллов. — Грымза усмехнулся, обнажив острые зубы. — Эльфы, они жадные в этом они могут поспорить даже с дворфами. Они даже на войне считают каждую монету.

— Это нам на руку, — кивнул Клык. — Грымза, ты со своими идёшь к алтарю, закладываешь взрывчатку. Шило, ты прикрываешь их, но сильно не суйся со своей хромотой. Орки — убирают стражу и жрецов. Только тихо.

— Тихо так тихо, — повторил Грук, и в его голосе не было сомнений.

Грымза откинул решётку — она была не заперта, только приставлена, стража верила, что подземные ходы никто не знает. Да и кто посмеет покуситься на храм богини. Гоблин хмыкнул и полез внутрь, за ним — все остальные.

Подвал храма Нергал встретил их запахом ладана и старой крови. Здесь, на нижнем уровне, хранились приношения — мешки с кристаллами, золотые украшения, оружие, которое когда-то принадлежало ингрийцам и было «передано в дар богине». Клык скрипнул зубами, увидев знакомые руны на старых мечах, но промолчал. Не время и не место.

Лестница наверх была каменной, широкой, без перил. С двух сторон — пустые ниши, где когда-то стояли статуи, но их вынесли, когда храм расширяли. Клык поднялся первым, выглянул из-за угла. Коридор был пуст.

— Четверо у входа, — прошептал он, спускаясь обратно. — Двое спиной к нам, двое лицом. Нужно убрать тихо.

Грук кивнул. Он вытащил из-за пояса длинный нож. Свой топор оставил напарнику.

— Мои возьмут тех, кто спиной. Вы — лицом. Когда упадут, бросаемся к алтарю, пока не подняли тревогу.

Клык жестом показал Шило, чтобы тот держался сзади. Грымза и гоблины замерли у стены, сжимая взрывные пакеты.

Грук ступил на лестницу. Бесшумно. Его сапоги, обмотанные тряпками, не издавали ни звука. Двое орков двигались за ним, как тени, такие здоровенные опасные тени. В коридоре зажглись магические светильники — тусклые, экономные, отбрасывавшие длинные тени.

Первый стражник даже не понял, что умер. Рука Грука легла ему на затылок, другая — на подбородок. Дёрнула. Хруст шейных позвонков прозвучал, как треск сухой ветки, и тело обмякло, обрушиваясь в руки орка. Грук опустил его на пол, уже мёртвого, перешагнул.

Второй стражник, стоявший рядом, обернулся на шорох. Второй орк уже был за ним. Нож вошёл под ребро — туда, где сердце. Мгновенно, почти без крови. Стражник хотел закричать, но воздух вырвался из проколотого лёгкого с тихим свистом. Орк зажал ему рот рукой и медленно опустил на каменный пол.

Два стражника, смотревшие в другую сторону, ничего не заметили. Клык и Шило подошли к ним сзади, одновременно. Клык — коротким ударом ножа в основание черепа. Шило — арбалетным болтом в затылок, с наконечником, который пробивал шлемы.

Четверо стражников лежали в лужах крови, даже не поняв, как их убили.

— Чисто и тихо, — прошептал Клык. — К алтарю.

Алтарный зал был огромным — каменным мешком с высокими, уходящими во тьму сводами. В центре, на возвышении из чёрного обсидиана, стоял алтарь — массивная плита с вырезанными на ней рунами Нергал. Над алтарём висело голографическое изображение богини — багровое, пульсирующее в такт чему-то невидимому. И как не крути, а она была красива в своем божественном облике.

По бокам от алтаря спали жрецы. Пятеро. В грубых чёрных рясах, с кожаными ремнями для самобичевания. Они лежали на узких лежанках, лица их были спокойны, как у младенцев.

Два стража у алтаря стояли у входа в боковой придел, где хранились священные реликвии. Они заметили гоблинов, когда те уже подбирались к алтарю.

— Что за... — начал один. Орк снёс ему голову ударом топора. Второй попытался выхватить меч, но нож Грука вошёл ему в горло, перерезая артерию. Кровь хлестнула на стены, на алтарь, на обсидиановые плиты. Тело рухнуло, дёргаясь в предсмертных судорогах, затихло.

Грымза и его гоблины работали быстро и слаженно. Один — закладывал взрывные пакеты под алтарь. Второй — крепил их к колоннам. Третий — проверял фитили, соединяя их в общую сеть.

— Готово, — прошептал он. — Подпалить?

— Пока нет жди сигнала, — ответил Клык. — Сначала послание.

Шило вытащил из-за пазухи кусок мела — не простого, с эфирной крошкой, который оставлял светящиеся следы. На стене за алтарём, на гладком чёрном камне, он начал выводить символы. Язык Древних — те самые руны, которые Лекс выучил за месяцы работы с Архитектором, и показал перед выходом отряда.

«Это только начало. Боги, вы будете отвечать за свои преступления».

Символы засветились багровым, пульсируя в такт сердцу.

— Красиво, — хмыкнул Грымза. — Жалко, жрецы не увидят. Хотя ладно они же будут мёртвыми.

— Жрецы, — напомнил Клык. — Ещё живы.

Спящие на лежанках жрецы не просыпались и уже не проснуться никогда. Орки подходили к ним один за другим, накрывали лица подушками, держали, пока сон не сменялся на вечное молчание. Без криков, без борьбы. Только лёгкие хрипы, тихие, как шорох листьев.

Последним был старший жрец. Он спал в отдельной келье, за ширмой из чёрного шёлка. Грук вошёл туда, и через мгновение раздался глухой, влажный хруст.

Клык выглянул из кельи, кивнул.

— Чисто. Поджигай.

Грымза вытащил кремень и трут. Секунда — и фитиль зашипел, пополз к пакетам.

— Уходим.

Они бежали обратно по коридору, вниз по лестнице, в подвал, в подземные ходы. Орки спускались быстро, почти не шумя. Гоблины — ещё быстрее, перебирая короткими ножками. Клык и Шило замыкали.

— Семь секунд, — прошептал Грымза, считая про себя. — Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один...

Взрыв расколол тишину. Он был не оглушительным — приглушённым, подземным, но таким, от которого дрожали стены и лопались кристаллы-светильники. Земля ухнула, и сверху посыпалась каменная крошка. Где-то там, наверху, обрушивался алтарь Нергал, рушились колонны, плавился чёрный обсидиан.

— Пора, — сказал Клык. — Уходим, пока они не очухались.

Они двинулись к выходу, ровным, быстрым шагом. Орки шли первыми, расчищая путь, если понадобится, но никто их не преследовал. Стража храма, те, кто выжил и не был покалечен, была занята пожаром, спасением раненых из-под завалов.

За спиной, уже на выходе из подземных ходов, Клык услышал далёкие сирены — магическая тревога всё же сработала. Поздно.

На совете богов Нергал вскочила с кресла раньше, чем Азур успел открыть рот.

— Он всё же посмел! — Её голос метался по чертогу, заставляя эфирные линии в стенах пульсировать в такт её ярости. — Человечишка, эта грязь под ногами посмел осквернить мой храм! Он убил моих жрецов! Он написал мне послание на стене! Мне! Богине!

— Мне доложили, — спокойно ответил Азур. — Это была очень дерзкая диверсия. Но не более. Ты сама начала эту игру, когда послала аватара.

— Я послала аватара, потому что этот человек убил моего слугу и угрожал всему порядку! Она, конечно, умолчала что Вэл-Шана она убила сама, когда тот был в плену у Лекса — Нергал ударила кулаком по подлокотнику, чёрный обсидиан треснул. — А теперь он угрожает уже лично нам! Вы понимаете? Он не прячется. Он уже атакует первым.

Лирна, сидевшая в кресле из зелёного нефрита, подняла голову. Её глаза, обычно мягкие и тёплые, сегодня были серьёзны.

— Нергал, я чувствую то, чего ты не замечаешь. — Голос её звучал тихо, но в нём слышалась тревога. — Вера в Лекса растёт с каждым днём. Не только среди людей — среди дворфов, гоблинов, даже некоторых эльфов. Они не молятся ему, нет. Но они верят в него. А вера — это сила. Такая же, как та, что питает нас.

— Ты хочешь сказать, что этот выродок может стать богом? — Нергал скривилась от презрения охватившее её.

— Я хочу сказать, что его сила не в магии. Его сила — в надежде, которую он дарит. А надежда заразна. — Лирна помолчала, потом добавила: — Если мы продолжим действовать как раньше — посылать убийц, аватаров, баронов — мы только укрепим эту веру. Каждая наша неудача будет доказывать его правоту.

— И что ты предлагаешь? — спросил Вельгар. Он перестал крутить монету — признак того, что даже его беспечность дала трещину.

— Лишить его надежды, — ответила Лирна. — Показать людям, что он всего лишь человек. Что он ошибается, что он может предать, что он слаб. Не убивать — разочаровывать.

— Слишком долго, — отрезала Нергал. — Пока мы будем играть в эти игры, он соберёт армию и придёт к нам.

— А если он уже собрал? — тихо спросил Азур.

Все повернулись к нему.

— У него есть союзники среди эльфов дома Силь'Верен. Дворфы Стальгорна готовы торговать с ним. Дракониды Крэша сохраняют нейтралитет, а это значит, что бароны не могут пройти через степи. — Азур перечислял спокойно, как будто читал сводку. — Кроме того, он заполучил звёздное железо. Оружие, способное ранить нас. Убить — нет, но серьезно ранить. А раненый бог — это бог, который теряет веру последователей.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Вельгар.

— У меня есть свои источники. — Азур не стал уточнять. — Главное, Нергал, ты должна понять: этот человек — не просто бунтарь. Он — симптом. Болезнь, которая уже давно гноилась в этом мире. Мы слишком долго давили людей, слишком долго считали их скотом или даже хуже чем скотом. А теперь они нашли того, кто их поведёт.

— Ты оправдываешь его? — Нергал вскипела.

— Я анализирую. — Азур поднялся с кресла. Его меч «Воздаяние» на поясе слабо светился. — И я предлагаю не бросаться в новую авантюру, не посылать новых аватаров, не ждать, что бароны сделают всю работу. А собрать совет. Всех богов. И решить, что делать с этим человеком и с его армией.

— Совет? — Нергал оскалилась. — Ты хочешь устроить совет, пока он взрывает мои храмы?

— Я хочу, чтобы мы не делали ошибок, и заметь он взорвал только твой храм — твёрдо сказал Азур.

Вельгар поднял монету, подбросил, поймал.

— Я за совет, — сказал он. — В конце концов, мы не виделись все вместе уже очень давно. Будет повод обсудить не только Лекса, но и.. другие проблемы.

— Какие другие проблемы? — спросила Нергал.

— Например, того, кто тихо сидит в углу и молчит. — Вельгар кивнул в сторону пустого каменного кресла Кователя. — Он знает о Лексе больше, чем говорит. И его молчание... оно меня беспокоит.

Лирна посмотрела на пустое кресло, потом перевела взгляд на Нергал.

— Я созову остальных, — сказала она. — Через три дня. В Чертоге Вечности.

Нергал хотела возразить, но промолчала. Только её пальцы, сжимавшие подлокотник, оставляли на нём глубокие борозды от бессильной злобы.

— Через три дня, — повторила она. — Но если за это время он нанесёт ещё один удар...

— Не нанесёт, — перебил Азур. — Ему нужно время, чтобы переварить победу. А нам — чтобы подготовиться.

— Увидимся на совете, — бросила зло Нергал и исчезла в багровой вспышке.

Азур остался сидеть, глядя на проекцию мира. На маленький красный кружок, обозначавший базу Лекса.

— Инженер из другого мира, — прошептал он. — Не слышит эфира, но видит его, и может с ним работать. Чинит механизмы Древних. Убил аватара, напал на храм Богини. Что же ты такое, человек? И кто тебя привел сюда?

Никто не ответил. Только эфирные линии в стенах пульсировали в такт его мыслям.

Вернулись они под утро.

Грымза шёл первым, усталый, но довольный как кот, объевшийся сметаны, его амулеты тускло светились в предрассветных сумерках. За ним, отряхивая пыль с курток, брели гоблины — грязные, с сажей на лицах, но живые и улыбающиеся. Клык прихрамывал — на выходе из подземного хода зацепился за арматурину и подвернул ногу, но шёл сам, не опираясь. Шило, как всегда, выглядел так, будто только что проснулся, хотя его болт был на перевязи, а арбалет разряжен.

Орки шли последними. Грук остановился у входа, вытер топор о траву, потом достал тряпку и протёр лезвие насухо, тщательно, почти с любовью.

— Всё, — сказал он, поднимая голову. — Храм горит. Алтарь рухнул. Жрецы — молчат, вообще молчат.

Лекс вышел к ним из командного центра. Вид у него был такой же, как и ночью — уставший, с красными глазами, но теперь в его взгляде появилось нечто новое. Облегчение. Но не покой — только передышка перед следующим шагом.

— Потери? — спросил он.

— Ни одной, — ответил Клык. — Грымза и его парни сделали всё чисто. Орки — тоже. Даже крови почти не было.

— Почти, — уточнил Грук. — Чужая. Не наша.

Лекс кивнул, обвёл взглядом уставших, но довольных людей. Он вдруг подумал об Айрин — как она сейчас, в эльфийском дворце, наверное, уже не спит, ждёт вестей. О том, что этот удар — для неё и для всех, кто когда-либо боялся.

— Отдыхайте. Через некоторое время — новый совет. Будем решать, как действовать дальше.

Клык уже повернулся, чтобы уйти, но Грук остановил его. Орк смотрел на Лекса, в его глазах не было усталости — только холодный, спокойный расчёт.

— Это был хороший удар, — сказал Грук. — Когда пойдём в следующий раз?

Лекс посмотрел на него, на топор, который всё ещё был в его руке, на сажу на лице, на спокойствие, с которым орк говорил об убийстве как о работе. В памяти всплыли слова Айрин: «Они не чудовища, Лекс. Они — оружие, которое сломалось. Но сломанное оружие иногда становится опаснее нового». Он усмехнулся уголками губ.

— Скоро, — ответил он. — Очень скоро. Отдыхай пока. Драка будет.

Грук кивнул и, не сказав больше ни слова, пошёл к своим воинам. Орки разбрелись по лагерю, кто-то к костру, кто-то к кузнице — точить топоры, готовиться к следующему бою.

Лекс остался стоять у входа, глядя на восток, где небо светлело, разгоняя ночные тени. Где-то там, в Лесном дворце, Айрин просыпалась после того, как её чуть не убили. Где-то там, в Стальном Шпиле, леди Мираэль разбирала донесения и понимала, что её враг не испугался — он бьёт в ответ.

— Только начало, — прошептал Лекс. — Вы ещё не знаете, что мы умеем.

Он повернулся и ушёл в командный центр, где на столе уже ждала развёрнутая карта следующей цели.

Глава 16. Цена союза

Месяц Менельмос, 2002 г. Э.С. Время: День Место: Лесной дворец Силь’Верен / Стальгорн / Степи / База Лекса

Зал совета в Лесном дворце никогда не был таким тихим как в этот день, в ожидании судьбоносного решения. Айрин стояла перед возвышением из живых ветвей, её раненое предплечье уже не болело — Серафима сделала всё, что могла, пока они с нетерпением ожидали решения. Рядом, чуть поодаль, стояла жрица, сжимая в пальцах амулет мёртвого бога. Лаэрон замыкал процессию, его лицо было напряжённым, но в глазах теплилась искра надежды.

Лорд Силь’вариэн сидел на троне из сплетённых корней, его лицо, обычно непроницаемое, сегодня казалось уставшим. Глубокие тени залегли под глазами, пальцы нервно перебирали край мантии. Слишком многое случилось за последние дни. Покушение в Священной роще. Взрыв в храме Нергал в Стальном Шпиле. Слухи, которые ползли по эльфийским землям, как пожар по сухой траве, и несли не меньший ущерб чем настоящий огонь.

— Ai, tai'var, — наконец произнёс он, голос его звучал глухо, как эхо в пустом колодце. — Ты просишь союза, Айрин ди'Ингрия. Твои люди убили жрецов богини. Твои люди осквернили храм. И после этого ты просишь меня доверять тебе? Mir'eth saian, такого нахальства я не видел со времён Падения.

Айрин выдержала паузу. Она чувствовала на себе взгляды старейшин — холодные, оценивающие, полные давней вражды.

— Мои люди ответили на покушение, которое организовала леди Мираэль, — твёрдо сказала она. — Её наёмники пытались убить меня на священной земле вашего дома. Если бы я не выжила, Лекс сравнял бы с землёй не только храм, но и половину Шпиля. И сделал бы это несмотря ни на что. Вы это понимаете?

— Anor sila, — медленно кивнул Силь’вариэн. — Я понимаю, что вы оба — игроки. И что игра, в которую вы играете, может сжечь весь этот мир. Пусть мои ветви иссохнут, но я не хочу хоронить своих детей под пеплом мира.

— Или освободить его от гнета и унижения, — парировала Айрин. — Что касается храма Нергал… вы действительно верите, что богиня, которая позволяет своим слугам пытать людей и высасывать из них жизнь, заслуживает святилищ? Мы уничтожили место, где планировались убийства. Это не осквернение — это очищение. И с каких пор тёмная стала богиней лесных эльфов.

Гул пробежал по рядам старейшин. Кто-то возмущённо зашептал, кто-то, наоборот, замер в задумчивости. Эл’арион, старый архивариус, чуть заметно кивнул — себе, не для других.

— Tìr ná, híril, — прошептал кто-то из задних рядов. — Какие смелые речи.

— Смелые слова для той, кто стоит тут и просит помощи, — тихо сказал Миртаэль, глава тайной стражи, не скрывая презрения. — Taur fuin. Тьма тебя забери, девчонка.

— Я не прошу вашей помощи, — Айрин повернулась к нему. — Я предлагаю союз равных не более. Разница существенная.

Силь’вариэн поднял руку, призывая к тишине, посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Я не могу открыто выступить на вашей стороне, — наконец сказал он. — Магистериум тогда пойдет войной на нас в итоге сожжёт наши леса. Мои люди будут объявлены предателями. Мой дом падёт. Да сгниют корни тех, кто вынуждает меня на это, но я вынужден прятаться.

— Нам не нужна ваша армия, — ответила Айрин. — Нам нужна информация. И гарантия, что вы не нападёте на нас, когда бароны пойдут в атаку. Всё остальное — потом.

— Тайный оборонительный и разведывательный союз, — произнёс он, как будто пробуя слова на вкус. — Дом Силь’Верен не будет нападать на вашу базу. Мы будем делиться разведданными о передвижениях баронов и Магистериума. Но открыто мы не выступим. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Это моё слово. Клянусь корнями предков.

— На данный момент этого более чем достаточно, — Айрин склонила голову.

— Лаэрон останется с тобой как связной. Он знает наши тропы, наши коды, наших людей. Он будет говорить от моим имени там, где я не могу появиться.

— Я не подведу, отец.

— Знаю сын. Поэтому и посылаю тебя.

Айрин уже собралась уходить, когда за её спиной бесшумно открылась дверь. В зал вошёл Терн. Сильван не поклонился, не произнёс ни слова — только наклонился к уху Айрин и прошептал так тихо, что она едва разобрала его слова: «Laste sinome, híril. Тот, кто спас Мох Кроны от увядания, заслужил право спросить. Лес ответит, когда листья упадут в нужный час». Он выпрямился, коротко кивнул — и исчез, растворившись в тенях между корней.

Айрин почувствовала, как внутри разлилось странное тепло. Она коснулась мешочка на шее — Мох Кроны был при ней, сухой, живой, пульсирующий слабым золотым светом.

— Задержись на не много, — голос Силь’вариэна дрогнул. Впервые за всю аудиенцию.

Айрин обернулась. Старейшины уже расходились, их голоса стихали за дверью.

— Знаешь, что я теряю, подписывая этот союз? — он поднял на неё глаза. Усталые, красные, как у человека, который не спал много ночей. — Мою дочь. Она замужем за сыном наместника в Стальном Шпиле. Если Магистериум узнает, что я помогаю тебе, её казнят как предательницу. Пустота её забери. Возможно, уже казнили. Я не знаю.

Он помолчал, сжал подлокотник своего трона. Айрин не нашла слов что бы ответить. Только склонила голову ниже, чем обычно, и вышла из зала.

Когда Айрин и Серафима шли по длинному коридору из живых ветвей, светящиеся мохом стены хранили их шаги. Но не хранили чужие голоса.

— She'ira, ты видела её? — шепнула одна эльфийка в простом сером платье прислужницы своей товарке, когда Айрин поравнялась с ними. — Это та самая женщина из Ингрии.

— Та, на которую напали в роще, — ответила вторая, прижимая к груди стопку расшитых полотенец. — Говорят, её люди взорвали храм Нергал.

— Tìr. Я слышала. Жрецы в Шпиле мечут молнии. А наш лорд… — она осеклась, заметив, что Айрин на мгновение задержала взгляд. Но та не остановилась. Только краем уха услышала, как первая эльфийка добавила совсем тихо:

— Laste. Если она смогла выжить после покушения и заключить союз… может, не все люди — всё же грязь под ногами?

— Тише ты, — прошипела вторая. — Миртаэль услышит — обеих в лес выгонит.

— А и пусть. — Первая эльфийка вдруг выпрямилась. — Моя сестра работала в Стальном Шпиле уборщицей. Её уволили, когда она отказалась доносить на людей. Знаешь, что она сказала? «Эти люди рабы, но глаза у них свободнее, чем у наших лордов».

— Mir'eth, — выдохнула вторая и замолкла, потому что Айрин и Серафима уже свернули за угол.

— Ты слышала? — спросила Серафима тихо.

— Слышала, — ответила Айрин. — Это дороже любого союза.

Она прибавила шаг, светящийся мох на стенах проводил их до самого выхода.

В Механосе, в таверне «Пьяный гоблин», хозяин Грымза уже рассказывал новость — багровое зарево над храмом Нергал видели даже за городскими стенами. Эльфы в Шпиле клялись, что это дьявольщина. Дворфы в Стальгорне посмеивались. А дракониды молчали — и это молчание было страшнее любого крика.

Пока Айрин договаривалась с эльфами, в Стальгорне, в зале Совета, происходили свои события. Известие о событиях в Стальном шпиле и взрыв храма Нергал ударило по дворфам похлеще землетрясения. За длинным столом из чёрного обсидиана сидели старейшины кланов. В воздухе висело такое напряжение, что, казалось, вот-вот высекутся искры.

— Baruk Khazâd! Khazâd ai-mênu! — гремел Боргун Железный Лоб, колотя кулаком по столешнице так, что подпрыгивали каменные кружки. — Эльфы потребуют наших голов! Магистериум разорит наши шахты! А всё из-за какого-то беглого раба человечишки, который вздумал воевать с богами! Gabil zhar! Чтоб мне в шахте сдохнуть, если мы не дистанцируемся и чем скорее, тем лучше!

Хельга Стальная Коса даже не соизволила подняться. Она сидела, скрестив руки на груди, и смотрела на Боргуна с холодным презрением.

— Kheled-e-khuzd, — сказала она тихо, но в этой тишине каждое слово резало, как отточенное лезвие. — С каких это пор, Боргун, Нергал стала нашей богиней? Мы куём металл, мы добываем руду, мы молимся Кователю, а не этой эльфийской стерве, которая высасывает души из рабов. Kheled, ты забыл, чьё имя высечено на наших вратах?

— Ты что, оправдываешь осквернение храма? — вскипел Боргун.

— Я говорю, что нам плевать на храм Нергал! — Хельга вскочила, опрокинув стул. — Пусть эльфы сами разбираются со своей богиней! А мы должны думать о своей выгоде, а не дрожать за шкуру, которую уже некоторые из нас продали ушастым! Мать вашу за ногу, сколько можно гнуть спину?

— Продали?! Khuzdul tegid! Да как ты смеешь! — Боргун рванулся через стол, но его перехватил молодой старейшина из клана Глубинных Странников — коренастый дворф по имени Торгрим, с рыжей бородой, заплетённой в три косицы.

— Убрал свои лапы, Боргун! — рявкнул Торгрим. — Хельга дело говорит! Кователем клянусь, она права!

— Молчи, щенок! Kremmin!

Боргун вырвал руку и вместо Хельги схватил Торгрима за бороду — за самую длинную косицу, дёрнул так, что голова дворфа мотнулась в сторону.

— Zhar! — взревел Торгрим. Не раздумывая, вцепился в ответ в бороду Боргуна — обеими руками и со всей силы рванул. Да так что клок седых волос остался у него в руках. Боргун взвыл белугой не сколько от боли — а от кипящей в нем ярости. Он размахнулся и врезал кулаком Торгриму в скулу. Кровь брызнула на стол, на обсидиан, на лежащие карты.

— Держите их, азанулбезда! — крикнул кто-то.

— Опозорились на всю подгорную! Кремневые головы!

— Gabil! — Боргун, никак не унимался!

Старейшины повскакивали. Кто-то пытался разнять, кто-то, наоборот, подливал масла в огонь. Молодой член Совета из клана Красного Камня замахнулся на Торгрима топориком. Его перехватил старый Брунхильд, глава клана Стального Молота. Топорик упал на пол с лязгом. Атмосфера накалилась до предела, готовое перерасти в смертоубийство.

— ХВАТИТ!!! — Голос Брунхильда, древний и звонкий, как горное эхо, перекрыл гам. — Перед кем мы позоримся? Перед гоблинами? Они уже на нижних ярусах ржут над нами! Kheled! Если вы не успокоитесь, я всех вас в штольни отправлю уголь вручную добывать лет на десять не меньше! Позор на ваши славные рода!

Замерли все. Боргун отпустил Торгрима, тот отступил, сплюнув кровь на пол. Его борода была растрёпана, из губы текла кровь. Боргун выглядел ненамного лучше — на его бороде зияла плешь, откуда Торгрим вырвал клок.

Брунхильд обвёл старейшин долгим, тяжёлым взглядом.

— Клан Стального Молота выступает за поддержку Лекса, — сказал он, не повышая голоса, но каждое слово падало, как молот на наковальню. — Открыто. До конца. Те, кто боится, могут забиться в свои шахты. Потом не говорите, что вас не предупреждали. Baruk Khazâd!

— Ты старый безумец! — выкрикнул Боргун, но уже не так уверенно. — Чтоб тебя ржа съела, Брунхильд!

— А если он выживет? — парировала Хельга, потирая шею, где ещё краснели следы от хватки. — Если Лекс победит? Где тогда будешь ты, Боргун? На коленях перед эльфами? Или перед нами? Kheled-e-khuzd, отвечай, старый пень!

Боргун сплюнул на пол, развернулся и вылетел из зала как будто его змея укусила за причинное место, по пути сбив стул. За ним, помедлив, потянулись его сторонники.

Хельга вздохнула, опустилась на место. Пальцы её дрожали — от гнева, от навалившейся усталости.

— Нейтралитет и тайная торговля, — сказала она, обращаясь к оставшимся. — Кователем клянусь, это наше слово. Информация, ресурсы — в обмен на технологии Лекса и образцы звёздного железа. Кто со мной?

Трое старейшин кивнули. Брунхильд молча склонил голову.

— А теперь — расходимся. Железо и кровь вам в помощь, если решитесь предать.

Когда весть о драке в Совете разнеслась по Стальгорну, улицы всколыхнулись. У кузниц собирались толпы, шахтёры побросали работу, торговцы на нижних ярусах сворачивали лотки.

— Боргуну бороду выдрали! Gabil zhar! — кричал молодой подмастерье, бегая между горнами. — Клянусь Кователем, клок вырвали! Целый клок! Торгрим его — хрясь! — и в кулаке седина!

— А Хельга что? — спрашивали его.

— А Хельга сказала — нейтралитет и торговать с человеком! Мать вашу за ногу, баба с большими яйцами! Не то что у некоторых бородачей!

Кузнецы одобрительно гудели. Старый мастер Торбьёрн, простоявший у наковальни и выковавший за жизнь больше стали, чем весил сам, плюнул с презрением в угол.

— Нергал нам не указ, — проворчал он. — Мы Кователю молились испокон веку. А этот Лекс, говорят, механизмы Древних чинит. Kheled-e-khuzd, может, и правда толк выйдет?

— Да он храм взорвал! — возражал кто-то из молодых.

— А нам-то что? — рыкнул Торбьёрн, сверкнув глазом. — Эльфы наши кристаллы грабят, а богиня ихняя молчит. Пусть теперь человек им покажет, гномий потрох. Khuzdul tegid, если я не прав!

На нижних ярусах, где ютились гоблины-контрабандисты и прочий сброд, новость встретили с восторгом. Хитрюга, правая рука Зига, потирал ручки и уже прикидывал, сколько можно поднять на перепродаже слухов.

— Лекс взорвал храм, — шептал он своим оборванцам. — Дворфы грызутся. Клок бороды — это вам не шутка. Скоро золото потечёт рекой. Готовьте товар и мешки для золота, чтоб вас.

В тавернах Стальгорна пиво лилось в три горла. Спорили до хрипоты. Кто-то требовал немедленно выдать Лекса эльфам, кто-то — ковать для него оружие. Несколько раз доходило до потасовок, но драк с порчей дфорфской гордости больше не случалось. На сегодня клок Боргуна был главной добычей.

В Механосе, в таверне «Пьяный гоблин», Грымза продавал новости: «Дворфы в Стальгорне чуть не передрались! Боргуну клок бороды вырвали, я своими глазами видел! Клянусь своей кружкой!» Купцы хватались за кристаллы-связки, сбивая цены на оружие. Хитрюга приказал разведчикам следить за Стальгорном: «Чувствую, железо подешевеет, надо успеть урвать».

Та же новость долетела и до Пылающих степей. Но там её встретили не криками и спорами, а глухой тишиной. А потом всё стойбище разразилось — смехом.

Крэш сидел у главного костра, окружённый десятком своих воинов. Единственный глаз его горел багровым отсветом пламени, когда разведчик, примчавшийся из Шпиля, выпалил новость.

— Храм Нергал взорван, вождь. Алтарь рухнул. Жрецы мертвы. Говорят, это провернул тот самый человек — Лекс.

Крэш медленно поднялся. Чешуя его зазвенела, как кольчуга из тысячи мелких колец.

— Ss'thiss, — прошипел он, и это было не ругательство — скорее одобрительный шип, который дракониды использовали, когда добыча оказывалась достойной. — Kss-thak… Вот это удар. Вот это я понимаю, не заставил себя ждать.

— Вождь? — не понял молодой воин.

— Человек, которого эльфы называли пешкой, только что сжёг храм их богини, — Крэш оскалился, обнажив клыки. — Он не прячется и не трясётся как крыса. Он бьёт и бъет очень больно. Ss'ssa, так дерутся наши.

Он хлопнул в ладоши, и дракониды замерли в ожидании решения.

— Мясо! Кровь! Вино из кактусов! Сегодня пир!

— Пир? — удивился старейшина с белой чешуей. — Мы же вроде как нейтральны.

— Мы это да нейтральны, — согласился кивком Крэш. — Но хороший удар мы уважаем. Sssith, этот Лекс по праву заслужил здравицу. Пусть даже на расстоянии.

Костёр взметнулся выше, дракониды принесли туши, глиняные кувшины с кислым вином. Кто-то затянул низкий, гортанный гимн — не на общем, на своём, шипящем языке, где каждое слово звучало как угроза и хвала одновременно.

— Kss-thak an, Sssith Lekt'har! — поднял кувшин Крэш. — Пусть его враги горят ярче, чем храм Нергал!

— Ss'ssa! — зашипели остальные, и степи наполнились этим звуком.

Старейшина с белой чешуей, старый шаман, подошёл к Крэшу и тихо спросил, почтительно склонив голову:

— Ты думаешь, он выживет, он сможет?

Крэш посмотрел на восток, туда, где за горами была база Лекса.

— Если он и дальше будет бить так же, — сказал он, — мы, возможно, встретимся с ним лицом к лицу. Не как враги. — Он помолчал, потом добавил: — Ss'thiss. А теперь пей. Сегодня мы пьём за того, кто посмел и сделал.

И они пили. До утра. Под звёздами, под вой ветра, под шипящие тосты. А где-то в горах, на базе, никто не знал, что за тысячи лиг от них дракониды поднимают чаши за их победу.

Степь гудела. К утру о ночном пире Крэша знали уже все: и эльфийские лазутчики, и баронские шпионы, и гоблины в Механосе. Валтар рвал и метал, Крейн требовал объяснений, Селена холодно улыбалась. А в таверне «Пьяный гоблин» Грымза, поймав взгляд Хитрюги, поднял кружку: «Ставлю три золотых, что Лекс выиграет следующий раунд».

А в это время на базе Айрин встречали криками и объятиями. Она ещё не успела спешиться, как из главного тоннеля выбежала Лада — с растрёпанными косичками, прижимающая к груди куклу. Барс, огромный и лохматый, трусил следом, не уставая охранять свою подопечную.

— Тётя Айрин! Ты вернулась! Ты живая!

Айрин спрыгнула с лошади, опустилась на корточки и обняла её, крепко, по-матерински. Лада прижалась к её груди, и плечи её мелко дрожали.

— Живая, — прошептала Айрин. — Я же обещала.

Девочка вдруг прижалась к самому уху и прошептала так тихо, что только она услышала:

— А дядя Лекс ночью не спал. Он смотрел на твой кристалл и говорил с тобой. Я слышала.

У Айрин перехватило горло. Она сильнее обняла девочку, потом поднялась, погладила её по голове.

— Беги к Агафье, милая. Я скоро приду.

Лада кивнула и, схватив Барса за ошейник, потрусила в сторону кухни.

Айрин выпрямилась. И тут она увидела его. Лекс стоял в проходе командного центра. Не бросился к ней, не побежал — просто стоял и смотрел. Его глаза были красными — не от слёз, от бессонницы и сдерживаемого бешенства. Руки висели вдоль тела, но пальцы чуть заметно подрагивали. Вся его фигура говорила о том, что он держит себя из последних сил.

Айрин шагнула к нему. Один шаг. Второй. Она видела, как дёрнулся его кадык, как расширились зрачки.

— Я вернулась, — сказала она.

— Ранена? — голос его был хриплым, чужим.

— Царапина. Уже…

Он не дал ей договорить. Рванул вперёд — но на полпути его руки дрогнули, он вспомнил про её предплечье, про то самое место, где болт распорол кожу и мышцы. Он обхватил её бережно, почти невесомо — левой рукой за талию, правую задержал в воздухе, не решаясь коснуться больного места, и только потом, убедившись, что не сделает больно, прижал к себе — так, что она ахнула. Одной рукой обхватил за поясницу, другой вцепился в затылок, в волосы, прижал её лицо к своему плечу и замер. Держал так, как будто если отпустит — она исчезнет.

— Не смей больше так подставляться, — прошептал он куда-то в её волосы. Голос ломался. — Никогда. Слышишь меня? Никогда!

— Я не…

— Ты чуть не умерла, — он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, и Айрин увидела в них такую боль и страх, что у неё перехватило дыхание. — Я получил весть о покушении, и всё… всё внутри оборвалось. Я чуть не сжёг этот чёртов кристалл. Я готов был идти в Шпиль один, вырезать всех, кто там был, завалить стены храма на их головы вместе с собой. А ты… ты…

Он не договорил. Вместо этого, всё ещё держа её за затылок, прижался губами к её лбу — сильно, почти больно, будто пытался убедиться, что она живая, тёплая, настоящая.

Айрин чувствовала, как его губы дрожат.

— Я в порядке, — выдохнула она, поднимая руки, обхватывая его лицо ладонями. — Смотри на меня. Я здесь. Я цела. Я с тобой, я рядом.

Она провела большим пальцем по его скуле, стирая дорожку, которой там не было — он не плакал, но глаза блестели.

— Ты сделал это, — тихо сказала она. — Ты взорвал храм. Ты ударил за меня.

— Я ударил за всех нас, — ответил он, перехватывая её руку и прижимаясь губами к её ладони. — Но сначала — за тебя.

Она потянула его к себе, он подался. Их губы встретились — сначала осторожно, будто боясь причинить боль, а потом всё жарче, отчаяннее. В этом поцелуе было всё: и страх потерять, и радость возвращения, и гнев, и надежда, и обещание, что никто и никогда их не разлучит.

Кто-то из толпы свистнул. Кто-то засмеялся. Агафья, стоявшая у входа, вытирала слёзы фартуком и причитала: «Ох, молодые, ох, бедовые…»

Лекс отстранился первым, но не отпустил — только прижал её лоб к своему лбу, тяжело дыша.

— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без прикрас. — Я чуть не сошёл с ума, думая, что могу тебя потерять.

— Дурачок, наконец-то ты это сказал. Я тоже тебя люблю, — ответила она, касаясь губами его губ. — И вот я вернулась. Как и обещала.

Он выдохнул — и снова прижал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Она чувствовала, как бьётся его сердце — часто, гулко, как молот по наковальне.

— У нас есть союз, — прошептала она ему в плечо. — Тайный, но есть. Эльфы будут передавать нам информацию. Лаэрон будет с нами.

— У нас тоже, — ответил Лекс, не разжимая объятий. — Дракониды нейтральны. И мы взорвали храм Нергал.

— Я уже знаю, — она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Как ты решился? Ты очень рисковал.

— Он того стоил, — он снова поцеловал её — коротко, в уголок губ. — Ты того стоишь.

Айрин улыбнулась — той улыбкой, от которой у него в груди теплело даже в самые тёмные дни.

— Пойдём, — сказала она, беря его за руку. — Расскажешь мне всё. По порядку.

— А ты мне, — ответил он, переплетая их пальцы.

Они пошли в командный центр, не разжимая рук. А за их спинами всё так же кричали, смеялись и плакали люди. Агафья утирала слёзы. Лада, выглядывая из-за угла, улыбалась и шептала Барсу:

— Видишь, Барсик? Всё хорошо. Они теперь вместе.

Родион стоял у входа в дальний коридор, прислонившись к холодному камню, и смотрел. Он видел, как Лада бежала к Айрин. Девочка спотыкалась на камнях, и на мгновение рука Родиона, стоявшего в тени, дёрнулась — инстинктивно, чтобы поддержать. Он не сделал шага. Остановил себя. «Я мог бы коснуться её. Но после того, что я сделал, мои руки недостойны её плеч». Девочка выровнялась и добежала до Айрин, повисла у неё на шее.

Родион смотрел, как люди смеялись и плакали. Как Лекс вышел из командного центра — уставший, с красными глазами. Как они обнялись, не стесняясь никого. Как он целовал её — так, будто от этого поцелуя зависела его жизнь.

В его голове звучали слова. Те самые, которые Лада сказала ему тогда, в коридоре: «Дядя Лекс говорит, что даже из самого чёрного камня можно высечь искру». Айрин улыбалась. Свет, которого он не видел ни у кого. Свет, который заставил его опустить кинжал в тот день, когда он мог её убить. Свет, который спас его — не от смерти, от тьмы. «Свет, который ты зажгла… он был сильнее».

Родион медленно вытащил из кармана деревянную ложку — ту самую, что Лада принесла ему в каземат, когда он сидел в темноте. Он сжал её так, что пальцы побелели, а суставы хрустнули. Потом, не глядя, сунул обратно. Отвернулся. Шагнул в темноту коридора.

Он не знал, сможет ли когда-нибудь искупить свою вину. Не знал, примут ли его когда-нибудь так, как принимают её. Но он знал, что останется. Будет драться. Будет защищать. Потому что искра, которую она зажгла в нём, ещё не погасла. И он не даст ей погаснуть, ни за что на свете.

Уже затемно, когда база успокоилась после встречи Айрин, в командный центр зашёл Кор-Дум. Его борода поседела ещё сильнее, под глазами залегли тени, но держался он прямо, а в руке сжимал потрёпанный кожаный свёрток.

— Живой, железом клянусь, — сказал Лекс, жестом приглашая садиться. — Как съездил?

— Хуже, чем могло быть, лучше, чем я опасался, — ответил Кор-Дум и тяжело опустился на табурет. Айрин молча подвинула ему кружку с водой. Он отпил, вытер губы.

— Сначала плохое: открытого союза нет и пока не будет. Клан Красного Камня остаётся с эльфами. Боргун рвал и метал, требовал выдать тебя и меня ушастым. — Кор-Дум усмехнулся. — До меня дошли слухи, что после моего ухода до драки дошло. Один из наших, Торгрим, вырвал у Боргуна клок бороды. Чтоб тому пусто было, еле разняли. Внизу, в городе, тоже кипело — кузнецы чуть сами не передрались.

Айрин подняла бровь.

— Дворфы — народ горячий, — пояснил Кор-Дум. — Но это хорошо. Значит, не всё ещё потеряно.

— А хорошее? — спросил Лекс.

— Клан Глубинных Странников, Хельга, — нейтралитет и тайная торговля. Информация, ресурсы, инструменты — в обмен на твои технологии и образцы звёздного железа. И клан Стального Молота — Брунхильд — поддержит нас открыто. До конца.

— Почему Брунхильд согласился?

Кор-Дум посмотрел на Лекса долгим взглядом.

— Потому что он помнит старую Ингрию. И потому что он сказал: «Клан Стального Молота не забывает своих». Я ушёл к людям, но не предал кровь. Этого оказалось достаточно.

Он отхлебнул ещё воды, достал из-за пазухи свёрток и положил на стол.

— Карты забытых шахт под Серыми землями. Хельга передала лично, когда я уходил. Говорит, там могут быть ещё артефакты. — Он помолчал, потом добавил тише: — Её муж погиб в этих шахтах сорок лет назад. Обвал. Тело не нашли. Кователем клянусь, она просила, если будете там… просто сказать «спасибо» камню, что хранит его покой.

Лекс взял карты, бережно развернул, пробежался глазами по пометкам.

— Дворфы — народ слова, — сказал он наконец. — Я не забуду. И ты, Кор-Дум, не забудь передать Хельге: её мужа помянем, когда придёт время.

Кор-Дум кивнул и откинулся на спинку стула.

Слухи летели быстрее гонцов. О взрыве храма Нергал не знал разве что самый ленивый. Знали все — от Стальгорна до Пылающих степей. Эльфы из Шпиля кипели от ярости и одновременно опасались лишний раз показываться на глаза от пережитого позора, люди надеялись, дворфы считали барыши, дракониды ждали. А в это время в горах, на базе, Айрин стояла, обнявшись с Лексом, и никто из них ещё не знал, что это только начало чего-то неизмеримо большего. Что самый страшный удар ещё впереди.

Глава 17. Тень трона

Месяц Лаэриэль, 2002 г. Э.С. Время: Глубокая ночь Место: Тайный кабинет леди Мираэль Тенеплеты в Стальном Шпиле

Ночь опустилась на Стальной Шпиль, как чёрный саван. В коридорах Магистериума стихли шаги стражников, лишь редкие патрули обходили этажи, освещая путь тусклыми кристаллами — экономили энергию, война требовала ресурсов, эльфы начинали считать каждую искру после того, как Лекс отбил несколько полей, а после массового побега рабов на оставшихся полях стало почти некому работать. Выращивание истинных кристаллов — труд многих сотен рабов, удобрений из их сил и душ. Истинных кристаллов хватало далеко не на всё. Ветер завывал в бойницах, бросая в стены горсти ледяного песка, принесённого из пустошей, и этот вой чем-то напоминал голоса тех, кто умирал на Кристаллических полях.

Но в этом крыле башни, куда никто не смел ходить без особого приказа, в комнате, скрытой тремя слоями иллюзий, горел ровный багровый свет.

Тайный кабинет леди Мираэль Тенеплеты находился в самом сердце Шпиля; никто из посторонних не мог бы найти его даже если бы от этого зависела его жизнь — ну или по крайней мере она так считала. Стены в этой комнате были выложены как будто не из камня, а из спрессованной тьмы, которая дышала в такт её мыслям. Иллюзии, вплетённые в саму структуру комнаты, заставляли глаз спотыкаться, терять фокус, видеть пустоту там, где были двери, и стены там, где были проходы. Только тот, кто знал секрет — особый ритм шагов, особое слово, особую последовательность мыслей, — мог войти и выйти живым.

Мираэль сидела за столом из чёрного дерева, инкрустированного серебряными нитями. Тонкая, почти невидимая вязь металла подавляла эфирные колебания, не давая даже самым сильным магам подслушать или просканировать помещение. Она заказала этот стол у отлучённого дворфа-изгнанника десять лет назад и не пожалела ни разу. Дворф, правда, после выполнения заказа был устранён — слишком много узнал.

Перед ней лежали донесения. Три десятка листов пергамента, исписанных аккуратным, почти каллиграфическим почерком от её шпионов и доносчиков. Имена, даты, маршруты, сплетни, подсчёты — всё, что могло пригодиться. Мираэль перебирала их один за другим, иногда делала пометки на полях, иногда просто откладывала в сторону — прочесть ещё раз, подумать, перепроверить из другого источника.

На вид ей нельзя было дать больше тридцати — эльфийская кровь делала своё дело, растягивая молодость на столетия. Но глаза выдавали её: они были блеклыми, не живыми, как у молодых людей. Глаза человека, который слишком много видел, слишком многих убивал и слишком хорошо знал цену лжи и крови. Под глазами залегли глубокие тени, лицо было бледнее обычного, даже губы потеряли свою безупречную линию — их припухлость, которая так нравилась эльфийским лордам в приёмных, сегодня была едва заметна. Третьи сутки без сна. Слишком многое происходило, слишком быстро разворачивались события, слишком непредсказуемо. Что вносило немалую сумятицу в привычную размеренную жизнь жителей Шпиля.

Она отложила очередное донесение — отчёт о передвижениях отряда Лекса после взрыва храма — и потёрла переносицу. Впервые за многие годы она чувствовала не просто усталость. Она чувствовала страх. Холодный, трезвый страх профессионала, который понимает: противник силён и не уступает ей почти ни в чём. Он осмелился на то, что никогда в истории никто не предпринимал, что бы ни случилось. Он посмел и преуспел. И это страшило.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Дверь в стене, которую никто не мог бы заметить, бесшумно открылась. Вошёл Человек в Сером — её лучший агент, тот, кто не знал поражений, кто выполнял самые грязные поручения и всегда возвращался. Он склонился в низком поклоне, не поднимая глаз — знал, она не терпит лишних взглядов на своё лицо, когда оно не скрыто иллюзией.

— Госпожа.

— Докладывай.

— Все наши планы, которые мы строили до этого, по сути, провалились. Пленник не смог выдать ничего лишнего. Он не знает, кто его нанимал. Имя госпожи не называл — он его просто-напросто не знал. Но описал человека в сером плаще, указал на Северные предгорья. Реакция на взрыв храма везде неоднозначная. Кто-то критикует, кто-то поддерживает, а кто-то просто боится последствий.

Мираэль даже не вздрогнула. Только отложила очередное донесение.

— Кто его допрашивал?

— Эл’арион, старый архивариус. Использовал эфирный резонатор. Кричал долго. Выдал всё, что знал.

— Северные предгорья — большой регион. Это далеко не доказательство, а так только домыслы. — Мираэль подняла голову. — Силь’вариэн не может начать войну с Магистериумом на основании каких-то слов умирающего наёмника. Ему нужны более веские доказательства. А доказательств нет.

— Госпожа очень мудра.

— Лесть оставь для тех, кто на неё ведётся, — отрезала она с нескрываемым холодом в голосе. — Что с храмом?

Человек в Сером чуть заметно напрягся — единственный признак того, что новость его беспокоит.

— Храм Нергал уничтожен полностью. Алтарь рухнул. Жрецы мертвы — кто задушены во сне, другие убиты при попытке сопротивления. На стене алтаря оставлено послание на языке Древних, перевели только недавно: «Это только начало. Боги, вы будете отвечать за свои деяния и преступления».

— Это он?

— Группа диверсантов. Предположительно: сталкеры… и орки. Грубой силой сносили магические барьеры. Работали чисто, без лишнего шума. Ни одного убитого с их стороны, только с нашей. Выполнили задачу и ушли.

— Орки? — бровь Мираэль чуть приподнялась. — Он взял в дело орков?

— Да, госпожа. По косвенным признакам. Это они убили жрецов.

Мираэль откинулась на спинку кресла, и в глазах её мелькнуло уважение — холодное, расчётливое, но уважение.

— Он не боится использовать то, что другие считают грязью. Брезгуют даже приближаться, а он… Это умно. — Она ненадолго задумалась, потом добавила: — Или отчаянно. Посмотрим.

— Что прикажете, госпожа?

— Усилить слежку за базой Лекса. Мне нужно знать каждый его шаг, по возможности каждый разговор, каждую поставку провизии. И найди мне способ внедрить своего человека в его окружение. Не сейчас, но в ближайшие недели. — Она сделала паузу, постучала пальцем по столу. — В отряде Радима есть те, кого можно купить? Или запугать?

— Пока нет. Они замкнуты, держатся особняком. Но мы работаем над этим.

— Медленно и неэффективно. Работайте быстрее.

Человек в Сером судорожно кивнул и сделал шаг назад, собираясь уходить, но Мираэль остановила его жестом.

— Стоять. Есть ещё кое-что. — Она взяла со стола чистый лист пергамента, обмакнула перо в чернила. — Я напишу письмо Лексу. Пошли его с надёжным гонцом. Не через третьи руки — сам отвези и проследи, чтобы оно попало лично в его руки.

— Какое письмо, госпожа?

Мираэль улыбнулась — той улыбкой, от которой у её врагов стыла кровь.

— Письмо, от которого он не сможет уснуть. Не потому, что там угрозы и обещания всех возможных кар на его голову, нет. А потому что он поймёт: враг уже внутри. В эту игру могут играть и двое, Лекс.

Она начала писать, и перо заскрипело по пергаменту. Чернила были не простыми — с примесью её собственной крови. Такие письма не перехватывали маги, их невозможно было подделать, они несли на себе отпечаток той, кто их писала.

«Моему заклятому врагу. Лексу, главе базы в Красных горах.

Ты считаешь себя умным. Ты посмел взорвать храм. Ты убил аватара. Ты думаешь, что теперь тебя никто не остановит.

Ты ошибаешься.

Твой ближний круг не так чист, как ты думаешь. В твоей тени есть тот, кто работает на меня. Даже не пытайся искать — бесполезно. Я сама дам знать, когда придёт время.

А пока просто знай: каждый твой шаг, каждое слово, каждая ночь, которую ты проводишь без сна, — обо всём этом мне становится известно.

Следующий удар будет очень болезненным. Я уже выбрала цель. А ты думай и гадай.

Леди Мираэль Тенеплета

P.S. Айрин выглядит уставшей после покушения. Передай ей привет. Её кровь в лесу была такой яркой…»

Она поставила подпись, подождала, пока высохнут чернила, свернула лист в трубочку. Запечатала чёрным сургучом с оттиском паука — её личная печать, знак того, что письмо не подделка.

— Отправь. И проследи, чтобы он прочитал это наедине. Пусть никто не видит его лица в тот момент.

— Слушаюсь, госпожа. Будет исполнено.

— И ещё, — Мираэль подняла на него холодный взгляд, — если гонец попадётся — убей его сам. До того, как его начнут допрашивать. Никаких следов.

Человек в Сером склонил голову и бесшумно исчез. Дверь в стене закрылась, и снова никто не смог бы различить её среди множества иллюзий.

Мираэль осталась одна. Она долго сидела неподвижно, смотря на багровый кристалл на столе. Свет его пульсировал в такт её сердцу — или сердце билось в такт кристаллу? Она уже не помнила, когда это началось. Может быть, в тот день, когда она впервые убила. Или когда впервые солгала так искусно, что никто не заметил её лжи.

Она провела ладонью по лицу — сняла иллюзию. Это было не резкое изменение, не вспышка магии. Скорее постепенное таяние маски, как иней на утреннем солнце. Черты её лица стали тоньше, острее, словно время проступило сквозь гладкую поверхность наведённого морока. Уши, которые ещё секунду назад были идеально эльфийскими, заострёнными и длинными, чуть укоротились, округлились — не человеческие, нет, но уже и не чистокровные. Скулы проступили резче, в глазах мелькнула не золотистая искра высшей расы, а тусклое, болотное мерцание — наследие так презираемых ею людей. Полукровка. Она не смотрела в зеркало — не хотела видеть эту правду. Только привычным движением коснулась мочки уха, где когда-то отец, эльфийский лорд Эр’тар, бежавший на юг от долгов и врагов, не оставил даже родовой метки. Никому не нужна полукровка, рождённая от рабыни.

— Зато теперь они все смотрят на меня снизу вверх, боясь поднять взгляд, — прошептала она в пустоту. — И даже не догадываются, что скрывается под маской — та, кого они презирают всем своим естеством.

Она поднялась, прошла к стене, где висел портрет Наместника Аэрилона — высокого, седовласого эльфа с глазами, в которых не было ничего, кроме собственного величия и презрения к тем, кто ниже его по статусу и положению. За портретом скрывалась карта. Мираэль отодвинула холст — тяжёлая рама скользнула в сторону, открывая схему влияния в Стальном Шпиле и окрестностях. Красные метки обозначали баронов: Валтар, Крейн, Селена, Морвуд. Чёрные — базу Лекса. Синие — своих шпионов. Жёлтые — тех, кого можно перекупить. Зелёные — тех, кто умрёт по той или иной причине в очень скором времени.

Она смотрела на карту долго, изучая каждую метку, каждую линию снабжения, каждый возможный путь отступления.

— Посмотри на него, — сказала она, обращаясь к изображению наместника. — Беглый раб, который не имеет ни капли таланта к магии, только что уничтожил храм твоей дорогой богини. Твои бароны грызутся между собой, как псы за кость. Крейн боится, Валтар колеблется, Селена плетёт интриги, Морвуд ждёт. А этот «раб» действует. И нужно признать, довольно эффективно.

Она подошла ближе к портрету, коснулась края рамы.

— Ты думаешь, я твоя верная слуга? — прошептала она, и в голосе её зазвенела ненависть. — Ты думаешь, я выполняю твои приказы, пляшу под твою свирель? Нет. Я жду. Я коплю силы. Я собираю информацию. А когда вы все ослабнете, сделаете непоправимую ошибку — я сделаю шаг. И этот мир узнает, чего стоит полукровка, поднявшаяся из грязи. Вы все поплатитесь.

Она резко отдёрнула руку, вернулась за стол. Достала из ящика старый, потрёпанный лист пергамента — тот, который хранила много лет. Исписанный её собственной дрожащей рукой. Воспоминания. Не для ностальгии, а для того, чтобы не поблекло со временем и не дать себе забыть, что ею движет к её цели.

«Мать — Лирна, рабыня на Кристаллических полях, сектор 7, барак 3. Умерла от истощения, когда мне было шесть, никто не помог. Отец — Эр’тар, эльфийский лорд, не признал во мне дочь, погиб через год после моего рождения. Детство — бараки, поля, кристаллы, которые высасывают душу и силы медленно, по капле.

Дар к иллюзиям проявился в семь лет — заставила надсмотрщика видеть пустую лежанку. Он искал меня два часа. А я стояла за его спиной и смеялась.

Агент Магистериума заметил. Забрал. Обучил. Использовал. Я убила его, когда узнала, что он продал информацию обо мне барону Крейну. Мне было тогда четырнадцать.

С тех пор я не доверяю никому. Никогда».

Мираэль провела пальцем по строчкам, сжигая их мысленно. Положила лист обратно, заперла ящик на ключ, который носила на шее, под одеждой.

— Я ненавижу людей, — сказала она громко, как будто спорила с кем-то невидимым. Встала, прошла к окну — вернее, к стене, где под иллюзией скрывалось окно. Откинула магический полог, и перед ней открылся вид на ночной Шпиль: башни, шпили, огни в окнах, редкие патрули на стенах. — Они грязные, никчёмные, короткоживущие. Они легко предают за золото, продаются за кристаллы, убивают за еду. Они — источник моего позора. Моя кровь наполовину человеческая.

Она замолчала, вглядываясь в темноту.

— Но я презираю и эльфов, — продолжила она, и голос её стал тише, но жёстче. — Их высокомерие, их веру в собственную исключительность и непогрешимость. Они считают себя почти богами, а сами боятся правды. Боятся, что кто-то из «низших» поднимется выше. Боятся, что их власть — всего лишь иллюзия.

Она усмехнулась, и в усмешке этой была горечь и яд.

— Этот мир прогнил. Эльфы — наверху, но они уже сгнили изнутри. Люди — внизу, ниже некуда, но они ещё живы. Настоящие, грязные, но живые. А я — между ними. Ни там, ни там. Полукровка. Никому не нужная, всеми презираемая.

Она подошла к зеркалу — старому, в тяжёлой серебряной раме, с потускневшей амальгамой. Посмотрела на своё отражение без иллюзии. Полукровку с тонкими чертами, коротковатыми ушами, с глазами, в которых горело что-то, чего не было у чистокровных.

— Но я выжила, — сказала она своему отражению. — Я поднялась. Я стала той, кого боятся. А этот человек, Лекс… Он не боится. Он не знает страха перед теми, кто выше. Или знает, но переступает и идёт вперёд к своей цели. Это то, что я искала всю свою никчёмную жизнь.

Она коснулась стекла пальцем.

— Смесь эльфийской расчётливости и человеческой страсти. Опасный коктейль. Он взорвёт этот мир. И я буду там, чтобы собрать пепел.

Мираэль вернулась за стол, взяла новый лист пергамента — чтобы набросать план. Немного задумалась и начала писать быстро, уверенно, почти не останавливаясь.

«Цель: дестабилизация Магистериума и событий на базе Лекса одновременно. Не дать победить ни одной из сторон.

Методы:

Подбрасывать Валтару информацию о том, что Лекс готовит удары по его складам. Пусть он отвлекает силы на ложные цели.Подбрасывать Лексу информацию о передвижениях баронов — правдивую, чтобы он наносил реальные удары и ослаблял их.Через подставных лиц сеять слухи о предательстве среди офицеров баронов. Крейн параноидален — его легко разжечь.Внедрить человека в окружение Лекса через Радима или его сторонников. У них слабое место — обида на то, что Айрин выбрала чужака.Организовать покушение на Крейна, но так, чтобы следы вели к Лексу. Если Крейн погибнет, его клан озвереет настолько, что будет бить, не жалея себя.Ликвидация свидетелей: все, кто знает о моей роли в покушении в Лесном дворце, должны умереть. Даже те, кто не подозревает, кого нанял, даже мой верный Серый. Жаль.Запасной план (пункт 7): если Лекс станет слишком силён — уничтожить его лично. Своими руками. Я не позволю никому встать на моём пути.»

Она дописала, перечитала, подчеркнула последнюю строку.

— Ты станешь слишком силён и опасен, Лекс, — прошептала она. — Я это знаю, чувствую. Вопрос времени. И тогда я сделаю то, от чего другие отступят.

Она прочитала план ещё раз. Ненадолго задумалась, ещё раз взглянула на него, уже собираясь убрать к остальным секретным документам. Но в итоге скомкала лист, положила в чашу, поднесла огонь и, не отрываясь, смотрела, как горит пергамент, чтобы ни одного клочка не осталось. Слишком опасный документ, чтобы его хранить.

Мираэль подошла к зеркалу, в последний раз посмотрела на своё отражение — на полукровку с шрамом на скуле, с седой прядью в чёрных волосах, с глазами, которые видели слишком много смертей.

— Ты прошла Кристаллические поля, — сказала она. — Ты пережила бараки, голод, смерть матери. Ты убила первого агента и заняла его место. Ты пережила десятки предательств и стала сильнее. Ты шпионила за баронами, за дворфами, за всеми, до кого могла дотянуться. Ты — тень, которую никто не может поймать.

Она помолчала.

— Этот человек — всего лишь очередная ступень. Или моя могила. Узнаем. Это будет интересно.

Она наложила иллюзию. Лицо её разгладилось, уши вытянулись, глаза приобрели холодный золотистый отлив. В зеркале снова стояла совершенная эльфийская леди, чей авторитет не смел оспаривать никто и никогда.

— Игра продолжается, — прошептала она, погасив багровый кристалл.

Комната погрузилась в темноту — такую густую, что даже иллюзии на стенах исчезли, растворились в ней. Только слабое свечение амулетов на её груди напоминало о том, где она находится.

Где-то там, за горами, человек, которого она назвала инструментом, уже готовился к следующему удару. Он не знал о ней ровным счётом почти ничего. Он не знал, что его судьба, как она думала, уже сплетена с её планами. Но он скоро узнает и поймёт. Письмо, которое она отправила, скоро будет у него. И тогда начнётся настоящая игра — игра теней, в которой ставки выше, чем жизнь.

Мираэль осталась сидеть в темноте, глядя на потухший кристалл, и улыбалась. Её улыбка не предвещала никому ничего хорошего, и если бы её кто в этот момент увидел, то его бы бросило в неконтролируемую дрожь.

Интерлюдия 3. Голос из тишины

Месяц Менельмос, 2002 г. Э.С. Время: одновременно с главой 16 Место: Небесные чертоги, покои Кователя

В этом месте не было тронов из обсидиана, багрового света и эфирных линий, пульсирующих в такт гневу богов. Покои Кователя не походили на чертоги других — ни золота, ни мрамора, ни иллюзий величия, ничего из того напускного, что так нравилось остальным. Простая на первый взгляд кузница, но она была среди звёзд. Каменный пол, иссечённый копотью тысячелетий, горн, в котором вместо угля горела эфирная пустота, стены, сложенные как будто из грубого камня с вкраплениями забытых всеми руд. Вместо окон здесь была огромная стена из материала напоминающего чистое стекло — или то, что смертные назвали бы стеклом, — выходящая прямо в бездну, на далёкие миры и Красные горы, где теплилась искра сопротивления.

Кователь стоял у этого окна, широкоплечий, коренастый, в простой холщовой рубахе и кожаном фартуке, перепачканном угольной пылью. Его руки, покрытые старыми шрамами от ожогов и осколков, покоились на подоконнике. Он мог бы давно убрать эти шрамы, но они были напоминанием о его труде. Густая седая борода, заплетённая в косицы, была единственным украшением, которое он себе позволял. Долгие годы он смотрел на мир, который сам помогал создавать, и в его глазах была не радость творца, а древняя, глубинная печаль.

Тишина в кузнице была особенной — она не давила, а создавалось впечатление что она слушает. Молоты без движения замерли у наковален, меха не раздували пламя эфира, казалось, что воздух здесь звенит от невысказанных слов. Кователь не обернулся, когда позади него, в центре комнаты, начала сгущаться тьма. Не та тьма, что опускается на смертных с заходом солнца. Пустота, в которой не было ни звука, ни света, ни самого времени.

Проекция Верховного бога не имела формы. Она была — и этого было достаточно. Сгусток присутствия, от которого эфир в стенах кузницы начинал течь быстрее, а камни — едва заметно вибрировать.

— Ты молчишь, Кователь, — сказал Верховный. Голос его не прозвучал — он проник прямо в сознание, заполняя каждую клетку, каждую мысль. — Ты знаешь о людях больше остальных. Ты был там, когда создавали людей.

Кователь молчал долго. Так долго, что, казалось, время в кузнице замерло, ожидая ответа. Пальцы его, мозолистые, в старых шрамах, чуть заметно сжали край подоконника.

— Я помню, — наконец произнёс он, и голос его звучал глухо, как далёкий камнепад. — Они были чисты. Не испорчены эфиром. Другие. Не как мы.

— Другие? — переспросил Верховный, и в этом одном слове было и любопытство, и лёгкое презрение, и что-то ещё, чему Кователь не дал названия.

— Мы созданы из эфира. Мы — его часть. А они… — Кователь на мгновение запнулся, подбирая слова, которых не хватало даже богам. — Они были пусты изначально. В хорошем смысле. Не замутнены. У них не было нашей силы, но у них была чистота. Им не нужно было верить в себя — они просто были. Они строили этот мир.

— А теперь? — голос Верховного стал тише, почти человеческим.

— А теперь мы сами толкаем их к гибели и разрушению мира. — Кователь повернулся от окна, и в его глазах, древних, как этот мир, блеснуло что-то, похожее на боль. — Кристаллические поля. Рабство. Кровь, которую мы пьём через веру. Они стали расходным материалом. Удобрением для наших кристаллов.

Верховный бог не ответил сразу. Его проекция чуть заметно пульсировала, как будто он обдумывал слова Кователя, взвешивал их на незримых весах.

— Ты на их стороне? — спросил он наконец, и в этом вопросе не было угрозы. Только констатация факта, в общем то не требующая ответа.

Кователь посмотрел на свои руки — руки, которые ковали оружие для богов и простые плуги для людей, которые помнили тепло первого горна и холод последней битвы.

— Я на стороне истины, — ответил он, и голос его стал твёрже, чем когда-либо за последние тысячелетия. — Если они выживут, возможно, мир заслуживает нового начала. Если нет… значит, мы все заслужили забвение, как и этот мир.

Тишина стала абсолютной. Эфирные потоки в стенах кузницы замерли, камни перестали вибрировать. Даже далёкие звёзды за стеклянной стеной, казалось, притихли, вслушиваясь в слова бога-кузнеца.

— Да будет так, — произнёс Верховный, и в этом не было ни одобрения, ни осуждения. Только принятие. — Ты сказал правду, не стал юлить. Редкость среди нас.

Проекция начала таять, растворяться в воздухе, как иней на утреннем солнце. Через мгновение в кузнице снова остался только Кователь.

Он постоял ещё немного, глядя на то место, где только что была проекция. Медленно повернулся к окну — посмотрел туда, где за Красными горами теплилась искра. Маленькая, почти незаметная, но живая.

Кователь отошёл от окна, направился к наковальне. Взял в руки молот — простой кузнечный что для тонкой работы. Из ящика под верстаком достал маленький, тускло мерцающий кусочек стали — не простой металл, а тот самый что хранил память о первых людях.

Он начал ковать.

Не оружие. Не доспехи. Что-то маленькое, почти незаметное — устройство, которому смертные не сразу бы подобрали название «Искра». Пальцы его, грубые и мозолистые, двигались с удивительной нежностью, как будто он держал не раскалённый металл, а новорождённого.

— Если они выживут, — прошептал он одними губами, не отрывая взгляда от заготовки, — это поможет тому, кто не слышит эфира. А если нет… — он не договорил.

Молот опускался на наковальню, звон его разносился по кузнице, смешиваясь с тишиной вечности.

За окном тем временем занимался рассвет над Красными горами. Предзнаменуя новый день.

Конец II Акта.

Акт III: Искры истины

«Кователь выковал мир, но только человек может вдохнуть в него жизнь». --- Из «Песни о кузнецах»

Глава 18. Пыль веков

Месяц Менельмос, 2002 г. Э.С. Время: Вечер — ночь Место: База Лекса, командный центр и другие отсеки

Прошло три дня после возвращения послов. За это время база жила своей привычной, напряжённой жизнью: в кузнице Кор-Дума стучали молоты, гоблины торговали на нижних ярусах, иногда по привычке пытаясь стащить то, что плохо лежит. Орки со всем своим усердием тренировались в дальних залах. Лаэрон, прибывший вместе с Айрин, уже полностью освоился и помогал разбирать эльфийские донесения. Но все ждали этого вечера — совета, на котором должно было решиться, как они будут действовать дальше.

Командный центр базы никогда не видел столько народу одновременно. За длинным столом, сколоченным из старых ящиков и покрытым картами, сидели те, кто держал на своих плечах судьбу этого маленького мирка. Лекс — во главе, усталый, но с живыми глазами. Айрин — рядом, её раненое предплечье уже почти не болело, она машинально поглаживала мешочек с Мохом Кроны на шее. С другой стороны — Грым, перепачканный сажей, с Писком на плече. Дроид тихо жужжал, сканируя пространство из чистого любопытства.

Дальше по столу — Кор-Дум, чья борода поседела ещё сильнее, но как будто его посольство пошло ему на пользу. Его плечи расправились, он стал как будто выше. Клык, как всегда, сидел в тени, привалившись к стене, его цепкий взгляд не упускал ни одной детали. Зураб, недавно вернувшийся из разведки, молча точил топор — звук металла о камень был единственным, что нарушало тишину, когда все замолкали. У дальней стены, на корточках, пристроились Грук и двое его орков. Они не лезли в центр, но их присутствие чувствовалось — тяжёлое, надёжное, как скала.

Эрвин, старый ингриец, опираясь на посох, стоял у входа, не решаясь садиться в присутствии принцессы — но возраст давал о себе знать, Айрин посадила его рядом с собой. Серафима сидела напротив Айрин, её пальцы сжимали амулет Бога-Механизма, в её глазах читалось что-то, чего не было раньше. Смесь надежды и какой‑то затаённой тревоги.

Лаэрон примостился с краю, рядом с Грымом, внимательно слушая, что обсуждали другие. Его лицо, обычно невозмутимое, сегодня было напряжённым — он впервые присутствовал на таком совете не как наблюдатель, а как полноценный участник.

— Итак, все вроде бы собрались? — спросил Лекс, обводя взглядом собравшихся.

— Все, — ответил Клык. — Даже те, кто обычно прячется по углам.

Грук чуть слышно рыкнул, но беззлобно.

— Тогда начинаем. — Лекс откинулся на спинку стула. — Айрин, ты первая.

Она поднялась, обвела всех взглядом — взглядом уже королевы, пусть без королевства и даже без короны. В её осанке чувствовалась уверенность, которой не было ещё месяц назад. Путешествие к эльфам, переговоры, покушение — всё это ещё больше закалило её.

— Эльфы не дали открытого союза и в скором времени не дадут. Но всё же у нас есть тайное соглашение — информация, разведданные, связной. Лаэрон остаётся с нами. Этого достаточно, чтобы бароны не застали нас врасплох.

— А если Магистериум узнает? — спросил Зураб, не поднимая головы от топора. — Силь’вариэн тогда открестится?

— Конечно узнают — скорее всего уже узнали. В любом случае уже поздно. — Айрин села. — Лорд Силь’вариэн поставил на кон слишком многое. В том числе жизнь своей дочери, сестры Лаэрона.

Лаэрон склонил голову, подтверждая сказанное.

— Продолжаем, — сказал Лекс. — Кор-Дум, твоя очередь.

Кор-Дум кашлянул, привлекая внимание. Он вытер губы, отхлебнул из кружки неизменное пиво и начал:

— Дворфы… это, как бы, сложнее. Клан Красного Камня остаётся с эльфами. Боргун требовал выдать Лекса и меня. — Он усмехнулся, погладил свою бороду. — До драки дошло. Торгрим, молодой старейшина из клана Глубинных Странников, вырвал у Боргуна клок бороды. Еле разняли. Брунхильд, старый глава клана Стального Молота, еле успокоил всех.

— Плешь на его бороде, говорят, до сих пор видна, — вставил Клык из своего угла, и Грук издал звук, похожий на смешок — короткий, гортанный.

— А хорошее? — спросил Лекс.

— Клан Глубинных Странников, Хельга — нейтралитет и тайная торговля. Информация, ресурсы, инструменты, оружие и доспехи — в обмен на твои технологии и образцы звёздного железа. Клан Стального Молота поддержит нас открыто. — Кор-Дум положил на стол потрёпанный кожаный свёрток. — Карты забытых шахт. Хельга передала лично, когда я уходил. Её муж там погиб сорок лет назад. Обвал. Тело не нашли. Она просила… если будете там — просто сказать «спасибо» камню, что хранит его покой.

Тишина повисла над столом. Лекс взял карты, бережно развернул, пробежался глазами по пометкам.

— Передадим. Когда придёт время.

Клык не стал подниматься, только кивнул из своего угла.

— Дракониды. Крэш тоже не дал союза, но и не отказал. Нейтралитет — его слово. Ни один солдат баронов не пройдёт через степи, пока он жив. А если Лекс продолжит бить так же, Крэш, возможно, даст согласие на найм отрядов. За золото и за землю, которую эльфы отобрали у них много лет назад.

— И личный долг? — тихо спросил Лекс.

Клык помолчал, потом ответил, понизив голос:

— Если мы всё же потерпим поражение, Крэш даст убежище сотням наших людей. Любым, кого я назову. Никого не спросит. Старый долг из Мёртвого ущелья, двадцать лет назад. Я прикрыл его тогда, он не забыл.

Лекс кивнул, не уточняя. Грук склонил голову — жест уважения, который орки редко оказывали даже своим.

— Значит, так, — подвёл итог Лекс. — Эльфы дают информацию, дворфы — ресурсы, дракониды — нейтралитет и тыл. Это даже больше, чем мы могли надеяться.

— Но недостаточно, чтобы победить богов, — тихо сказала Серафима, и все повернулись к ней. Она говорила спокойно, но в её голосе чувствовалось напряжение. — Мы знаем, как воюют люди. Как сражаются бароны. Но как воюют боги? Откуда у них сила? И можно ли их вообще убить?

Грым, до этого молчавший и только перебиравший какие-то чертежи, зашевелился. Писк на его плече издал короткий, деловой писк, словно говорил: «А теперь внимание, самое интересное».

— Вот здесь, — сказал Грым, выходя в центр комнаты. Он был бледен, но глаза горели. — Я вам сейчас такое расскажу… Сами, не поверите.

Он достал из-за пазухи небольшую голограмму — проекцию, которую Писк проецировал прямо в воздух. Там, в мерцающих линиях эфира, оживали схемы, тексты, изображения древних машин, чертежи, которых никто из присутствующих никогда не видел.

— Архитектор Нулевой, — начал Грым, и голос его дрожал от волнения, — тот, что в Гнезде на самом дне, открыл мне многое. Я записывал, запоминал… Писк помогал. — Дроид подтверждающе пискнул, вытянув манипулятор. — И вот что мы узнали. Готовьтесь, это перевернёт всё, что вы знали о богах.

Он коснулся голограммы, и перед ними засветились слова на древнем языке, которые тут же перевёл Архитектор через браслет Лекса, чтобы поняли все.

— Боги — это вообще не изначальные творцы мира. Они — эгрегоры. Порождения веры разумных существ и эфира. Они родились из нашей веры, из страха, из надежды, из молитв. Они питаются этим.

— Ты хочешь сказать, что мы сами их создали? — голос Зураба был глухим, с металлическими нотками. Топор в его руке замер.

— Не мы. Те, кто были до нас, но после Древних. Мы все с вами, в своей массе, на протяжении тысячелетий, только усиливаем или, на худой конец, поддерживаем их. — Грым говорил быстро, почти не останавливаясь, боясь, что его перебьют. — Их сила зависит от числа последователей, от того, как сильно в них верят. Эта вера накапливается в особых кристаллах-накопителях, так называемых «сердцах» богов. Все они находятся в небесных чертогах.

— Сердца? — Лекс подался вперёд, его глаза сузились. — Если уничтожить сердце…

— Бог не умрёт. Но потеряет силу, уснёт. Очень надолго. — Грым поднял палец. — А без веры он вообще исчезнет. Станет просто… призраком. Тенью того, кем был.

В комнате повисла тишина. Даже точильный камень Зураба замер. Слышно было, как потрескивают кристаллы-светильники на стенах. Эрвин перекрестился по-ингрийски широким жестом.

— Но это не всё, — продолжил Грым, и голос его стал тише, почти шёпотом, будто он боялся, что стены услышат. — Архитектор Нулевой подробно рассказал о проектах «Урук» и «Норр». Хотя мы уже слышали об этом в бункере с саркофагами, я повторю для всех присутствующих, потому что это очень важно. Это были проекты Древних по созданию… новых рас.

Он коснулся голограммы, и там появились изображения — сначала люди, простые, чистые, какими их задумали создатели. Потом… орки. Массивные, с клыками, созданные для войны. Гоблины — низкорослые, вертлявые, с тонкими пальцами, созданные для работы в тенях.

— «Из одной глины вылеплены трое, — процитировал Грым, и слова эти зазвучали, как древнее пророчество, от которого мурашки бежали по коже. — Один пошёл в огонь и стал воином. Другой ушёл во тьму и стал тенью. Третий остался изначальным, сохраняя свет в себе, и стал творцом».

Когда совет подходил к концу и Лекс уже собирался подводить итоги, в дверях командного центра появился запыхавшийся гонец — один из тех, кто нёс дежурство на верхней смотровой площадке. Парень был бледен, взволнован, руки дрожали.

— Командир, — сказал он, переводя дыхание, — там… эм… пришёл какой-то оборванец. Грязный, хромой. Говорит, что у него для вас послание. Лично в руки. И не отдаст никому, кроме вас. Я хотел обыскать его, но он…

— Что он? — спросил Клык, поднимаясь из своего угла.

— Он посмотрел на меня так… Я не мог двинуться с места. Словно каменный стал.

Лекс нахмурился. Странный посланец. От кого? Он не ждал вестей, если не считать тех, что уже принесли Айрин, Кор-Дум и Клык.

— Приведи его.

— Не надо, — раздалось из коридора, и в комнату, прихрамывая, вошёл незнакомец в лохмотьях, с лицом, скрытым грязью и низко надвинутым капюшоном. Он двигался странно — как человек, привыкший быть незаметным, который знает, что каждый лишний шаг может стоить жизни. Он протянул руку, в которой был зажат чёрный сургучный свёрток с оттиском паука. Печать была чёткой, аккуратной — явно ставил тот, кто привык это делать часто.

— Вам. Лично в руки. — Голос незнакомца был хриплым, безликим, будто он специально старался, чтобы его не узнали.

Лекс взял свёрток, но не стал вскрывать при всех.

— Кто послал?

— Не знаю, — ответил гонец; в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх. — Плащ серый. Заплатил хорошо. Сказал, что вы поймёте, когда прочитаете. И что… если я не доставлю, то меня найдут даже в самой глубокой норе.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, заковылял прочь, сливаясь с тенями коридора. Клык хотел было броситься вдогонку, но Лекс остановил его жестом.

— Не надо, сиди.

— Но он может быть…

— Он уже ушёл, ты его не найдёшь, — сказал Лекс. — И если это ловушка, то мы в неё уже попали. Не дёргайся.

— Что это? — спросила Айрин, глядя на свёрток.

— Скоро узнаем, — ответил Лекс, пряча письмо за пазуху, рядом с медальоном. — Сначала закончим совет.

Но продолжать пришлось недолго. Итоги были подведены, планы намечены. Люди начали расходиться. Клык, однако, не ушёл сразу. Он скользнул в коридор — всё же на всякий случай проверить, не оставил ли гонец каких-то следов. Но гонец исчез, сквозь землю провалился. Клык покачал головой, вернулся, сел на свой обычный табурет.

— Был и пропал, не база, а проходной двор, — буркнул он. — Профи, мать его.

Лекс не пошёл в свою комнату. Задержался в командном центре, дождался, пока все уйдут — Айрин он попросил остаться, — и только тогда достал письмо. Печать с пауком. Скорее всего, личная печать леди Мираэль Тенеплеты — такой ни у кого, о ком он знал, по слухам или по пересказам старца Эрвина, не было.

Он разорвал сургуч, развернул лист пергамента. Бумага была грубой, дешёвой — такой торгуют на рынках Механоса. Но чернила… чернила как будто пахли кровью. Начал читать. С каждой строчкой его лицо становилось всё мрачнее. Пальцы, державшие письмо, побелели — так сильно он сжал пергамент.

«Моему заклятому врагу. Лексу, главе базы в Красных горах.

Ты считаешь себя самым умным. Ты посмел взорвать храм. Ты убил аватара. Ты думаешь, что теперь тебя никто не остановит.

Ты ошибаешься.

Твой ближний круг не так чист, как ты думаешь. В твоей тени есть тот, кто работает на меня. Даже не пытайся искать — бесполезно. Я сама дам знать, когда придёт время.

А пока просто знай: каждый твой шаг, каждое слово, каждая ночь, которую ты проводишь без сна, — обо всём этом мне становится известно.

Следующий удар будет очень болезненным. Я уже выбрала цель. А ты думай и гадай.

Леди Мираэль Тенеплета

P.S. Айрин выглядит уставшей после покушения. Передай ей привет. Её кровь в лесу была такой яркой…»

Когда он дошёл до постскриптума, из его груди вырвался короткий, сдавленный выдох — не то стон, не то рык. Он сжал письмо в кулаке.

— Проклятье…

— Лекс? — голос Айрин заставил его поднять голову. Она стояла почти рядом. — Что случилось?

Он поднял на неё глаза. В них была такая ярость и такая боль, что она невольно сделала шаг назад. Но только один шаг. А потом всё же подошла ближе.

— Покажи.

Он молча протянул письмо. Айрин прочитала и тоже побледнела. Ей потребовалось время, чтобы переварить прочитанное. Пальцы её дрожали.

— Это она. Мираэль. Агент Родиона описывал человека в сером плаще. Это её человек. — Она провела ладонью по лицу. — Она хочет, чтобы мы думали друг на друга. Чтобы искали предателя среди своих. Чтобы никому не верили.

— А мы будем? — спросил Лекс, глядя на неё.

— Будем. Но по-тихому. — Айрин подошла к нему, взяла за руку. — Никому ни слова. Даже Грыму, Клыку, Лаэрону. Никому.

— Она права в одном: враг внутри, — сказал Лекс, пряча письмо обратно за пазуху. — Но не тот, на кого она думает. Я буду смотреть в оба. За каждым, за каждым движением, за каждым взглядом.

— Что будем делать? — спросила Айрин.

— То, что планировали. Идти в Гнездо. Забирать всё оставшиеся там звёздное железо. А потом — в чертоги. И пусть она думает, что мы ничего не знаем. Пусть тешит себя иллюзией.

Он взял её за руку, сжал.

— И давай будем осторожны. Ради всех нас. Ради тех, кто верит. Ради тех, кто ещё не знает, чья тень на него упала.

Айрин прижалась к нему всем телом. Они стояли так, глядя на карту, где красная метка базы пульсировала в такт их сердцам.

Пока в командном центре кипели споры, в других углах базы тоже происходили события. Гробби, молодой гоблин из отряда Зига, сидел в углу на перевёрнутом ящике. Зиг, глава контрабандистов, не смог прийти сам — отправил своего очередного помощника, строго-настрого наказав: «Послушай, запомни, перескажешь». Когда Грым произнёс слова о проектах «Урук» и «Норр», глаза Гробби расширились так, что чуть не выпали из глазниц, а маленькие подвижные уши дёрнулись, как у зверька, почуявшего опасность. Он не выдержал — тихо выскользнул из командного центра и, пригибаясь, зигзагами побежал в гоблинские норы.

Там, в дальнем отсеке, где пахло жареными грибами, взрывчаткой и каким-то дешёвым пойлом, сидели его сородичи. Хитрюга, правая рука Зига (непонятно, которая по счёту), перебирал амулеты — мелкие кристаллы в оплётке из медной проволоки. Двое других гоблинов играли в кости, бросая их на расстеленную шкуру. Несколько молодых возились с луками, перетягивая тетиву.

— Слушайте, слушайте, у меня такие новости — вы упадёте! — выпалил Гробби, запыхавшись, влетая в отсек и чуть не споткнувшись о порог. — Мы не просто грязь, мы не отбросы! Мы — созданные для великих целей!

Гоблины подняли головы. Хитрюга даже не соизволил поднять взгляд, продолжая перебирать амулеты.

— Что за чушь ты опять несёшь, Гробби? — лениво спросил он. — Кто кого создал? Эльфы?

— Древние! — Гробби прижал руки к груди, его глаза лихорадочно блестели. — Тот самый Архитектор, железный. Говорит, мы — оружие. Как и орки. Из людей нас делали. Из одной глины, понимаете? Трое из одной глины!

Гоблины переглянулись. Игрок в кости выронил кубики, они покатились по полу. Молодой гоблин с обгрызенным ухом — след от старой драки — поднял голову.

— Так мы… не просто так? — спросил он, и в его голосе прозвучала надежда. — У нас есть… предназначение?

— Оружие, — повторил Гробби. — Которое сломалось. Или… которое выбрало свою сторону. Лекс так сказал. Сказал, что мы сами выбрали, на чьей стороне воевать.

Хитрюга наконец поднял голову. Его маленькие глазки блестели в полумраке, острые зубы чуть приоткрылись в задумчивой усмешке.

— Оружие — это хорошо, — задумчиво протянул он. — Оружие ценят. За оружие платят. Оружие не выбрасывают просто так. — Он почесал затылок длинными пальцами. — Но если мы сломанные… то нас могут и выбросить? Или всё же починить? Ай, как сложно-то!

— Не выбросят! — Гробби топнул ногой, возмущённый таким предположением. — Лекс сказал: «Сломанное оружие иногда опаснее нового». Он так сказал, а он не врёт.

Тишина повисла в отсеке. Гоблины переглядывались, пытаясь переварить новость. Через некоторое время Хитрюга усмехнулся, обнажив острые зубы, и хлопнул ладонью по столу.

— Ладно. Значит, мы не просто мусор. Мы — мусор и грязь, которая умеет взрываться. Ха. — Он поднял кружку с кислым, мутным пойлом. — За это стоит выпить и не по одной. И за Лекса, пожалуй, тоже. Раз он так про нас говорит.

— За Лекса! — загалдели гоблины, звон их голосов и стук кружек разнёсся по коридорам. Кто-то стукнул кружкой о кружку, кто-то хлопнул Гробби по спине. Даже Хитрюга, обычно сдержанный, позволил себе широкую улыбку.

— А ну-ка расскажи ещё, — велел он, пододвигая Гробби кружку. — Что там ещё Архитектор сказал? Про Древних? Про богов?

И Гробби, захлёбываясь словами и радостно жестикулируя от того, что ему уделили столько внимания, начал пересказывать всё, что успел запомнить.

Пока гоблины праздновали, в другом конце базы сидели орки. Грук слушал Грыма молча. Его единственный глаз мрачно сверкал в полумраке, отражая свет кристаллов. Когда Грым произнёс слова о проекте «Урук» и о том, что орков создали из людей, Грук медленно поднял голову. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Ты говоришь… нас создали? Из людей? — Голос его звучал глухо, как камнепад, но в нём слышалось что-то, чего никто раньше не замечал. Не гнев, не страх — понимание. Глубокое, тяжёлое понимание.

— Да, — ответил Грым, не отводя взгляда. — Вы не мутанты. Вы — оружие, которое оставили, так как некому уже было продолжать проект. Как, впрочем, и гоблинов. Но вы хотя бы заняли свою нишу. А вот изначальных людей — творцов, инженеров, из которых вы произошли — сделали рабами на Кристаллических полях. Можно даже сказать, хуже: у рабов есть хоть какие-то права.

Грук медленно поднялся. Его массивная фигура заслонила свет кристаллов. Двое его воинов замерли, готовые к чему угодно — к атаке, к защите, но вождь не хватался за топор. Он не делал резких движений. Просто стоял и смотрел на свои руки — широкие, покрытые шрамами, с въевшейся в кожу пылью степей, мозолями от топорища.

— Значит, мы всё же не дикари, — произнёс он наконец. Голос его был низким, почти шёпотом. — Мы… инструмент. Который сломался.

— Или, — Лекс посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни превосходства — только уважение, — который обрёл свободу и самосознание. Вы сами выбрали, на чьей стороне вы будете. Вы сами решили, кем быть. Это ли не делает вас больше, чем просто оружием?

Грук долго молчал. Так долго, что Айрин начала беспокоиться, не перегнул ли Лекс палку. Но орк медленно кивнул. С силой, почти со злостью, он вонзил топор в деревянный пол — топорище задрожало, вонзившись в доски на добрых два пальца.

— Возможно, ты прав, человек. — Он сел обратно на корточки, но его плечи теперь казались шире, а взгляд — твёрже, увереннее. — Расскажи ещё. Я хочу знать всё. Всё, что ты узнал о нас. О Древних. О том, зачем нас создали.

Грым продолжил: о Древних, об эфире, о том, как технологии и магия переплелись, и как боги пришли потом, вознесясь на волне веры тех, кто выжил после падения Древних; о лабораториях, о генетических модификациях, о том, как из людей создавали орков, делая их сильнее, выносливее, агрессивнее, чтобы они стали идеальными солдатами в войне с тёмными порождениями. Грук слушал, не перебивая. Иногда его глаз сужался, иногда он тяжело выдыхал, но продолжал слушать.

Когда совет разошёлся, Грук пошёл к своим воинам. Он нашёл их в дальнем зале, который они облюбовали под казарму. Там горел костёр, сложенный из старых досок и обломков. Его воины сидели молча, глядя на пламя. Кто-то точил топор, кто-то перебирал амулеты из зубов, кто-то просто смотрел в огонь, думая о своём — скорее о прошедшей или будущей драке.

Костёр потрескивал, бросая тени на грубые каменные стены.

— Мы не дикари и не варвары, — сказал Грук, входя в круг света. Голос его был твёрд, как скала. — Мы — оружие, которое выбрало свою сторону.

Орки подняли головы. Молодой воин с перебитым носом, тот самый, что впервые пошёл с Груком в Шпиль на подрыв храма, спросил, нахмурившись:

— Вождь, а если они — Древние — вернутся? Если эти, которые нас создали, придут обратно? Что тогда?

Грук усмехнулся уголком пасти, обнажив клыки. В его единственном глазу блеснул опасный огонёк.

— Тогда покажем им, что сломанное оружие иногда становится опаснее нового. А теперь — молчите. Я думу думать буду.

Орки загудели — одобрительно, глухо, как далёкий гром. Кто-то стукнул топором о камень, кто-то просто кивнул. Они знали: если вождь сказал «думать», значит, решение будет правильным.

Серафима слушала Грыма молча, не проронив ни слова. Её пальцы сжимали амулет на груди — холодный металл, который вдруг стал тёплым. Сначала она подумала, что ей показалось. Но тепло росло. Она почувствовала это сначала как лёгкое покалывание в груди, потом как пульс — ровный, спокойный, как у спящего ребёнка, очень слабый.

Внутри неё, там, где должно было быть сердце, возникло странное ощущение — будто кто-то большой и древний, кто спал очень долго, наконец приоткрыл глаза. Она незаметно опустила взгляд на амулет. Тот слабо светился — золотистым, тёплым светом, которого она никогда раньше за ним не замечала. Не холодным голубым, как обычная магия, и не багровым, как эфирные кристаллы. А золотистым, тёплым — как рассвет над горами, как огонь в очаге, как надежда.

Лекс, сидевший напротив, вдруг поморщился — и включил эфирное зрение. Всего на миг, на одно короткое, выжигающее глазное яблоко мгновение, но этого хватило. Он увидел ауру Серафимы — она была не как у всех других людей. У людей аура всегда тусклая, слабая, почти незаметная на фоне эфирных потоков. У магов — яркая, пульсирующая, переливающаяся цветами. Аура Серафимы не была ни тусклой, ни ровной. Она была… очень сложной по своей структуре. Как сеть из тысяч тончайших эфирных нитей, сплетённых в шестерёнки и кристаллы, в винтики и пружины. В центре этой сети пульсировал сгусток света — белого, чистого, непохожего на магию. Он не жёг, не давил, не требовал. Он просто был.

Лекс зажмурился, отключая дар, и сжал под столом кулак. Боль от эфирного зрения ещё пульсировала в висках, но он не обращал на неё внимания. Серафима подняла на него глаза, и в её взгляде он увидел не вопрос — мольбу: «Пока не спрашивай. Пока не говори. Я сама не знаю, что это. Я боюсь даже думать об этом». Он чуть заметно кивнул — настолько незаметно, что никто из присутствующих не заметил.

Позже, когда совет закончился и люди разошлись — кто в кузницу, кто в казармы, в общем, кто куда по своим делам, — Серафима не пошла к остальным. Она поднялась в свою маленькую часовню. Это был дальний угол главного зала, отгороженный от остального пространства старыми ящиками и тряпками. Здесь пахло воском и сухой мятой. На самодельном алтаре — плоском камне, покрытом выцветшей тканью, — лежал амулет Бога-Механизма, холодный, как всегда.

Она опустилась на колени, прямо на холодный каменный пол, взяла амулет в руки. Закрыла глаза. В часовне было тихо — только где-то далеко, за стеной, слышался стук молота Кор-Дума и чей-то смех.

«Ты всё-таки жив? — спросила она мысленно, обращаясь к тому, кто, возможно, никогда не услышит. — Ты внутри меня? Или я просто сошла с ума? Или это всё же моя вера так сильна, что я сама себя убедила в этом?»

Амулет молчал. Холодный металл не светился, не вибрировал, не подавал никаких признаков жизни. Но внутри неё — там, где пульсировал тот странный, золотистый свет — она почувствовала тепло, спокойствие. Как будто кто-то неизмеримый и древний, как её вера, положил руку ей на плечо.

«Я не хочу быть богиней, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я не хочу быть аватаром, пророчеством, чем-то, на что будут молиться. Я хочу быть просто Серафимой. Жрицей. Человеком. Я хочу печь хлеб, лечить раненых, молиться тому, кто выше меня. Я не хочу, чтобы на меня молились».

Тепло не ушло. Оно не стало сильнее, не стало слабее. Оно просто было. Как обещание. Как напоминание. Как тихий голос, который говорит: «Ты не одна».

Она поднялась, вытерла слёзы, которых даже не заметила — они текли сами собой, без спроса. Взяла амулет, поцеловала его и повесила на место. «Не знаю, что теперь делать с этой правдой», — думала Серафима, выходя из часовни. Но знала одно: она не должна подвести тех, кто в неё верит. Даже если сама она больше не знает, во что верит. Даже если вера её — это не молитвы богу, а надежда на близких людей.

Пока в командном центре шёл совет, в лазарете базы было тихо. Кристаллы-светильники горели вполнакала — как всегда экономили энергию, берегли каждую искру для более важных дел. Эринния сидела на лежанке, обхватив колени руками. Рядом с ней возился Писк — дроид, которого Грым оставил «присмотреть за девушкой», — перебирал её волосы своими тонкими металлическими манипуляторами, издавая тихое, убаюкивающее жужжание.

Писк был одним из немногих, кто не опасался Эриннии. Кто не смотрел на неё с опаской, не шептался за спиной, не вспоминал, что она когда-то появилась на базе внезапно, после трагических событий. Дроид просто был рядом — и этого было достаточно. Эринния не улыбалась, но и не отстранялась. Она привыкла к жужжанию Писка, к его прикосновениям, к тому, что он иногда приносил ей блестящие камешки или обрывки проволоки — подарки, которые никто другой не ценил.

— Ты хоть сегодня что-то ела, бедовая? — в дверях появилась Агафья с миской дымящейся похлёбки. Старуха была в своём обычном закопчённом фартуке, волосы выбились из-под платка, глаза смотрели, как всегда, с теплотой и участием.

— Немного, — тихо ответила Эринния. — Я… пыталась вспомнить хоть что-то. Но единственное, что помню, — как меня зовут. Эринния. Это моё имя.

— Вот и славно, — Агафья поставила миску на тумбочку, поправила одеяло. — А остальное придёт. Не торопи свою жизнь, она сама всё расскажет, когда придёт время. Не сейчас, так через год. Не через год, так через десять лет. А ты пока ешь, силы нужны, чтобы жить. Ради себя, других и общей цели.

Эринния взяла миску, но не стала есть сразу. Она смотрела на свои руки — на тыльную сторону левой ладони. Там, под тонкой, почти прозрачной кожей, едва заметно пульсировала багровая жилка — остаточный след эфира, память о том, кем она была. Жилка пульсировала в такт её сердцу, словно внутри неё что-то ещё жило своей жизнью. Что-то, что не должно было выжить, но затаилось и выжило. Она быстро накрыла руку другой, чтобы Агафья не заметила. Но старуха даже не смотрела в её сторону — возилась с бинтами на верхней полке.

— Можно я помогу тебе на кухне? — спросила Эринния, поднимая глаза. В её взгляде была робкая надежда. — Мне… нужно чем-то заняться. Не могу просто сидеть и ждать. Хочу быть полезной, а не просто нахлебницей.

— Отчего ж нельзя, милая? — Агафья усмехнулась, обернулась и погладила её по голове. — Пойдём, картошку почистишь к ужину. Только смотри осторожно — нож острый. Порежешь пальцы — сама зашивать не буду. Ниток нет.

Эринния встала, поставила миску на тумбочку. Писк скатился с её плеча — мягко, на своих шести лапках — и побежал за ней, попискивая. Девушка не обернулась, а на руке всё так же пульсировала багровая жилка. Не тёмное, как раньше — другое, чистое. Может быть, надежда.

Когда они вышли в коридор, чтобы разойтись по своим углам — Айрин к себе доделывать отчёты, Лекс — проверять посты, — из бокового прохода выбежала Лада. Девочка была в ночной рубашке, с растрёпанными косичками, в руках она сжимала свою неизменную куклу. Барс, огромный и лохматый, трусил следом, его когти тихо цокали по камню.

— Дядя Лекс, — Лада подняла на него серьёзные, не по-детски взрослые глаза. — Ты злой? У тебя глаза как у голодного волка.

Лекс остановился, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и ласково потрепал её по голове.

— Нет, просто очень сильно устал.

— А волки не злые, — сказала Лада, и в её голосе была детская уверенность, которой позавидовали бы взрослые. — Волки просто защищают свою стаю. Я у Агафьи спросила. Она сказала: волк злым не бывает, он за своих держится, а чужих гонит. Ты же защищаешь нас, да?

Он не нашёл слов. Только обнял её. Барс, подошедший ближе, положил тяжёлую, лобастую голову ему на плечо.

Айрин смотрела на них, и в глазах её блестели слёзы. Она не плакала — королевы не плачут при людях. Но уголки её глаз всё же были влажными.

— Ступай, Лада, — сказала она, сглатывая комок в горле. — Завтра будет новый день. Иди, Агафья тебя ждёт.

Девочка кивнула и убежала, шлёпая босыми ногами по каменному полу. Барс, оглянувшись, потрусил за ней, виляя хвостом.

Лекс поднялся.

— Я иду с вами в Гнездо, — сказала Айрин.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты нужна здесь. Лаэрон будет передавать информацию. Зураб нужен на базе. Кто-то должен руководить обороной, если бароны осмелеют после моего ухода.

— А без тебя — я рассыплюсь, — тихо ответила Айрин, и он не нашёл, что сказать на это.

Он шагнул к ней, обнял. Крепко, как в ту ночь перед её отъездом к эльфам.

— Возвращайся, — прошептала она ему в плечо.

— Как всегда, — ответил он, уткнувшись лицом в её волосы.

За окнами командного центра ветер стихал, и в тишине было слышно, как где-то в кузнице Кор-Дум доказывает что-то очередному спорщику из клана. Слышно было, как гоблины в своих норах празднуют новость о том, что они «созданные», стучат кружками и поют хриплые, нестройные песни. Слышно было, как орки в дальнем зале тихо переговариваются на своём гортанном языке, и в их голосах нет агрессии — только усталость и новая, непривычная задумчивость. А на кухне Агафья учила Эриннию чистить картошку, и девушка впервые за долгое время улыбнулась — робко, неуверенно, но очень искренне.

Пыль веков, поднятая советом, ещё не осела. Она висела в воздухе, оседала на плечах, на картах, на амулетах. Но в груди каждого, кто был в этом зале, кто слушал откровения Грыма, кто пережил этот долгий, тяжёлый вечер, теплилась новая искра и вера. Не в богов — в себя.

Война только начиналась. Они — люди, эльфы, дворфы, дракониды, орки, гоблины, сталкеры, беглые рабы, те, кого создавали как оружие, и те, кто обрёл свободу — готовились к ней.

Глава 19. Ключ к небесам

Месяц Менельмос, 2002 г. Э.С. Время: Закат — ночь Место: База Лекса, командный центр и окрестности

Отряд Лекса вернулся из Гнезда, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая снежные вершины в багровые тона. Они шли тяжело, волоча за собой гружёные носилки со слитками звёздного железа и ящиками, полными древних механизмов. Грым, перепачканный сажей, шагал впереди с Писком на плече и прямо сиял от гордости.

— Мы вынесли всё! — крикнул он, едва увидев встречающих. — Всё, что там было. До последнего слитка!

— И даже больше, — добавил Зураб, потирая зажившее плечо. — Хлама столько, что Кор-Дум до глубокой старости разбирать будет.

Кор-Дум, уже стоявший у входа в оружейную мастерскую, только крякнул, увидев гору ящиков.

— Клянусь Кователем, — пробормотал он, беря в руки один из механизмов — плату с эфирными кристаллами и шестерёнками невиданной формы. — Я не сильно разбираюсь во всех этих механизмах. Но похоже, это… это резонатор эфирных потоков! Я думал, они только в легендах!

— Работает? — спросил подбежавший Грым.

— Не знаю, но выглядит вроде целым. — Кор-Дум повертел механизм в руках, прищурился. — Если подключить к турели…

— Потом займёмся, — сказал Лекс, проходя мимо. — Сначала основные дела, а потом уже эксперименты.

Он направился в командный центр, остальная команда потянулась вслед за ним — с разными ожиданиями от этой встречи. Кто-то с надеждой, кто-то с тревогой, а кто-то и с любопытством. Лаэрон, только что вернувшийся с границы, уже сидел за столом. Клык прислонился к стене. Грук занял своё обычное место на корточках у дальней стены. Айрин вошла следом за Лексом, их взгляды встретились — она понимала: сегодня будет решаться то, о чём они говорили вполголоса последние ночи.

За несколько часов до возвращения отряда на базу, когда основная часть людей уже загружала ящики, Лекс встретился с Архитектором Нулевым. Это случилось в глубине Гнезда, после того как Грым, сканируя последний зал, обнаружил скрытый проход. Лекс пошёл один, оставив отряд загружать трофеи. Проход был узким, стены — гладкими, из тёмного сплава, покрытого рунами, которые слабо светились в ответ на его шаги. Писк, единственный спутник, жужжал у его плеча.

Зал, в который он попал, был круглым, с высоким куполообразным потолком, теряющимся в темноте. В центре, на невысоком постаменте, пульсировал голографический шар — переплетение эфирных линий, образующих лицо без черт.

— Наследник, — голос Архитектора не прозвучал — он родился прямо в сознании Лекса, вибрируя в такт биению кристаллов. — Ты всё же пришёл, я так долго ждал.

— Ты звал, — ответил Лекс, останавливаясь. — Я здесь.

— Я наблюдал за тобой. Ты прошёл все испытания, которые я устроил для тебя и твоего отряда — ещё с тех времён, как вы впятером ступили в старый город. Та часть архитектора, что с тобой, — это часть меня. А дальше вы прошли гравитационные ловушки, стражей, эфирных пауков. Ты не дрогнул. Ты вёл своих людей, рискуя собой. Ты — наследник не только по крови, но и по духу.

— Что это значит?

— Это значит, что ты достоин узнать правду. — Архитектор замолчал, и проекция расширилась, показывая сотни свитков, схем, видеозаписей. — Боги, как ты знаешь, — не творцы и никогда ими не были. Они — эгрегоры, порождённые верой тех, кто выжил после Падения Древних. Их сила зависит от числа последователей и накапливается в кристаллах-«сердцах», находящихся в небесных чертогах. Уничтожить эти сердца — значит изгнать богов на тысячи лет.

— Да, верно, я уже знаю это. Архитектор, что со мной, и Грым рассказывали.

— Грым знает лишь то, что я позволил ему узнать, да и та часть меня тоже не всё тебе рассказала, не держи зла — он просто не знал. А я сейчас передам тебе всё, что известно мне. — Архитектор выделил несколько свитков. — Полная схема чертогов. Протокол аварийного отключения питающих кристаллов. Точки уязвимости каждого «сердца». Видеозаписи Вэл’Шана — его визиты, его наблюдения. И кое-что ещё.

Перед Лексом замерцал маленький кристалл, оправленный в грубую оплётку из меди.

— Это копия эфирного отпечатка Вэл’Шана. Оригинал он носил на груди, не зная, что это ключ. Системы станции распознают его как «допущенного» на начальных уровнях. Вы сможете пройти первые барьеры.

— Благодарю тебя. — Лекс не стал говорить, что у них есть оригинальный ключ — лишним не будет. — А что нам дальше?

— Дальше — вы сами. — Архитектор помедлил. — Но помни: в чертогах есть то, о чём молчат даже боги. Тени Древних. Тех, кто не ушёл, а остался. Они не помогают и не мешают, они уже не живые. Но если вы всё же разбудите их…

— Что с ними сталось?

— Узнаешь, если доживёшь. — Архитектор замолчал, потом добавил тише: — Ты не первый Наследник. До тебя были другие. Они не дошли. Их убили, или они сошли с ума от эфирного давления — когда слушаешь эфир слишком долго, он начинает петь. Сначала тихо, потом громче. А вскоре ты уже не можешь думать ни о чём, кроме этой песни. Они сходили с ума, бились в конвульсиях, кричали, пока их не находили стражи. Но ты — другой. Ты не слышишь эфир, ты его видишь и можешь взаимодействовать с ним. Это защищает тебя. Но не от боли. И ещё есть огромный риск для тебя — потерять себя как личность. Но чем больше ты работаешь с эфиром, тем большие объёмы и возможности получаешь, боль притупляется. Вот в этом и кроется основная опасность. Помни об этом.

Лекс взял кристалл. Браслет на руке засветился новыми символами, принимая данные.

— Наследник, и последнее: приложи свой браслет к постаменту, я дополню ту часть себя, что ты носишь, до полной версии.

Лекс сделал, как просил Архитектор Нулевой. Весь процесс не занял много времени.

— Я запомню всё, что ты мне сказал. Прощай.

Он развернулся, покинул зал и вернулся к отряду. Их ждал путь домой.

Когда отряд вернулся на базу, разгрузка заняла несколько часов. Слитки звёздного железа укладывали в дальнем углу оружейной мастерской. Механизмы сортировали: те, что могли пригодиться для турели и оружия, — в одну сторону, непонятные — в другую; с ними ещё предстояло разобраться.

— Это всё наше? — спросил один из добровольцев, с уважением и каким-то благоговением поглаживая слиток.

— Всё, — ответил Грым. — Архитектор сказал, что в Гнезде больше ничего ценного не осталось, что можно вынести, не повредив, кроме сумасшедших дронов и нижних ярусов, которые уже давно не доступны даже для него.

— И сколько мы теперь сможем сделать клинков? — спросил другой сталкер.

— Достаточно, чтобы каждый в отряде имел хотя бы один наконечник для стрелы или клинок. — Грым почесал затылок. — Но это не главное. Главное — это то, что у нас есть несколько десятков винтовок, как у командира. Пусть и не модернизированные, но всё же у них точность и скорострельность получше, чем у лука или арбалета. А ещё механизмы. Если мы починим турель плюс глушители…

— Починим, — сказал Кор-Дум, беря в руки одну из плат. — Но не сразу. Тут работы на месяцы.

— У нас нет этих месяцев, — ответил Лекс, проходя мимо. — Максимум неделя.

Он подошёл к Айрин, которая стояла у входа в командный центр, и взял её за руку.

— Всё?

— Почти, — ответила она.

— Тогда начинаем, зови остальных.

В командном центре собрались все ключевые фигуры. За столом, сколоченным из старых ящиков, сидели Лекс, Айрин, Грым, Кор-Дум, Зураб, Серафима, Эрвин, Лаэрон. Клык, как всегда, стоял у стены, прислонившись плечом к шкафу. Грук занял своё обычное место у дальней стены на корточках.

— Все в сборе? — спросил Лекс.

— Все, кто должен присутствовать, — ответил Клык.

— Тогда слушайте.

Он активировал голограмму, и над столом замерцала схема небесных чертогов — станция, парящая в эфирной пустоте, с уровнями, коридорами, залами, отмеченными красным.

— Архитектор Нулевой передал мне полную карту. — Лекс обвёл схему лучом. — Здесь системы безопасности, маршруты патрулей, расположение «сердец» богов — кристаллов-накопителей веры. И здесь, — он увеличил одну из секций, — точка уязвимости каждого кристалла.

— То есть мы знаем, куда бить? — спросил Зураб.

— Знаем. — Лекс повернулся к Эрвину. — Старик, твоя очередь.

Эрвин раскрыл свой тяжёлый фолиант, протёр очки.

— В ингрийских легендах, записанных ещё до падения королевства, — начал он, — есть намёки на «железных демонов» — тварей, которые служат богам. Наши предки называли их слугами гнева. Они верили, что с этими демонами можно бороться с помощью «небесного металла», упавшего с неба. Я думал, это метафоры. Теперь понимаю — наши предки уже видели аватаров богов.

— А что о самих богах? — спросила Серафима.

— Как уже говорилось, их нельзя убить, — ответил Эрвин. — Но можно изгнать. Лишить источника силы, погрузить в сон.

Архитектор заговорил из браслета:

— Подтверждаю. Уничтожить аватара можно, разрушив его связь с богом с помощью звёздного железа. Самих богов убить нельзя — можно лишь лишить их источника веры или уничтожить их «сердце» — кристалл, накопленный верой тысячелетий, что на время изгонит их из этого плана бытия.

— На время — это насколько? — спросила Айрин.

— От нескольких столетий до тысячелетий, в зависимости от того, сколько веры будет потеряно безвозвратно и как быстро они накопят её вновь.

— Нам хватит и этого, — сказал Лекс.

— А что будет с нами, если мы уничтожим сердца? — спросила Серафима. — Эфир ведь… он может ударить по нам?

— Может и обязательно ударит, — признал Архитектор. — Эфирный выброс при разрушении кристалла способен уничтожить всё в радиусе нескольких метров. Вы должны будете уйти до детонации.

— Или погибнуть, — добавил Клык. — Как всегда, план-капкан.

Лекс не ответил. Он достал из-за пазухи кристалл-ключ и дневник Вэл’Шана.

— Это ключ, — он поднял кристалл. — Копия эфирного отпечатка Вэл’Шана. Оригинал у Айрин.

— И что он даст? — спросил Кор-Дум.

— Первые барьеры, — ответил Архитектор. — Системы станции распознают отпечаток как «допущенного». Вы сможете пройти внешние уровни без боя.

— А дальше? — спросил Грым, задавая тот же вопрос, что и Лекс в зале с Архитектором.

— Дальше — вы сами, — получил он тот же ответ.

Лекс открыл дневник на заложенной странице. Он читал эти строки много раз, но каждый раз они отдавались в груди тяжёлой, ноющей болью. Вэл’Шан был врагом. Но он был и разумным, которого использовали, а потом выбросили, как сломанный инструмент.

«Они встретили меня холодом. Нергал смотрела сквозь меня. Я был для неё лишь инструментом, но ради силы пусть, я потерплю. Я запомнил путь. Запомнил, как работают врата».

— Вэл’Шан запомнил, — сказал Лекс, закрывая дневник. — А мы пойдём по его следу. Не как слуги богов. Как воины. Как свободные люди, идущие к своей цели.

— Нам нужно идти в чертоги через портал, — продолжил Лекс. — Грым знает координаты. Архитектор подтвердил — третий портал на границе Серых земель стабилен. Энергия звёздного железа активирует его.

— И мы, как всегда, пойдём в самое пекло, — сказал Клык. — Что ж, не в первый раз.

— Да, не в первый, — согласился Лекс.

— Я боюсь, — неожиданно сказала Серафима. Все повернулись к ней. — Не смерти. Я боюсь, что мы не успеем. Или что нас предадут. Но я пойду. Потому что если не мы, то кто?

— Никто, — ответил Лекс, кивнув. — Поэтому мы идём.

— Я иду, — сказал Грым. Писк издал решительный писк. — Без меня вы не разберётесь в системах станции.

— Я иду, — сказала Айрин, не глядя на Лекса.

— Айрин…

— Не начинай. — Она повернулась к нему. — У меня оригинал ключа. Если твоя копия не сработает, я пройду. И без меня ты там просто сойдёшь с ума. Ты это знаешь.

— Я иду, — сказал Клык. — Мои навыки в замкнутых пространствах пригодятся. И хочу посмотреть на этих богов в их логове.

— Я иду, — сказал Грук. — Возьму двоих орков. Самых тихих. Они не будут мешать.

— Тихие орки? — усмехнулся Зураб.

— Тихие орки, — повторил Грук. — Учил их ходить бесшумно. Пригодилось.

— Я остаюсь, — сказал Кор-Дум. — Кузница без меня встанет. И турель доделывать надо. И эти механизмы… — он кивнул на груду хлама, — нужно разобрать.

— Я остаюсь, — сказал Зураб. — Оборона нужна. Бароны не дремлют. И гоблины без присмотра весь склад взрывчатки разворуют.

— Я остаюсь, — сказал Лаэрон. — Отец будет передавать донесения. Кто-то должен их расшифровывать.

— Значит, отряд: я, Айрин, Грым, Серафима, Клык, Грук с двумя орками — это восемь. — Лекс пересчитал. — Нужны ещё двое.

— Я пойду, — раздалось из тени.

Все обернулись. В дверях стоял Родион. Бледный, с тенями под глазами, но с твёрдым взглядом. Он не прятался последнее время, но и не лез на глаза. Айрин чувствовала его присутствие, но не трогала — дала время определиться окончательно. И похоже, он сделал свой выбор.

— Ты? — спросил Зураб.

— Я, — Родион вышел в свет. — Я не прошу прощения. Я не прошу доверия. Я прошу шанса искупить вину делом. Я знаю системы безопасности — изучал, когда был наёмником, чтобы обходить артефактную защиту. Мне нечего терять.

— Если предаст, я убью его сам, — сказал Грук.

— Если предаст, я убью его первой, — поправила Айрин.

— Пусть идёт, — сказал Лекс после паузы. — Будет девятый.

— Нужен ещё один, — напомнил Клык.

— Клык, спроси у своих, нужен доброволец, — решил Лекс. — Те, кто ходил с нами в храм. Они проверены.

— Спрошу, думаю, найдутся, — кивнул Клык.

Лекс поднялся.

— Выступаем, как только завершим все приготовления. Кто хочет отказаться — отказывайтесь сейчас. Потом будет поздно.

Никто не шелохнулся.

— Тогда готовимся.

Вечером, когда две луны уже висели над горами, Лекс и Айрин вышли во внутренний двор. Их ждали.

Кор-Дум протянул Лексу амулет — фигурку молота, сплетённую из серебряной проволоки.

— Это от меня, — сказал кузнец. — Кователь, конечно, не услышит, но камень, в котором мы живём, — услышит.

Зураб молча пожал руку, хлопнул по плечу.

— Возвращайтесь.

Агафья протянула Айрин узелок с травами.

— От эфирного отравления. Если кто начнёт головой мутиться — завари и дай выпить. Действует не быстро, но, верно.

Лада, прижимая куклу, подбежала к Лексу и обняла его за ноги.

— Дядя Лекс, ты вернёшься?

— Вернусь, — он присел на корточки, погладил её по голове. — Обещаю.

— Смотри, — серьёзно сказала девочка. — А то Барс без тебя скучать будет.

Барс, сидевший рядом, вильнул хвостом.

Эринния стояла в стороне, не решаясь подойти. Писк, который должен был остаться с Грымом, вдруг соскочил с его плеча и подбежал к ней. Дроид издал протяжный, грустный писк и потёрся о её ногу.

— Ты тоже скучаешь? — шёпотом спросила Эринния. Она присела на корточки и погладила металлическую спинку Писка. — Я вернусь. Я обещаю.

Писк пискнул утвердительно.

Грым, наблюдавший за этой сценой, только покачал головой.

— Он тебя слушается, — удивилась Айрин.

— Дроид чувствует доброту, — ответила Эринния. — Я не знаю, как, но он чувствует.

— Ладно всё, хватит, — неожиданно рявкнул Кор-Дум, обводя всех взглядом. — Ну вы чего? Они ж не завтра выходят, да даже не после завтра. Ещё путь разведать надо, да и дела не закончены. А вы уже прощаетесь, будто навсегда. Успеете ещё. Давайте лучше поможем Грыму механизмы разобрать, чем сопли распускать.

Зураб усмехнулся, хлопнул Кор-Дума по плечу.

— Впервые слышу от тебя разумную речь, старик. Подначил его Зураб

— Молчи уж, — буркнул Кор-Дум, но без злобы.

Настроение разрядилось. Люди заулыбались, кто-то хмыкнул. Даже Родион, стоявший в тени у стены, чуть заметно расслабил плечи.

Лада немного, даже обиделась, но надолго её не хватило. Она счастливо заулыбалась, поняв, что никто пока никуда не уходит.

Родион смотрел на эту картину. Как Лада бежала к Лексу, Барс вилял хвостом, Эринния гладила Писка. Он чувствовал себя лишним. Он понимал — это его шанс. Может быть, последний.

— Я не подведу, — прошептал он, обращаясь к темноте.

Никто его не услышал.

Когда все разошлись, Лекс и Айрин остались на смотровой площадке. Прижавшись друг к другу, они смотрели на звёзды.

— Если я не вернусь… — начал Лекс.

— Ты вернёшься, — перебила Айрин. — Не смей даже думать иначе.

— А если…

— Никаких «если». — Она повернулась к нему, положила ладонь на его щеку. — Мы вместе шли весь этот путь. Мы вместе пройдём и этот.

— Ты не боишься?

— Боюсь. — Её голос дрогнул. — Но страх — это не повод отступать. Это повод быть осторожнее. И злее.

Он усмехнулся.

— Злее?

— Мы идём убивать богов. Тут не до сантиментов. Мы войдём в легенды.

Он поцеловал её нежно в губы.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть у меня.

Она ничего не ответила. Только прижалась крепче.

Над горами одна из звёзд вдруг ярко вспыхнула и погасла.

— Что это? — спросила Айрин.

— Не знаю, — ответил Лекс. — Может, знак.

— Какой?

— Что нас ждут.

В небесных чертогах, в зале, где пульсировали багровые линии эфира, Нергал открыла глаза.

Она не спала — боги никогда не спят в привычном понимании людей. Сейчас она почувствовала то, чего не чувствовала тысячелетия. Холодок. Предчувствие. Что-то изменилось в эфире. Что-то, чего она не смогла просчитать, предвидеть.

— Что-то изменилось, — сказала она в пустоту. — Кто-то ступил на тропу, которую я считала закрытой и навеки забытой.

Никто не ответил. Только эфирные линии дрогнули, отражая её тревогу. Она прикрыла глаза и попыталась прощупать эфир. Там, далеко, на границе Серых земель, что-то пульсировало — слабо, почти незаметно. Но достаточно, чтобы богиня обратила внимание.

Она с элегантностью поднялась с трона. Её чёрные волосы струились по плечам, багровые глаза горели в полумраке. В руке она сжала посох — не для церемоний, тот, что служил для уничтожения.

— Смертные, — прошептала она с такой ненавистью, что эфирные линии зажглись ярче. — Грязь, осмелившаяся поднять глаза на богов. Вы думаете, что взрыв храма — ваша победа? Вы думаете, что поход в чертоги что-то решит? Вас там ждёт ваша судьба!

Она шагнула вперёд, и под её ногой каменный пол покрылся тёмным инеем.

— Я встречу вас. Я перережу ваши глотки, как скоту. Я заставлю ваши души кричать, прежде чем они погаснут. А того, кто посмел назвать себя наследником, я уничтожу лично. Своими руками.

Из тени выступила проекция Азура. Бог войны сидел в своём кресле из багрового металла, и его лицо было непроницаемым.

— Ты дрожишь, Нергал, — сказал он. — Это не похоже на тебя.

— Я не дрожу. Я предвкушаю.

— Они сильнее, чем ты думаешь.

— Они — прах, который развеет ветер, когда я прикажу.

Азур покачал головой.

— Берегись. Даже прах может забить дыхание, если поднять его слишком много.

Нергал оскалилась.

— Убирайся.

Азур исчез. Нергал осталась одна. Она подошла к тому, что служило окном, откуда был виден Айрос — голубоватый шар, окутанный облаками, где копошились миллионы людей, которые когда-то верили в неё. Или боялись. Она больше не различала.

— Пусть идут, — прошептала она; её голос разнёсся по чертогу, заставляя эфирные линии пульсировать в такт её гневу. — Я встречу их. И они узнают, что такое гнев богини. Они узнают, что значит трогать то, что не принадлежит смертным. Они узнают боль. Страх. Смерть.

Над Айросом сгущались тучи.

Глава 20. Дорогами теней. Часть 1

Месяц Валонар, 2002 г. Э.С. Время: Несколько дней спустя после главы 19 Место: База Лекса, командный центр

В командном центре базы никогда не было так тихо. Тут всегда кто-то с кем-то спорил, обсуждал планы и действия, но не сейчас. За длинным столом, сколоченным из старых ящиков, сидели те, от кого зависело если не всё, то многое. Лекс — во главе, бледный, с красными глазами после бессонных ночей, проведённых за чертежами и тяжёлыми размышлениями. Айрин — рядом, её рука лежала на столе, пальцы нервно сжимали край карты. Клык прислонился к стене, грыз свою неизменную травинку. Зураб как всегда молча точил топор. Серафима сидела напротив, сжимая амулет. Грым с Писком на плече перебирал какие-то схемы. Шило стоял у входа, его цепкие глаза сталкера не упускали ни одной детали. Кор-Дум примостился с краю, опираясь на молот.

— Итак, начнем?! — то ли спросил, то ли утвердил Лекс.

— Да, все, кто нужен, собрались, можем начинать, — ответил Клык.

— Тогда слушайте, разговор будет серьёзным.

Лекс поднялся, подошёл к карте, развёрнутой на стене. Красные метки обозначали базу, жёлтые — предполагаемые места порталов, синие — маршруты.

— Силы у нас есть. Звёздное железо, ключ, карта чертогов. Но чтобы попасть на станцию, нужно активировать какой-нибудь из порталов. А для этого его сначала нужно найти. — Он повернулся к Клыку. — Твоя задача — Серые земли, это ближе всего. Портал где-то там, на границе, но точное место не отмечено ни на одной из наших карт. Ты пойдёшь с гоблинами — они знают эти места. Разведаешь дорогу, проверишь, нет ли засад, эльфийских патрулей, ловушек. Твоя задача — разведка и возвращение целым и невредимым назад.

— А если эльфы уже там? — спросил Зураб.

— Если эльфы уже там, Клык заметит их раньше, чем они его. — Лекс посмотрел на сталкера. — Возьмёшь Грымзу и двоих его сородичей. Они бывали в тех краях.

— Возьму, — кивнул Клык. — Но портал — это не просто дыра в земле. Там может быть что угодно. Древние не любили, когда к их вещам прикасались без спроса.

— Поэтому ты и идёшь первым. Посмотришь, оценишь, доложишь, ты самый опытный у нас в этом вопросе. — Лекс перевёл взгляд на Айрин. — Вторая задача — Ингрия. Руины королевского дворца.

Айрин вздрогнула и побледнела. Её пальцы, лежавшие на карте, замерли.

— Эрвин говорит, что там может быть тайник, — продолжил Лекс. — Чертежи древних мастеров, старые карты, записи. То, что поможет нам в нашей борьбе, и может быть, там есть записи про чертоги. Ты — принцесса Ингрии. Если кто и может найти тайник, который прятали для королей, так это ты.

— Нет, пожалуйста. Нет, — тихо сказала Айрин.

В комнате повисла тишина. Даже Зураб перестал точить топор.

— Что? — переспросил Лекс.

— Я сказала — нет. — Айрин подняла голову, и в её глазах была такая боль, что Лекс на мгновение забыл, что хотел сказать. — Ты предлагаешь мне поехать туда, где всё сгорело? Где я потеряла отца, мать, свой дом, свою страну? Я не хочу видеть останки. Я не готова.

— Айрин…

— Ты не понимаешь. — Она встала, оперлась руками о стол, её губы дрожали. — Я помню каждый камень. Каждую улицу, людей. Я помню, как отец брал меня за руку, когда мы шли на праздник урожая. Я помню запах свежего хлеба с рыночной площади. А теперь там пепел, пустота и ветер. И ты хочешь, чтобы я туда поехала? Чтобы посмотрела на это?

— Нет, любимая, я не хочу, чтобы тебе было больно, поверь. Но у нас просто нет выбора. Я очень хочу, чтобы мы победили и жили спокойно и счастливо. Поверь, — спокойно ответил Лекс. — И для этого нам нужны эти чертежи и всё, что там осталось. Пока это кто-то не нашёл или это не досталось нашим врагам.

— Найди кого-то другого.

— Некого. — Лекс подошёл к ней, взял за руку. — Ты — единственная, кто сможет найти тайник. Твоя память, твоё знание дворца, твоя кровь. Без тебя мы можем пройти мимо, даже не заметив входа. А Эрвин слишком стар.

Айрин сжала губы. Она смотрела на его руку, лежащую на её ладони, потом перевела взгляд на карту, где красным кружком была отмечена Ингрия.

— Это очень больно, — прошептала она.

— Я знаю и понимаю. Прости меня, родная, но это необходимо.

— Я буду плакать. Не при людях, но буду. Понял да? А когда вернусь, ты будешь меня утешать. Вот!

— Никто не увидит. — Он отпустил её руку. — Но если ты не поедешь, мы рискуем потерять всё. Не только Ингрию. И тебя, и меня, и всех, кто здесь сидит, кто доверился нам, пошёл за нами. Чертежи древних мастеров могут дать нам то, чего не даст никакое звёздное железо — знание.

Айрин молчала долго. Опустилась на стул.

— Хорошо, — сказала она, голос её был чужим, как будто говорил кто-то другой. — Я поеду. Возьму Зураба и ещё двоих сталкеров. И гоблинов для прикрытия.

— Спасибо тебе, — тихо сказал Лекс.

— Не за что, — ответила она, не глядя на него.

Лекс перевёл взгляд на остальных.

— Грым, мы с тобой остаёмся на базе. Будем готовить оружие из звёздного железа. Наконечники для стрел, пули, клинок. Архитектор поможет, но кто-то должен воплощать его идеи в металле. А так же тренировать стрелков из «гаус-винтовок».

— Я готов, — сказал Грым, и Писк на его плече издал короткий, деловой писк.

— Серафима, — Лекс повернулся к жрице. — Твоя задача — люди. Пройди по лазарету, поговори с ранеными. Успокой их. Укрепи веру в то, что мы делаем. Кто-то должен поддержать тех, кто боится. Ты можешь это сделать.

— Я сделаю, — ответила Серафима, в её глазах мелькнула решимость. — Слово утешения иногда важнее любого лекарства и оружия.

— Шило, — Лекс посмотрел на старого сталкера. — Ты приглядишь за базой, пока я буду в кузнице. За порядком. Грым будет занят, я — тоже. Ты — глаза и уши.

— Присмотрю, — хмыкнул Шило. — Бабка моя говорила: «За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь». Но за одним — можно. И за порядком, и за Грымом.

— Я не заяц, — буркнул Грым.

— А я не охотник, — парировал Шило. — Так, присматриваю.

Лекс обвёл взглядом собравшихся.

— В Серые земли завтра на рассвете, Айрин — в Ингрию примерно в то же время. Грым и я начинаем работу в кузнице сегодня же вечером, время не ждёт, а работы — конь не валялся. Всем всё ясно?

— Ясно, — ответил Клык.

— Тогда готовимся.

Люди начали расходиться. Айрин задержалась у стола, глядя на карту.

— Лекс, — позвала она.

Он обернулся.

— Ты прав. Это нужно сделать. Но когда я вернусь…

— Когда ты вернёшься, я буду здесь, буду тебя ждать, а потом найдём время провести его только вдвоём с тобой. — Он подошёл, взял её за руку, крепко поцеловал в губы, обняв свою любимую женщину.

Она нехотя освободилась, кивнула и вышла.

Клык спустился в гоблинские норы, когда солнце уже клонилось к закату. Отсек, который гоблины облюбовали под своё жильё, находился в дальней части базы, где старые дворфские штреки расширялись в небольшие залы. Здесь, как всегда, пахло чем угодно, но никак не чистотой и порядком, а от какой-то тонкой, но въедливой вони у Клыка аж от непривычки защипало в носу и заслезились глаза.

Зиг сидел на ящике, перебирая свои амулеты — мелкие кристаллы в оплётке из медной проволоки. Его помощник, тот самый, что бегал на совет, потом пересказывал новости гоблинам, возился с каким-то механизмом, пытаясь зачем-то прикрутить к нему ржавую шестерёнку.

— О, человек пришёл, — сказал Зиг, даже не подняв головы. — С золотом? Или опять с работой?

— С работой, Зиг, с работой, — Клык присел на корточки, чтобы быть на уровне гоблинов. — Мне нужен портал. Тот, что ведёт в небесные чертоги, в Серых землях.

— Ах, этот, — Зиг отложил амулет, потёр руки. — Дорогая штука. Очень дорогая. Мы не эти, как их, таскачи, чтобы таскачить каждого куда он захочет.

— Золото будет. Хорошее золото. — Клык достал из кармана мешочек, звякнул им.

Грымза, услышав звон, отложил механизм и подбежал ближе, сверкая глазами.

— Золото — это хорошо, очень хорошо, — сказал он. — А что искать-то? Врата, квадратные, круглые, какие?

— Врата в небо, — кивнул Клык. — Вы знаете, где они?

Зиг скосил глаза на Грымзу, Грымза — на Зига. Зиг тяжело вздохнул, полез за пазуху и достал потрёпанный, пожелтевший свиток, весь в каких-то пятнах — не хотелось даже думать об их происхождении, — и с обгрызенными краями.

— Это моему деду дед передал, а ему… ну, короче, вот, — сказал он, разворачивая карту. — А ему — его дед. Гоблины не теряют того, что может пригодиться. Особенно если это может принести золото.

— И что там? — Клык посмотрел на карту. Отметки были странными, не совпадающими ни с одной известной ему географией — горы на ней были нарисованы вверх ногами, реки текли из ниоткуда в никуда, а в углах красовались жирные кресты с подписями «здесь клад», «здесь тоже клад, но не нашли» и «а здесь до жути страшно, не ходить».

— Это легенды, — сказал Зиг, тыкая пальцем в центр карты. — Здесь, в Серых землях, есть место, которое гоблины называют «лестница в небо». Когда-то давно оттуда выходили и туда заходили… — он запнулся, подбирая слова.

— Кто? — спросил Клык.

— Не знаю, — честно признался Зиг. — Я что там был, что ли? Сказано — входили, выходили, и всё, — он хмыкнул. — Просто видели. Иногда оттуда выходили какие-то тени, а иногда туда заходили люди в странных одеждах. А потом всё накрылось. И больше никто не выходил.

— И сколько это было лет назад?

— Много. Очень много. — Грымза почесал затылок. — Мой дед рассказывал, что его дед видел, как оттуда вышел последний. Он был высокий, светился, и воздух вокруг него звенел. А потом врата закрылись, и с тех пор никто туда не суётся.

— Кроме гоблинов? — уточнил Клык.

— Кроме гоблинов, — усмехнулся Зиг. — Мы туда совались, но ничего не нашли. Только камни и ветер. Но место помним. Провести можем.

— Нужно не просто провести, — сказал Клык. — Нужно разведать, нет ли там засад, эльфийских патрулей, ловушек. И чтобы никто нас не заметил.

— Ах, тихо, — Зиг хитро подмигнул. — Мы умеем тихо. Мы вообще много чего умеем. Только платите.

— Заплачу.

Зиг повернулся к Грымзе.

— Ты пойдёшь. И возьмёшь Коростыля и Шустрого. Они бывали в тех краях и живы остались.

— А если бы не остались? — спросил невпопад Грымза.

— Тогда не взяли бы, — вздохнул Зиг. — Ты думаешь, я своих на смерть посылаю? Мы гоблины, мы живучие. Но не бессмертные.

Грымза вздохнул, потом посмотрел на Клыка.

— А платить он будет?

— Будет.

— Золотом?

— Золотом.

— Тогда я согласен. — Грымза хлопнул в ладоши. — Эй, Коростыль! Шустрый! Хватит в кости играть, дело есть!

Из дальнего угла, где двое гоблинов яростно сражались за кучку кристаллов, поднялись два тощих зелёных существа с блестящими глазами и вечно бегающими усами.

— Куда идти? — спросил один, которого, видимо, звали Коростыль. — Далеко? Опасно?

— В Серые земли, к вратам, — ответил Грымза. — И платят золотом.

— А если смертельно опасно? — спросил второй, Шустрый.

— Тогда заплатят больше, — сказал Клык, не моргнув глазом.

Гоблины переглянулись.

— Ладно, — сказали они хором.

— Выступаем завтра на рассвете, — Клык поднялся. — Зиг, карту я забираю.

— Забирай, — Зиг махнул рукой. — Только верни. На ней ещё мой дед клады отмечал. Правда, ни одного не нашёл, но вдруг мне повезёт. Отмечу и найду.

Клык свернул карту, сунул с опаской за пазуху и вышек из нор, провожаемый любопытными взглядами и шёпотом: «Золото», «Лестница в небо», «А говорят, все люди скупые, гномы — намного скупее».

Грымза, глядя ему вслед, сказал своим:

— Ну что, парни, готовьте мои карманы. Скоро они будут полными. И при дворфах гномами их не назовите, а то получите молотом между ушей.

Отряд Айрин выступил на рассвете. Шесть дней пути верхом — через перевалы, которые помнили копыта королевских лошадей, через леса, где когда-то пели охотничьи рога, через мёртвые деревни, от которых остались только обгоревшие остовы домов да кое-где покосившиеся кресты на холмах.

Айрин выглядела подавленно, ехала молча. Зураб — рядом, как всегда неразговорчивый. Двое сталкеров замыкали отряд, внимательно поглядывая по сторонам. Двое гоблинов шли пешком, но что удивительно — не отставали и не показывали усталости; их короткие ножки мелькали с удивительной быстротой.

— Слышь, принцесса, — сказал один из гоблинов на второй день, когда они остановились на привал. — А правда, что в вашем королевстве были такие кузнецы, что могли из одного металла и плуг сковать, и меч, и амулет, чтоб от порчи?

— Правда, — ответила Айрин, не глядя на него. — Их называли кователями. Самых лучших приглашали во дворец.

— А что с ними сталось?

— Умерли. Или угнали в рабство на Кристаллические поля, что, правда, равносильно смерти. Или сгинули в пожарах.

Гоблин почесал затылок за ушами, подумал и сказал:

— Жалко. Хорошие мастера. Гоблины уважают тех, кто умеет делать хорошие вещи.

— Гоблины уважают тех, кто платит золотом, — усмехнулся невпопад второй гоблин.

— Это тоже, да, — согласился с ним первый.

На третий день они въехали в земли, которые Айрин уже узнавала. Вот пересохшее русло реки, где она когда-то купалась в детстве. Вот холм, на котором стояла ветряная мельница — теперь от неё осталась только куча обгоревших гниющих досок. А вон там, за поворотом, начиналась дорога к столице и королевскому дворцу.

— Мы почти на месте, — сказала она, голос её дрогнул.

Зураб хотел что-то сказать, но передумал. Он понимал, что слова сейчас не уместны и бесполезны.

Они ехали через то, что когда-то было городом. Айрин спешилась, пошла пешком, ведя лошадь в поводу. Она касалась рукой остатков стен, которые ещё держались, но дрожали от любого прикосновения.

— Здесь была пекарня, — сказала она, останавливаясь у обгоревшего остова. — Я помню запах свежего хлеба по утрам. Булочник дядя Гриня всегда давал мне горячую булку, когда я убегала из дворца с младшей служанкой. Мы прятались вон в том переулке и ели, пока нас не находили стражники.

Она пошла дальше.

— А здесь жил кузнец мастер Лютобор. Он ковал мечи для королевской гвардии. Я однажды пришла посмотреть, как он работает, и обожгла палец, прикоснувшись к только что выкованному клинку. Он сказал: «Не трожь, принцесса, сталь не любит нетерпеливых». Я тогда обиделась. А через месяц он подарил мне маленький кинжал, который сам выковал. Сказал: «Когда вырастешь — пригодится». Кинжал сгорел в пожаре вместе с его домом. А сам Лютобор… его угнали на Кристаллические поля. Я видела его имя в списках рабов.

Она ещё помолчала, провела рукой по обугленной балке.

— Теперь здесь только ветер свистит.

Зураб шёл следом, не мешая. Сталкеры переглянулись, но промолчали.

Потом был фонтан. Или то, что от него осталось — чаша из серого камня, расколотая, с засохшими водорослями на дне.

— Здесь мы с подругами пускали кораблики, — сказала Айрин, присаживаясь на край. — У каждой был свой. Мой был из ореховой скорлупы, с парусом из маминого платка, который она подарила мне на день рождения. Кораблик уплыл в сточную трубу, я плакала целый день. Отец тогда сказал: «Не плачь, дочка. Настоящие корабли ещё будут. Только подожди». Он не дождался.

Она поднялась, вытерла глаза рукавом.

Школа — одноэтажное здание с обрушившейся крышей, внутри чёрно от копоти.

— Здесь учили всех детей города. И дворян, и простых. Мой отец считал, что знание нужнее золота. Я сидела на второй парте у окна, потому что любила смотреть, как во дворе играют мальчишки. Один из них, Лекша, подарил мне яблоко, сказал, что я красивая. Мне было десять, ему двенадцать. Я смутилась и бросила яблоко в него. Он обиделся. А потом эльфы пришли, Лёшка взял в руки отцовский меч. Его убили при обороне восточных ворот. Он держался сколько мог — я слышала от выживших.

Она зашла внутрь, подняла с полу обгоревшую грифельную доску.

— Здесь писали мелом. Я помню, как выводила буквы. Первое слово, которое я написала, — «мама». Мама тогда плакала от счастья.

Она положила остаток доски на место и вышла.

Дворец стоял на холме, окружённый остатками сада. Каменные стены, что ещё сохранились, хранили тепло былого величия, были иссечены трещинами, покрыты копотью и мхом. Башни, что уцелели, когда-то устремлённые в небо, теперь зияли пустыми глазницами окон и провалами. Одна воротина, обитая железом, висела на одной петле, скрипела при малейшем ветре. Вторая просто валялась на земле.

Айрин спешилась, отдала поводья одному из сталкеров и пошла вперёд. Одна.

— Ждите здесь, пока не ходите за мной, — сказала она. — Я скоро.

Она шла по аллее, где прежде росли вековые дубы — теперь от них остались только пни, поросшие грибами. Под ногами хрустел битый камень, смешанный с пеплом. Где-то вдалеке кричала птица — её крик был неуместным, чужим.

Она подошла к главному входу. Над дверями когда-то был высечен герб Ингрии — волк, стоящий на задних лапах, с мечом в зубах. Теперь от герба осталась только нижняя часть: лапы волка да обломок меча.

Айрин коснулась камня рукой. Он был холодным, шершавым. Она закрыла глаза.

«Я вернулась, отец. Я вернулась, мама. Простите, что так долго».

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Здесь, среди развалин, никто её не видел.

Она пошла дальше, вглубь дворца. Коридоры, где когда-то гремели шаги стражников, ходили вельможи, теперь молчали. Картины на стенах обгорели, от них остались только тёмные пятна да редкие кусочки красок, ещё не осыпавшихся.

— Здесь висел портрет моего деда, — сказала она, останавливаясь у пустого места, где только остался след. — Он был суровым, с длинной бородой и седыми усами. Я боялась его, пока он не подарил мне щенка — немного похожего на того самого Барса, который сейчас ждёт меня на базе. Дед сказал: «Волки должны быть с волками, внучка. Этот щенок вырастет, и никто не посмеет тронуть тебя». Он ушёл на поиски меча за год до падения Ингрии и пропал. Слава богу, он не увидел, как сгорело всё, что любил.

Она провела пальцем по стене.

— А здесь была лестница в тронный зал. Я помню, как отец нёс меня на руках, когда я ушибла коленку. Я плакала, а он мне говорил: «Дочь короля не плачет при людях. Потерпи, сейчас придём — я сам залечу твою рану». Он всегда сам лечил мои царапины. Говорил, что лекарские настойки — для слабаков.

Она подошла к тронному залу. Дверей уже не было, сгорели, от них остались только петли. Внутри — пустота. Трона не было, исчез — то ли сгорел, то ли вывезли эльфы. На месте, где он стоял, осталось лишь какое-то пятно.

— Здесь отец учил меня держать меч, — сказала Айрин, входя. — Когда мне исполнилось двенадцать, он сказал: «Ты — моя дочь. Ты должна уметь защищать себя». Он вручил мне первый настоящий клинок, сказав: «Никогда не вкладывай меч в ножны, не обтерев его от крови врага и грязи. И никогда не убивай безоружного и невиновного». Я запомнила.

Она опустилась на колени там, где когда-то стоял трон.

— Прости меня, отец. Я не смогла защитить тебя. Я не смогла защитить маму. Я ничего не смогла сделать.

Она поцеловала обугленное пятно, поднялась.

Она нашла свою комнату на втором этаже, куда вела полуразрушенная лестница. Пришлось пробираться с большой осторожностью. Дверь была сорвана с петель и валялась на полу, покрытая слоем сажи. Внутри — запустение. Обои, когда-то нежно-голубые, обвисли клочьями. Кровать сломана, тюфяк сгнил. Окно заколочено досками, но сквозь щели пробивался солнечный свет, рисуя на полу золотые полосы.

Айрин прошла в угол, где когда-то стоял её письменный стол. От стола остались только ножки. Но на одной из них, прибитая гвоздём, висела небольшая деревянная фигурка — волк, вырезанный отцом, когда ей было шесть лет.

Она сняла фигурку, прижала к груди.

— Я жива, папа, — прошептала она. — Я жива, и я борюсь. За Ингрию, за нас всех. Нас так мало осталось. Но я теперь не одна — у меня есть любимый. Его зовут Лекс. Мы вместе возродим Ингрию.

Фигурка была тёплой — от её рук, от её дыхания.

Она оглядела комнату, запоминая каждую деталь. Вот здесь стоял её гардероб — мама собственноручно вышивала на платьях цветы, потому что Айрин не любила простые ткани. Вот здесь — кресло, в котором она читала книги при свечах, когда не могла уснуть. От кресла остался только скелет, когда-то обтянутый дорогой обивкой.

Она подошла к подоконнику. Под слоем пыли, в щели между камнями, заметила что-то маленькое. Подняла. Материнский гребень — серебряный, с инкрустацией, один зуб сломан. Её мать всегда расчёсывала им волосы перед сном, Айрин, маленькая, стояла рядом и ждала, когда мама причешет и её.

— Терпи, дочка, — говорила мама, распутывая узелки. — Красота требует жертв.

Айрин сжала гребень в кулаке, прижала к губам.

«Спасибо, мама. Я сохраню его. И буду помнить каждое твоё слово». Как он сохранился, и никто его не нашёл. Чудо.

Она вышла на балкон, который по какому-то стечению обстоятельств уцелел. Каменные перила обвалились местами, но площадка ещё держалась. Отсюда открывался вид на весь город — на то, что от него осталось.

Чёрные остовы домов, обгоревшие деревья. Улицы, по которым когда-то ходили люди, теперь были завалены щебнем и пеплом. Над мёртвым городом стояла тишина. Такая тишина, что звон в ушах казался громче любого крика.

Айрин стояла, сжимая остатки перил, и смотрела вниз.

— Вот что осталось от Ингрии, — прошептала она. — Пепел и камни. И память, которую никто не может сжечь.

Слёзы текли сами, она не вытирала их. Ветер трепал волосы, бросал в лицо колючую пыль, смешанную с пеплом. Казалось, сама земля оплакивала себя.

Она опустилась на колени прямо на грязь и холодный камень балкона. Закрыла глаза.

— Волки севера, встаём из тьмы, — начала она тихо, но с каждым словом голос крепчал. — За свободу биться рождены. Пусть враги запомнят наши имена, Ингрия была, Ингрия будет, Ингрия жива.

Помолчала, переводя дыхание. А потом запела — не молитву, не заклинание. То, что пели её предки, когда хоронили павших, когда провожали их в последний путь. Ту самую песню, что когда-то бабка напевала ей перед сном, рассказывая о старых королях и великих битвах.

Тихий, надтреснутый голос разносился над руинами, над сгоревшим городом, над всей этой болью и пеплом:

Ночь над горами, темень густа, Ветер уносит наши слова. Кто не сломался — тот доживёт, Кто не боялся — тот не умрёт.

Песня лилась сама собой, слова рождались из памяти, из крови, из самого воздуха, который когда-то был наполнен голосами живых. И вместе с песней приходили лица — тех, кто ушёл, но не исчез до конца. Тех, кто жил в этой земле и этой землёй стал.

Камень хранит тепло наших рук, Тьма отступает, слышится стук Сердец, что бьются в такт одному — Выжить и выстоять в этом аду.

Зураб, стоявший внизу, снял шапку. Один сталкер перекрестился, второй опустил голову. Даже гоблины замерли, не понимая слов, но чувствуя — это что-то очень важное.

Спите, усталые, в каменный сон, Пусть вам приснится мир без имён, Где нет ни боли, ни горьких потерь, Только дорога, и ты ей теперь.

Последние слова повисли в воздухе. Айрин замолчала. Тишина стала опять абсолютной. Казалось, даже ветер притих, слушая.

Только дорога, и ты ей теперь. Утро настанет, сменится ночь, Тех, кто остался, не превозмочь. Мы ещё встретим рассвет впереди — Ты только веру в себе сохрани.

Она открыла глаза. Перед ней всё ещё были руины. Но теперь она смотрела на них иначе — не как на кладбище, а как на обещание. Ингрия была не в камнях. Ингрия была в тех, кто помнил. В тех, кто пел. В тех, кто не сдавался.

— Поищем тайник, — сказала она, поднимаясь.

Тайник находился под северной башней, как и говорил Эрвин. Но вход был завален камнями — то ли специально замаскировали, то ли насыпались сами. Зураб и сталкеры разобрали завал за час, гоблины помогали как могли — таскали мелкие камни, сверкая глазами.

— Там что, золото? — спросил один из гоблинов.

— Нет, — ответила Айрин. — Чертежи.

— Эх, — разочарованно протянул другой. — Чертежи — это тоже ценно, но золото лучше.

Лестница вниз была крутой, ступени стёрлись от времени. Внизу, в маленькой каменной комнате, стояли сундуки. Сотни чертежей! Оружие Древних, механизмы, карты эфирных потоков, схемы порталов, записи ингрийских мастеров о свойствах металлов и кристаллов.

— Мать честная, — выдохнул сталкер.

— Это только начало, — сказала Айрин, проходя вдоль сундуков. — Здесь то, что наши предки собирали веками. Прятали от эльфов. Каждый чертёж — чья-то жизнь. Каждый свиток — чья-то надежда, что однажды Ингрия окрепнет и восстанет.

Она взяла один из свитков, развернула. Чертеж арбалета — не обычного, а такого, что мог стрелять втрое дальше. Другой — схема подземного хода под Стальным Шпилем. Третий — описание резонансных кристаллов, усиливающих эфирные импульсы. Четвёртый — чертёж портала, не такого, как у Древних, а своего, ингрийского, работающего на кристаллах, которые добывали здесь, в горах.

— Всё это нужно вывезти, — сказала она. — Ничего не оставлять.

— А если не вывезем? — спросил один из сталкеров.

— Тогда уничтожим. Чтобы врагу не досталось. Лучше пусть исчезнет, чем эльфы используют против нас.

Она взяла ещё один свиток, положила в мешок. Потом ещё. Руки дрожали, но она не останавливалась. Каждый свиток был голосом предков. Каждый чертёж — криком «не сдавайтесь».

Когда последний сундук был поднят наверх, Айрин осталась в комнате одна. Она оглядела пустые стены, каменный пол, потолок, который помнил голоса её предков.

— Простите, что я не спасла вас, что я не среди вас, — прошептала она. — Простите, что не пришла раньше. Простите, что Ингрия в руинах, а я ношу чужое имя и не коронована. Простите, что я не та королева, которую вы ждали. Я ещё не готова. Но я учусь. Каждый день.

И тут ей показалось, что стены дрогнули. Или воздух задрожал? Из темноты выступили тени — прозрачные, мерцающие, с лицами, которых она не могла разглядеть, но почему-то знала: это те, кто жил здесь раньше. Воины, короли, королевы, простые мастера и слуги. Те, кто не дожил до этого дня. Те, кто сгорел в пожарах. Те, кто умер на Кристаллических полях и вернулся уже духом назад. Те, кто задохнулся в дыму.

Они смотрели на неё. Без злобы, без упрёка. С надеждой.

Айрин замерла. Сердце колотилось где-то в горле.

Один из призраков — высокая, когда-то гордая, красивая женщина с короной на голове, её бабка, которую она помнила по детским портретам, — склонилась в поклоне. За ней — остальные. Поклонились ей, как королеве. Не той, что на троне, а той, что повела народ за собой. Той, что не побоялась вернуться в пепел.

Айрин не знала, что сказать. Слёзы снова потекли по щекам, она не замечала их совсем.

— Я не достойна, — прошептала она. — Я пока не сделала ничего. Я только начала.

Призраки выпрямились. Женщина в короне улыбнулась — тепло, по-матерински. Они исчезли, растворились в воздухе, оставив после себя только лёгкое дуновение ветра и запах старых трав — тот самый, которым пахло от бабушкиного платья, когда Айрин была маленькой.

— Я сделаю всё, что смогу, и даже больше, — сказала Айрин в пустоту. — Клянусь памятью предков. Клянусь отцом и матерью. Клянусь Ингрией.

Она вышла из подвала, поднялась по лестнице, вышла на воздух. Зажмурилась от солнца.

— Всё, — сказала она. — Грузите.

Когда последний сундук был загружен, а мешки с чертежами увязаны, Айрин в последний раз оглянулась на развалины дворца. Солнце клонилось к закату, окрашивая обгоревшие стены в багровые тона. Казалось, что камни горят — огнём и памятью.

— Выезжаем, — сказала она, и отряд двинулся прочь из мёртвой столицы.

Глава 20. Дорогами теней. Часть 2

Месяц Валонар, 2002 г. Э.С. Время: продолжение после выезда из руин Ингрии Место: Руины Ингрии (восточные ворота) / База Лекса / Дальняя кладовая

У восточных ворот, где когда-то стояла стража города, а теперь зияла пустота, Айрин натянула поводья.

— Стойте.

Из-за обгоревшей стены выступили трое в серых плащах, с лицами, скрытыми капюшонами. Третья сбросила капюшон, Айрин узнала её — Мать Иллария, жрица Лирны, которую Лекс встречал в Механосе.

— Не стреляйте, — сказала Иллария, поднимая пустые руки. — Мы не враги.

Зураб положил руку на топор, но не стал вытаскивать.

— Что вам нужно? — спросила Айрин, не слезая с лошади.

— Предупредить, — ответила Иллария. — Рагнар готовит сделку с баронами за спиной Лекса. Он уже отправил посланника в Стальной Шпиль — договориться о цене.

— Цене?

— Золото и монополия на торговлю кристаллами после вашего поражения. — Тощий купец сделал шаг вперёд. — Рагнар думает, что эльфы победят. Он хочет быть на стороне тех, у кого больше шансов. А по итогу захватить всю власть в Механосе. Наивный.

— А вы думаете иначе?

— Мы думаем, что у вас есть большой шанс, — ответила Иллария. — Оппозиция в Совете Десяти готова поддержать вас. Но, как всегда, есть условие.

— И какое? — Айрин спрыгнула с лошади, подошла ближе.

— После победы Механос получит статус вольного города. Никакой власти баронов, никаких эльфийских надзирателей. Полное самоуправление. Свои законы, своя стража, свои налоги.

Айрин помолчала. А внутри у неё всё кипело. С одной стороны — предательство Рагнара, который готов продать их за презренный метал и власть, как какую-то скотину на рынке. С другой — эти трое, предлагающие сделку, от которой нельзя отказаться, но и доверять которым опасно. «Лекс бы на моём месте… — подумала она, — Лекс бы спросил, что они получат, если мы проиграем. И кто поручится за их слова?» Но спрашивать было некогда. Надо было решать сейчас, на месте, под этим серым небом, среди пепла и руин.

Пальцы её, сжимавшие поводья, дрожали — не от холода, от напряжения. Она сжала кожу так сильно, что костяшки побелели.

— Это не мне решать, по крайней мере одной уж точно, — наконец сказала она. — Окончательное слово за Лексом.

— Тогда передай ему, что время не ждёт, — сказал тощий купец. — Рагнар может согласиться в любой день. Если мы не успеем перехватить его посланника, бароны узнают о ваших планах.

— Я обязательно передам. — Айрин кивнула, но не двинулась с места. Её взгляд был тяжёлым, почти давящим. Она медленно обвела глазами купцов, Илларию — и задержалась на каждом, словно пыталась запомнить их лица на случай, если придётся мстить.

Иллария выдержала её взгляд, но первая опустила глаза.

— А теперь уходите, — сказала Айрин. — Мы не одни в этих руинах.

— И ещё, принцесса, — Иллария сделала шаг назад, но не уходила. — Береги себя. Ты нужна своему народу не только как символ, но и как живой человек. Не дай себя убить раньше времени.

— Не дам, — ответила Айрин, и в голосе её прозвучало столько стали, что ни у кого не возникло сомнений.

Иллария и купцы исчезли так же бесшумно, как появились. Только лёгкий шорох гравия под ногами напомнил, что они были здесь.

Зураб сплюнул.

— Вот так политика. Нож в спину от тех, кто клялся в дружбе.

Айрин не ответила. Она стояла, глядя в темноту, куда скрылись призрачные фигуры, и медленно, очень медленно разжимала побелевшие пальцы. Следы от поводьев остались на ладонях — красные, почти кровоточащие.

— Мы не можем доверять торгашам, — сказала она наконец, голос её звучал глухо. — Но можем использовать их страх перед эльфами. Это политика... И мне придётся учиться.

Она подняла глаза на Зураба. В темноте их взгляды встретились на мгновение — в этом коротком взгляде было больше, чем в любых словах. Он понял. Она знала, что он понял.

— Ты справляешься, — сказал Зураб, и в его голосе не было лести. — А теперь — в седло. Нас ждут.

Айрин вскочила в седло, взяла поводья. Оглянулась на развалины дворца. Там, на балконе, ей почудилась чья-то тень — высокая, в короне. Или просто игра света?

— Прощайте, — одними губами сказала она. — Я ещё вернусь. Когда Ингрия восстанет.

Она тронула лошадь, отряд двинулся в обратный путь. Айрин ехала молча, перебирая в голове слова Илларии. Вольный город. Механос. Новые союзники. И новые риски. Внутри неё всё ещё бушевала тревога, но она прятала её за маской спокойствия — той самой, которой учил её отец.

— Лекс будет не в восторге, — тихо сказала она.

— Лекс поймёт, — ответил Зураб. — Он вообще умный, человек. А теперь — не отставай. До базы ещё несколько дней пути.

Две луны уже поднялись над горами, когда отряд скрылся за поворотом. Позади остались пепел, руины и память, которую никто не мог уничтожить.

Пока Клык искал портал в Серых землях, а Айрин ездила в Ингрию, на базе кипела своя работа. Лекс и Грым почти не спали — разбирали механизмы, найденные в Гнезде, калибровали глушители, собирали турель. Но главной задачей было оружие. Два десятка винтовок, найденных в древнем хранилище, ждали своего часа. Звёздное железо, из которого предстояло сделать пули-стержни, наконечники для стрел, клинок.

Кузница Кор-Дума работала круглосуточно. Старый дворф метался между горном и наковальней, помогая Грыму. Лекс стоял у верстака, держа в руках одну из винтовок — старую, покрытую налётом, но всё ещё рабочую. Пластиковое ложе, металлический ствол, магазин на двадцать патронов. Оружие, созданное в другом, древнем, погибшем мире, но теперь служившее здесь, в мире, где правили мечи и магия.

— Семь штук в хорошем состоянии, — сказал Грым, протирая линзой ствол. — Остальные требуют чистки и замены пружин. Кор-Дум обещал помочь.

— А боеприпасы? — спросил Лекс.

— Патронов на складе около четырёх тысяч. Но мы можем сделать ещё — эти пули очень похожи на очень короткие арбалетные болты. А ещё я нашёл взрывчатую смесь в Гнезде, в герметичных контейнерах. Старая, но рабочая. Должна сработать.

— Пули-стержни из звёздного железа?

— Архитектор дал формулы. Если мы сделаем их правильно, они будут пробивать магическую броню и разрывать связь аватара с богом, а магов валить на повал. — Грым вздохнул. — Но на это уйдёт много времени.

— И сколько мы уже сделали? — спросил Кор-Дум, вытирая молот о тряпку, с которой не расставался даже в редкие минуты отдыха.

— Стержней для пуль — около полусотни, — ответил Грым, сверяясь с записями, покрытыми сажей и эфирной пылью. — Наконечников для стрел — почти сотня. А клинок… клинок только начали.

— Мало, — сказал Лекс, разглядывая мерцающий слиток на верстаке. — Но если каждый из наших стрелков сможет сделать хоть один точный выстрел… этого хватит, чтобы пробить защиту аватара.

— Точный выстрел, — хмыкнул Кор-Дум. — Ты сначала их научи в мишень попадать, а потом говори про аватаров.

— У нас есть время, — ответил Лекс, не оборачиваясь. — Клык ещё не нашёл портал, Айрин вернётся только через несколько дней. Мы сделаем столько, сколько сможем.

Кор-Дум покачал головой, но промолчал. Он знал: Лекс прав. Лучше иметь двадцать точных выстрелов, чем сотню вслепую.

— Клинок из звёздного железа я сделаю, — сказал Кор-Дум, берясь за молот. — Но мне нужна помощь — металл капризный, не поддаётся обычной закалке. Грым говорит, нужен резонатор эфирных потоков, чтобы стабилизировать структуру.

— Резонатор есть, — сказал Грым, указывая на один из механизмов, привезённых из Гнезда. — Архитектор объяснил, как его подключить. Но нужен кто-то, кто сможет контролировать подачу эфира.

— Я попробую, — сказал Лекс. — Эфирное зрение поможет видеть, где металл слишком горячий, а где — недостаточно.

— Ты кузнец?

— Нет, ты же знаешь. Я инженер. А инженерия — это не только чертежи, это понимание того, как металл ведёт себя под нагрузкой. Доверься мне.

Старый дворф покачал головой, но спорить не стал.

На следующее утро Лекс собрал всех, кто умел обращаться с оружием, в тренировочном зале — широкой пещере, где когда-то дворфы хранили руду, а теперь расчистили для стрельбищ. Два десятка человек стояли в шеренгу, сжимая в руках винтовки. Кто-то смотрел с благоговением, кто-то — с опаской. Шило прихрамывал вдоль строя, поглядывая на новобранцев.

— Это не арбалеты, — сказал Лекс, выходя вперёд. — Не луки. Это оружие, которое может убить с расстояния в триста шагов. Но только если вы научитесь им пользоваться.

Он поднял свою модернизированную винтовку, передёрнул затвор, досылая стержень.

— Первое — позиция. Стойка должна быть устойчивой. Ноги на ширине плеч, корпус чуть вперёд. Винтовка прижимается к плечу, щекой к прикладу. Смотрите через целик и мушку, не жмурьтесь.

Он показал, как встать, как держать оружие, как целиться. Потом сказал ближайшему добровольцу:

— Теперь ты попробуй.

Парень неловко взял оружие, прижал к плечу, зажмурился.

— Глаза открой — врага не увидишь, — сказал Лекс. — Расслабься. Дыши ровно. На выдохе нажимай на спуск.

Парень выдохнул, нажал. Выстрел хоть и не такой громкий, как от порохового, но в пещере всё равно прозвучал довольно громко, отдаваясь эхом от стен. Пуля ушла в потолок.

— Ничего, — сказал Лекс. — В первый раз у всех так. Давай ещё раз.

Он прошёл вдоль строя, поправляя каждому стойку, объясняя, как перезаряжать, как менять магазин, как чистить оружие. Потом отобрал пятёрку тех, кто схватывал быстрее, и поручил им тренировать остальных.

— Шило, ты за старшего, — сказал Лекс. — Ты стрелял из такой винтовки раньше. Покажешь им, как целиться по-настоящему.

— Покажу, — кивнул Шило. — Бабка моя говорила: «Учиться стрелять — не горшки обжигать». Но и не мечи метать. Тут точность нужна. Хотя она это про арбалеты говорила.

— Вот и учи их точности.

Следующие два дня Лекс провёл в кузнице. Кор-Дум и Грым плавили звёздное железо, Лекс следил за резонатором, корректируя подачу эфира. Писк ползал по верстаку, подавая инструменты.

— Температура поднимается, — сказал Грым, глядя на показатели. — Ещё немного — и металл разрушится.

— Держи, — ответил Лекс, понижая мощность. — Кристалл резонатора нестабилен, но, если не дёргаться, выдержит.

Кор-Дум опустил молот. Звон металла разнёсся по кузнице.

— Первый слиток готов, — сказал он, поднимая заготовку для клинка. — Ещё пять, и сделаем клинки для всего отряда.

— Клинки — это хорошо, — сказал Лекс, вытирая пот со лба. — Но главное — пули. Десять штук на каждую винтовку. Этого хватит, чтобы пробить защиту аватара.

— А если промахнёмся? — спросил Грым.

— Тогда будем надеяться на стрелы и кинжалы.

Лекс взял готовый стержень из звёздного железа — маленький, холодный, с мерцающей внутри искрой. Вложил в обойму, закрепил.

— Будет работать, — сказал он. — Должно работать.

Писк издал утвердительный писк.

Дальняя кладовая базы находилась в самом конце жилого уровня, за старой штольней, которую давно перестали использовать. Сюда очень редко заглядывали, кристаллы-светильники горели вполнакала, воздух был спёртым, пахло плесенью и старой ржавчиной. Для заговорщиков — лучше не придумать.

Радим пришёл первым. Он сидел на перевёрнутом ящике, сжимая в руках кружку с водой, которую так и не поднёс к губам. Яромир, старый воин с лицом, изрезанным шрамами как старая карта, стоял у стены, опираясь на меч. Трое ингрийцев — молодые, но уже познавшие вкус поражения, — сидели в углу, перешептываясь. Родион, выпущенный из каземата, но ещё не принятый в круг доверенных, занял место у входа — слушать, но не встревать.

— Все здесь? — спросил Радим.

— Все, кто рискнул прийти, — ответил Яромир. — Остальные побоялись. Или предали.

— Не предали. Просто ждут. Как и мы.

— А мы разве не ждём? — подал голос один из молодых, светловолосый парень с нервно бегающими глазами. — Мы уже полгода ждём. Лекс чужаков набирает, а своих не замечает. Айрин совсем голову потеряла.

— Айрин — наша королева, — резко сказал Радим. — Не смей так о ней говорить.

— Королева, которая спит с чужим? Которая позволяет этому инженеру вертеть собой? — молодой вскочил, но Яромир положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Сядь. И слушай.

Парень сел, но продолжил буравить Радима взглядом.

— Я не хочу убивать Лекса, — сказал Яромир после паузы. — Он дал нам кров, оружие, шанс. Я видел, как он рискует собой. Не могу поднять руку на такого.

— И не надо, — ответил Радим. — Мы не будем его убивать. Мы изолируем его. Временно. Пока Айрин не одумается.

— А если она не одумается? — спросил другой молодой, с перебитым носом. — Привыкла, привязалась к нему, как к родному.

— Тогда мы предложим ей выбор. Остаться с нами — или уйти.

— И она выберет его. Ты же знаешь.

Радим молчал. Пальцы его, сжимавшие кружку, побелели.

— Тогда мы отпустим их обоих, — сказал он наконец. — И будем строить Ингрию без них.

— Без них — это без Айрин? — усмехнулся Яромир. — Ингрия без королевы — не Ингрия.

— Ингрия — это не один человек, — твёрдо сказал Радим. — Это земля, память, песни. Айрин — символ, живой. Но если символ отказывается от своего народа, народ находит другой.

— Какой? — спросил светловолосый.

— Я не знаю. Но найдём. Должны найти.

В кладовой повисла тяжёлая тишина. Кто-то кашлянул, кто-то скрипнул дверью. Родион, стоявший у входа, не выдержал.

— Вы все дураки, — сказал он негромко.

Все обернулись.

— Что ты сказал? — спросил Яромир, положив руку на эфес меча.

— Я сказал — дураки. — Родион вышел в центр комнаты. Он был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд горел. — Вы хотите вернуть Ингрию? Идите к Лексу. Спросите его, что он предлагает. Поговорите с ним, как мужчина с мужчиной.

— Он не поймёт, — сказал Радим.

— А вы пробовали? — Родион усмехнулся. — Я пробовал. Он меня простил. Не сразу, не до конца, но дал шанс. И я не хочу его предавать.

— Ты — бывший убийца, — бросил светловолосый. — Ты не знаешь, что такое верность.

— Знаю, — тихо сказал Родион. — Я предал тех, кто верил мне. И теперь каждый день просыпаюсь с этим. Не надо впутывать меня в свои тайны и тёмные делишки, я всё равно не приму участия. Но я скажу одно: если вы тронете Лекса — вы тронете единственного, кто дал нам надежду.

— Ты чего к нам пришёл? — спросил светловолосый, уже не так агрессивно, скорее растерянно. — Тебя вообще не звали.

— А я и не напрашивался, — Родион усмехнулся, но усмешка вышла кривой, даже горькой. — Просто пришёл посмотреть, как вы сами себе могилу роете, не надоело. Вы думаете, Лекс не знает? Он всё знает. Он просто ждёт, как вы будете действовать. А вы чего ждёте? Только он ждёт, чтобы победить, а вы — чтобы предать.

— Мы не предаём! — выкрикнул молодой с перебитым носом, сжав кулаки. — Мы за Ингрию! А он — чужак! Он никто нам.

— А кто тогда? — Родион обвёл их взглядом, тяжёлым, почти давящим. — Вы хотите вернуть Ингрию? Так верните сначала себе доверие. А без Лекса вы — ничто. Он — единственный, у кого есть план. У вас — только ваши глупые обиды. Обиды не строят королевства.

Никто не ответил. Родион развернулся и вышел, не дожидаясь, пока кто-нибудь найдёт, что сказать.

В кладовой снова повисла тишина.

— Он прав, — неожиданно сказал один из молодых — тот, что сидел молча до этого. — Мы не знаем Лекса. Мы знаем его только по слухам. А слухи распускает Мираэль.

— Ты предлагаешь ему довериться? — спросил Радим.

— Я предлагаю не торопиться, — ответил парень. — Посмотреть, чем кончится поход в чертоги. Если он вернётся победителем — это изменит всё. Если погибнет — тогда и решим.

— А если вернётся, но слабым? — спросил светловолосый.

— Тогда у нас будет время подумать.

Яромир почесал затылок.

— Логично, — сказал он. — Лекс не враг. Он — инструмент. Как меч. Мечом можно убить врага, но можно и пораниться.

— Ты предлагаешь ждать? — Радим поднялся.

— Я предлагаю не делать глупостей, — ответил Яромир. — Мы — ингрийцы. Мы не убиваем безоружных. Мы не нападаем со спины. Мы не предаём своих. Если Лекс всё-таки станет чужим — тогда посмотрим. А пока будем помогать по мере своих возможностей.

— Даже если он уведёт Айрин?

— Даже если. Она — свободная женщина. Она сама выбрала свой путь.

Радим долго молчал. Через какое-то время всё же сел на свой ящик, поставил кружку на пол.

— Что ж, хорошо, — сказал он. — Ждём. Но если он проиграет, если чертоги сожрут его — мы возьмём власть в свои руки.

— Тогда да, согласен, — кивнул Яромир.

— Всё, расходимся, — сказал Радим. — По одному. Не привлекайте внимания. Оно нам сейчас ни к чему.

Люди начали расходиться. Родион ждал в коридоре, прислонившись к стене. Когда Радим поравнялся с ним, он тихо сказал:

— Ты поступил правильно.

— Я ничего не решил, — ответил Радим.

— Решил. Ты выбрал не убивать. Это главное.

Радим ничего не ответил. Он пошёл дальше, в темноту. А Родион остался в одиночестве, глядя ему вслед.

— Выживи, Лекс, ты должен выжить, — прошептал он. — Только выживи.

Писк, сидевший в вентиляционной шахте, выключил запись и бесшумно скользнул в темноту, унося доказательства с собой. Никто не знал, что в маленькой памяти железного паука сохранились все имена, все слова, все угрозы. И что Грым, получив запись, долго смотрел на неё, а потом спрятал в самый надёжный тайник — не для мести, а для того, чтобы доказать вину. Мало ли что может пригодиться. Если не пригодится, то и Кователь с ними.

Глава 21. Горький урок

Месяц Валонар, 2002 г. Э.С. Время: День — ночь Место: База, горный перевал, укреплённый склад баронов.

Командный центр гудел как никогда. Никто не видел Лекса таким. Не просто решительным — а как будто одержимым. Он стоял у карты, водил пальцем по извилистой линии, ведущей к горному перевалу, в этом движении было что-то от хищника, который наконец учуял добычу. Последние недели удары сыпались один за другим: аватар повержен, храм Нергал взорван, звёздное железо лежит в кузнице, и еще много не столь значительных событий. Впервые за долгое время он почувствовал, что может не только обороняться, но и наступать.

— Склад баронов, — сказал он, не оборачиваясь. — Здесь они держат кристаллы и оружие. Разведка докладывает: охрана — два десятка новобранцев, пара магов для поддержки. Ничего серьёзного. Очень заманчивая цель.

Клык сидел в тени, прислонившись к стене, грыз свою неизменную травинку. Его цепкие глаза сталкера скользили по карте, останавливаясь на каждой отметке.

— Данные слишком лёгкие. Склад в горах, а охрана — зелёные сопляки? Не похоже на Валтара. Он никогда не оставляет ценности без надёжной защиты. Это или они нас недооценивают, или заманивают.

— Они сильно ослаблены после Ущелья Скорби, — возразил Лекс, в его голосе прозвучало нетерпение. — Это наш шанс. Плюс я возьму винтовку. Если встретим магов — снимем с дистанции.

— А если всё же это ловушка? — подал голос Грым. Писк на его плече издал короткий, встревоженный писк — дроид чувствовал неладное, но не мог объяснить.

— Тогда мы будем готовы, — отрезал Лекс и посмотрел на Грыма так, что тот не решился продолжать.

— Клык собирай отряд. Выдвигаемся немедленно. Отдал приказ Лекс.

У ворот их уже ждали. Грук стоял в стороне с двумя своими воинами — крупными, молчаливыми орками, чьи топоры поблёскивали в свете кристаллов. Все трое были при полном вооружении.

— Ты опять не говорил, что берёшь нас, — бросил Грук, не спрашивая, утверждая.

— Ты нужен здесь.

— Здесь остались много мои люди. Пятерых хватит для обороны, а их больше. А я хочу увидеть, как горят склады баронов, как трещат их черепа. — Грук оскалился, обнажив клыки. — Это моя плата, тебе.

Клык хотел возразить, но Лекс остановил его жестом.

— Хорошо. Идёте по моей команде. Без самодеятельности. Никакой орской удали — только тишина и точность.

— Договорились, — Грук хлопнул ладонью по топорищу.

Отряд выступал затемно, когда две луны уже скрылись за горами. Впереди шли четверо матерых сталкеров — скрытые капюшонами, они старались держаться всё время в тени, с арбалетами наготове. Один из них, тот, что повыше, постоянно поправлял капюшон — нервный жест, который Клык замечал уже много раз. Другой, коренастый, нёс арбалет так, будто это было продолжением его руки. Третий, помоложе, то и дело оглядывался — он не боялся, просто мониторил более тщательно окрестность. Четвёртый шёл молча, не издавая ни звука, только глаза поблёскивали из-под капюшона. Все они чувствовали опасность.

За ними шли — Клык и Шило. Грым с Писком на плече замыкал шествие. Двое добровольцев из новобранцев пристроились за ними. Один из них, совсем юный, с только что пробившимся пушком над губой, сжимал меч так, что костяшки побелели. Второй был постарше, спокойнее, но и его руки дрожали.

Грук и два его орка замыкали колонну. Орки шли бесшумно — это всегда выглядело странно: громадные туши, которые переставляли ноги так, будто ступали по пуху. Только дыхание, ровное и тяжёлое, выдавало их присутствие.

Лекс шёл вторым, держа гаус-винтовку на ремне. Цепочка на шее была холодной, но не обжигающей — она не предупреждала. Или он настолько уверился и уже перестал её слушать?

Ущелье встретило их тишиной — такой плотной, что даже ветер, казалось, боялся дышать. Такой тишины просто так не бывает. Стены сходились, образуя каменный мешок, идеальное место для засады. Лекс внезапно осознал, что совершил страшную ошибку. Но отступать было поздно.

— Вперёд по одному, — скомандовал он шёпотом. — Держать дистанцию.

Первый сталкер — тот, что поправлял капюшон, — сделал десять шагов. Потом пятнадцать. Двадцать.

Где-то над головой, на склоне, качнулась тень.

Лекс успел выдохнуть. Только выдохнуть. И начался ад.

Мир взорвался багровым.

Магический разряд ударил из ниоткуда — ослепительная, шипящая молния, пахнущая озоном и жжёным камнем. Она вошла в грудь первого сталкера, тот даже не успел вскрикнуть. Тело выгнулось дугой, на секунду, на одно мгновение, Лекс увидел его лицо — бледное, с вечно озабоченным выражением, теперь застывшее в гримасе удивления. Потом он рухнул, изо рта повалил дым.

— Засада! — закричал Клык, почти никто его не услышал, голос утонул в грохоте.

Из расщелин, из-за валунов, с вершин, с небес — отовсюду — хлынули тени. Элитные воины баронов в чёрных доспехах, молчаливые, быстрые, как аспиды. Они не кричали, не рычали — только сталь звенела о сталь. Маги в серых мантиях поднимали руки, багровые огни загорались на их ладонях.

А с флангов выдвигались големы. Лёгкие, манёвренные, с жёсткими манипуляторами, которые вращались с сухим металлическим стуком. Цок-цок-цок. Левая рука — лезвие. Правая — клешня. В груди пульсировали кристаллы, наполняя воздух мерзким, давящим гулом.

Их было втрое больше, чем ожидалось, плюс еще и големы. Неужели бароны даже на такое решились.

— Нас обманули! — рявкнул Клык. — Отходим!

Поздно. Задний проход уже перекрыт.

Второй сталкер — коренастый, молчаливый — успел выстрелить. Болт сорвался с ложа, свистнув, вонзился в плечо ближайшего эльфа. Тот охнул, но не упал. А коренастый уже перезаряжал арбалет, когда из темноты вылетела стрела.

Она вошла ему в шею — точно, с хрустом ломающейся трахеи. Он схватился за древко, пытаясь вытащить, но пальцы скользили по крови. Он упал на колени, повалился ничком, и всё, что осталось, — это хрип, булькающий, быстро затихающий.

Третий сталкер — молодой, с первой сединой на висках, — не стал бежать. Он отстреливался, пока не кончились болты, выхватил нож и бросился с криком на голема. Голем встретил его ударом металлической лапы. Парень попытался уклониться — нырнул вниз, пропуская лезвие над головой, ударил ножом в сочленение. Клинок вошёл по рукоять, и из раны брызнула слизь, что заменяла големам кровь. Голем дёрнулся, заскрежетал, но всё же второй лапой поймал сталкера за плечо. Клешня сжалась — раздался треск ломающейся ключицы, парень дико заорал. От страха — а еще больше от дикой боли. Голем поднял его в воздух, швырнул о стену. Позвоночник хрустнул — сухо, как ломается сухая ветка. Он ещё дышал, когда двое эльфов почти синхронно добили его мечами.

Четвёртый сталкер скользнул в тень. Он двигался бесшумно, как кошка, обходя врагов с фланга. Лекс видел его краем глаза — серую тень среди серых камней. Он почти прорвался. Почти, но всё же чуть не хватило. Маги нашли его раньше. Огненный шар взорвался в двух шагах, осколки камня и металла изрешетили его тело.

Кровь брызнула на стену — ярко-алая, почти чёрная в свете магии.

— Их всех убили? — прошептал кто-то из новобранцев. — Всех, так быстро?

Никто не ответил.

Один из новобранцев, тот, что с пушком над губой, бросился вперёд со связкой кристаллов. Он бежал, размахивая бомбой, Лекс закричал «Назад не надо!», но парень его уже не слышал. Или не хотел слышать. Магический разряд настиг его раньше — молния ударила в грудь, он сгорел заживо, превратившись в факел. Он сделал ещё два шага, прежде чем упасть, на камнях остался чёрный, обугленный след.

Второй новобранец, постарше, успел. Он подобрал связку из рук погибшего, вжал детонатор бросился под ноги двух големов. Лекс видел его лицо — спокойное, даже умиротворённое. Он знал, что сделал, знал, что не вернётся. Но всё таки сделал это.

Взрыв разорвал тишину ущелья.

Осколки металла и кристаллов разлетелись в стороны, срезая траву, камни, жизнь. Одного голема разорвало пополам, второго отбросило к стене, его кристалл погас навсегда. Парень исчез. Даже кровавого пятна на камнях не осталось — только дым, медленно плывущий к небу и растворяющийся в нем.

Орк, один из воинов Грука, прикрывал Клыка. Он стоял между сталкером и лучниками, его топор пел — разрубая стрелы в воздухе, снося головы, круша доспехи. Он двигался не как туша, что можно было заподозрить, глядя на него — он был как неудержимый вихрь. Каждый удар — со всей силы, с хриплым выдохом, с брызгами крови. Клинок входил в плоть, ломал кости, орк не останавливался ни на секунду.

Стрела пришла сбоку — никто не заметил лучника, затаившегося на выступе. Она вошла орку в спину, между лопатками, пробив лёгкое. Он замер на секунду, опустил топор, посмотрел на древко, торчащее из груди. Потом перевёл взгляд на Клыка.

— Уходи, — сказал он. Голос был хриплым, от боли, но спокойным как будто это какая-то мелкая досада, а не стрела в теле. — Моя задержать их сколько смогу.

Он сделал шаг вперёд, поднял топор, бросился на ближайших солдат, размахивая им одной рукой. Второй рукой он держался за стрелу, но не выдёргивал — знал, что кровь хлынет быстрее, а значит он заберет с собой меньше врагов. Он успел убить ещё двоих, прежде чем рухнул.

Грук выдернул его тело из-под ног бегущего голема, на секунду замер, закрыл глаза. Пальцы его, грубые, в мозолях, аккуратно прошлись по лицу погибшего, смыкая веки. Он что-то прошептал на своём языке — короткое, гортанное, похожее на клятву. А потом взревел — так, что камни, казалось, задрожали от его ярости. Бросился в бой, снося голову первому врагу, второму, третьему.

Когда они вырвались из ущелья, в отряде осталось меньше половины. Лекс оглянулся: за спиной — чёрные стены, дым, крики умирающих. А впереди тишина. Такая, что звон в ушах казался громче любого взрыва.

Грым бежал последним, спотыкаясь о камни. Писк на его плече издавал отчаянные, прерывистые писки — батарея садилась, сенсоры захлёбывались эфирными помехами. Магический разряд ударил в двух шагах, взметнув фонтан земли. Грыма отбросило в сторону, он ударился коленом и покатился по камням. Сумка с отцовским подарком — старым дворфским ключом-отмычкой — вылетела, кружась, упала в пыль.

Писк бросился к ней, вытянув манипуляторы, но батарея мигнула в последний раз и погасла. Дроид замер, беспомощно перебирая лапками по камню.

— Писк, ко мне! — крикнул Грым, но дроид не двинулся, ему не хватало заряда эфира.

Он смотрел на потерянную сумку. Его единственный фоторецептор — потухший, серый — всё ещё был обращён к отцовскому инструменту Грыма. Прости, хозяин, друг. Я не смог.

Лекс, пробегая мимо, схватил Грыма за плечо, рывком поднял. Грым вырвался, рванул назад — к сумке, к Писку, к отцовской памяти. Но Лекс был быстрее, успел его перехватить.

— Не глупи живым вернёшься — новый сделаем! — рявкнул он, увлекая Грыма за собой.

Грым не сопротивлялся, просто не осталось сил. Только смотрел назад, пока сумка не скрылась за поворотом. И его друг Писк, подобравшийся к ней, и беспомощно застывший рядом.

Дроид издал один последний писк — тихий, почти неслышный. Прощай, хозяин. Я остаюсь здесь.

На базу они вернулись затемно. Всего пятеро, а уходило двенадцать. Лекс, Грым, Клык, Грук и один из его орков. Он был — тяжело раненым, его тащили под руки Клык и Грук и еще одна потеря которую никто не ожидал Писк. Никто не говорил ни слова, этих слов просто не было. Только тяжёлое дыхание, хлюпанье крови в сапогах, и где-то вдалеке — плач женщин, уже знавших, что отряд вернулся не с победой, с пустыми руками и потерями.

Лекс прошёл в командный центр. Он не включил кристаллы. Сел в углу, прямо на пол, и закрыл лицо руками. В темноте его плечи дрожали.

Айрин тихо вошла следом, села рядом, молча обняла его. Не говорила «ты не виноват», не утешала — просто была рядом. Через несколько минут она встала, зажгла один кристалл — самый тусклый, чтобы видеть лицо.

— Это я виноват, — сказал он, не поднимая головы. Голос был глухой, чужой. — Я повёл их на смерть и потерял почти всех. Я даже не успел среагировать. Растерялся, понимаешь.

— Ты не мог знать.

— Мог. Клык предупреждал. Грым предупреждал. Я не слушал. Я думал, что я самый умный.

Айрин молчала.

— Я видел их лица. Они смотрели на меня перед уходом. Сталкеры — всегда хмурые, но доверяли. Новобранцы — боялись, но шли. Орк — он шутил с Груком на своём языке, и Грук улыбался. Они шли за мной. А я… — он замолчал, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — А я привёл их на бойню.

— Ты не мог знать, — повторила Айрин, теперь в её голосе была не мягкость, а сталь. — Но теперь мы знаем: предатель среди нас. Кто-то дал баронам точные данные о вашем маршруте, времени, численности и самое главное что там будешь ты.

Лекс поднял голову. В глазах — пустота, которую Айрин видела только однажды: когда хоронили Корнея.

— Родион.

— Проверим. — Айрин сжала его плечо. — Но не сейчас. Сейчас — прощайся с ними. Мы похороним их завтра.

Грук сидел у стены в казарме, не говоря ни слова. Его орки молчали рядом. Только сжатые кулаки, побелевшие костяшки выдавали, что он чувствует. На пальцах — чужая кровь, на лице — застывшая маска, которую не пробить.

Раненый орк лежал на лежанке, Грук не отходил от него, сам перевязывал рану, отказываясь от помощи Агафьи. Его пальцы, грубые, с мозолями от топорища, двигались с удивительной осторожностью. А рядом на тумбочке лежал топор погибшего. Грук взял его в руки, провёл пальцем по лезвию, потом по рукояти. Потом положил обратно.

Лекс подошёл, сел рядом.

— Я должен был вернуть его тело.

— Ты вернул нас, да не всех но вернул. Из безнадёжного боя — Грук не поднял головы, но в его голосе не было ни злобы, ни капли упрёка. Только усталость и тяжёлая боль. — Он знал, на что шёл. Мы знали. Орки не боятся смерти. Мы боимся умереть бессмысленно. Сегодня он умер не зря: мы выжили, мы продолжим бить баронов. И будем еще злее.

Он помолчал немного, потом добавил тише:

— И запомним: за каждого павшего они заплатят десятком своих.

Лекс кивнул. Грук положил тяжёлую руку ему на плечо, сжал — и отпустил.

В главном зале, когда все разошлись по своим углам, Агафья осталась у догорающего костра. Она долго смотрела на огонь, на угли, которые ещё хранили тепло, потом начала тихо, почти шёпотом, но странным образом каждое слово было слышно тем, кто замер в коридорах и в боковых проходах:

— Ой, ты, сокол мой ясный, Улетел в край опасный, Не вернулся домой, Остался в земле чужой…

Кто-то из женщин подхватил — тоненько, срывающимся голосом. Потом запела вторая, третья. Тихий, сдавленный плач поплыл под каменными сводами, смешиваясь с потрескиванием углей. Зураб стоял у входа, опустив голову, его пальцы, сжимавшие топор, дрожали. Кор-Дум сидел на наковальне в кузнице, сжимая в руке молот, но не смел ударить по наковальне — слушал, склонив голову. Лада, которую Агафья прогнала спать, сидела на лежанке, прижав к груди куклу, и тихо плакала, не понимая до конца, почему.

Шило слушал, прислонившись к стене в дальнем конце зала. Его лицо в свете кристаллов казалось серым, а в глазах была такая боль, которую он никогда не показывал. Он медленно достал из кармана флягу, поднёс к губам — и не отпил. Только сжал пальцы на металле. Этим вечером пела вся база.

Ночь затянулась. База затихла, но не спала. Шило сидел один у своего догорающего костра в дальнем углу главного зала — там, куда кристаллы почти не доставали, только отблески пламени плясали на стенах. Рядом никого — даже те, кто обычно не уходил до рассвета, слушая его байки, разбрелись. Он сжимал флягу, но не пил. Просто смотрел на умирающие языки пламени.

Перед глазами стояли лица. Те, кого он не спас. Сегодняшние: сталкер, поправлявший капюшон; новобранец, которого Агафья подкармливала; орк, шутивший с Груком. Их лица менялись, сливались, превращались в другое — давнее, то, что он пытался лишний раз не вспоминать.

Он погрузился в воспоминания. Молодой Шило, еще без седины, без хромоты, без этой вечной усмешки. Руины Механоса, запах пыли и древней ржавчины. Напарник Рыжий — веснушчатый, с вечно взъерошенными волосами, который всегда лез вперёд, крича: «Шило, не боись, я проверю».

— Рыжий, стой!

— Да нормально всё, смотри, какой проход!

Пол уходит из-под ног. Рыжий проваливается в темноту. Шило бросает верёвку, кричит «Держись!». Верёвка, старая, перетёртая, лопается. Крик Рыжего летит вниз, и в этом крике — всё: страх, боль, имя Шило, которое он выкрикивает, как последнюю молитву. Глухой удар. Тишина.

Шило тогда не полез вниз. Потому что боялся. А на следующее утро, когда вернулся с тросом и фонарём, нашёл только пятно крови на камне. Тела не было. Может, утащили твари. Может, Рыжий выжил и ушёл. Шило искал его три дня. Облазил все нижние уровни. Потом возвращался в Механос ещё три раза — через год, через три, через пять. Ни следа. Только верёвка продолжала лежать всё на том же месте, та самая, которая лопнула.

Шило вздрагивает, возвращаясь в настоящее. Фляга в руке дрожит, он наконец подносит её ко рту, делает судорожный глоток — горький, обжигающий. Не помогает.

И снова проваливается в воспоминания. Уже Маленький Шило на кухне у бабки. Она печёт пирожки — те самые, с капустой и яйцом, от которых весь дом пахнет уютом. Он крутится рядом, выпрашивая сладкий кусочек, хотя знает — сначала нужно поужинать. Она смеётся, хватает его за нос, пачкает мукой. «Смех, внучек, — это броня. Пока смеёшься, тебя не сломать».

Шило медленно достаёт из-за пазухи маленький потёртый амулет. Деревянная ложка — единственное, что осталось от той кухни, от бабкиных пирожков, от детства, которого больше нет и уже не будет. Он сжимает её в кулаке, прижимает к груди. Прячет её бережно обратно.

Рассвет заглядывает в окна-бойницы, серый свет разгоняет тени. В зал начинают заходить первые проснувшиеся. Шило поднимается, натягивает привычную кривую усмешку — ту самую, броню, которую ковал годами, удар за ударом, потеря за потерей.

К нему подходит Клык. Тоже не спавший — красные глаза, осунувшееся лицо.

— Ты чего тут сидишь? Всю ночь не спал?

— Да так, бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «Кто мало спит, тот долго живёт». — Шило усмехается, и сейчас в этой усмешке — вся его жизнь. Все крики, которые он не крикнул. Все верёвки, которые лопнули. Все лица, которые не забыть. — А я, видать, вообще бессмертный буду.

Клык хлопает его по плечу — тяжело, по-свойски, да брат мы такие. они уходят. Их ждет новый день и новые заботы.

Грым сидел в кузнице, сжавшись в углу, смотрел на пустые руки. Кор-Дум, заметив его состояние, молча положил рядом новый инструмент — грубый, ещё не обкатанный. Грым даже не поднял головы.

— Сынок, — тихо сказал Кор-Дум. — Инструмент — это железо. А железо можно переплавить. Отцовская память — в тебе, не в железе.

Грым ничего не ответил.

Они услышали звук на рассвете — не какой-то скрип двери, не шаги, а что-то другое. Тонкое, механическое, прерывистое. Писк. Писк-писк-писк.

Грым вскочил.

В дверях кузницы появился Писк. Он был в пыли, царапинах, одна секция отсутствовала, манипулятор волочился по камню со звоном. В другом манипуляторе он тащил старую, перепачканную сумку — ту самую. С отцовским ключом-отмычкой.

Дроид сделал несколько шагов, споткнулся, упал. Поднялся. Снова пошёл.

— Писк… — Грым бросился к нему, упал на колени, схватил дроида, прижал к груди, слезы катились из его глаз.

Писк издал последний, самый тихий писк. И затих. Батарея села окончательно, та зарядка, что он успел зарядить от дикого эфира что витал в воздухе после боя. Но сумка была рядом, он дошёл, он донес.

— Ты принёс… — прошептал Грым, развязывая её дрожащими пальцами. Ключ был на месте, целый, покрытый пылью.

Кор-Дум подошёл, посмотрел на Писка.

— Железяка, а поступает так как не стали бы некоторые живые. Во же… — проворчал он, но в голосе его была гордость. — Умная и верная.

Грым сидел на коленях, сжимая Писка в одной руке и отцовский ключ в другой. И плакал — впервые за долгое время. Никто не видел. Только Кор-Дум отвернулся к горну, делая вид, что раздувает огонь.

Писк не двигался. Но его фоторецептор, потухший, серый, всё ещё был обращён к хозяину. Словно он говорил: «Я вернулся. Как и обещал. Ещё в самом начале».

За усмешкой Шило — ложка, фляга, невыпитое до дна горе, верёвка, которая лопнула, и тело, которого он так и не нашёл. За молчанием Грыма — железный друг, который не бросил. И все они продолжат жить. Потому что броня не должна треснуть. Не сейчас. Она должна только становится крепче. Закаляться, как закаляется самая лучшая сталь.

Глава 22. Врата в небо

Месяц Валонар, 2002 г. Э.С. Время: Четыре дня пути — ночь Место: Горы, отдалённый ледник, скрытая пещера

Отряд Клыка выступил затемно, когда в горах ещё хозяйничали тени, а луны уже скрылись за хребтом. Грымза шёл первым — маленький, вертлявый, с картой, которую Зиг выменял у какого-то полоумного сталкера за три кристалла и мешок сушёных грибов. Но кто же признается в этом. Он всем говорил, что эта, с позволения, карта — его наследие, не меньше и не больше. Карта была страшной: горы на ней были нарисованы вверх ногами, реки текли из ниоткуда в никуда, а на полях красовались пометки: «здесь клад», «здесь тоже клад, но не нашли» и «а здесь до жути страшно, не ходить».

— Грымза, ты вообще уверен, что мы идём правильно? — спросил Клык на второй день, когда они в третий раз обходили один и тот же валун, чем-то отдалённо похожий на спящего медведя.

— А то! — Грымза даже не обернулся. — Я эту тропу знаю как свои пять пальцев, я тут не раз хаживал. Ну, может, не пять, а четыре с половиной, но это не важно.

— А почему тогда мы уже второй раз проходим мимо этого чертового камня?

— Потому что камень очень красивый. Я хочу, чтобы вы им налюбовались. — Грымза подмигнул. От такой наглости у Клыка начал нервно дёргаться глаз. Грымза вовремя заметил происходящие процессы. — Шучу, конечно. Карта немного врут, но мы почти на месте, зуб орка ставлю.

Коростыль и Шустрый, двое гоблинов, которых Клык взял с собой, шли позади и тихо переругивались. Коростыль утверждал, что Шустрый наступил ему на пятку, а Шустрый клялся, что это был точно не он, а «какой-то призрак, который шёл позади, вообще не виноват».

— Призраки не наступают на пятки, — сказал Клык, не оборачиваясь. — Они проходят сквозь предметы.

— А этот проходил и наступил, — обиженно ответил Шустрый. — У него, наверное, ноги тяжёлые. И вообще гоблин не предмет. Гоблин — это гоблин.

Клык только покачал головой. Гоблины были незаменимы в этих местах — они чуяли опасность за версту, умели прятаться в собственной тени и знали каждый камень в Серых землях. Но их непосредственность порой сводила с ума даже здорового человека.

Первый день прошёл без происшествий. Шли по заснеженным тропам, обходили трещины, пережидали метель в расщелине. Гоблины жаловались на холод, на голод, на то, что «у людей ноги длинные, а у нас — нет». В общем вели себя как обычно. Клык очень старался не обращать на всё это внимания. Он делал всё что угодно, чтобы не сбрендить с такими попутчиками: проверял арбалет, точил нож и думал о портале. А также о том, когда вернётся назад и избавится от этих засранцев.

Ночью, когда разожгли костёр, Грымза достал вяленое мясо и принялся делить его — строго поровну, но себе, конечно, чуть-чуть ровнее, отхватил чуть больше, чем остальным.

— Ты чего себе больше взял, а? — спросил Коростыль.

— Я ведущий, а значит главный, — важно ответил Грымза. — Ведущим нужно больше сил, чтобы дорогу не потерять.

— Ты уже три раза дорогу терял, — парировал Шустрый.

— Не терял, а уточнял. Это разные вещи.

Клык усмехнулся. С этими гоблинами не соскучишься.

На второй день началась настоящая горная круговерть. Тропа то взлетала вверх, то ныряла вниз, то исчезала вовсе, приходилось карабкаться по осыпям. Гоблины пыхтели, ругались, но всё же не отставали. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, они почувствовали запах. Не обычный звериный — сладковатый, тошнотворный, от которого у Клыка заслезились глаза. Гоблины замерли, принюхались.

— Ой как чую неладное, — прошептал Коростыль, его уши затряслись от волнения.

— Тихо всем, — сказал Клык, доставая арбалет.

Из-за валуна, метрах в тридцати, выступила тень. Она была больше волка — раза в полтора, с тёмно-серой, свалявшейся шерстью, из которой торчали острые шипы. Глаза твари горели багровым — не естественным огнём, а тем самым, мёртвым, который бывает у существ, искажённых, изменённых под действием чумы. Из пасти капала чёрная слизь, и там, где она падала на снег, оставались дымящиеся воронки. Пахло от неё так, что выворачивало на изнанку. Гнилью и ещё чем-то — неестественным, едким, от чего першило в горле.

— Тёмный эфир, — сказал Клык, взводя арбалет. — Не подходите близко.

Тварь зарычала — низко, протяжно, так, что у гоблинов подкосились ноги. Шустрый попытался убежать, но Клык схватил его за капюшон.

— Стоять. Бежать нельзя — нападёт сзади.

— А что делать?! — пискнул Шустрый, его глаза были размером с блюдце.

— Держаться вместе и не мешать.

Тварь развернулась и снова бросилась на самую опасную, как ей казалось, цель. Клык успел выстрелить — болт вошёл ей в бок, но тварь даже не замедлилась. Она прыгнула, Клык едва успел уйти в сторону с траектории её прыжка, почувствовав, как когти распороли воздух в сантиметре от его лица. Он откатился, выхватил нож и тут же получил удар лапой в бок, слава богу, он пришёл по касательной — но дышать всё равно стало тяжело.

— Ах ты, тварь! — выдохнул он, поднимаясь и чувствуя, как кровь заливает левый глаз — рассечённая бровь. Когда она успела его достать, он даже не заметил.

Тварь развернулась, готовясь к новому прыжку. Клык понял, он не успеет. Но тут случилось то, что тварь вообще не ожидала. Коростыль, тот, что оказался посмелее, схватил камень и запустил его твари в морду. Камень точно попал в нос — тварь дёрнулась, заскулила. Клык рванул к арбалету, это был шанс, схватил, перезарядил, но ложе уже было треснуто, и прицелиться точно было почти невозможно.

— Эй, ты, тварь! — крикнул он, привлекая внимание. — Иди сюда!

Тварь повернулась. Клык выстрелил, не целясь, на вскидку — болт вошёл в глазницу. Зверь взвыл так, что у гоблинов заложило уши, забился, заметался, но живучесть его была даже не звериной. Он бросился на Клыка, тот, не успев отбежать, подставил арбалет как щит. Зубы твари сомкнулись на ложе, окончательно раздавив её в щепки. Клык выхватил нож, больше похожий на кинжал, и с размаху вонзил в шею — по рукоять, провернул, вырвал, вонзил снова.

Тварь захрипела. Из раны хлынула чёрная, густая кровь, пахнущая гнилью и железом. Она отшатнулась, упала на бок, ещё несколько раз дёрнулась и застыла. Клык, не останавливаясь, ударил ещё раз — в горло, под челюсть. Только тогда он был уверен, что тварь сдохла окончаmente.

Клык стоял, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленный нож. На лице — рассечённая бровь, из раны текла кровь, смешиваясь с потом. В боку — глухая боль, рёбра, кажется, целы, но синяк будет знатный. Арбалет был сломан окончательно — ложе разбито, тетива порвана, блоки погнуты. Жаль, хороший арбалет был.

— Эй, Клык, ты там как? Живой? — пискнул Шустрый, выглядывая из-за камня.

— Живой вроде, — ответил Клык, вытирая лицо рукавом. — А арбалет — нет. Ну да ладно, главное, что сами все живы.

Гоблины вылезли из укрытий. У Коростыля дрожали руки, он сжал их в кулаки, чтобы не показывать. Шустрый вообще трясся мелкой дрожью, но пытался делать вид, что это от холода. Они подошли к твари. Коростыль осторожно ткнул её ногой. Тварь не шевелилась. Тогда Шустрый со злости пнул её в бок, потом ещё раз. Коростыль присоединился. Они пинали мёртвую тушу, приговаривая:

— Вот тебе! Будешь пугать и нападать на честных гоблинов!

— Это нечестно было! Мы тебя вообще не звали!

— Тварь поганая! Чтоб тебя черви съели!

Клык заметил, как у Шустрого всё ещё трясутся пальцы, когда тот замахивался для очередного пинка. Но он ничего не стал говорить. Пусть выплеснут страх. Без этого они потом всю дорогу будут дрожать.

— Всё, хватит, — бросил он. — Уходим, пока не пришли другие.

Гоблины нехотя отступили. Шустрый напоследок плюнул на тушу.

— Вот так, — сказал он. — Теперь будешь знать, как на нас лезть.

Клык подобрал обломки арбалета, сунул в мешок — может, Грым починит. Бровь саднила, бок ныл при каждом шаге. Перевязал лицо тряпицей и двинулся дальше. Гоблины больше не шутили. Шли молча, вздрагивая от каждого шороха.

На третий день они наткнулись на следы. Клык остановился, присел на корточки. В снегу — глубокие борозды, будто что-то тяжёлое волокли. И ещё следы — лапы, крупнее волчьих, с когтями, оставлявшими рваные края.

— Здесь прошло не меньше трёх тварей, — сказал он. — И недавно. Следы свежие.

— А они… это, они не вернутся? — спросил Коростыль, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не знаю. Но встречаться с ними нам точно не с руки. Сворачиваем в обход.

Они обогнули опасное место по узкому карнизу, где внизу зияла пропасть. Гоблины шли, прижимаясь к скале, и даже их обычная болтовня стихла окончательно. Только слышно было, как ветер свистит в расщелинах и где-то далеко, глубоко внизу, гремят камни.

К вечеру третьего дня они вышли к леднику. Синеватые глыбы нависали над ними, под ногами хрустел фирн. Гоблины, кажется, замёрзли окончательно, но жаловаться перестали — слишком устали даже для этого.

— Завтра точно будем на месте, — сказал Грымза, сверяясь с картой. — Если, конечно, не встрянем куда-нибудь.

— Оптимист, — буркнул Клык.

— Реалист, — поправил Грымза. — Я тоже себя иногда обманываю, чтобы легче было.

На четвёртый день к вечеру Грымза, шедший первым, вдруг остановился и поднял руку.

— Тише, — сказал он. — Здесь. Вон туда, в пещеру.

Тоннель сужался, потолок опускался. Вскоре пришлось идти согнувшись, а гоблинам это было только на руку — они вообще не выпрямлялись. Клык заметил, что стены стали гладкими, неестественно ровными, будто кто-то отполировал их тысячелетия назад. На камне проступали руны — старые, выцветшие, но ещё читаемые. При взгляде на них начинала кружиться голова, словно руны пытались проникнуть в сознание.

— Древние, — сказал Клык, останавливаясь. — Мы на месте.

Грымза подошёл к стене, провёл пальцем по рунам, поцокал языком.

— Осторожно, — сказал он. — Такие штуки иногда взрываются. Или открывают секретные двери. Или просто светятся. Я не помню.

— Ты не помнишь или не знаешь?

— Не помню, знаю или нет, — честно признался Грымза. — Но я всегда говорю «не помню», чтобы выглядеть умнее.

Клык вздохнул и двинулся дальше.

За поворотом тоннель расширился, и они вышли в огромную пещеру, вырубленную не природой, а чьими-то руками. Своды уходили вверх, теряясь в темноте, а в центре, на невысоком постаменте из чёрного камня, пульсировало голубое свечение. Это завораживало, но одновременно с этим почему-то тревожило.

Портал.

Он был похож на рану в воздухе — не на дверь, не на арку, а на разрез в самой ткани реальности. Края его мерцали, переливались, внутри была не тьма, а пустота, которая смотрела на тебя. Клык почувствовал, как волоски на руках встали дыбом. В ушах зашумело — не звон, а какой-то низкий, давящий гул, будто сама пещера гудела в такт пульсации портала.

Гоблины попятились. Коростыль схватился за голову, зажмурился.

— Ой как мне плохо, — прошептал он. — Она… она смотрит на меня.

— Кто? — спросил Клык.

— Не знаю. Но смотрит. Изнутри.

Шустрый вообще присел на корточки и закрыл уши руками. Грымза, хоть и побледнел, но устоял. Он достал какой-то кристалл и начал водить им вокруг портала, что-то бормоча.

— Пульсация ровная, — сказал он. — Эфирный фон повышенный, но терпимый. Кажется, работает.

— Кажется? — спросил Клык.

— Я не волшебник, я гоблин. Мы не говорим «точно», мы говорим «кажется». Так безопаснее.

Клык активировал браслет. Доверять гоблинскому компаньону он не собирался. Архитектор отозвался не сразу — голос был прерывистым, с помехами, будто сквозь снег.

— Портал идентифицирован… координаты… небесные чертоги… — Голос зашипел, потом снова прорезался. — Стабильность… критическая. Активация возможна… но не рекомендуется в данный момент. При подаче энергии кристаллов-накопителей… мощность… база может обеспечить. Тогда проход…

— То есть, если мы запустим портал, база останется без защиты? — спросил Клык.

— Временная потеря энергии… системы жизнеобеспечения… следящие кристаллы… глушители… отключатся на время активации и стабилизации.

— На сколько?

— Оценочно… от нескольких минут до… Точное время не известно.

Клык выключил браслет. Повернулся к гоблинам. Коростыль всё ещё сидел, зажмурившись, Шустрый трясся, но уже не так сильно.

— Уходим. Нужно доложить Лексу, что мы видели.

— А портал? — спросил Грымза. — Мы его охранять не будем?

— Некем. Или ты хочешь остаться? Завалим вход и надеемся, что никто не найдёт.

Гоблины быстро закивали. Оставаться они точно не хотели. Коростыль наконец открыл глаза, поднялся.

— Я туда больше ни ногой, — сказал он. — Ни за какие кристаллы.

— И я, — добавил Шустрый.

— Доживёте — тогда и поговорим, — ответил Клык.

Они двинулись обратно. Но на прощание Клык подошёл к порталу ближе, насколько мог, чтобы запомнить мельчайшие детали. Из пустоты повеяло холодом — не тем, от которого стынут конечности, а тем, от которого замирает душа. Ему показалось, что на секунду пустота дёрнулась, будто живое существо, которое почуяло добычу.

— Ещё встретимся, — сказал он порталу и отвернулся.

Обратный путь занял два дня. Шли быстро, почти не останавливаясь. Клык заметил, что у гоблинов прибавилось сил — страх перед порталом оказался сильнее усталости. Только однажды, когда他们 проходили мимо того места, где убили тварь, Шустрый замедлил шаг и с опаской покосился на валуны.

— А если их там много? — спросил он.

— Тогда мы узнаем об этом первыми, — ответил Клык. — Или последними.

— Не смешно.

— А я и не шучу.

На базу они вернулись через два дня после выхода из пещеры. Всего — шесть дней пути туда и обратно. Отряд был грязный, уставший, но довольный проделанной работой. Клык нёс в сумке обломки арбалета, на лице — свежий шрам через бровь, запёкшийся и опухший. Левый бок ныл при каждом шаге, он держался за него рукой, но ни на что не жаловался.

Гоблины, довольные, что живы, сразу разбежались по своим норам, напоследок ещё раз обсуждая, кто сильнее пнул тварь и кто из них больше «приближался к порталу». Клык прошёл в командный центр, облегчённо вздохнул. Его уже ждали.

Лекс стоял у карты, Айрин сидела рядом, перебирая какие-то донесения. Грым возился с Писком на верстаке, Кор-Дум курил трубку в углу, пуская кольца дыма к потолку. Шило, привалившись к стене, наблюдал за ними, изредка комментируя особенно удачные.

— Живой? — спросил Лекс, увидев разбитое лицо Клыка.

— Почти. — Клык опустился на табурет, бросил на стол обломки арбалета. — Арбалет сломал, не повезло. Тварь напала. Волк, но искажённый, заражённый. Здоровый, гад. Еле уделал. Гоблины помогли — камнем.

Грым поднял голову.

— Камнем? — удивился он.

— Обычным. Поднял с земли и кинул. Попал не то что в морду, а прямо в нос. Тварь отвлеклась на секунду, я и успел. — Клык потрогал бровь. — В прошлый раз я быстрее бегал.

— Ты как, Кователь с этим арбалетом? — Айрин пододвинула кружку с водой.

— Жить буду. Бровь рассекли, рёбра, кажется, целы. Синяк будет, но кости не сломаны. А тварь — нет, славная битва вышла. — Он отпил, поморщился. — Ладно, не о том речь. Портал нашёл.

Лекс подался вперёд.

— Где?

— В пещере под ледником. Четыре дня пути на северо-восток, в расщелине, которую не найдёшь без карты. Древний, работоспособный. Архитектор подтвердил — его можно активировать.

— Что для этого нужно? — спросил Грым, отрываясь от своих железок. Писк зажужжал, что показывало, что он почти цел, сканируя те обломки, которые остались.

— Энергия базы. Все кристаллы-накопители, какие есть. Камни слежения, глушители, системы жизнеобеспечения — всё отключится на время активации и стабилизации. От нескольких минут до бесконечности, зависит от потока подаваемой энергии, — подтвердил Архитектор.

Тишина повисла над столом. Кор-Дум перестал курить, уставился на Клыка. Шило присвистнул.

— На час? — переспросил Лекс. — Это уже плохо, а если больше… Значит, что, пока мы будем открывать портал, база останется без какой-либо защиты, только живая сила?

— Да, — Клык не отвёл взгляда. — Если бароны или эльфы узнают, они обязательно ударят. И мы не сможем достойно ответить. Камни слежения нас не предупредят, глушители не сработают, даже кристаллы-светильники погаснут.

— Это не просто риск, — сказал Кор-Дум, вставая. — Это почти самоубийство.

— А если мы ничего не сделаем, — возразил Клык, — боги сами придут к нам. Нергал не простит своего аватара. Мираэль не остановится. Рано или поздно они нанесут удар. И тогда уже ничто нам не поможет.

— Есть ещё один момент, — добавил Клык, понижая голос. — Портал нестабилен. Архитектор сказал, что он может схлопнуться в любой момент. Если мы не успеем — сможем уйти через другой портал? В Шпиле? В Гнезде?

— Архитектор говорил, что в Шпиле портал под контролем Магистериума, — ответил Грым. — А тот, что в Гнезде, мы не нашли. Он может очень глубоко, а может, и не существует вовсе. Этот — наш единственный вариант.

— Значит, выбора у нас как такового нет, — сказал Лекс. — Или мы идём как можно скорее, или мы уже не идём никогда.

— Тогда идём, да босс, — бросил Коростыль, появившись в дверях. Оказывается, они с Шустрым не ушли, а стояли в коридоре и слушали. — Мы этих богов… того… самое… — Он не нашёл слов, но Шустрый закончил за него:

— Пнуть хотим. Как тварь. Только аккуратнее. Боги всё-таки.

Лекс хотел возразить, но Клык его опередил:

— Я пойду с вами. К порталу. А в чертоги… сам понимаешь, не молодой уже. Но портал нужно открыть, и кто-то должен знать, как его активировать. И карту помню.

— Ты ранен, — сказала Айрин.

— Царапина. Да и зажило почти.

— А если осложнение какое?

— Тогда буду хромать и показывать дорогу. — Клык усмехнулся, и в этой усмешке не было обычной горечи. — Не беспокойся. Я не подведу.

Лекс посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул, соглашаясь.

— Хорошо. Идёшь с нами. Но если начнёт прихватывать — сразу в тыл.

— Договорились.

Лекс поднялся, обвел взглядом собравшихся.

— Грым, проверь, сколько времени нужно для активации портала, какая мощность необходима — как можно точнее, а не «оценочно». Клык, отдохни, ты это заслужил. Айрин, подготовь приказ об усилении патрулей. И, Шило…

— Что? — отозвался сталкер.

— Присмотри за гоблинами. Пусть не болтают лишнего. Особенно про портал.

— Может, их того? — хмыкнул Шило. — Бабка моя говорила: «Язык без костей — болтает, что хочет». У гоблинов от испуга округлились глаза, задрожали уши. — Да успокойтесь, зелёные, шучу я. Никто вас и пальцем не тронет. Но всё же я им язык придержу. Если надо — и кости пересчитаю.

Грым захихикал, но под взглядом Лекса затих.

— Готовим отряд. Выступаем по мере готовности.

Интерлюдия 4. Эхо бетона

Месяц Валонар, 2002 г. Э.С. Время: ночь перед выходом к порталу Место: сознание Лекса / флэшбек на Землю

Архитектор спросил меня, готов ли я. Я сказал «да».

Но это была ложь.

Я сидел на краю лежанки. Айрин спит, положив голову на то, что здесь называлось подушкой. Дыхание ровное, пальцы чуть сжимают край одеяла. Через несколько дней, может часов я уйду в портал, а оттуда — в чертоги. К той, кто ненавидит нас и особенно меня лютой ненавистью к Нергал. Туда, где моё сердце, как и всё моё существование могут стереть в порошок.

Я закрываю глаза. Вижу не эфирные схемы, которые приносят только боль.

Я вижу свою старую кухню в старой хрущёвке. Жёлтый свет настольной лампы. Кружка с отколотой ручкой, из которой я пил не только кофе. За окном — ноябрьская слякоть, а на столе — пустая бутылка. И ещё одна. И ещё. Очень много бутылок.

Там, до КБ, я был никем. Конченым алкашом, который пропивал остатки своей жизньи по капле. Уволили отовсюду, некогда успешный, подающий надежды гений. Уволили не из того, что я был плох. Из-за того, что место было слишком теплое, денежное. Друзья отвернулись. И меня понесло под откос. Мать перестала звонить, каждый разговор заканчивался моим пьяным бредовым ором. Квартира превратилась в берлогу с немытыми окнами, где пустые бутылки скапливались быстрее, чем я успевал их выбрасывать.

Роман мой единственный товарищ что не отвернулся, вытащил меня из этой ямы.

Он пришёл без звонка — веснушчатый, взъерошенный, с вечной добродушной усмешкой. Открыл дверь своим ключом, который я ему когда-то дал в той другой, еще трезвой жизни. Поморщился от запаха. Ничего не говоря — просто взял за шкирку и сунул головой под холодную воду. Я тогда впервые за долгое время почувствовал хоть что-то, кроме пустоты. Холод. Всего лишь холод. Но этого оказалось достаточно, чтобы на следующий день я встал и пошёл в КБ. Сейчас, спустя годы, я держу в руках оружие, которое может убить бога. А тогда держался только за край раковины и за голос друга, который не дал мне утонуть.

«Всё, Лёха, хорош киснуть. Завтра идёшь со мной. Это твой последний шанс».

Я не спорил. Потому что не было ни желания, ни сил, а еще я понимал остатками разума: если не сейчас — то уже никогда.

В КБ меня взяли скорее из жалости. Главный инженер когда-то знал моего отца, знал, кем я был до того, как покатился под откос. Роман поручился за меня своей головой. Я помню, как он сказал: «Он гений. Просто сломался. А гениев нельзя выбрасывать. Даже сломанных, их надо чинить. Инженеры мы или кто.».

Три месяца я держался. Три месяца не пил, работал, дышал. Три месяца снова чувствовал себя человеком. А потом случился тот черный день. Это случилось внезапно.

Я видел, как они горели. Роман стоял у пульта, лицо его было белым, глаза расширены от ужаса. «Лёха, быстрее отключай, сейчас рванёт к чёрту!» За ним — ещё двое, наши ребята из смены. Я рванул изо всех сил к щитку, но было поздно. Я катастрофически не успевал. Вспышка. Грохот. И тишина.

Я видел их лица в последнюю секунду — искажённые, освещённые пламенем. Я слышал крик Романа, который захлебнулся в грохоте. А потом огонь накрыл и меня. И всё исчезло.

Там, на Земле, я вроде как умер. И по непонятной для меня причине оказался здесь. В этом неприветливом мире, где нужно бороться за каждый прожитый день.

Здесь я стал Лексом. Здесь я застрелил человека, чтобы спасти Айрин. Здесь мои руки оказались в крови. И вечно болящая голова — но теперь не от выпитого, а от битв, которые я не выбирал, но которые постоянно преследовали меня. За людей, которые доверились мне.

И что изменилось?

Роман когда-то сказал: «Лёха, ты бы хоть раз отключил голову и включил сердце». Я тогда отшутился. А через три дня он сгорел заживо вместе с ребятами, которых я даже не успел узнать, как следует — только имена, только лица, только запах гари, который преследует меня до сих пор.

Теперь я смотрю на Айрин. Она спит, её пальцы чуть заметно сжимают край одеяла. Даже во сне она — остается принцессой и воином. Даже во сне готова к бою. Я помню, как впервые увидел её на невольничьем рынке, когда стоял на помосте: грязную, измученную, с глазами, в которых горел такой огонь, что мне стало страшно. Не за себя — за неё. За то, что этот огонь может сжечь её изнутри раньше, чем она доберётся до врагов.

Теперь она спит рядом. И я боюсь не боли, к ней я уже привык и не такая уж она и сильная теперь. Не смерти. Не пыток, которые могут ждать меня в чертогах.

Я боюсь, что когда вернусь — или если вернусь, — то перестану понимать, какой кофе лучше: растворимый, который я пил на Земле, глядя в монитор, или тот, что варят гоблины на углях, с горьким привкусом дыма и какой-то болотной травы.

Я боюсь, что снова подведу. Как подвёл Романа. Как подвёл тех двоих, чьи лица до сих пор стоят у меня перед глазами.

И всё же я иду. Потому что отступать некуда. Потому что Лада, маленькая девочка с куклой, держит Зураба за руку, смотрит на меня так, будто я могу всё исправить. Потому что Айрин целует меня перед боем, говорит: «Только попробуй не вернуться». Потому что Грым, спорящий со мной до хрипоты, всё равно делает всё, как я сказал. Потому что Клык никогда не говорит лишнего, но в бою всегда оказывается именно там, где он нужен. Потому что Шило прячет свою боль за дурацкими шутками про бабку.

Я верю в них. И поэтому я иду в портал.

Не чтобы стать героем. Не чтобы искупить вину — я знаю, что не искуплю её никогда. А чтобы они выжили, все они моя любимая, новые друзья и соратники. Чтобы Лада выросла и узнала, что такое свобода. Чтобы Айрин однажды проснулась не от кошмара, а от песни птиц за окном. Чтобы Зураб, снова научился улыбаться.

Там, в чертогах, меня ждёт не просто богиня. Там меня ждёт ответ на вопрос, который я боялся задать себе все эти годы.

А был ли я человеком на Земле?

Или только тут мне показали, что я из себя представляю?

Кадры из моей прошлой жизни, мелькают в сознании, наслаиваясь друг на друга.

Вот грязная кухня, пустая бутылка на столе. Лицо Романа, возникающее из темноты: «Всё, Лёха, хорош. Последний шанс».

Вот лаборатория КБ. Гул приборов. Смех ребят, которые пьют чай на ночной смене. А потом — вспышка, пламя, крик, который обрывается грохотом.

Вот клавиатура — старая, затёртая, сменяющаяся рунами Древних, высеченными в камне.

Вот лицо Романа, растворяющееся в дыму, — и рядом лицо Зураба, суровое, в шрамах, с той же болью в глазах.

Вот моя старая квартира — пустая, холодная, с немытыми окнами. Она исчезает, и вместо неё — наша база в горах: каменные стены, вечный холод, но внутри — люди, которые стали мне семьёй.

И в самом конце — маленькая Лада. Она держит свою куклу, Зураба за руку и смотрит на меня. Не как на героя. Не как на Наследника. Просто как на человека, который обещал вернуться.

Я открываю глаза. Айрин пошевелилась во сне, её пальцы нашли мою руку, сжали.

— Ты не спишь? — шепчет она, не открывая глаз.

— Сплю, — отвечаю я. — Просто... вспоминал.

Она не спрашивает что. Она просто прижимается ближе, и я чувствую тепло её тела — живое, настоящее.

Может завтра я уйду в портал. Завтра начнётся то, что может стать концом всего. Но сегодня я здесь. И этого достаточно.

Некоторые миры стоят того, чтобы за них умереть.

Но ни один не стоит того, чтобы в нём забыть, кто ты есть.

Глава 23. Помощнички

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: утро Место: кузница Кор-Дума

Кузница просыпалась раньше всех на базе.

Кор-Дум загремел засовом, отворяя тяжёленную дверь, впуская в каменный мешок холодный утренний воздух, смешанный с запахом угля и окалины. Горн ещё спал, но старый дворф уже чувствовал, как жар гудит в костях — верный признак, что день будет долгим, жарким и плодотворным.

Он прошёл вдоль верстака, бережно поправил инструменты, разложенные в строгом порядке: молотки, клещи, зубила, пробойники. Каждая вещь на своём месте. Порядок. Порядок он и есть порядок — это то, что держит мир от конечного распада. Так учил его отец, так учил его дед, так учили всех дворфов от сотворения гор.

— Ну-с, — проворчал он в бороду, — начнём с благословения Кователя.

Он взял заготовку — полосу доброй стали, привезённой из Стальгорна в Механос ещё до всех этих событий с Лексом, Айрин и войной. А в итоге попавшая к ним. Хорошая сталь. Упрямая. С ней нужно говорить, а не просто бить. Кор-Дум взвесил её в руке, прикинул, куда ляжет первый удар, и уже занёс молот, когда дверь за его спиной неожиданно скрипнула.

— Уважаемый Кор-Дум!

Он вздрогнул, от неожиданности чуть не выронил свой любимый молот.

На пороге стояли трое. Те, кого он меньше всего ожидал увидеть в своей кузне.

Впереди — Грымза, племянник Зига, тощий, вертлявый, с вечно блестящими глазами и вертлявыми ушами, которые, казалось, жили собственной жизнью. За ним — двое его сородичей, такие же зелёные, такие же тощие, с такими же хитрющими мордами. Их звали Коростыль и Шустрый — Кор-Дум запомнил потому, что эти двое однажды пытались стащить у него его молот. Наивные. Молот весил больше, чем оба гоблина вместе взятые, но это их не остановило.

— Чего вам? — буркнул Кор-Дум с подозрением глядя на троицу зеленых.

— Мы это помогать! — радостно объявил Грымза, проходя внутрь так, будто кузница была его личной собственностью. — Лекс сказал: «Все должны помогать». А мы — значится тоже все. Значит, должны. Логично?

— Вроде логично, — проворчал Кор-Дум. — Только помогать вы не умеете. Вы умеете воровать, ломать и прятаться.

— Обижаете! — Грымза прижал руки к груди. — Мы ещё умеем торговать!

— И торговать вы умеете плохо. Зиг однажды продал мне «древний артефакт», который оказался ржавой кастрюлей.

— Но вы же купили! — заметил Шустрый.

— Я купил, потому что был в домну пьян! — рявкнул Кор-Дум. — И еще, потому что твой дядя сказал, что это «реликварий Древних»!

— А разве кастрюля — не реликварий? — искренне удивился Коростыль. — В неё же можно реликвии складывать!

Кор-Дум открыл рот, закрыл, потом медленно выдохнул.

— Ладно. Помогать, говорите. Вон меха. Видите?

Трое гоблинов синхронно повернули головы к огромным кожаным мехам, которые стояли у горна. Меха были старыми, потрёпанными, но надёжными — ровесники самого Кор-Дума, они пережили три войны, двух жён и бесчисленное количество выпитого эля.

— Их нужно качать, — объяснил Кор-Дум. — Медленно. Равномерно. Чтобы огонь в горне дышал, а не захлёбывался. Поняли?

— Поняли! — хором ответили гоблины.

— Тогда вперёд. Только...

Он не успел договорить.

Грымза с воплем «Давай, железка!» схватился за рычаг и рванул его с такой силой, что меха всхлипнули, как умирающий зверь. Шустрый, не желая отставать, вцепился во второй рычаг. Коростыль, самый мелкий из троих, повис на кожаном клапане, болтая ногами в воздухе.

— Сейчас мы тебе огоньку добавим! — орал Грымза, налегая на рычаг всем телом.

— Тихо, горн вас задери! — заорал Кор-Дум. — Тихо, я сказал!

Поздно.

Меха издали звук, который дворфы называют «прощальным вздохом шахтёра», и с оглушительным хлопком вылетели из креплений. Кожаная труба, по которой воздух шёл в горн, дёрнулась, как живая змея, описала в воздухе дугу — и струя раскалённого пепла, скопившегося в горне за ночь, вырвалась наружу.

Прямо в лицо Кор-Думу.

На мгновение всё замерло.

Кор-Дум стоял, как статуя. Его борода — предмет особой дворфской гордости, седая, заплетённая в три косицы с клановыми лентами, — теперь напоминала обгоревший веник. Правая половина лица была чёрной от сажи, левая — красной от гнева. Усы торчали в разные стороны. На макушке дымился клок волос.

Грымза испуганно икнул.

— Ммастер...

— ГОБЛИНЫ!!! — взревел Кор-Дум так, что в кузнице зазвенели инструменты. — МАТЬ ВАШУ ДУШУ В УГОЛЬНЫЕ ШАХТЫ!!!

Он метнулся к ведру с водой, стоявшему у входа, схватил его обеими руками, опрокинул себе на голову. Вода хлынула по лицу, по бороде, по плечам, смешиваясь с сажей и превращаясь в грязные ручьи, которые потекли по одежде и каменному полу.

На секунду наступила тишина.

А потом гоблины грохнули.

Они смеялись так, что у Грымзы потекли слёзы, а Коростыль упал на спину и задрыгал ногами, не в силах вымолвить ни слова. Шустрый вцепился в живот и выл, как раненый зверь.

— Мастер Кор-Дум! — выдавил Грымза сквозь хохот. — Ты теперь похож... ты похож...

— И на кого это я, по-вашему, похож?! — прорычал дворф.

— На мокрую крысу с обгоревшим веником вместо лица!

Кор-Дум замер. Медленно, очень медленно, он повернулся к старому щиту, висевшему на стене. Щит был боевым, мятым, со следами драконьих когтей — но отполированная сталь ещё держала отражение.

Он увидел себя.

Седая борода, которая ещё утром была предметом его гордости, теперь напоминала обгоревшую мочалку. Правая половина — серая от пепла и сажи, левая — белая от воды. Усы топорщились в разные стороны. На лбу красовалось чёрное пятно. Единственное, что оставалось чистым, — глаза, которые смотрели из этой маски с выражением крайнего недоумения.

Кор-Дум крякнул от досады.

Потом фыркнул.

А потом разразился хриплым, раскатистым смехом — таким, от которого задрожали своды кузницы, с потолка посыпалась каменная крошка.

— Ах вы, мелкие засранцы! — пророкотал он, вытирая слёзы грязным рукавом. — Ах вы, дети пещерной крысы! Вы хоть понимаете, что вы натворили?

— Мы это, помогали! — пискнул Грымза, всё ещё всхлипывая от смеха.

— Помогали мы, да! — подтвердил Шустрый.

— От всей нашей широкой души! — добавил Коростыль.

— От всей души... — проворчал Кор-Дум. — От всей души вы мне чуть кузницу не спалили. Ладно. Ладно, мелкие паршивцы. — Он отряхнулся, как пёс, разбрызгивая воду во все стороны. — Идите лучше грабить караваны. Это у вас лучше получается.

— А меха? — спросил Грымза, косясь на помятые, но, кажется, уцелевшие меха.

— Меха я уж как-то сам починю. Заодно и проверю, что вы там ещё сломали, пока я не вижу.

— Так мы того, пойдём что ли? — Коростыль уже пятился к выходу.

— Стоять. — Голос Кор-Дума прозвучал как удар молота по наковальне. Гоблины замерли. — Грымза, ты остаёшься.

— Я, а что сразу я?! Чуть что сразу Грымза!

— Ты. Ты у нас самый главный помощник. Значит, тебе и отвечать. Будешь уголь таскать. Весь день. Бесплатно. За провинность.

— Бесплатно?! — Грымза схватился за голову. — Это же... это же.... Какое разорение и урон моей чести.

— Это справедливость, — отрезал Кор-Дум. — А вы двое, — он ткнул пальцем в Коростыля и Шустрого, — идите. И передайте Зигу, что, если он ещё раз пришлёт мне «помощников», я ему лично бороду припаяю к наковальне. У него её нет, но я найду, к чему припаять.

Коростыль и Шустрый испарились быстрее, чем капля воды на раскалённом металле. Грымза остался, печально понурив голову.

Кор-Дум посмотрел на него. Потом на меха. Потом на кучу угля в углу. Потом на ведро, из которого он только что вылил на себя последнюю воду.

— Уголь там, — сказал он, кивая в угол. — Таскай к горну. Маленькими порциями. Медленно. Равномерно. Понял?

— Понял, чего не понять то — вздохнул Грымза.

— Вот и славно. А я пока меха починю. И всё же попробую отмыть бороду. Хотя... — он покосился в щит, — кажется, седина мне к лицу.

Грымза взял корзину для угля — плетёную, старую, с протёртыми ручками — и обреченно поплёлся в угол. Корзина была ему почти по пояс. Он взвалил её на плечо, крякнул, сделал два шага и чуть не упал.

— А можно поменьше порции? — жалобно спросил он.

— Можно, — кивнул Кор-Дум. — Тогда и обед будет поменьше.

Грымза в очередной раз вздохнул и поволок корзину к горну.

Следующий час прошёл в относительной тишине. Кор-Дум возился с мехами, перетягивал ремни, подклеивал кожу, ворчал что-то себе под нос. Грымза таскал уголь. Маленькими порциями. Медленно. Равномерно. Каждый раз, проходя мимо горна, он бросал взгляд на огонь — и в его глазах мелькало что-то, похожее на уважение.

— Мастер Кор-Дум, — сказал он, когда очередная порция угля была доставлена, — а можно спросить?

— Спрашивай.

— А почему вы не выгнали меня сразу?

Кор-Дум отложил молоток, которым подбивал ремень, выпрямился. Вытер руки о кожаный фартук.

— Потому что ты пришёл помогать, — сказал он. — Да, у тебя руки не из того места растут. Да, ты чуть не сжёг мою кузницу. Да, из-за тебя я теперь похож на мокрую крысу. Но ты пришёл. Ты не прятался, не отсиживался, не ждал, пока другие сделают работу за тебя. Ты пришёл и попытался. А это уже больше, чем делают многие.

Грымза молчал, переваривая услышанное.

— И потом, — добавил Кор-Дум, возвращаясь к мехам, — ты напомнил мне кое-кого.

— Кого?

— Меня, моего сына. Когда я был молодым. Я тогда тоже всё ломал. Однажды уронил наковальню на ногу отцу. Он хромал месяц. А я драил кузницу до блеска, даже то что не могло блестеть, пока он не простил.

Грымза хихикнул.

— И что, простил?

— Простил, — Кор-Дум усмехнулся в бороду. — Правда, потом ещё месяц хромал. Но это уже не из-за меня. Это он сам на себя молот уронил. Сказал, что задумался о моём будущем.

Они снова замолчали. Кор-Дум работал, Грымза таскал уголь. В кузнице стало тепло — не только от огня в горне, но и от чего-то другого, чему гоблин не мог подобрать названия.

А потом снова дверь скрипнула снова.

На пороге стояла Лада. Маленькая, с растрёпанными косичками, в переднике, который был ей велик на на несколько размеров. В руках она держала поднос с двумя глиняными кружками и миской, от которой шёл пар.

— Агафья сказала принести, — объявила она. — Говорит, вы тут развоевались, как два медведя в одной берлоге. Вам нужно подкрепиться.

Она прошла внутрь, стараясь не наступить на угольную крошку, и поставила поднос на верстак. Кор-Дум принюхался.

— Грибной отвар? — спросил он.

— С мёдом, — кивнула Лада. — А ещё лепёшки. Свежие. Я сама помогала месить тесто.

— Сама? — Грымза оживился, подходя к верстаку. — Маленькая, а уже кухарка?

— Я не маленькая! — Лада нахмурилась. — Мне уже... уже много!

— Много — это сколько?

— Много! — отрезала девочка, в её голосе прозвучала такая сталь, что Грымза на всякий случай отступил на шаг.

Кор-Дум хмыкнул, взял кружку, осторожно подул на горячий отвар. Пар был густым, пахло грибами, травами и чем-то сладким. Он сделал глоток. Потом ещё один. Потом посмотрел на Ладу, которая ждала вердикта, скрестив руки на груди — точно, как Агафья, когда та оценивала чью-то работу.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Лучше, чем у Агафьи.

— Нет у Агафьи лучше! — тут же возразила Лада. — Она же меня учила.

— Значит, у тебя хороший учитель, — улыбнулся Кор-Дум. — А хороший учитель — это половина успеха. Вторая половина — это труд. Ты уже научилась трудиться, я вижу.

Лада просияла.

Грымза, тем временем, уже вцепился в лепёшку и жевал её с таким выражением лица, будто это была лучшая еда в его жизни.

— А мне отвар? — спросил он с набитым ртом.

— И тебе, — Лада пододвинула вторую кружку. — Агафья сказала: «Всем нужно тепло». Даже тем, кто свиду бесполезен. Они когда-нибудь найдут, где применить свои силы. Вот и тем, кто чуть не сжег кузню с бородой мастера.

— Вы что, уже всё знаете? — ужаснулся Грымза.

— На базе всё знают, — спокойно ответила Лада. — Шило рассказал. А ему рассказали какие-то гоблины. Он сказал, что вы там такой шум подняли, что Барс залаял, а он вообще-то никогда не лает.

Грымза покраснел. Вернее, его зелёная кожа приобрела какой-то бурый оттенок. Кор-Дум заметил это, усмехнулся в кружку.

— Ладно, — сказал он, допивая отвар. — Пора возвращаться к работе. Лада, спасибо. Передай Агафье, что её отвар спас жизнь одному мелкому гоблину.

— Одному? — удивилась девочка.

— Остальные убежали, — пояснил Кор-Дум. — Этот остался. Самый смелый. Или самый глупый. Я ещё не решил.

Грымза обиженно засопел, но ничего не сказал.

Лада ушла, унося пустые кружки на подносе. На пороге она обернулась:

— Мастер Кор-Дум, а можно я вечером ещё приду? Посмотреть, как ты работаешь?

— Приходи, — кивнул дворф. — Только за уши не хватайся, здесь всё горячее.

— Я знаю! — и она скрылась за дверью.

Кор-Дум посмотрел ей вслед, перевёл взгляд на Грымзу. Тот доедал лепёшку и выглядел так, будто его только что простили за все грехи сразу.

— Чего стоишь, прохлаждаешься? — проворчал дворф. — Уголь сам себя не перетаскает.

— А можно я теперь меха буду качать? Я понял, как надо. Я больше не сломаю.

Кор-Дум задумался. Потом всё же кивнул.

— Давай. Но медленно. Равномерно.

— Медленно! Равномерно! — радостно повторил Грымза, хватаясь за рычаг.

На этот раз меха задышали ровно. Огонь в горне загудел, набирая силу. Кор-Дум взял молот, взвесил в руке, примерился к заготовке.

— Кователь благослови, — сказал он и опустил молот.

В кузнице разнёсся звон металла — чистый, глубокий, правильный. Такой звон бывает только тогда, когда сталь и мастер понимают друг друга.

Грымза качал меха, стараясь не сбиваться с ритма. На его лице блуждала странная улыбка — не хитрая, не наглая, а какая-то... довольная. Как будто он впервые в жизни делал что-то, чем можно гордиться.

— Мастер Кор-Дум, — сказал он через некоторое время.

— Ну?

— А это... ну, ковать. Это всегда так?

— Как «так»?

— Ну... тепло. И звон. И искры. И запах.

Кор-Дум опустил молот, вытер пот со лба.

— Всегда, парень — сказал он. — Если делать с душой.

— А если без души?

— Тогда это просто железо. Мёртвое. А с душой... — он кивнул на заготовку, которая уже начинала принимать форму клинка. — С душой это становится частью тебя. Ты вкладываешь в металл свой труд, свою силу, своё время, свои надежды. И он отвечает тебе тем же. Становится верным, как друг. Острым, как твой ум. Крепким, как твоя воля.

Грымза слушал, открыв рот.

— А я того, это не умею ковать, совсем. — Сказал он наконец.

— Научишься. Если захочешь. Всему можно научиться.

— А вы научите?

Кор-Дум посмотрел на гоблина долгим взглядом. Потом усмехнулся:

— Посмотрим. Сначала уголь перетаскай. А там видно будет.

Он снова поднял молот.

День клонился к вечеру, когда в кузницу заглянул Шило. Он, как всегда, прихрамывал на одну ногу, опираясь на самодельную трость, и вид у него был такой, будто он только что услышал лучшую новость за последний год.

— Кор-Дум! — воскликнул он с порога. — Это правда, что ты себе бороду подпалил?

— Кто тебе сказал?! — взревел дворф.

— Да весь лагерь уже знает! — Шило прошёл внутрь, ухмыляясь. — Коростыль и Шустрый рассказали, что ты им чуть головы не поотрывал.

— Не поотрывал, хотя хотелось, просто выгнал их и всё тут. Разница есть.

— Есть, — согласился Шило. — Но бороду-то ты подпалил.

— Я не подпалил! — Кор-Дум грохнул молотом по наковальне. — Это они её... того... пеплом испачкали. А я смыл.

— И теперь она у тебя... — Шило прищурился, разглядывая бороду дворфа. — Слушай, а тебе идёт! Седина на висках, благородная проседь. Сразу видно — благородный мастер, а не просто кузнец.

— Благородная проседь? — Кор-Дум замер.

— Ну да. Ты теперь похож на старейшину. Не хватает только посоха и мантии.

Кор-Дум задумался. Потом покосился в щит. Борода действительно выглядела иначе: седина стала заметнее, но не портила общий вид, а придавала ему какую-то... значительность.

— Посох мне не нужен, — проворчал он. — У меня молот есть. А мантию я не надену, даже если эльфы будут штурмовать базу.

— Ну и правильно, — кивнул Шило. — Мантия — это для ушастых. А дворфу нужен фартук и молот.

Он подошёл к верстаку, взял лепёшку, оставленную Ладой, и вгрызся в неё зубами.

— А ты чего приперся то? — спросил Кор-Дум. — Только посмеяться над моей бородой?

— Нет, — Шило прожевал, вытер рот рукавом. — Пришёл предупредить. Вечером совет. Лекс собирает.

— Что-то важное?

— Да как обычно, доклады, происшествия, мелкие задачи. Проверка готовности к выходу в портал.

Кор-Дум опустил молот. Грымза, качавший меха, замер.

— Значит, началось, — тихо сказал дворф.

— Началось, — подтвердил Шило. — Так что заканчивай тут. И приходи. Ты нужен.

Он развернулся и заковылял к выходу. У двери обернулся.

— А борода у тебя действительно хороша стала. Я серьёзно.

И вышел.

Кор-Дум постоял молча, глядя на дверь. Повернулся к Грымзе.

— Слышал?

— Слышал, — гоблин кивнул. — Скоро Портал.

— Значит, сегодня работаем допоздна. Нужно закончить этот клинок. Он может пригодиться.

Грымза, не дожидаясь команды, взялся за рычаг мехов. Кор-Дум поднял молот.

В кузнице снова зазвенела сталь.

Ближе к ночи. Когда последняя заготовка была откована, а горн начал остывать, Кор-Дум опустился на старый чурбак у стены. Грымза сидел рядом, как никогда усталый, перепачканный углём, но довольный. Они молчали.

— Мастер Кор-Дум, — сказал наконец гоблин.

— Ну?

— А завтра... вы пойдёте?

— Куда? В портал?

— Нет. На совет. Вы пойдёте?

— Пойду, — кивнул дворф. — Я там нужен.

— А если Лекс решит идти? В чертоги?

Кор-Дум долго молчал. Потом всё-таки решил ответить:

— Если он решит идти, он пойдёт. И те, кто с ним, — тоже. А я останусь. Кто-то должен держать кузницу. И базу. И ждать.

— Ждать, — повторил Грымза. — Это трудно.

— Да. Но иногда это самая важная работа. Ждать и верить. Верить, что они все вернутся.

Грымза посмотрел на свои руки — маленькие, зелёные, в угольной пыли.

— Я раньше не верил, — сказал он. — Ну, в людей. В дворфов. В кого-то, кроме гоблинов. А теперь...

— А теперь?

— А теперь я таскал уголь для дворфа и радовался. Это так странно?

Кор-Дум усмехнулся.

— Нет. Это жизнь.

Он поднялся, потянулся, разминая затёкшие плечи.

— Ладно, мелкий паршивец. На сегодня хватит. Иди к своим. Заслужил.

— А завтра?

— Завтра приходи снова. Угля много.

Грымза встал, отряхнулся, направился к выходу. У двери остановился.

— Мастер Кор-Дум.

— Ну?

— Спасибо. За то, что не выгнали.

Кор-Дум ничего не ответил. Только кивнул.

Когда дверь за гоблином закрылась, старый дворф ещё долго сидел в тишине, глядя на остывающий горн, на разложенные инструменты, на готовый клинок.

В кузнице пахло углём, металлом и — странное дело — чем-то похожим на домашний уют.

Он улыбнулся в свою обгоревшую, но теперь уже почти отмытую бороду.

— Гоблины, — пробормотал он. — Кто бы мог подумать.

И отправился на совет. Где его уже ждали его верные друзья и соратники.

Глава 24. Сломанный союз

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: полдень — глубокая ночь Место: граница с драконидскими степями, Лесной дворец дома Силь'Верен, тайный кабинет Мираэль в Стальном Шпиле

Лаэрон прибыл на границу, когда солнце ещё стояло высоко. И только собиралось начать спускатся к горизонту.

Он знал эту часть леса с детства — переход от вековых дубов к редколесью, за которым начинались пылающие степи, где обитали дракониды. Здесь, на границе двух миров, воздух всегда был особенным: с одной стороны тянуло влажной прохладой Великого Леса, с другой — сухим жаром драконидских равнин. Здесь встречались две стихии, два уклада, две правды. И сегодня одна из них должна была умереть.

Отец вызвал его кристалл-связкой два дня назад. Голос лорда Силь'вариэна был сух как высохший валежник, как осенний лист: «На границе — идут бои. Наши люди гибнут. Приезжай».

Лаэрон выехал немедленно, взяв с собой пятерых всадников — лучших следопытов дома. Они гнали лошадей через лес, не разбирая дороги, и когда деревья расступились, открывая вид на степь, Лаэрон увидел то, от чего его пальцы сами собой сжали поводья.

На траве, выжженной, а где огонь ее не коснулся, изрядно примятой, лежали тела.

Их было не меньше дюжины. Эльфы в лёгких доспехах дома Силь'Верен — те, многие из которых Лаэрон знал лично. Вот Тал'аэр, старый следопыт, учивший его читать следы на мху. Вот Лиэнна, лучница, которая смеялась над его первыми неудачными выстрелами. Вот молодой Фаэлир, едва достигший сотни лет, — он погиб, до самого конца сжимая в руке сломанный меч. Их глаза были открыты. В них застыло удивление.

Рядом лежали дракониды. Трое. Массивные, с красноватой чешуёй, в грубых доспехах из кости и шкур. На их плечах Лаэрон заметил знак Кровавого Когтя — стилизованный коготь на багровом поле.

Кровь на траве, уже окончательно высохла.

— Когда? — спросил Лаэрон, не оборачиваясь.

Командир пограничной стражи, седой эльф по имени Эль'дарион, шагнул вперёд. Его левая рука была перевязана, сквозь ткань проступала кровь.

— Два дня назад. Может, день. — Голос его звучал глухо, как эхо в пустом колодце. — Мы шли к условленному месту. Твой отец приказал встретить гонца от Лекса. Говорили, он везёт новые карты и информацию.

— И что случилось?

— Гонца не было. — Эль'дарион посмотрел на тела. — Вместо него из-за барханов вышли они. — Он кивнул на мёртвых драконидов. — Сказали, что пришли от Лекса. Что он заключил с ними союз. Что они — наши новые братья по оружию. И что в знак дружбы они хотят обменяться... приветствиями.

— И вы поверили? — Лаэрон почувствовал, как внутри закипает гнев.

— У них были бумаги. — Эль'дарион вытащил из-за пазухи сложенный пергамент, испачканный кровью. — С печатью. С подписью. Я сам видел. Почерк — точь-в-точь как у того человека.

Лаэрон взял пергамент, развернул. Бумага была грубой, дешёвой — такой торгуют на рынках Механоса. Чернила — обычные, не магические. Но печать... печать была почти точной копией той, что стояла на документах Лекса. Лаэрон слишком хорошо знал эту печать, чтобы ошибиться. И всё же что-то было не так.

— Это подделка, точно такая же как тогда в лесу при нападении наемников — сказал он.

— Теперь я знаю, — ответил Эль'дарион. — Но тогда... тогда поверили. Наши опустили оружие. Шагнули навстречу. А они...

Он не договорил. Дракониды ударили в спину — буквально. Первый залп арбалетов снёс троих, прежде чем эльфы поняли, что происходит. А следом началась резня. Дракониды Кровавого Когтя были опытными воинами — они знали, как бить эльфов. Знали, куда целиться, чтобы пробить лёгкие доспехи. Искусно умели уворачиваться от магии.

Они знали слишком много.

— Выжившие есть? — спросил Лаэрон.

— Только один и то раненный, уже доставлен к лекарю, а также защитники леса, ранены, но легко — Эль'дарион кивнул на горстку эльфов, стоявших поодаль. Их было пятеро. И все до одного ранены. Все с пустыми глазами. — А эти и ты сам тогда почему ранен? Спросил Лаэрон — Мы были не далеко, успели на шум боя. Сумели отогнать основную массу этих налетчиков.

Лаэрон спешился, подошёл к телам. Опустился на колено рядом с Тал'аэром. Старый следопыт лежал на спине, его глаза смотрели в небо — в то самое небо, под которым он прожил восемьсот лет. Лаэрон закрыл ему веки.

— Я найду их, — прошептал он. — Клянусь великим лесом.

И когда он произносил эти слова, в его голове уже складывалась мысль — та, что оформится позже, в тишине его комнаты, над картой: Мираэль и не рассчитывала, что мы будем изучать бумаги. Она рассчитывала, что после боя мы будем слишком злы, чтобы мыслить здоаво. И она почти выиграла. Но всё же просчиталась! Она не могла знать, что отец в первую очередь позовет меня.

Эль'дарион ничего не ответил. Только смотрел, как солнце медленно клонится к закату, окрашивая степь в багровые тона.

Лесной дворец дома Силь'Верен встретил Лаэрона тишиной.

Не той тишиной, что бывает в лесу на рассвете, — покойной, полной шёпота листьев и пения птиц, умиротворяющий любого, кто находился в это время на улице. А иной. Тяжёлой, давящей, какая бывает в доме, куда только что пришла смерть.

Стражи у входа расступились молча, опуская копья. Лаэрон прошёл по коридору мимо светящихся лиан, которые сегодня, казалось, светили тусклее обычного и совсем не радовали глаз. Его шаги гулко отдавались в пустых залах, где обычно всегда кто-то был, вел оживленные беседы.

Отец ждал его в тронном зале.

Лорд Силь’вариэн, как и всегда восседал на возвышении из сплетённых корней, и в свете кристаллов его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дерева. Глубокие тени залегли под глазами. На коленях лежал меч — старый, фамильный, с рукоятью, обмотанной серебряной проволокой. Лаэрон не видел этот меч вне ножен уже очень много лет.

Рядом с отцом стояли старейшины. Миртаэль, глава тайной стражи, сжимал посох так, что костяшки побелели. Эл'арион, хранитель архивов, был бледен, как пергамент, который он изучал всю свою сознательную жизнь. Остальные угрюмо молчали, и их молчание было хуже любого крика.

— Ты видел? — спросил Силь'вариэн. Голос его был тих, но в этой тишине каждое слово падало, как камень.

— Видел, — ответил Лаэрон.

— И что ты на это скажешь?

Лаэрон вытащил из-за пазухи окровавленный пергамент, развернул, положил перед отцом.

— Это очень качественная, но всё же это подделка. Печать почти точная, но не совсем. У Лекса печать содержит эфирный отпечаток — слабый, но есть. Здесь его нет. Это просто хороший рисунок.

Миртаэль шагнул вперёд, взял пергамент, поднёс к свету. Его глаза, холодные и цепкие, пробежались по строчкам.

— Печать, может, и поддельная, — сказал он. — Но почерк? А подпись? Кто-то слишком хорошо знает, как пишет этот человек.

— Тот, кто имел доступ к его документам, — ответил Лаэрон. — Или тот, кто украл их. Мы знаем, что леди Мираэль внедрила своих шпионов в окружение Лекса. Это точно её работа. Как и нападение в нашем лесу на посла Лекса. Тот же почерк.

— Или работа самого Лекса, — тихо сказал кто-то из старейшин. — Чтобы стравить нас с драконидами и ослабить обоих.

Лаэрон резко обернулся, но не успел ответить — отец поднял руку. Тишина стала абсолютной.

— Двенадцать, — сказал Силь'вариэн. — Двенадцать моих воинов. Тал'аэр, который служил нашему дому шесть столетий. Лиэнна, которая была лучшим стрелком на восточной границе. Фаэлир, который ещё вчера просил разрешения отправиться с посольством к людям. Они мертвы. И ты говоришь мне, что это — случайная провокация?

— Я не говорил этого отец! Я имею ввиду только одно, что это точно не какая не случайность. — Это спланированная атака врага, который добивается только одного разорвать наш недавний союз, — твёрдо ответил Лаэрон. — Мираэль уже знает, что мы поддерживаем Лекса. Знает, что без нас он уязвим намного больше, чем с нашей поддержкой. Она хитрый противник, ударила в самое слабое место — в доверие.

— Доверие... — Силь'вариэн горько усмехнулся. — Доверие — это то, что ты просил меня дать людям. Ты, мой сын. Ты сказал: «Отец, они не враги. Отец, они могут быть союзниками. Отец, Лекс — не такой, как другие». И я поверил тебе. Я отдал приказ. И теперь двенадцать моих воинов лежат в земле.

Лаэрон почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Отец...

— Молчи. — Силь'вариэн поднялся, и в этом движении было столько тяжести, что, казалось, сам трон скрипнул. — Я не буду объявлять войну Лексу. Ты прав в одном: мы не знаем наверняка, кто это сделал. Но союз... союз расторгнут. С этого дня дом Силь'Верен не будет помогать людям. Ни оружием, ни информацией, ни кровью. Хватит.

Лаэрон шагнул вперёд:

— Отец, это именно то, чего она добивается, именно это имела ввиду Айрин! Если мы разорвём союз сейчас, Лекс останется один против богов, против баронов, против всех! Мы обрекаем его на смерть! А потом возьмутся за нас! Неужто ты этого не понимаешь?

— А что ты предлагаешь? Скольких ещё моих воинов нужно обречь на смерть?! — Силь'вариэн ударил кулаком по подлокотнику. — Двадцать? Сто? Где предел, Лаэрон? Где та черта, за которой ты скажешь: «Хватит»?

— Предел — это когда боги и их войны придут за нами, — тихо сказал Лаэрон. — А они придут. Рано или поздно. И если к тому времени Лекс будет мёртв, мы встретим их в одиночестве.

В зале повисла тишина. Слышно было, как капает вода с листьев где-то в глубине дворца. Старейшины переглядывались, но никто не решался заговорить. Ни поддержать не опровергнуть сказанное

И тогда вперёд вышел Эл'арион.

— Я уже очень стар, лес мне в свидетели — сказал он, и голос его, обычно тихий и скрипучий, сейчас звучал на удивление молодо и твёрдо. — Я помню времена, когда наш дом был силён, а люди Ингрии были нашими союзниками. Я помню, как пала Ингрия, а мы не пришли на помощь. Мы предали наш союз. Тогда мы так же, как и сейчас говорили: «Это не наша война». Это не дело Великого леса. И что ж? Теперь эльфы правят миром, только это равниные эльфы, но мы, лесные Силь'Верен, — лишь тень былого величия. Мы прячемся в своём лесу и делаем вид, что всё хорошо нас это не касается.

Он помолчал, переводя дыхание.

— Лорд Силь'вариэн, я не знаю, кто организовал это нападение. Но я знаю одно: если мы сейчас отступим, если мы снова бросим тех, кто верит в нас, — мы потеряем больше, чем двенадцать воинов. Мы окончательно потеряем себя.

Миртаэль злобно скрипнул зубами:

— Ты предлагаешь простить убийство наших сородичей?

— Я предлагаю наказать виновных, — ответил Эл'арион. — А не того, на кого нам показывают пальцем. При том тот, кто даже далеко не является нашим другом.

Силь'вариэн молчал долго. Очень долго. Обдумывая сказанное. По итогу медленно опустился обратно на трон.

— Союз расторгнут, — сказал он. — Это моё последнее слово. Но... всё-таки, я даю тебе, Лаэрон, три дня. Три дня, чтобы найти доказательства. Если ты докажешь, что за нападением стоит Мираэль, а не Лекс, — я пересмотрю решение. Если же нет... — он не договорил.

Лаэрон поклонился.

— Я найду. Приложу все свои силы! Лес мне в свидетели.

Он вышел из зала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Три дня. Три дня, чтобы спасти союз, который стоил стольких усилий. Три дня, чтобы доказать то, что он и так знал.

В коридоре его ждал Эл'арион. Старый архивариус опирался на посох, его лицо, похожее на кору дуба, было мрачным.

— Ты понимаешь, что это ловушка? — спросил он.

— Понимаю.

— И что ты будешь делать?

— То, что должен. Искать. Допрашивать. Доказывать.

Эл'арион покачал головой.

— Ты молод, Лаэрон. И горяч, как все молодые. Но послушай старого много пожившего эльфа. Мираэль почти не оставляет следов. Если это она — а я почти уверен, что она, — ты наврятли найдешь хоть какие-то доказательства. А может быть, вообще только новые трупы.

— Тогда зачем ты поддержал меня там? — спросил Лаэрон.

Эл'арион посмотрел на него долгим взглядом.

— Потому что, если мы сейчас отступим, мы проиграем не битву. Мы проиграем войну. И пусть я стар, пусть я помню старые обиды, но я не хочу умирать в мире, где правят тени. Иди. И будь осторожен. За тобой тоже могут прийти. Да благословит тебя лес.

Лаэрон молча кивнул, обдумывая услышанное, повернулся и пошёл к выходу. За спиной остались светящиеся лианы, шёпот старейшин и тягостное молчание отца. Впереди — три дня и робкая надежда, которая таяла с каждым часом.

Он вышел из дворца, когда солнце уже клонилось к закату. Ветви древних дубов отбрасывали длинные тени. Где-то в вышине пела свою вечернюю песню невидимая птица — ту самую, что поют каждую осень, когда лес готовится к зиме.

Лаэрон достал кристалл-связку.

Маленький, оправленный в серебро, он пульсировал слабым голубым светом. Лаэрон сжал его в пальцах, сосредоточился.

— Лекс. Ты слышишь меня?

Тишина. Потом сквозь шум эфирных помех пробился голос — усталый, узнаваемый:

— Слышу тебя. Что случилось?

— Очень плохие новости. — Лаэрон перевёл дыхание. — Дракониды Кровавого Когтя напали на наш отряд. Двенадцать убитых. У них были поддельные документы, якобы написанные твоей рукой и с твоей печатью. Мой отец... — он запнулся. — Мой отец расторг союз.

Долгая пауза.

— Двенадцать, — повторил Лекс. Голос его прозвучал глухо, словно он говорил сквозь сжатые зубы. — Я знал, что они ударят. Но не думал, что так скоро, и так точно. Опять я недооценил противника.

— У меня три дня, чтобы найти доказательства, что это устроила Мираэль.

— Ты сможешь найти?

Лаэрон молчал. Потом сказал правду:

— Не знаю. Но я сделаю всё что в моих силах. А ты... ты будь готов. Если я не успею — бароны могут ударить с в любое время. Без нашей разведки ты ослепнешь.

— Я знаю. — Лекс помолчал. — Лаэрон.

— Да?

— Твой отец... Скажи ему, что я понимаю. Я бы, конечно, не стал так рубить с плеча, но как минимум, без доказательств доверия уже не было бы это точно. Но я не на его месте и решать ему. Но я точно не тот, кто стал бы проворачивать такие темные делишки. И я найду того, кто стоит за этим. Рано или поздно.

Лаэрон ничего не ответил. Только сжал кристалл крепче.

— Будь очень осторожен. И береги себя —сказал Лекс. — Ты теперь там один.

— Я знаю и верю это не вы. Ты... береги Айрин. И себя.

Он убрал кристалл в карман, поднял голову к небу. Над Великим Лесом уже сгущались сумерки. Где-то там, за горами, Лекс готовился к походу в чертоги. Где-то там, в степях, дракониды Кровавого Когтя вообще не знали о происходящем. А где-то там, в Стальном Шпиле, Мираэль читала донесения и улыбалась. Кажется ей удалось то, что она планировала.

Лаэрон сжал кулаки.

— Я найду тебя, — прошептал он в темноту. — Клянусь памятью Тал'аэра. Клянусь кровью Лиэнны. Лес призываю тебя в свидетели Я найду тебя, Тенеплета.

И лес ответил ему тихим шелестом листвы — то ли согласием, то ли предостережением.

Он уже знал, с чего начнёт. Один драконид выжил. Раненый, он бежал в степь, когда понял, что бой проигран. Эль'дарион видел его следы, уходящие вглубь Пылающих степей, но не стал преследовать — у него не хватало людей. Если найти этого драконида, если заставить его говорить, можно узнать, кто отдал приказ. Завтра Лаэрон отправится в степь. Он применит всё то, чему учился.

Ночь спустилась на Лесной дворец, как чёрное крыло. Лаэрон не мог уснуть. Он сидел в своей комнате, развернув на столе карту границы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. На столе лежали бумаги — те самые, поддельные. Рядом стояли три кристалла-связки: один для связи с отцом, один — с Лексом, один — с разведчиками на границе. Все молчали.

Перед ним, прямо на карте, лежал окровавленный пергамент — тот самый, что он забрал у Эль'дариона. Лаэрон развернул его в третий раз за вечер. Печать. Почерк. Подпись. Всё выглядело настоящим. И всё же что-то было не так. Рядом лежал чистый лист, на котором Лаэрон уже набросал маршрут — кружок у восточной границы, стрелка вглубь степей, два имени следопытов, которых он возьмёт с собой.

Завтра на рассвете. Он выйдет на охоту.

Дверь скрипнула.

На пороге стояла Лирэ — его младшая сестра. Единственная, кто ещё оставался в Лесном дворце из их семьи. Мать умерла давно, ещё когда Лаэрон был ребёнком, а старшая сестра была замужем за сыном наместника в Стальном Шпиле — заложница мира, как называл её отец.

— Ты не спишь, — сказала Лирэ.

— Как и ты.

Она мягко вошла, села на край лежанки. Ей было восемьдесят — по эльфийским меркам, еще даже не вышедшая из детства. Тонкие черты лица, длинные серебристые волосы, глаза — тёмно-зелёные, как у отца. Она была копией матери.

— Отец плакал, — тихо сказала она.

Лаэрон поднял голову.

— Ты видела?

— Нет. Но я слышала. Он заперся у себя и не выходит. И я слышала... — она запнулась, — я слышала, как он снова говорит с мамой.

Лаэрон закрыл глаза. Он знал, что отец иногда, когда всё плохо, он говорит с портретом матери — старым, выцветшим, висевшим в его покоях. Но он никогда не думал, что услышит об этом от сестры.

— Ему очень больно, — сказал он. — Двенадцать воинов. Это много. Он чувствует себя виноватым.

— А ты?

— Что — я?

— Ты чувствуешь себя виноватым?

Лаэрон долго молчал. Потом ответил:

— Да. Я привёл Лекса к нам. Я убедил отца заключить союз. Если бы не я — Тал'аэр был бы жив. И Лиэнна. И Фаэлир.

— Если бы не ты, — тихо сказала Лирэ, — мы бы до сих пор думали, что все люди — рабы, а все дракониды — звери. Ты дал нам шанс увидеть правду. То, что кто-то ударил в спину, — не твоя вина.

Лаэрон посмотрел на сестру. Когда она успела стать такой мудрой? Когда перестала быть ребёнком?

— Откуда ты знаешь про драконидов? — спросил он.

— Я подслушала, — просто ответила Лирэ. — Я всегда слушаю. У стен есть уши, но и у младших сестёр — тоже.

Лаэрон невольно улыбнулся — впервые за этот долгий день.

— И что ты ещё услышала?

— Я слышала, как отец говорил с Эл'арионом после совета. Они думали, что я сплю, но я не спала. Эл'арион сказал, что за этим стоит Мираэль. Что она хочет, чтобы мы все перегрызлись — эльфы с людьми, дракониды с эльфами, дворфы с драконидами. Чтобы никто не мог объединиться против неё. И не нарушал порядок богов.

Лаэрон задумался.

— Если ты права... значит, она не остановится. Следующий удар будет по дворфам. Или по драконидам Крэша.

— Значит, ты должен предупредить их. Пока не поздно.

— У меня нет связи с Крэшем. И со Стальгорном — только через Кор-Дума.

— Тогда предупреди Лекса. Пусть он предупредит их.

Лаэрон кивнул и снова взял кристалл-связку. Как ему самому не пришло это в голову. Спасибо сестре.

— Лекс. Ты слышишь? Лекс ответь это срочно!

Тишина. После не долгого ожидания, голос — сквозь шум помех:

— Да, какие-то новости?

— Смотря с какой стороны посмотреть. Передай Кор-Думу и Клыку: Мираэль может ударить по дворфам и драконидам. Пусть будут готовы. И как можно скорее оповестят их.

— Передам. — Пауза. — Что-то ещё?

— Да. — Лаэрон сглотнул. — Скажи Айрин... скажи, что я сделаю всё, что смогу. Но если не успею... пусть она знает: я верил в наш союз. До конца.

— Ты успеешь, — сказал Лекс. — Я в тебя верю.

Кристалл погас.

Лаэрон откинулся на спинку стула, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Лирэ подошла, положила руку ему на плечо.

— Ты справишься, — сказала она. — Ты всегда справлялся. И в этот раз справишься.

— Это другое.

— Знаю. Но ты всё равно справишься. Потому что ты — мой брат.

Она поцеловала его в лоб и вышла. Лаэрон снова остался один. Завтра его ждала степь.

В ту же ночь, за много лиг от Лесного дворца, в Стальном Шпиле, в комнате, скрытой иллюзиями, леди Мираэль читала донесение.

Она сидела за столом из чёрного дерева, багровый свет кристалла освещал её лицо — бледное, с тонкими, почти незаметными морщинами у глаз. Перед ней лежал пергамент, исписанный аккуратным почерком шпиона, наблюдавшего за границей.

«Дракониды атаковали патруль Силь'Верен. Двенадцать убитых. Союз расторгнут. Лаэрона назначили разобраться в этом деле.

Мираэль отложила донесение. Её пальцы, тонкие и бледные, сжались в кулак.

— Назначили Лаэрона это плохо! Очень плохо. Я на это не рассчитывала.

Из тени выступил Человек в Сером.

— Прикажете устранить Лаэрона?

— Нет. — Мираэль покачала головой. — Убить сына правителя лесных — значит навсегда сделать Силь'вариэна врагом. А он мне ещё пригодится.

— Тогда что?

— Пусть ищет. Пусть тратит свои силы. Мы тем временем ударим по другой цели. — Она взяла чистый лист пергамента, обмакнула перо в чернила. — Кто у нас там следующий?

— По данным разведки, Кор-Дум из клана Стального Молота. Он сейчас на базе Лекса, но его родичи — в Стальгорне. Если ударить по ним...

— Да. — Мираэль улыбнулась, хорошая идея. — Пиши.

Перо заскрипело по бумаге.

Где-то там, за горами, на базе, Лекс сидел в командном центре, смотрел на карту. Красная метка — Лесной дворец — мигала тревожным светом. Рядом стояла Айрин, её рука лежала на его плече.

— Мы теряем союзников, — сказал он.

— Мы найдём новых, — ответила она.

— Лекс я верю в тебя! Но это наврятли это получится.

— Тогда будем сражаться одни. Как всегда.

Лекс сжал её пальцы.

— Как всегда. Эхом повторила Айрин

Ночь над горами сгущалась, обещая новый день. Новую битву. Новые потери. И новую надежду — хрупкую, как осенний лист на ветру.

Глава 25. Тень правды

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: рассвет — вечер Место: граница с Пылающими степями, степь, Лесной дворец дома Силь'Верен

Лаэрон так и не уснул этой ночью.

Когда последние звёзды ещё висели над Великим Лесом, а луны уже скрылись за кронами, он сидел в своей комнате, склонившись над картой. Свет единственного кристалла выхватывал из темноты его лицо — осунувшееся, с тенями под глазами. Он не спал по-настоящему уже давно. Кажется, ещё до того, как отец вызвал его кристалл-связкой.

Маршрут был набросан на чистом листе, лежавшем поверх карты границы. Восточная застава — место, где произошёл бой. Отметка, где Эль'дарион видел следы уходящего драконида. Стрелка вглубь Пылающих степей. Два имени: Тэон и Ирвил — лучшие охотники дома, их задача — выследить цель.

Лаэрон поднялся, разминая затёкшие плечи. Подошёл к окну. За прозрачной пластиной, вставленной в живой ствол, медленно, будто нехотя, начинался новый день. Где-то там, вдалеке, за верхушками дубов, занимался рассвет.

Он проверил оружие. Меч — фамильный, с рукоятью, обвитой тонкой серебряной проволокой, такой же, как у отца. Кинжал на поясе. Арбалет, который взял вместо лука — в степи, где расстояние и бронебойность решают всё, арбалет был надёжнее.

И главное — эфирный резонатор.

Маленький кристалл в оплётке из тёмного металла лежал на столе, рядом с картой. Тонкие иглы на цепочках поблёскивали в свете кристалла. Лаэрон взял его в руки, почувствовал холод металла. Эту вещь он взял из семейного хранилища перед выходом, не говоря никому, — старый артефакт, который его предки использовали для допросов особо упирающихся пленных ещё в те времена, когда дом Силь'Верен воевал с драконидами на равных.

Он надеялся никогда его не использовать. Но выбора не осталось. Двенадцать мёртвых эльфов и разрушенный союз не оставили ему выбора. Уже второй раз за короткий срок он брал резонатор в руки — первый был, когда допрашивал того наёмника в подземелье дворца. Тот тоже кричал. И всё рассказал.

Лаэрон спрятал резонатор в поясную сумку, постоял несколько минут и вышел во двор.

Там его уже ждали те, кого он выбрал для задачи, которую необходимо выполнить.

Тэон стоял, обманчиво расслабленно прислонившись к стволу дуба. Высокий, молчаливый, с луком за спиной и неизменной трубкой в зубах. Он был старше Лаэрона на три сотни лет и выглядел так, будто родился с этим луком в руках. Ирвил, его напарник, был пониже, пошире в плечах, с арбалетом и парным кинжалом на поясе. Он всегда предпочитал ближний бой, в любой ситуации старался сблизиться с противником.

— Ты выглядишь так, будто не спал неделю, — заметил Тэон, выпуская клуб дыма.

— Я и не спал, — ответил Лаэрон. — Вы знаете задачу?

— Найти драконида, — сказал Ирвил. — Того, что раненый ушёл. Допросить. Вернуться.

— Верно. — Лаэрон вскочил на лошадь. — И сделать это как можно быстрее. У нас меньше трёх дней.

Они выехали за ворота, когда первые лучи солнца уже коснулись верхушек деревьев.

Граница встретила их тишиной.

Той, что бывает после боя, когда земля уже впитала кровь, а ветер унёс крики раненых. Лаэрон спешился у места, где два дня назад лежали тела. Сейчас здесь было пусто — павших эльфов унесли в Лесной дворец для погребальных обрядов, и только примятая, выжженная трава напоминала о том, что здесь произошло. Кое-где на земле ещё темнели пятна — кровь, уже успевшая почернеть.

Эль'дарион ждал их. Старый командир, несмотря на раненую руку, вышел проводить отряд. Его лицо было серым от усталости, но глаза смотрели внимательно и цепко.

— Ты говорил, они забирали своих, — сказал Лаэрон, оглядывая пустое поле.

— Забирали, — подтвердил Эль'дарион. — Всех, кроме одного. Мы ударили с фланга, когда они пытались утащить тела. Бросили его и бежали. Он там, у бархана. Мы не стали хоронить эту падаль. Хищникам тоже надо что-то есть.

Лаэрон прошёл туда, куда ему указывали. За небольшим песчаным гребнем, в неглубокой ложбине, лежало тело. Драконид. Молодой даже по их меркам — чешуя ещё не огрубела до конца, не покрылась той бронёй, которую не каждый меч пробьёт. У него не было глубоких шрамов, какие бывают только у старых воинов. Его доспехи — кожаные, с костяными вставками — были пробиты в двух местах: стрела вошла под левую ключицу, меч рассёк правый бок. Глаза закрыты — кто-то из эльфов сделал это прежде, чем уйти. Маленькая милость, которую оказывают даже врагам.

— Почему его не забрали? — спросил Лаэрон, хотя уже знал ответ.

— Не успели, — сказал Эль'дарион. — Мы подоспели раньше, чем они рассчитывали. Бросили всё и побежали. Этот был мёртв уже к тому времени — его убило в самом начале боя, первым же залпом.

Лаэрон опустился на колено рядом с телом. Осторожно, стараясь не повредить доспехи, обыскал его. На поясе — ножны, пустые: меч всё-таки успели подобрать. На груди — амулет из когтей, какие носят воины: три пожелтевших когтя на сыромятном шнурке. Каждый такой коготь — трофей, взятый в бою. Три. Совсем немного. Мальчишка.

Он продолжил обыск. За пазухой, под доспехом, во внутреннем кармане — сложенный пергамент. Лаэрон развернул его, и по спине пробежал холодок.

Приказ. Написан на эльфийском, чётким, почти каллиграфическим почерком. Тот самый почерк, который он уже видел на документах из Стального Шпиля. Тот самый, которым были подписаны бумаги с требованиями из Магистериума.

Он пробежался глазами по строчкам, и каждое слово отдавалось в висках глухой, нарастающей яростью.

«Выдвинуться к восточной границе. Встретить эльфийский патруль дома Силь'Верен в условленном месте. Предъявить прилагаемые документы. Дождаться, пока эльфы ослабят бдительность. Убить всех…»

Остальной части документа не было. Он был разорван на две неравные части. Подписи не было. Печати — тоже. Только неполный текст — холодный, деловой, без единой эмоции. Словно речь шла не об убийстве двенадцати разумных существ, а о рутинной работе.

— Осторожно, — прошептал Лаэрон, и Тэон, стоявший рядом, нахмурился.

— Осторожно? О чём ты?

— Тот, кто писал это, знал, что бумага может попасть в чужие руки. Они попытались вырвать документ у этого драконида, но в спешке порвали его на две части. И унесли самую важную. — Лаэрон поднялся, отряхивая колени. — Этого недостаточно. Мне нужен тот, кто выжил. Тот, кто бежал в степь.

— У нас есть почерк, — заметил Ирвил.

— Почерк — это не доказательство для старейшин. Они скажут: «Подделать может кто угодно». Мне нужен живой свидетель. Или вторая часть приказа — та, что с подписью.

Эль'дарион, слушавший этот разговор, шагнул вперёд.

— Следы уходят на юго-восток, — сказал он. — Я видел их перед тем, как меня перевязали. Драконид ранен не очень тяжело — но крови много. Далеко уйти он не мог.

— Тогда мы найдём его. Тэон, Ирвил — за мной.

Они вскочили на лошадей и по следам двинулись в степь. Эль'дарион остался стоять у бархана, глядя им вслед.

Степь встретила их сухим ветром и запахом полыни.

Лаэрон ехал первым, не отрывая взгляда от цепочки следов, которую заметил Тэон почти сразу. Смазанные отпечатки когтистых лап на песке, капли крови — уже потемневшие, но ещё не запёкшиеся полностью. Драконид бежал на юго-восток, вглубь степей, туда, где кончались земли Силь'Верен и начиналась территория Кровавого Когтя.

— Он ранен сильнее, чем я думал, — сказал Ирвил, разглядывая следы. — Кровь повсюду, он не бежит — идёт медленно, иногда падает. Видишь, здесь след прерывается, здесь он полз. Если поторопимся — догоним к полудню.

— Тогда торопимся.

Они пришпорили лошадей.

Солнце поднималось всё выше, заливая степь золотым светом, воздух нагревался всё сильнее. Вдалеке дрожало марево, искажая очертания барханов. Где-то в вышине парила степная птица — чёрная точка на фоне ослепительно-синего неба. Лаэрон чувствовал, как пот стекает по спине, как тяжелеет меч на поясе, но, стиснув зубы, не сбавлял скорости.

Они ехали молча. Тэон иногда показывал на следы — там, где они становились менее заметными. Ирвил, привстав на стременах, всматривался в горизонт. Лаэрон думал.

Он думал о Тал'аэре, который учил его читать следы на мху. О Лиэнне, которая смеялась над его первыми выстрелами. О Фаэлире — восторженном мальчишке, который ещё вчера просил разрешения отправиться с посольством. О двенадцати именах, которые теперь навсегда останутся в списке погибших.

Он думал о Мираэль. О том, как она сидит в своём кабинете в Стальном Шпиле, читает донесения и улыбается. Как она, должно быть, празднует победу. Как уверена в том, что её план удался.

«Ты просчиталась, — думал Лаэрон. — Ты просчиталась, потому что не учла, что отец даст мне время. Что я не буду сидеть и оплакивать павших. Что я пойду в степь и буду искать правду, пока не найду».

Он сжал поводья. Впереди, за очередным барханом, что-то темнело.

— Там, — сказал Тэон. — Видишь?

Лаэрон прищурился. У подножия бархана, в тени, лежало тело. Оно не двигалось, но эльфийское зрение позволило заметить, как дрогнула рука — драконид всё ещё был жив.

— Спешиваемся. Тихо. Дальше пешком.

Они настигли его через несколько минут.

Драконид лежал, привалившись спиной к песчаному склону. Его чешуя, когда-то красноватая, теперь потускнела от потери крови, покрылась серой пылью. Левая рука была перевязана обрывком ткани — грубо, неумело; повязка давно пропиталась кровью. Глаза закрыты, дыхание хриплое, прерывистое.

Но когда тень Лаэрона упала на него, он открыл глаза.

— Эльф, — прохрипел он. Голос был слабым, но в нём ещё слышался вызов. — Я подозревал, что вы придёте. Выследите. Хотел умереть, но не смог. Самое позорное для драконида — духу не хватило самому оборвать свою жизнь.

— Тогда ты знаешь, зачем я здесь, — ответил Лаэрон, спешиваясь.

Драконид попытался подняться, опираясь на здоровую руку, но силы оставили его. Он снова упал на песок, тяжело дыша. Из раны на боку сочилась свежая кровь — видимо, при падении повязка сбилась.

— Ты убил моих сородичей, — сказал Лаэрон. Он не повышал голоса. Слова падали, как камни. — Ты и твои люди. Двенадцать эльфов. Среди них были те, кого я знал с детства. Тал'аэр, который прожил восемьсот лет и ни разу не обнажил меч против невиновного. Лиэнна, лучший стрелок на восточной границе. Фаэлир, мальчишка, который ещё вчера просился с посольством, чтобы увидеть что-то новое. Ты понимаешь, что заслужил смерть?

— Понимаю. — Драконид оскалился, показав клыки. — Но ты ведь не только за этим пришёл, эльф. Ты пришёл за правдой. Она нужна тебе не меньше моей смерти.

— Верно. — Лаэрон опустился на корточки перед ним, так что их глаза оказались на одном уровне. — И ты расскажешь мне правду. Всю. Без утайки. А потом я решу, умирать тебе или жить.

Драконид усмехнулся, но в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх.

— Я не боюсь смерти.

— Бояться надо не смерти. — Лаэрон достал из поясной сумки эфирный резонатор. Кристалл в тёмной оплётке засветился багровым, и тонкие иглы на цепочках зазвенели, касаясь друг друга. — Бояться надо того, что будет до неё.

Драконид посмотрел на резонатор. Его зрачки, вертикальные, как у всех драконидов, сузились в тонкие щёлочки.

— Это... то, о чём я думаю?

— Да. Резонатор эфирной боли. Древняя вещь. Мои предки использовали её для допросов пленных. Говорят, она заставляет испытывать такую боль, что даже самые сильные воины ломаются за минуты. — Лаэрон помолчал. — Я уже был вынужден применить её однажды. Тот, первый, всё рассказал. И сегодня ты тоже расскажешь. Поможешь мне сделать выбор? Говори — или я активирую кристалл.

— У вас, эльфов, есть законы...

— Ты напал на священную землю. Ты убил моих сородичей. Вы нарушили мир. По нашим законам я могу делать с тобой всё, что захочу. Вплоть до того, чтобы содрать с тебя кожу и набить чучело для библиотеки, и старейшины меня поддержат. Выбирай.

Драконид облизнул пересохшие губы. Грудь тяжело вздымалась.

— Пожалуйста, — прошептал он. — У меня... у меня семья. Кладка. Самка ждёт.

— Тогда говори.

— Я не знаю её имени! — выкрикнул он. — Клянусь предками! Это была эльфийка из Шпиля! Высокая, в сером плаще, лица не видел — она всегда была в капюшоне! Она дала нам бумаги, сказала, что мы работаем на человека по имени Лекс!

Лаэрон прикрепил первую иглу к виску драконида. Тот дёрнулся, но сдержал крик.

— Продолжай.

— Она сказала, что Лекс заключил с нами тайный союз! Что эльфы ждут нас, что всё будет просто! Что мы должны только прийти, показать бумаги и дождаться сигнала!

— Сигнала?

— Да! Когда эльфы опустят оружие и подойдут ближе, мы должны были ударить! Она сказала: «Не оставляйте свидетелей. Пусть все умрут». Командир спросил: «Даже те, кто без оружия?» А она ответила: «Все».

Лаэрон прикрепил вторую иглу — к запястью. Драконид сжал зубы так, что на губах выступила кровь.

— И вы выполнили приказ. Вы убили безоружных.

— Я выполнял приказ! — выкрикнул драконид. — Я воин! Воин не выбирает, кого убивать!

— Воин не убивает безоружных, — тихо сказал Лаэрон. — Воин не нападает со спины. Воин не лжёт, называя себя союзником. Ты не воин. Ты убийца. Но ты можешь искупить часть вины. Имя. Назови мне её имя.

— Не знаю!

Лаэрон активировал резонатор. Короткий разряд. Драконид выгнулся дугой, из горла вырвался хриплый, сдавленный крик. Тэон, стоявший поодаль, отвернулся. Ирвил сжал кулаки.

— Правда! Я не знаю её имени! — захлёбываясь словами, выкрикнул драконид. — Она назвалась посланницей Лекса! У неё был эльфийский акцент, но я не могу сказать, из какого она дома! Она заплатила эльфийскими кристаллами, не истинными, а теми, что с полей!

— Эльфийскими кристаллами? — Лаэрон выключил резонатор. — Человек платит эльфийской валютой?

— Я спросил её об этом! Она сказала, что Лекс разграбил эльфийский обоз! Что у него много трофейных кристаллов! Я ей поверил.

— Поверил. Ты поверил, что человек, воюющий против эльфов, платит эльфийской валютой, и не заподозрил обмана.

— Я не думал! Мне не платят за то, чтобы я думал!

— Видимо, да. — Лаэрон поднёс резонатор ближе. — Где сейчас тот, кто отдавал приказы? Кто командовал вами?

— Мёртв! Вы убили его в бою! Тот, с разорванным горлом! Это он говорил с ней, он вёл нас!

— А бумаги? Где бумаги, которые она вам дала?

— У него! У командира! Я не знаю, что с ними стало! Может, забрали ваши, может, сгорели — когда начался бой, было не до бумаг!

— А у тебя? У тебя есть что-то?

Драконид замолчал. Его глаза заметались.

— У тебя есть что-то, — повторил Лаэрон. — Я вижу. Ты что-то прячешь. Показывай. Или резонатор заработает снова — на этот раз на полную мощность.

— Не надо! — Драконид замотал головой. — Да, есть! Во внутреннем кармане! Под доспехом! Я сохранил её! Думал, без бумаги не заплатят остаток. Или казнят за провал. Думал, может, выживу...

Ирвил, повинуясь кивку Лаэрона, быстро и аккуратно обыскал пленного. Из внутреннего кармана, спрятанного под кожаным нагрудником, он извлёк кусок сложенного пергамента.

— Здесь.

Лаэрон взял обрывок, развернул. Это была вторая часть — продолжение того приказа, что он нашёл у мёртвого драконида. Тот же почерк. Тот же холодный, деловой тон. Но здесь, внизу, под текстом, стояла подпись.

И печать.

Мираэль Тенеплета.

Стилизованный паук, оттиснутый чёрным сургучом.

Лаэрон смотрел на печать, и в его груди разливался холод. Не тот, что бывает от страха. Другой — ледяная, спокойная ярость. Он знал, что это она. Знал с того момента, как увидел поддельные документы. Но видеть доказательство своими глазами — другое. Это было подтверждение того, что смерть Тал'аэра, Лиэнны, Фаэлира, ещё девяти эльфов была подстроена одним-единственным существом. Эльфийкой, возомнившей себя вершителем судеб мира.

Лаэрон медленно сложил кусок пергамента и убрал его за пазуху, к первому клочку.

— Ты знаешь, что это? — спросил он у драконида.

— Бумага. — Тот тяжело сглотнул. — Командир сказал, что это копия приказа для нас. Что по ней нам заплатят остаток. Я должен был передать её казначею прайда.

— И ты её сохранил.

— Я не доверял ей. Никому не доверял. Думал, если что — это будет доказательством, что мы не сами... что нас наняли. Что это был приказ.

— Приказ, — повторил Лаэрон. — Ты всё твердишь про приказ. Но приказ был преступным. И ты его выполнил.

— Я воин. Воин выполняет приказ.

— Я уже говорил тебе: воин не убивает безоружных. — Лаэрон выпрямился. — Но ты дал мне то, что нужно. Поэтому я сохраню тебе жизнь.

Из груди драконида вырвался вздох — то ли облегчения, то ли отчаяния.

— Ты отправишься в Лесной дворец как пленник. Твои раны обработают. Ты будешь жить. И когда придёт время — повторишь всё, что сказал здесь, перед моим отцом и Советом старейшин. Если сделаешь это — я отпущу тебя. Если нет...

Он не договорил. Драконид понял.

— Я сделаю как ты велишь, — прошептал он. — Клянусь. Я всё расскажу.

Обратный путь занял почти весь день. Лаэрон ехал молча, обдумывая услышанное. Рядом, привязанный к лошади Ирвила, плёлся пленный драконид. Его раны кое-как перевязали, дали воды и немного накормили — он должен был дожить до дворца.

Доказательства у него. Два обрывка приказа — один без подписи, второй с подписью и печатью Мираэль. Живой свидетель — пусть и не самый надёжный, но подкреплённый бумагами. Этого достаточно, чтобы убедить отца. Чтобы восстановить союз и подорванное доверие.

Но он не станет показывать их сразу.

Эта мысль пришла к нему, когда они уже подъезжали к границе. Солнце клонилось к закату, окрашивая степь в багровые тона. Лаэрон смотрел на эту красоту и думал о том, что Мираэль сейчас, в своём кабинете, уже выпила бокал вина за успех. Она думает, что союз расторгнут навсегда. Что Лекс остался без поддержки. Что можно наносить следующий удар.

А что, если не мешать ей так думать?

Лаэрон придержал лошадь, пропуская Тэона и Ирвила вперёд. Ему нужно было подумать.

Если он покажет доказательства сейчас — союз будет восстановлен. Эльфы Силь'Верен снова начнут помогать Лексу. Но Мираэль, узнав об этом через своих шпионов, ударит снова. И на этот раз — сильнее. Точнее. В место, где её не ждут. И жертв может быть намного больше.

Если же он подождёт... Если дождётся момента, когда Лекс уйдёт в чертоги, когда внимание Мираэль будет приковано к базе, — тогда её следующий удар придётся в пустоту. Отец к тому времени уже будет знать правду. Он будет готов.

А Мираэль окажется в паутине собственного плетения.

Лаэрон усмехнулся. Айрин как-то сказала ему: «Иногда лучший удар — это тот, который враг не видит. Он думает, что победил, а на самом деле сам шагнул в пропасть». Кажется, Лаэрон начинал понимать, что она имела в виду.

В Лесной дворец они вернулись уже затемно.

Пленного драконида, несмотря на протесты Миртаэля, отправили в подземелье под усиленной охраной. Лаэрон лично проследил за тем, чтобы его раны обработали и дали еды и воды. Этот пленник был слишком ценен, чтобы умереть раньше времени.

Тэон и Ирвил ушли отдыхать. Лаэрон же направился в свою комнату, запер дверь и разложил на столе доказательства.

Три предмета. Первый обрывок приказа без подписи. Второй обрывок с подписью и печатью Мираэль. Эфирный резонатор, всё ещё хранивший отголосок чужой боли.

И свидетель. Живой, дышащий, сидящий под надёжной охраной.

Лаэрон аккуратно сложил пергаменты в кожаный футляр, туда же убрал резонатор. Потом подошёл к стене, где висел портрет матери — старый, выцветший, но всё ещё хранивший её красоту и тепло. За портретом был тайник, о котором знали только он и отец.

Лаэрон открыл его, положил футляр внутрь.

До времени.

Когда он уже собирался ложиться, дверь скрипнула. На пороге стояла Лирэ. Она была в ночной рубашке, глаза заспанные, но взгляд — цепкий.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Вернулся.

— Ты нашёл доказательства?

— Нашёл.

— Тогда почему ты ещё здесь? Почему не у отца с докладом?

Лаэрон посмотрел на сестру. Потом на тайник за портретом.

— Потому что ещё не время.

Лирэ вошла, села на край лежанки. Она ничего не говорила — просто ждала.

— Если я покажу это сейчас, союз будет восстановлен. Но Мираэль узнает. У неё везде шпионы. Она ударит снова — в другое место, где мы не ждём. Если же мы подождём... если дождёмся, когда Лекс будет в чертогах...

— То её удар придётся в пустоту, — закончила Лирэ. — И она окажется в ловушке.

Лаэрон удивлённо посмотрел на неё. Лирэ пожала плечами:

— Я же говорила. Я всегда слушаю. А ещё иногда думаю.

— Иногда? — Лаэрон усмехнулся. — Ты думаешь чаще и эффективнее, чем я.

— Это потому, что я не бегаю по степям с резонатором.

Они помолчали. Потом Лирэ спросила:

— Ты уверен, что отец поймёт?

— Он поймёт. Когда я всё объясню. Но это должно произойти в правильный момент.

— А Лекс? Ты предупредишь его?

— Да. Прямо сейчас.

Лирэ кивнула и вышла. Лаэрон остался один.

Он взял кристалл-связку, сжал в пальцах, сосредоточился. Сквозь шум помех пробился знакомый голос:

— Лаэрон? Что-то случилось?

— У меня есть доказательства. Подпись Мираэль. Свидетель. Даже её печать.

Пауза.

— Тогда союз...

— Союз будет восстановлен. Но не сейчас. — Лаэрон быстро изложил свой план. Когда он закончил, Лекс долго молчал.

— Это рискованно, — сказал он наконец. — Если твой отец узнает, что ты скрыл доказательства от Совета...

— Я не лгу Совету. Я просто пока не всё говорю. Пока.

— Это очень тонкая грань, Лаэрон. На ней легко поскользнуться.

— Знаю. Но это может сработать. Если Мираэль поверит, что союз мёртв, она потеряет бдительность.

Снова пауза. Потом Лекс сказал:

— Тогда действуй. И будь осторожен.

— Ты тоже.

Кристалл погас. Лаэрон откинулся на спинку стула, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Завтра будет новый день. Послезавтра — ещё один. А потом Лекс уйдёт в чертоги, и тогда начнётся настоящая игра.

Игра, в которой у них наконец появился шанс. Потому что доказательства лежали в тайнике за портретом матери, а Мираэль в своём далёком кабинете строила планы, исходя из своей победы.

Лаэрон закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе спокойно уснуть. Без сновидений. Скоро им предстояло много работы. И никто, даже сам Великий Лес, не мог гарантировать, что она не будет кровавой.

Глава 26. Испытание верностью

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: вечер — глубокая ночь Место: База Лекса — главный зал, коридоры, лазарет, кузница

Новость обрушилась на базу, как горный обвал в сезон дождей — внезапно, глухо, сметая всё на своём пути. Эта весть изменила многое. То, что Лекс пытался скрыть вырвалось наружу. Случилось то, чего опасались все, кто был в совете.

Сперва её принёс запыхавшийся гонец с верхнего поста. Кристалл-связка мигнула тревожным багровым, и через минуту по коридорам уже полз шёпот: «Эльфы вышли из союза. Дом Силь'Верен отвернулся от нас. Мы остались одни». К тому времени, когда Лекс вышел из командного центра и потребовал тишины, главный зал уже гудел, как растревоженный улей.

Здесь собрались почти все, кто был не занят, мог ходить. Люди жались к очагу, стояли у стен, сидели на перевёрнутых ящиках. Те, кому не хватило места, толпились в коридорах, выглядывая из-за спин товарищей. Воздух был спертым от дыхания, пота и страха — особого, липкого страха, который появляется у людей, когда они понимают, что их последняя надежда только что рухнула. Дети, почуяв тревогу взрослых, притихли и сбились в углу вокруг Лады, которая прижимала к груди тряпичную куклу, смотрела на происходящее огромными, испуганными глазами. Барс лежал рядом, положив лобастую голову на лапы, тихо рычал всякий раз, когда кто-то повышал голос. Агафья стояла у очага, сжимая в руках половник так, словно это было оружие. Марфа прижимала к себе Гриньку, своего сына, и что-то шептала ему на ухо — не слова, а просто успокаивающие звуки.

— Это правда?! — выкрикнул кто-то из новобранцев, парень с перебитым носом, который пришёл к ним всего месяц назад. — Эльфы нас бросили?

— Не совсем это только часть её, — твёрдо сказал Лекс. Он стоял у стола, опираясь на край карты, и старался, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него всё кипело. — Да союз приостановлен. Была произведена провокация, и мы в ней разберёмся. Лаэрон уже работает над доказательствами.

— Временно? — из толпы выступил Радим, и люди расступились, давая ему дорогу, словно признавая за ним право говорить. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени — он тоже не спал, но по другой причине. Голос звучал твёрдо, почти торжествующе. — Ты уже в который раз говоришь «временно», Лекс. Временно не хватает оружия. Временно нет связи с дворфами. Временно дракониды думают. А теперь временно эльфы нас предали. Сколько ещё этих «временно» мы будем терпеть, прежде чем признаем очевидное?

Толпа зашумела. Кто-то выкрикнул: «Он прав!», кто-то попытался возразить, но голоса тонули в общем гаме. Женщина с ребёнком на руках заплакала в голос. Кто-то из стариков, бывших рабов, опустился на пол и закрыл лицо руками — он уже видел такое раньше, когда пала Ингрия, и теперь прошлое вернулось, чтобы забрать последнюю надежду. Агафья покачала головой и что-то прошептала — то ли молитву Кователю, то ли проклятие в адрес богов, которые отвернулись от людей. Клык, стоявший у стены с неизменным арбалетом, подался вперёд, но Айрин остановила его коротким жестом.

— Радим, — сказала она, и в зале стало тихо. Не потому, что она повысила голос — наоборот, он прозвучал негромко, почти буднично. Но каждый услышал каждое слово, потому что это был голос королевы. — Ты предлагаешь что-то конкретное или просто сеешь панику? Это не самый лучший момент.

— Я предлагаю спасти то, что осталось, — ответил Радим, и в его голосе прозвучала странная смесь горечи, решимости и чего-то ещё — может быть, отчаяния. Он обвёл взглядом собравшихся, продолжил, повышая голос, чтобы его услышали даже те, кто стоял в дальних углах: — Увести людей ещё дальше в горы. Разбиться на малые группы. Переждать, пока буря утихнет. Это единственный способ выжить. Мы, ингрийцы, знаем, как прятаться в горах. Нас учили этому с детства. А этот человек, — он ткнул пальцем в Лекса, и в этом жесте было столько яда, сарказма что даже Зураб сжал топор, — ведёт нас только к гибели. Посмотрите на него! Он не ингриец! Ему плевать на нашу кровь, на нашу память, на наши традиции! Он использует нас как пушечное мясо в своей войне против богов! Он заключает союзы с эльфами, которые жгли наши дома! Он тащит нас в чертоги, чтобы мы умирали за его амбиции!

— Это единственный способ что бы умереть поодиночке, не более — отрезал Зураб. Он стоял у входа в коридор, опираясь на топорище так, что костяшки пальцев побелели. Его лицо, покрытое шрамами — памятью о Кристаллических полях, о пытках, о битвах, — было непроницаемым, но в его глазах горел холодный огонь. — Ты был в горах зимой, Радим? Без припасов? С детьми и ранеными? Когда метель заметает все тропы, а температура падает так, что слюна замерзает на губах, а пальцы чернеют от обморожения? Это не спасение. Это бойня. И ты это знаешь. Ты сам воевал в горах, ты сам терял там людей. Но это были войны, а ты предлагаешь вести туда женщин и детей.

— А здесь — разве не бойня?! — взорвался Радим, шагнув к Зурабу. Он кричал, вены на его шее вздулись. — Ты разве не видишь, что творится? Мы теряем союзников одного за другим! Сначала дворфы колеблются, потом дракониды выжидают, теперь эльфы предали! Кто следующий? Гоблины, которые служат нам только за золото? Орки, которые могут переметнуться в любой момент? Долго ли нам ещё ждать, пока нас перережут как свиней в загоне? А когда бароны ударят — а они ударят, как только узнают, что мы остались одни, — где мы будем? Здесь, в этой каменной норе, как крысы в ловушке!

— Довольно.

Это слово упало в тишину, как камень в воду. Айрин вышла в центр зала. Она не опять не стала кричать, не размахивала руками. Просто встала между Радимом и Зурабом и посмотрела на первого так, что тот невольно отступил на шаг. В её глазах не было гнева — только холод. Тот самый холод, который появляется у людей, переживших слишком много предательств. У того, кто имел право!

— Ты закончил? — спросила она.

Радим осёкся. Что-то в её голосе заставило его замолчать.

— Тогда слушай меня внимательно. — Айрин обвела взглядом собравшихся, и каждый, на ком останавливался её взгляд, чувствовал себя так, будто его взвесили и оценили. — Лекс — не ингриец. Да это правда. Но он спас всех нас. Он освободил Кристаллические поля. Он разбил баронов в Ущелье Скорби. Он убил аватара — существо, посланное самой Нергал, чтобы уничтожить нас. Он дал нам оружие, кров и надежду. Он сражался за нас, проливал за нас кровь, рисковал за нас жизнью — и не раз, не два, а каждый день, с того самого момента, как появился здесь. А ты, Радим? Что ты сделал для Ингрии, кроме того, что где-то прятался, что сеял сомнения и смуту? Что ты сделал, кроме того, что собирал тайные сходки и шептал за спиной у тех, кто тебе доверился?

Радим побледнел. Его сторонники — около трёх десятков человек — зашевелились, сжимая оружие. Яромир, стоявший в их рядах, нахмурился и шагнул назад, словно что-то почувствовал. Он был старым воином, прошедшим не одну войну, и сейчас его интуиция кричала: что-то сильно идёт не так.

— Я хотел спасти Ингрию, — глухо сказал Радим. — И я спасу её. Сегодня. Сейчас.

И он всё же решившись, подал знак.

Всё произошло одновременно. Двое заговорщиков бросились к дверям, блокируя выходы — один навалился на створку плечом, другой задвинул засов, отрезая путь к отступлению. Ещё несколько выхватили мечи, оттесняя безоружных к стенам. Кто-то из женщин закричал — пронзительно, истошно, — этот крик подхлестнул начавшийся хаос. Дети заплакали, цепляясь за матерей. Лада прижалась к Барсу, пёс зарычал, оскалив клыки, готовый защищать её до последнего вздоха.

Но всё же Зураб был немного быстрее.

Кузнец рванул вперёд, как разъярённый медведь, опрокинув ближайшего заговорщика одним ударом кулака в челюсть. Хрустнула кость — то ли сломался зуб, то ли треснула челюсть, — человек рухнул, даже не успев замахнуться. Второго Зураб встретил ударом топорища в живот — заговорщик согнулся пополам, хватая ртом воздух, и в догонок получил коленом в лицо. Кровь брызнула на каменный пол. Клык, не раздумывая, вскинул арбалет, болт с глухим стуком вонзился в плечо ещё одного — меч вылетел из его руки, зазвенел о камень. Шило, прихрамывая, перекрыл проход к кухне, где прятались дети, и крикнул, размахивая своей неизменной тростью:

— А ну пошли прочь, крысиные души! Кто к детям полезет — будет иметь дело со мной и с моей тростью! А она у меня тяжёлая, как совесть эльфийского барона, и такая же кривая! Череп проломит на раз.

— Свет! — крикнул Лекс.

Грым уже был готов. Писк, сидевший у него на плече, издал пронзительный сигнал — кристаллы-светильники в том углу, где сгрудились заговорщики, погасли одновременно. Люди Радима оказались в полутьме, сбитые с толку, не понимающие, откуда ждать удара. Они сталкивались друг с другом, спотыкались о ящики, роняли оружие. В этот момент верные бойцы ударили.

Кор-Дум, пробившийся из кузницы с молотом в руках, обрушил удар на щит ближайшего заговорщика — щит треснул, а его владелец отлетел к стене. Демид и ещё несколько добровольцев, вооружённые дубинами и мечами, врезались в толпу мятежников с фланга, рассекая их ряды. Крики, звон стали, треск ломающейся мебели и костей — всё смешалось в один оглушительный грохот, который эхом разносился по коридорам базы.

Лекс выхватил пистолет, но Айрин коснулась его руки:

— Не надо, не бери на себя еще и это. Это моё дело. Я сама должна закончить то, что началось.

Она шагнула вперёд, в самое сердце хаоса.

За час до этих событий Родион нашёл Айрин в командном центре.

Он вошёл без стука — бледный, с красными от недосыпа глазами. Он не спал уже вторые сутки. С того самого момента, как узнал о предательстве Радима, сон ушёл, оставив только липкое, тягучее чувство вины и решимость всё исправить — или умереть, пытаясь это сделать. В руках он сжимал что-то маленькое — деревянную ложку, которую всегда носил с собой с тех пор, как Лада, маленькая девочка с куклой, принесла ему еду в каземат и сказала: «Дядя Лекс говорит, что даже из самого чёрного камня можно высечь искру». Эти слова стали для него заклинанием, молитвой, единственным, что удерживало его от того, чтобы не сломаться.

— Ты что-то хотел? — спросила Айрин, не оборачиваясь. Она стояла у карты, разложенной на столе, и отмечала позиции патрулей, но её мысли были далеко — там, на границе с Пылающими степями, где погибли двенадцать эльфов и где Лаэрон сейчас искал доказательства.

— Радим, — выдохнул Родион. — Он принял решение, готовит захват власти. Сегодня. Сейчас.

Айрин повернулась. В её глазах не было удивления — только усталость.

— Откуда ты это знаешь?

— Я был у них на сходке. — Родион опустил глаза, не в силах выдержать её взгляд. — Радим сказал, что это их шанс, другого не будет. Что Лекс будет ослаблен после новости об эльфах. Что люди в панике и пойдут за тем, кто предложит простой путь. Они хотят увести вас в горы — особенно тебя и тех, кто верен тебе. Думают, что там смогут спрятаться от войны, переждать, пока всё утихнет. А Лекса отдать баронам. Я пытался их отговорить. Сказал, что это безумие. Что Лекс — не враг. Что мы уже один раз ошиблись, когда пошли против него. Но они не слушают. Они... они ослеплены. Радим говорит, что ты — королева, которую нужно спасти, даже против твоей воли. Что ты не понимаешь, что делаешь, потому что околдована чужаком. Что если тебя увести силой, ты потом скажешь им спасибо.

— И ты пришёл предупредить меня.

— Да.

— Почему?

Родион долго молчал. Потом достал из кармана ложку — старую, потёртую, с вырезанными на ручке неумелыми буквами, которые когда-то вырезала для него Лада, пока он сидел в каземате и ждал казни, — положил её на стол перед Айрин.

— Потому что я был дураком. Потому что я думал, что Лекс — враг, что он узурпировал твою власть, что он чужак, которому плевать на Ингрию. А теперь... теперь я знаю, кто настоящий враг. Это точно не он. Это те, кто стравливает нас между собой. Мираэль. Её шпионы. И те, кто, как я, пошёл у них на поводу, потому что был слишком зол или слишком глуп, чтобы увидеть правду. Я не хочу больше быть на их стороне. Я хочу искупить то, что сделал. И если для этого нужно умереть — я умру. Но я умру, зная, что хотя бы попытался всё исправить.

Айрин посмотрела на него долгим взглядом. Взяла ложку, повертела в пальцах и положила обратно.

— Оставь себе. Это твой талисман. Лада верит в тебя. И я... я тоже доверюсь тебе. Ты ещё понадобишься нам сегодня.

— Ты... ты веришь мне?

— Я верю Ладе, — ответила Айрин. — А она сказала, что ты не злой. Она редко ошибается в людях. Иди и будь готов. Когда начнётся — действуй по обстановке.

Родион кивнул и вышел из командного центра. В его груди что-то дрогнуло — то самое, что он считал мёртвым уже много лет.

В коридоре было темно и тесно.

Радим, поняв, что захват главного зала провалился — его люди были смяты, обезоружены, рассеяны, — сделал последнюю отчаянную попытку. С двумя сторонниками — здоровенным детиной с дубиной, и молодым парнем с коротким мечом, бывшим охотником, — он оттёснил Айрин в боковой проход. Здесь кристаллы светили тускло, пахло плесенью и старой каменной пылью. Подкрепление не могло подойти быстро — коридор был узким, и в нём едва могли разминуться двое.

— Не глупи, Айрин, — сказал Радим, тяжело дыша. В его руке блестел меч — старый, ингрийский, с вытравленными на лезвии рунами, которые тускло светились в полумраке. Этот меч Айрин помнила с детства. Он принадлежал отцу Радима, а до того — его деду, великому воину, павшему при защите восточных ворот Ингрии. Три поколения защитников королевства держали его в руках. И теперь этот меч был направлен против неё — против дочери короля, которому они все клялись в верности. — Ты нужна Ингрии. Но не с ним. Пойдём с нами. Мы спасём тебя. Мы спрячем тебя в горах, а когда всё утихнет — вернёмся и построим новую Ингрию. Без чужаков. Без предателей. Так, как завещали наши предки. А этого отдадим баронам, тогда может они успокоятся.

— Ты уже погубил достаточно людей, — ответила Айрин, выхватывая кинжал. Её голос звучал ровно, но внутри всё кипело, как лава под коркой остывшего камня. Она знала Радима с детства. Он учил её стрелять из лука, когда она была совсем маленькой и едва могла натянуть тетиву. Он рассказывал ей сказки о древних королях и великих битвах, сидя у костра, когда был на страже в королевском дворце. Он был одним из тех, кто нёс её на руках, когда она, пятилетняя, упала с дерева и разбила колено, и шептал: «Не плачь, маленькая королева, шрамы украшают воина». И теперь он стоял перед ней с мечом, требуя, чтобы она предала человека, которого любила всем сердцем, всй своей душой. — Ты передавал информацию эльфам, Радим. Ты сливал наши планы Мираэль. Ты виновен в смерти тех, кто погиб в засаде на горном складе, когда Лекс поверил ложным данным. Сталкеры, орк из отряда Грука — они мертвы только из-за тебя. Ты — предатель.

Радим побледнел так, что его лицо стало серым, как пепел сгоревшей Ингрии.

— Это не правда. «Ты не можешь этого доказать», —прошептал он, но в его голосе уже не было уверенности.

— Она нет. А я смогу.

Из темноты бокового прохода выступил Грым. На его плече сидел Писк, маленький дроид деловито жужжал, проецируя в воздух голографическую запись. Сначала — фигура в сером плаще, агент Мираэль, встречающийся с кем-то на горном перевале. Снег, ветер, и два человека, обменивающиеся свёртками. Потом — Радим, передающий ей документы с планами базы. Следом — он же, получающий мешочек с кристаллами: плата за предательство. Ещё запись: сходка заговорщиков в дальней кладовой, Радим, говорящий: «Мы должны вернуть нашу королеву, пока чужак не погубил всех нас. Если понадобится — силой». И лица его сторонников, залитые светом единственной свечи. Ещё одна: Родион, пытающийся возражать, и Радим, обрывающий его: «Ты с нами или против нас? Выбирай».

Писк записывал всё. Месяцами. Сидя в вентиляционных шахтах, прячась в тенях, проникая туда, куда не мог проникнуть никто кроме него. Грым и Лекс знали о заговоре с самого начала. Они просто ждали подходящего момента, чтобы нанести удар — и дать заговорщикам возможность самим разоблачить себя.

— Это... это ложь! — выкрикнул Радим, но голос его сорвался на визг. — Это подделка! Твой проклятый дроид создал фальшивку!

— Это правда, — сказала Айрин, и в её голосе зазвенела сталь, прошедшая закалку в ледяной воде. — Ты предал нас. Ты предал меня. Но самое главное ты предал Ингрию. Ты, Радим, сын Радомира, внук Ратибора, — ты, который клялся моему отцу в верности на этом самом мече, который ты сейчас держишь в руках. Ты нарушил клятву. Ты опозорил свой род. Твои предки сейчас переворачиваются в могилах.

Радим взревел — не от гнева, которого уже не осталось ни одной капли. От ужаса, от осознания того, что всё, что он планировал и строил последние месяцы, только что рухнуло в одно мгновение, — с отчаяньем бросился вперёд.

Айрин встретила его в своем любимом стиле «Волчьей стаи», который её отец когда-то оттачивал с лучшими воинами Ингрии. Короткий уворот — лезвие меча просвистело в волоске от её виска, она почувствовала движение воздуха. Подсечка — Радим потерял равновесие, взмахнул руками, попытался удержаться, рухнул на каменный пол с такой силой, что из его лёгких вырвался сдавленный хрип. Его меч — тот самый фамильный клинок трёх поколений — с лязгом отлетел в сторону и замер у стены, всё ещё слабо светясь рунами. Айрин наступила на лезвие и посмотрела на поверженного врага.

Но забытые всеми двое его сторонников уже бежали к ней. Здоровяк с дубиной, бывший кузнец, озлобленный годами рабства, — замахнулся, целя Айрин в голову. Молодой охотник с перекошенным от страха лицом, ещё не понимающий до конца, что он делает, — выставил вперёд короткий меч, направив его в живот Айрин.

И в этот момент из тени внезапно появился Родион.

Он бросился наперерез, закрывая Айрин собой. Удар дубины пришёлся ему в плечо с такой силой, что звук ломающейся кости — влажный, отвратительный хруст — разнёсся по всему коридору. Родион вскрикнул — коротко, сдавленно, — рухнул на колени, но, падая, успел выставить ногу, подсекая Торвальда. Здоровяк грохнулся на пол с такой силой, что дубина вылетела из его рук и покатилась во тьму, глухо стуча по камням.

Эйнар, оставшись один, на мгновение замешкался. Его меч дрогнул. Он был еще молод, ему было не больше двадцати, и он ещё никогда не убивал людей. Только зверей на охоте. А Айрин не была зверем. Она была его королевой. Королевой, на которую он посмел поднять меч

Этого мгновения хватило.

Зураб ворвался в коридор с рёвом, от которого, казалось, задрожали каменные своды. Его топор — тот самый, которым он рубил эльфов в Ущелье Скорби, — описал широкую дугу. Он не старался убивать — только обезоружить. Плоская сторона лезвия ударила по клинку Эйнара, выбив его из рук с такой силой, что парень взвыл от боли в запястье. В следующую секунду Зураб схватил его за шиворот одной рукой швырнул об стену с такой силой, что тот сполз на пол, оглушённый, хватая ртом воздух.

Клык, возникший из другого конца коридора, выстрелил из арбалета — без каких-либо сомнений и предупреждений. Болт вонзился в ногу Торвальда, пригвоздив его к каменному полу. Здоровяк взвыл от боли — долгим, протяжным воем раненого зверя — и затих, потеряв сознание от болевого шока.

Через минуту всё было кончено.

Радим стоял на коленях, сжимая раненую руку. Его меч лежал у ног Айрин. Его сторонники — те, кто ещё минуту назад был готов идти за ним хоть в огонь, хоть в воду, — теперь стояли, опустив головы, в их глазах читался не страх наказания. Хуже. Ужас понимания. Они поняли, что их лидер — не борец за справедливость а простой предатель. Они узнали, что их использовали. Они узнали, что они сами едва не погубили всё, ради чего жили.

Айрин подошла к Радиму. Она дышала тяжело, её левая рука была в крови — порез от его меча, неглубокий, но болезненный. Кровь капала на каменный пол, оставляя тёмные пятна. Но голос Айрин звучал твёрдо, как клинок, прошедший закалку в ледяной воде.

— Ты знаешь, что я должна сделать, — сказала она. — По законам Ингрии, предательство карается смертью. По законам войны — тоже. Ты виновен в гибели наших людей. Ты продался врагу. Ты пытался захватить власть и увести людей на верную смерть. За всё это полагается только одно наказание.

Радим поднял голову. В его глазах стояли слёзы — настоящие, крупные, дрожащие.

— Я же хотел как лучше, — прошептал он. — Клянусь памятью твоего отца, клянусь памятью моих предков, я хотел спасти Ингрию. Я думал... я думал, что Лекс — орудие богов. Что его послали, чтобы уничтожить нас. Что он уведёт тебя, а нас бросит. Мираэль... Мираэль обещала, что, если я помогу ей, она добьётся для Ингрии статуса протектората. Что мы сможем жить, как раньше. Что нас не тронут. Она поклялась в этом. Она сказала: «Ингрия будет свободна, когда Лекс падёт».

— И ты дурак поверил ей, — тихо сказала Айрин, в её голосе прозвучала такая горечь, что даже Клык, стоявший поодаль, отвёл глаза. — Ты поверил той, кто служит Нергал. Той, кто убила больше людей, чем любой барон. Той, для кого клятвы — просто слова, а жизни — разменная монета. А не мне твоей законной королеве. Ты хотел спасти Ингрию, но чуть не погубил всех нас. Ты — не враг, Радим. Ты хуже. Ты — заблуждающийся брат, который пошёл на поводу у врага. И мне будет очень непросто простить тебя. Даже не знаю, смогу ли я это когда-нибудь сделать.

Она помолчала. В коридоре повисла тишина — тяжёлая, давящая, как каменный свод над головой. Слышно было только тяжёлое дыхание Радима и далёкий гул вентиляции.

— Я не стану тебя казнить, — сказала она наконец. — Потому что я — дочь своего отца, а он учил меня, что справедливость — это не месть. Справедливость — это милосердие к тем, кто осознал свою вину. Ты пока посидишь в камере. Когда минует угроза, мы решим твою судьбу по закону и, по совести. А до тех пор — ты будешь жить. И каждый день ты будешь просыпаться с мыслью о том, что ты сделал. О тех, кто погиб по твоей вине. О тех, кого ты предал. Это будет твоим наказанием. Более сурового я придумать не могу.

— Айрин... — прошептал Радим, но в его голосе уже не было ни какой надежды.

— Молчи. — Она отвернулась, не в силах больше смотреть на него. — Уведите его. И остальных. Всех, кто поднял оружие против своих. Разместите их во временных камерах. С ними разберёмся позже, когда минует непосредственная угроза.

Радима подняли и уволокли в темноту коридора. Он не сопротивлялся.

Яромир, стоявший в толпе мятежников, медленно отстегнул меч — свой верный клинок, прошедший с ним три войны, — и положил его на пол. За ним — остальные. Один за другим. Тридцать клинков легли на каменные плиты, и звук падающей стали был похож на погребальный звон.

Айрин посмотрела на них, и что-то в её лице дрогнуло. Нет не гнев. Сожаление. Глубокая, горькая печаль.

— Вы верили ему, — сказала она тихо, но каждый услышал. — Вы хотели спасти Ингрию. Я понимаю. И я не осуждаю вас за это. Но предательство не спасает. Оно только губит. Завтра вы будете сражаться — не за Лекса, не за меня, а за всех нас, за ваши семьи, за наше общее будущее. Вы искупите свою вину кровью. Не сколько своей — вражеской. А теперь — идите. Помогите тем, кто ранен. Наведите порядок в зале. И помните, все вы помните: вторая ошибка для вас будет последней. Третьего шанса не получит никто.

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её спина была прямой, шаги — твёрдыми. Но Лекс, стоявший в тени у входа в коридор, видел, как дрожат её пальцы, сжимающие рукоять кинжала.

Родиона унесли в лазарет сразу после боя.

Агафья, ворча себе под нос что-то про «дураков, которые вечно лезут под мечи, когда у них всего одна жизнь, и та трещит по швам», перевязала ему плечо. Кость, к счастью, была не до конца сломана, а только треснула — удар дубиной пришёлся по касательной, и мышцы смягчили его. Но синяк расползался по всей груди, от ключицы до рёбер, чёрно-фиолетовым пятном, похожим на грозовую тучу. Дышал Родион с трудом, на каждом вдохе морщась от боли.

— Жить то ты будешь, — буркнула Агафья, затягивая последний узел на повязке. — Но геройствовать больше не советую. Ты не Зураб, чтобы дубины плечом ловить. У тебя кости обычные человеческие, не такие как у кузнецов закаленные. Ещё одна такая дубина — и отправишься к Кователю раньше времени.

— Я и не собирался, — прохрипел Родион. — Просто... так вышло. Я увидел её, увидел эту дубину, которая летела ей в голову, и... всё. Ноги сами понесли.

— «Ноги сами», — передразнила Агафья. — Герой выискался на мою седую голову. Ладно, лежи, не дёргайся. Завтра ещё посмотрю, не загноилась ли рана. А если загноилась — пеняй на себя. Надо было думать, прежде чем под дубины прыгать. Лекс навряд ли будет капсулу на такое тратить

Она вышла, шаркая ногами, продолжая ворчать что-то о «молодёжи, которая сама не знает, чего хочет, только создаёт старикам лишнюю работу».

Дверь скрипнула снова. На пороге стояла Лада.

Она была всё в том же переднике, перепачканном мукой, и прижимала к груди куклу — ту самую, которую Зураб когда-то вырезал для своей погибшей дочери Любавы, а после долгих месяцев молчания, отдал Ладе. Кукла была старой, обгоревшей по краям — она лежала в доме Зураба во время пожара, — с нарисованными углём глазами и нитяными волосами. Но Лада держала её так бережно, будто это было величайшее сокровище в мире. Барс возвышался за её спиной, как мохнатый страж, и его жёлтые глаза внимательно, почти по-человечески, смотрели на Родиона.

— Дяденька Родион, — сказала Лада, подходя к лежанке мелкими, осторожными шагами. — Ты опять дрался.

— Дрался, — согласился Родион, и его губы дрогнули в слабой улыбке.

— Но теперь ты дрался за нас? За тётю Айрин?

— За вас, — подтвердил он. — За неё. За тебя. За Лекса. За всех, кто стал мне... — он осёкся, подбирая слово, — ...дорог.

Лада помолчала, разглядывая его перевязанное плечо и расползающийся по груди синяк. Потом деловито кивнула, словно приняла какое-то важное решение, и протянула ему куклу.

— Пусть она пока у тебя полежит. Для храбрости. Она помогает. Мне всегда помогает, когда страшно.

Родион посмотрел на куклу — старую, обгоревшую, с нарисованными глазами. У него перехватило горло так, что он не мог вздохнуть. Эта кукла была единственным, что осталось у Зураба от его погибшей семьи — от жены Дарины, от дочери Любавы. Он носил её с собой через все битвы, через всю боль, через всю тьму. Он отдал её Ладе как символ — символ того, что даже после самой страшной потери можно снова научиться любить. И теперь эта девочка, которая сама потеряла всё, протягивала куклу ему — бывшему убийце, бывшему предателю, бывшему врагу, который ещё недавно стоял перед ней с ножом.

— Не надо, Лада, — тихо сказал он, и его голос дрогнул. — Она тебе дорога. Она... она от Зураба. От его дочери. Её звали Любава. Зураб вырезал эту куклу для неё, когда она была жива. А потом... потом её не стало. И он отдал куклу тебе. Это очень ценная вещь. Самая ценная на всей базе.

— А ты мне тоже дорог, — сказала девочка, и её голос дрогнул — не от страха, а от чего-то другого, гораздо более сильного и чистого. — Ты не злой больше. Ты наш. Ты закрыл тётю Айрин собой. Если бы не ты, её могли убить. Зураб сказал, что ты спас её. А кто спасает наших — тот сам наш. Пусть кукла тебя охраняет. Она умеет охранять. Она уже охраняла меня, когда было страшно.

Она положила куклу на подушку, прямо рядом с головой Родиона. Её пальчики, маленькие и тёплые, на мгновение коснулись его щеки, Родион почувствовал то, чего не чувствовал уже много-много лет — с тех пор, как его собственная дочь, ещё до войны, до рабства, до всего этого, вот так же касалась его лица перед сном. Прощение.

Вошла Агафья, взяла Ладу за руку.

— Пойдём, касатка. Дядьке отдыхать надо. Ему нужно много спать, чтобы кости срастались. Завтра ещё навестишь, если захочешь.

Лада послушно сползла с лежанки и, шлёпая босыми ногами по каменному полу, направилась к выходу. У двери она обернулась и улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой Родион теперь был готов умереть.

— Выздоравливай, дяденька Родион. Завтра я принесу тебе лепёшку. Сама пекла. Правда, она немного подгорела, но Агафья сказала, что подгорелые лепёшки самые вкусные.

И вышла, а барс.

Барс, проходя мимо лежанки, ткнулся мокрым носом в здоровую руку Родиона — грубо, по-свойски, как старый пёс, признающий своего, — фыркнул и потрусил следом за девочкой. Его когти тихо цокали по камню, и этот звук был самым мирным звуком из всех, что Родион слышал за последние годы.

Родион закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась одинокая слеза, пробежала по виску, затерялась в волосах. Он сжал в пальцах край старой куклы — той самой, что когда-то принадлежала мёртвой девочке, которую он не знал, а теперь охраняла его, живого, — и впервые за долгие, бесконечно долгие годы почувствовал, что он не один. Что он дома.

Поздним вечером, когда все разошлись и база погрузилась в напряжённую, чуткую тишину — ту, что наступает после битвы, когда мёртвых уже оплакали, а раненых перевязали, — Лекс нашёл Айрин на смотровой площадке.

Она стояла, обхватив плечи руками, смотрела в ночь. Туда, где за горами, за лесами, за туманами и снегами, в Стальном Шпиле плела свои интриги Мираэль. Где-то там сейчас Лаэрон, возможно, уже добыл доказательства. Где-то там бароны собирали новую грозную армию. А где-то там боги смотрели на них с высоты и решали, кого покарать следующим.

Ветер трепал её волосы, бросал в лицо колючую снежную крупу. Луны скрылись за тучами — и Аэриэль, и Нуриэль, — и только редкие звёзды смотрели на неё сверху, холодные, равнодушные, вечные. Такие же вечные, как сама боль, которую она чувствовала сейчас.

— Ты справилась, — сказал Лекс, подходя и становясь рядом с ней. Он не обнимал её, не пытался утешить — просто стоял плечом к плечу, и этого было достаточно.

— Я чуть не потеряла их, — ответила Айрин, не оборачиваясь. — Своих же людей. Ингрийцев. Тех, кто клялся моему отцу. Тех, с кем я росла. Радим... — её голос дрогнул, — Радим учил меня стрелять. Он рассказывал мне сказки о великих королях. Он был на моём десятилетии и подарил мне маленький кинжал, который сам выковал. А теперь я приказала заточить его в камеру. Я смотрела ему в глаза, когда он стоял на коленях, и понимала, что он действительно верил, что спасает Ингрию. Он был не злым. Он был... сломанным. Как многие из нас.

— И ты пощадила его, — сказал Лекс. — Ты могла казнить его. Ты имела полное право. Но ты выбрала милосердие. Это требует больше силы, чем месть.

— Милосердие? — Айрин горько усмехнулась. — Я не знаю, что такое милосердие. Я знаю только, что мы теряем людей. Союзников, друзей, братьев по крови, наставников, тех, кто был рядом, с самого детства. Сколько ещё мы потеряем, прежде чем всё это закончится?

Лекс шагнул к ней, обнял — крепко, прижимая к себе. Она уткнулась лицом в его плечо, и плечи её задрожали — беззвучно, без слёз, как дрожит натянутая струна.

— Мы выстоим и обязательно победим, — тихо сказал он. — Я не знаю как. Я не знаю когда. Но мы победим. Потому что мы уже не одни. Посмотри на тех, кто нас окружает. Зураб дрался, как лев — ты видела его лицо? Он был готов убить любого, кто поднимет на тебя руку. Клык рисковал жизнью, защищая детей. Грым и Писк месяцами собирали доказательства, зная, что одно неверное движение — и их раскроют. Родион закрыл тебя собой, хотя ещё вчера был готов убить тебя. Даже Лада — маленькая девочка, у которой нет ничего, кроме куклы и веры в нас, — пришла к нему в лазарет и отдала ему своё сокровище. У нас есть то, чего нет у Мираэль. У нас есть то, чего нет у баронов. У нас есть то, чего нет даже у богов. У нас есть мы. И пока мы есть — мы непобедимы.

Айрин подняла голову. Её глаза всё ещё блестели, но теперь в них был не страх, не боль, не отчаяние. Решимость. Та самая, которую Лекс впервые увидел на Кристаллических полях — в глазах грязной, измученной девчонки, которая не побоялась поднять голову и сказать: «Я не рабыня. Я — дочь короля Ингрии».

— Тогда идём, — сказала она, вытирая глаза рукавом. — У нас ещё много дел. Завтра ты уходишь в портал. Завтра начнётся самое трудное. Мы не можем позволить себе сломаться сейчас.

Они стояли ещё несколько минут, глядя на ночное небо. Потом Айрин взяла Лекса за руку, и они вместе пошли обратно в командный центр. А потом к себе в комнатушку. Эта ночь была только для них двоих.

В это время в кузнице было тихо. Слышно было, как остывающие угли в горне потрескивают, сжимаясь.

Грым сидел на старом чурбаке, чистил свой молот, смотрел на угасающее пламя. Угли ещё тлели, испуская слабый багровый свет, и в этом свете лицо Грыма казалось высеченным из камня — молодое, но уже отмеченное печатью опыта и потерь. На стенах плясали тени. Инструменты, разложенные в строгом порядке, блестели в полумраке: молотки, клещи, зубила, пробойники — каждый на своём месте, как учил отец. Где-то в углу тихо жужжал Писк, перебиравший манипуляторами очередную деталь — кажется, шестерёнку от сломанного арбалета Клыка, которую Грым обещал починить ещё неделю назад.

В кузнице пахло углём, окалиной, горячим металлом и чем-то ещё — тем особым запахом, который Грым помнил с детства. Запахом отца. Запахом дома.

Дверь скрипнула. Вошёл Кор-Дум.

Он был старше, чем помнил Грым. Седина в бороде стала еще заметнее, морщины на лбу и вокруг глаз — глубже. Но плечи всё ещё держались прямо, а в глазах горел тот же огонь, что и всегда, — огонь кузнеца, не знающего усталости. Огонь, который не гаснет, даже когда всё вокруг рушится в прах. На его кожаном фартуке темнели свежие пятна сажи, а руки, как всегда, были в мелких ожогах и шрамах.

Он сел рядом на старую наковальню, стоявшую в углу. Положил тяжёлые, мозолистые руки на колени. Долго молчал, глядя на остывающие угли так, будто видел в них что-то, чего не видел никто другой.

— Ты идёшь с ними, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Это была констатация факта.

Грым не поднял глаз. Он продолжал чистить молот, водя тряпкой по идеально блестящему металлу, хотя тот уже сиял, как зеркало.

— Я должен отец. Лекс — мой друг, мой командир, мой... — он запнулся, подбирая слово. — Мой старший брат, которого у меня никогда не было. И Писк без меня пропадёт в чертогах. А без Писка пропаду я. Мы с ним... мы одно целое. Понимаешь?

— Понимаю. — Кор-Дум вздохнул тяжело, по-стариковски, всем телом. — Твоя мать, Хельга... перед тем, как уйти от нас — ты был ещё совсем мелким, ты не помнишь, — она сказала мне тогда, в последнюю ночь: «Бойся не железа. Бойся ржавчины в душе». Я тогда не понял. Думал, она о себе говорит — о том, что её душа заржавела от жизни со мной, от этих вечных шахт, от этой бесконечной работы. А теперь, через много лет, я наконец понял. Ржавчина — это страх. Страх, который разъедает изнутри, как сырость разъедает самую крепкую сталь. Он незаметен сначала — маленькая точка. А потом расползается, и клинок ломается в самый неподходящий момент. Не бойся, Грым. Ты — кузнец. Ты не ржавеешь. Ты закаляешься. Каждый удар молота, каждая трудность, каждая потеря — это закалка. И я вижу, как ты становишься только крепче.

— А если я не вернусь?

Эти слова повисли в воздухе, как дым над горном. Грым наконец поднял глаза, и Кор-Дум увидел в них то, чего не видел никогда за все эти годы. Страх. Не обычный страх перед боем или опасностью. Другой — глубокий, запрятанный, почти детский страх перед тем, что он может больше никогда не увидеть отца.

Кор-Дум положил руку на плечо сыну. Тяжёлую, мозолистую руку, которая держала молот десятки тысяч раз, которая ковала оружие для королей и плуги для крестьян, которая никогда не дрожала в бою. Но сейчас эти пальцы чуть заметно дрожали.

— Тогда я выкую тебе памятник из звёздной руды, — сказал он, и его голос, всегда такой грубый и громкий, сейчас прозвучал неожиданно мягко. — Самый лучший памятник во всём Стальгорне. Выше, чем башни эльфийского Шпиля. Красивее, чем врата королевского дворца Ингрии. И буду каждый день приходить к нему и ругать тебя за то, что оставил старика одного. Буду стоять и говорить: «Ну что, сынок, опять ты меня не послушал. Опять полез в самое пекло. И зачем я только учил тебя ковать, если ты вместо кузницы выбрал войну?»

Грым не выдержал. Он коротко, сдавленно всхлипнул — и тут же закашлялся, пытаясь скрыть это.

— А теперь — иди, — сказал Кор-Дум, поднимаясь. Его голос снова стал твёрдым, каким всегда и был. — И помни: железо не ржавеет, если его любить. А я тебя люблю, сынок. Дурак ты бестолковый, горе моё седое... но люблю. Больше всего на свете. Клянусь Кователем.

Он развернулся и пошёл к выходу — широкими, тяжёлыми шагами, от которых чуть дрожал каменный пол. У двери он на мгновение остановился, Грым видел, как дрогнули его плечи — один раз, едва заметно. Но Кор-Дум не обернулся. Он знал: если обернётся сейчас, то уже не сможет уйти, и отпустить сына на такое опасное дело. А уйти было нужно.

Дверь закрылась. Тяжёлые шаги затихли в коридоре.

Грым сидел неподвижно, сжимая молот в одной руке и глядя на закрытую дверь. В горле стоял ком. По щеке медленно скатилась слеза — одна-единственная, скупая, как и всё у дворфов. Он смахнул её рукавом, глубоко вздохнул и посмотрел на Писка. Дроид поднял голову, его единственный фоторецептор мигнул тёплым зелёным светом, он издал тихий, вопросительный писк.

— Погнали, железка, — прошептал Грым, и его голос уже не дрожал. — Нам ещё богиню запинать нужно.

Писк издал тот самый утвердительный писк, который всегда означал: «Я с тобой, хозяин. До самого конца».

Над горами занимался рассвет — холодный, серый, но обещающий новый день. И в этом свете было что-то, что заставляло верить: они справятся. Они всегда справлялись. И на этот раз — тоже справятся. Потому что у них есть то, чего нет ни у кого другого.

Конец III Акта.

Акт IV: Врата в бездну

«Когда седьмой круг сомкнётся с первым, придёт Тот, Кто не слышит зова эфира». --- Пророчество о Наследнике

Глава 27. Цена доверия

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: рассвет — полдень Место: База Лекса — командный центр, кузница, внешний двор, часовня, тоннель к порталу

До рассвета еще был не большой промежуток времени, а весь командный центр уже гудел от голосов, наполняющие не очень-то и большое помещение. Лекс стоял у карты, разложенной на столе, в сотый раз вглядывался в извилистую линию, ведущую от базы к порталу в Серых землях. Красная метка пульсировала, обивая только ей понятный ритм— или ему это только казалось. Рядом, плечом к плечу, стояла Айрин. Молчала, но её пальцы, сжимавшие край стола, побелели добела.

Этой ночью он не смог сомкнуть глаза. Мысли грызли его изнутри, как ржавчина — поедала сталь: «А вдруг портал схлопнется, едва мы войдём? Если турель не выдержит натиска баронов? Если я сам не выдержу и растворюсь в эфире, как Архитектор предупреждал?» В ночной тишине в его голове эти сомнения звучали громче любого крика. Но сейчас, обводя взглядом собравшихся, он не без усилий отогнал эти мысли. Сейчас нельзя. Не перед ними. Сейчас он должен быть не человеком, а скалой, в которую они верят и за кем идут.

Здесь были все, кто держал на своих плечах судьбу этого каменного убежища. Не очень то и большой старой дворфской крепости, но мало кто знал из посторонних что под ней распологался, по сути, целый город. Грым стоял у стола, нервно поглаживая Писка на плече — дроид тихо жужжал, сканируя эфир, его единственный глаз мерцал тревожным янтарём. Серафима замерла в углу, сжимая амулет с такой силой, что побелели даже губы. Кор-Дум опирался на молот, будто это была единственная опора в рушащемся мире. Зураб молча точил топор в углу, каждый взмах камня по стали звучал как удар метронома, отсчитывающий момент до точки невозврата. Клык стоял у стены, скрестив руки на груди, и сверлил взглядом карту, пытаясь мысленно пройтись тем маршрутом каким они шли к порталу. Шило пристроился на перевёрнутом ящике и в кои-то веки молчал — даже он понимал, что сегодня не до шуток. Грук тоже был здесь же — огромный орк привычно сидел на корточках у дальней стены, его единственный глаз мерцал в полумраке угрюмым багрянцем, а пальцы машинально сжимали рукоять топора.

В воздухе витало такое напряжение — того особого, предгрозового напряжения, которое бывает перед битвой, когда все уже знают, что она неизбежна, но ещё не знают, кто из них вернётся.

— Если мы уйдём в портал, — сказал Лекс, голос его прозвучал глухо, как эхо в пустом колодце, — база останется без защиты. Кристаллы-накопители уйдут на активацию. Камни слежения погаснут. Глушители отключатся. Мы ослепнем и оглохнем на какое-то время, которое может растянуться на часы. Если бароны узнают...

— Они узнают, — перебил Клык, отлепляясь от стены. — У Мираэль везде шпионы. Хоть мы и поймали одного, нет никакой гарантии что он последний. Как только портал активируется, эфирный всплеск почувствуют даже в Стальном Шпиле. Я бы почувствовал. У них будет окно в несколько часов, чтобы ударить всеми силами что они успели подготовить.

— И они ударят, — добавила Айрин, и в её голосе прорезался металл. — Валтар, Крейн, Селена, Лорд Драконов — все, кто выжил в Ущелье Скорби. Они только и ждут момента, когда мы ослабнем. Они не за что не упустят такой возможности.

— Если мы останемся, — возразил Грым, его голос, обычно тихий, сейчас зазвенел от напряжения, — боги пришлют новых аватаров. Не одного, не двух — может быть, десяток. Нергал в ярости. Ты болезненно ранил её, Лекс. Ты унизил её. Она не простит. Азур уже собирает армию на юге. Лирна колеблется, но, если Нергал надавит — она тоже выступит против нас. Мы не выдержим войну на два фронта — против баронов здесь и против богов там.

— Как я уже не раз говорил, Архитектор Нулевой рассказывал, — подал голос Грым, понижая тон, словно сообщал нечто запретное, — что без звёздного железа мы не победим богов. А единственное железо, которое у нас есть в достаточном количестве, — это то, что мы добыли в старом городе. И на всех бойцов, его явно не хватит. Есть еще возможность найти его в небесных чертогах. Но шанс очень мал. Но шанс есть. Тогда мы не только создадим недостающее оружие, но и броню. Мы не можем победить богов здесь. Мы должны идти туда. Это наш единственный шанс.

— Или наша общая могила, — угрюмо добавил Зураб, не поднимая головы от топора. — Я не верю в богов, но верю в хорошую верную сталь. И сталь говорит мне, что лезвие, зажатое между двух жерновов, рано или поздно сломается.

— Тогда нам нужно, чтобы жернова остановились, — ответил Лекс. — А для этого мы должны уничтожить сердце Нергал. Лишить ее сил и влияния.

В комнате воцарилась глубокая, звенящая тишина, в которой слышно было только, как потрескивают кристаллы-светильники на стенах. Лекс на мгновение прикрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслось всё: грязные бараки на Кристаллических полях, души заточенные в кристаллах что растили равнинные эльфы, суровое лицо Кор-Дума, улыбка Айрин, слёзы Лады, когда она получила свою куклу. Он вспомнил, как стоял на краю пропасти, думая, что всё кончено, и как они выстояли. Теперь нужно было выстоять опять, снова. «Я не имею права на сомнения, — подумал он. — Только не сейчас».

Лекс активировал браслет. Голубой свет залил карту, и над ней возникла голограмма Архитектора — переплетение эфирных линий, образующих лицо без черт. Бесстрастное, лишённое эмоций, но в его механическом голосе сегодня как будто слышалось что-то похожее на озабоченность.

— Архитектор, — сказал Лекс. — Докладывай.

«Наследник. Анализ артефакта «Сфера Забвения» завершён. Принцип действия — создание локальной эфирной сингулярности, разрывающей связь аватара с богом-источником. Звёздное железо, при правильной калибровке, может служить фокусирующим элементом. Вероятность успешного разрыва связи — восемьдесят два процента. Без звёздного железа — менее пяти».

— А боги? — спросил Кор-Дум, и его голос прозвучал как скрежет камня. — Сами боги. Их можно убить?

«Убить — как ранее вам сообщалось нет. Божественная сущность не может быть уничтожена полностью. Но её можно изгнать из этого плана бытия. Лишить источника веры. Погрузить в сон, который продлится столетия или тысячелетия. Для этого необходимо уничтожить «сердце» бога — кристалл-накопитель веры, расположенный в центральном зале небесных чертогов».

— И сколько у нас времени? — спросила Айрин. — Между уничтожением сердца и ответным ударом?

«Время реакции — от нескольких секунд до нескольких минут, в зависимости от уровня тревоги на станции. Рекомендую немедленное отступление после нанесения удара. Портал должен быть активирован заранее и удерживаться в стабильном состоянии на протяжении всей операции. Это потребует от базы полной отдачи энергии».

— Значит, пока мы там, — медленно произнёс Клык, — база будет как голый человек в степи. Без магии, без слежения, без щитов.

«Наиболее точное определение», — подтвердил Архитектор.

Клык сплюнул.

— Весело.

— Выбора нет, — сказал Лекс. — Или мы идём, или мы проигрываем. И я уже принял решение. Готовим отряд. Я иду. Со мной — Грым, Серафима, Грук, двое добровольцев и «Цербер». Плюс Писк. Клык — ты остаёшься за старшего. Кор-Дум — кузница и оборона. Зураб — тяжёлая пехота. Айрин...

Он осёкся. Она смотрела на него, и в её глазах он увидел то, чего боялся больше всего, — не страх. Отчаяние.

— Айрин тоже остаётся здесь, — закончил он.

— Пока, — тихо сказала она. — Пока остаюсь.

Она дождалась, пока все разошлись, остановила Лекса у выхода из командного центра. Схватила за руку — не нежно, почти грубо, как воин, который не привык просить.

— Нет, — сказала она.

— Что — нет?

— Я не хочу, чтобы ты шёл. Слияние с сетью может уничтожить тебя как личность. Архитектор предупреждал: чем больше ты используешь дар, тем сильнее эфир проникает в твой разум. Ты можешь потерять себя. Стать... не знаю... стать как они. Холодным. Бесчувственным. Механизмом.

— Айрин...

— Ты не понимаешь! — Она почти выкрикнула это, в её голосе прозвучала такая боль, что Лекс замер. — Я видела, что с тобой было после «Сферы Забвения». Ты лежал без сознания. У тебя шла кровь из носа и ушей, из глаз. Ты бредил. Ты звал Романа — человека, которого я никогда не видела, но которого ты не можешь забыть. Ты кричал: «Лёха, отключай, рванёт!» — и я не знала, что делать. Я сидела рядом, думала: а что, если в следующий раз он не проснётся? Что, если в следующий раз он уйдёт в эфир и не вернётся? Что я буду делать, Лекс? Как я буду жить без тебя?

Лекс смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он знал, чем рискует. Знал, что эфир, пропущенный через мозг, — это не просто боль. Это медленное растворение себя, потеря границ между «я» и бесконечным потоком данных. Он не меньше боялся этого чем его любимая. Боялся до дрожи в пальцах. Но ещё больше он боялся увидеть, как горит база, Айрин, Лада — все, ради кого он жил.

— Если я не пойду, — тихо сказал он, — Для нас тогда не будет будущего. Ни для тебя, меня, ни для Лады, ни Грыма, ни для кого, кто нам доверился. Боги не остановятся. Мираэль не остановится. Бароны не остановятся. Они будут идти, пока не сотрут нас с лица земли. Ты это знаешь. Я это знаю. Мы все это знаем и понимаем. Именно поэтому я должен, просто обязан идти. Мне не мене страшно. Я не хочу умирать, Айрин. Я хочу жить. С тобой. С моими новыми друзьями. Но если я сейчас струшу, не сделаю шаг вперед. Той жизни, которой мы хотим, просто не будет.

Она долго молчала, глядя ему в глаза. Потом медленно, очень медленно, отпустила его руку. Но тут же сняла с шеи медальон матери — серебряную волчью голову на тонкой цепочке. Тот самый медальон, который уже однажды надевала на него перед битвой с аватаром. Тот самый, что достался ей от матери, а матери — от её матери, и так далее, через поколения королев Ингрии.

— Пусть хранит тебя там, где я не смогу, — сказала она, голос её прервался, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. — Он уже однажды защитил тебя. Пусть защитит и сейчас.

Лекс взял медальон. Металл был тёплым — от её тела, от её рук. Он надел его на шею, туда, где уже висела цепочка — та самая, что согревала его в самые холодные ночи и обжигала в минуты опасности.

— Я обязательно вернусь, — сказал он. — Обещаю.

— Я буду ждать. Хоть всю жизнь.

— Не придётся ждать всю жизнь. Я быстро. Туда и обратно.

Она сквозь слёзы улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него в груди теплело даже в самые тёмные для него дни. Ударила его кулаком в плечо — легонько, почти невесомо.

— Дурак, — прошептала она. — Ты обещал мне это уже три раза. И каждый раз я тебе верила. И каждый раз ты возвращался. Но это не всегда будет срабатывать, однажды...

Она не договорила. Лекс привлёк её к себе, и она уткнулась лицом в его плечо. Он чувствовал, как вздрагивают её плечи, как она сжимает пальцами его куртку, будто пытается удержать, запомнить, сохранить. Запах её волос — сухие травы и дым — был самым родным запахом в этом мире. Он обещал себе, что вернётся — во что бы то ни стало. Обещал себе победить.

— Я вернусь, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Не холодной машиной. Не тем, кем эфир может меня сделать. Вернусь собой. Тем самым Лексом, который спорит с тобой до хрипоты, чинит сломанные вещи и любит тебя так, что иногда страшно. Обещаю.

Она подняла голову. В её глазах стояли слёзы, но теперь в них была не боль — решимость. Та самая, которую Лекс впервые увидел на Кристаллических полях.

— Тогда иди, — сказала она. — И возвращайся с победой. Я буду ждать тебя.

— Айрин, когда я уйду ты же понимаешь, что тут может начаться. Так что береги себя не меньше, а может и больше, чем я себя в чертогах. Я тоже нехочу вернутся на похороны своей любимой. Сказал Лекс еще раз обняв и нежно поцеловав свою королеву.

В кузнице было жарко. Кор-Дум стоял у дальней стены, где застыл отремонтированный «Цербер». Трёхметровая махина из титанового сплава, с плазменными пушками на плечах и лезвиями на манипуляторах. В груди пульсировал кристалл управления, отбрасывая на стены размытый голубоватый свет. Его корпус, покрытый застарелыми вмятинами от битв, хранил память о десятках сражений.

— Готов, — сказал дворф. — Все сочленения смазаны, броня укреплена, кристалл заряжен под завязку. Хватит на несколько часов непрерывного боя.

— Если его перехватят на станции...

— Знаю. — Кор-Дум перебил его, и в его голосе прозвучала гордость мастера, который сделал всё, что мог. — Системы станции могут попытаться перепрограммировать его. Поэтому я поставил дополнительный блокиратор — старую дворфийскую разработку. Если кто-то попытается взломать управление, блокиратор замкнёт кристалл, и голем отключится. Лучше потерять машину, чем получить врага в тылу.

— Спасибо, — сказал Лекс. — Ты сделал больше, чем я просил.

— Не за что. — Кор-Дум помолчал, потом протянул Лексу небольшой амулет — грубую фигурку молота на кожаном шнурке. Металл был старым, покрытым патиной, но на свету он почему-то слабо светился. — Это уже становится традицией хмыкнул Кор-дум. Передавать тебе фамильное. От отца досталось. Он говорил, что Кователь хранит тех, кто носит этот знак. Не знаю, правда ли это — боги редко отвечают дворфам особенно в последнее время. Но хуже уж точно не будет. Молот мне на ногу если это не так.

Лекс взял амулет. Молот был тёплым — старый дворф носил его под рубахой, и металл впитал тепло его тела.

— Я верну его тебе, как и всегда. Когда вернусь. И сына, и амулет.

— Верни, — глухо сказал Кор-Дум, не оборачиваясь. — У меня больше никого не осталось. Грым уходит с тобой… А здесь только кузница и тишина. Так что возвращайся, сынки. Оба возвращайтесь. Иначе кому я буду тогда ворчать, что вы опять всё сломали?

Он развернулся и пошёл к горну, не оборачиваясь. Но Лекс заметил, как на мгновение напряглись его плечи.

За час до выхода на базу прибыл гонец.

Он примчался на взмыленном коне по горной тропе, едва не загнав животное насмерть, и, спрыгнув на землю, потребовал немедленно проводить его к Лексу. Гонца обыскали, проверили и впустили в командный центр.

Это был молодой человек с цепкими глазами и лицом профессионального курьера — из тех, кого нанимают для доставки сообщений, которые нельзя доверить кристаллам-связкам. Он тяжело дышал, но говорил чётко, по-военному.

— Послание от Рагнара, главы Гильдии торговцев Механоса.

Лекс взял запечатанный свиток, сломал сургуч, пробежал глазами по строчкам. По мере чтения его лицо становилось всё более задумчивым.

— Что там? — спросила Айрин, подходя ближе.

— Рагнар предлагает военный союз. — Лекс отложил свиток. — Двести наёмников под командованием опытного капитана выдвигаются к базе. Прибудут к вечеру. Они будут защищать базу, пока нас не будет.

— Рагнар? — Клык недоверчиво прищурился. — Тот самый Рагнар, который вёл двойную игру и торговал информацией с баронами за нашей спиной?

— Тот самый. — Лекс усмехнулся. — Но теперь он напуган. Слухи о нашем походе достигли Механоса. Рагнар боится, что мы победим без него — и тогда ему ничего не достанется от будущего передела власти. Или что мы проиграем — и бароны придут за ним следом, потому что он слишком долго не выбирал сторону. В любом случае, ему выгоднее сейчас быть с нами. Хотя бы временно. К тому же отряд ведёт капитан Иллария — жрица Лирны. Она пока на нашей стороне, я проверял. А с Рагнаром мы разберёмся, когда вернёмся. И он это знает.

— Разумно, — кивнул Клык. — Я встречу их. Размещу на внешнем периметре. Если что — они примут на себя первый удар. А мы будем за их спиной и проследим, чтобы они не ударили в спину уже нам.

— Пусть будет так. — Лекс повернулся к гонцу. — Передай Рагнару: я принимаю его предложение. Но пусть помнит — мы не прощаем предательства. Если его люди попытаются ударить в спину, они умрут первыми. А он — ненамного дольше переживет их.

Гонец побледнел, кивнул и исчез за дверью.

Серафима после совета вернулась в свою маленькую часовню.

Она стояла в этой небольшой комнатушке — дальнем углу главного зала, отгороженном старыми ящиками и выцветшей тканью. Здесь всегда пахло воском и сухими травами, которые Агафья развесила по углам. На самодельном алтаре, перед амулетом Бога-Механизма, теплились три свечи. Их пламя колебалось, хотя сквозняков здесь не было — словно сам воздух в часовне был как буд то наполнен чьим-то незримым присутствием.

Она молилась. Не не так, как обычно — заученными словами, гимнами, которые передавались из поколения в поколение жрецов. Сегодня она молилась своими словами, рвущимися из самой глубины души и сердца.

— Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен... — Её голос подрагивал. — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, есть ли ты вообще. Последние дни я вообще ни в чём не уверена. Но если есть... если хоть что-то осталось от твоей искры в этом мире... Помоги ему. Помоги Лексу. Он идёт туда, где даже магия бессильна. Он идёт против богов с горсткой людей и одним сломанным големом. Он не верит в тебя. Он вообще ни во что не верит, кроме своих схем и расчётов. Но я верю. Я верю в него. И в ту искру, которую ты зажёг во мне — если это действительно ты.

Она замолчала, прислушиваясь к молчанию.

И молчание ответило.

Не словами. Не голосом. Ощущением. Теплом, которое разлилось от амулета по её груди, по рукам, по всему телу. Таким сильным, что Серафима покачнулась и оперлась о край алтаря, чтобы не упасть. Свечи взметнулись втрое выше, чем обычно, и она увидела, как тени на стенах сложились в странный узор, напоминающий шестерёнки и кристаллы. Механизм. Живой механизм, пульсирующий в такт её сердцу.

— Что... что же это? — прошептала она.

Ответа не было. Но тепло не уходило. Оно пульсировало в такт её сердцу — или её сердце билось в такт ему. Серафима вдруг поняла. То, о чём догадывалась уже давно, но боялась признаться даже себе. То, что Лекс, возможно, видел своим эфирным зрением, но деликатно молчал. То, что Грым заподозрил, но не стал озвучивать.

Она не просто верила в Бога-Механизма.

Она была его голосом. Его последней искрой, зажжённой в смертном теле. Его аватаром — только не созданным для разрушения, как у Нергал, а возрождённым через веру и служение.

— Я не хочу этого, — прошептала она в пустоту, и слёзы потекли по её щекам. — Я не хочу быть богиней. Я хочу быть просто Серафимой. Жрицей. Женщиной, той кто тайно продолжает любить дорогого для нее человека. Который постоянно рискует всем ради них всех. Той которая печёт хлеб и лечит раненых. Я не готова к этому. Я боюсь.

Тепло не ушло. Оно стало мягче — как рука, опустившаяся на плечо.

— Но если эта сила может помочь ему... — прошептала она, — если она может спасти его там, куда он идёт... я приму её. Я заплачу любую цену. Только пусть он вернётся. Пусть все они вернутся.

Она поднялась, взяла амулет, повесила его на шею. Металл был горячим — почти обжигающим. Но она не отдёрнула руку. Больше не отдёргивала.

— Если я действительно несу в себе твою искру, — сказала она, — пусть она поможет ему там, куда он идёт. Пусть она станет щитом для него. Пусть она станет светом для всех нас.

Вышла из часовни, оставив свечи догорать. За её спиной пламя трёх свечей на мгновение слилось в один столб золотого огня — и погасло. Когда она вышла, у входа стоял Лекс. Видел ли он вспышку? Слышал ли её слова? По его лицу нельзя было понять. Но он протянул ей руку, она взяла её.

— Я не знаю, что там произошло, — сказал он. — Но я рад, что ты идёшь с нами.

— Я тоже, — ответила она, опустив взгляд. — Я тоже рада.

Во дворе базы уже собралась толпа.

Здесь были все, кто мог стоять на ногах. Ополченцы кто в трофейной и недавно купленной, а кто и в потрёпанных кожаных доспехах, сталкеры с арбалетами за спинами, бывшие рабы с мозолями на руках, гоблины Зига, сбившиеся в стайку у кухни, орки Грука — огромные, молчаливые, с их неизменными боевыми топорами. Дети жались к матерям, старики опирались на посохи. Лада стояла в первом ряду, прижимая к груди куклу, Барс, лохматый и огромный, возвышался за её спиной, мохнатый грозный страж.

Лекс и Грым вышли из кузницы, неся между собой «Копьё Порядка» — устройство, собранное за последние недели по чертежам Архитектора Нулевого. Длинный ствол из звёздного железа, оправленный в титановый корпус, фокусирующая линза, мерцающая голубым, и тяжёлый приклад с кристаллом-накопителем. Оружие, способное разорвать связь аватара с богом. Оружие, ради которого всё это затевалось.

— Испытание! — объявил Лекс, и его голос разнёсся над двором. — Всем отойти за черту!

Толпа расступилась, образовав широкий проход. На дальнем конце полигона, в сотне шагов, стояла старая каменная глыба — остаток скалы, которую дворфы использовали для проверки прочности доспехов. Глыба была высотой в два человеческих роста и почти такой же ширины. За ней, на всякий случай, установили ещё и стальной щит — на случай, если луч пробьёт камень насквозь.

Лекс встал на одно колено, приложил «Копьё» к плечу. Грым активировал кристалл-накопитель — тот низко загудел, набирая мощность, из вентиляционных отверстий потянуло озоном. Писк подключился к панели управления, его фоторецептор горел ярким зелёным. Лекс задержал дыхание, совмещая прицельные метки. В этот миг всё вокруг перестало существовать — только цель и оружие в руках.

— Готов, — сказал Грым, и его голос дрогнул от напряжения.

— Огонь.

Луч ударил из ствола — тонкий, ослепительно-голубой, с белой сердцевиной. Воздух вокруг загудел, как растревоженный улей, запахло грозой. Луч вонзился в каменную глыбу, и та начала плавиться. Не трескаться, не крошиться — именно плавиться, как воск под пламенем свечи. Через несколько секунд в центре глыбы образовалась дыра размером с человеческую голову, и края её светились оранжевым. Ещё через несколько ударов сердца дыра расширилась настолько, что в неё мог бы пролезть человек, не задев краёв.

— Хватит! — крикнул Грым. — Перегреется!

Лекс отпустил спуск. Луч погас, но воздух вокруг «Копья» ещё дрожал от жара. Из вентиляционных отверстий повалил пар, и устройство издало басовитый гул — словно живое существо, переводящее дыхание после тяжёлой работы.

Толпа молчала. Кто-то из новобранцев перекрестился по-ингрийски. Кто-то из гоблинов присвистнул. А потом по рядам прокатился одобрительный гул, переросший в крики. Люди хлопали друг друга по плечам, женщины вытирали слёзы, старики кивали с мрачным удовлетворением.

— Работает, — сказал Грым, вытирая пот со лба. — Но кристалл выдержал на пределе. На полную мощность хватит только на два выстрела. Может, на три, если повезёт.

— Значит, у нас будет два шанса, — ответил Лекс, поднимаясь и разминая затёкшее плечо. — Первый — по аватару, если Нергал выставит против нас кого-то вроде Эриннии. Второй — по «сердцу» самой Нергал. Больше нам и не нужно. И на крайний случай у нас есть клинок и пули из зведного железа.

Они подошли к угловой башне, где на платформе, развёрнутая в сторону гор, стояла отремонтированная турель М-7. Массивная конструкция на трёх опорах, длинный ствол с фокусирующей линзой, панель управления с тремя мерцающими кристаллами. Писк радостно зажужжал, узнав своё творение — он месяц помогал Грыму восстанавливать эту машину, перебирая эфирные жилы и смазывая поворотный механизм.

— Турель готова, — доложил Грым. Наш совместный труд увенчался успехом — Кристалл от разбитого голема даёт ей питание на пару часов непрерывной стрельбы. Дальность — триста шагов. Пробивает лёгкую броню и магические щиты. Против тяжёлой — нужно бить в одну точку, но и её пробьёт.

— Проверим?

Грым активировал турель. Писк, подключившись к панели, издал утвердительный писк. Турель с низким, басовитым гулом развернулась на шарнирах, навелась на ту же каменную глыбу — вернее, на то, что от неё осталось, — и выпустила короткий эфирный импульс. Камень брызнул расплавленными осколками, и один из них, пролетев через весь полигон, воткнулся в землю у ног Кор-Дума.

— Работает! — крикнул старый дворф, и в его голосе прозвучала гордость. — Теперь пусть только сунутся!

— Оставляем на базе, — распорядился Лекс. — Клык, ты знаешь, как управлять?

— Знаю, — кивнул сталкер. — Грым показал. Если бароны придут — встретим, как положено. У меня ещё остались кое-какие сюрпризы для ушастых. Эта дура, еще эти как ты их называешь миномёты и гром палки. Мы не будем легкой целью. Умоются кровью.

У тоннеля, ведущего к порталу, собирались в полдень.

Небо над горами было серым, тяжёлым, обещающим снег. Ветер завывал в расщелинах, бросал в лицо колючую ледяную крупу. Где-то в вышине кружила одинокая птица — то ли орёл, то ли что-то похуже, на такой высоте не разглядеть.

Лекс стоял у входа в тоннель, проверяя снаряжение в последний раз. На поясе — пистолет Гаусса с двумя магазинами усиленных патронов из звёздного железа. За спиной — рюкзак с глушилками и отмычками, свёрнутый плащ и запасные кристаллы для браслета. На плече — ремень «Копья Порядка», тяжёлый и непривычный. И на поясе, в старых ножнах, — меч Вэл'Шана, трофей из Ущелья Скорби, клинок с голубоватым отливом и эльфийскими рунами на лезвии. Он чувствовал его тяжесть — не физическую, а ту, что напоминала о пройденном пути и о тех, кто остался на этом пути лежать.

Айрин подошла, положила ладонь на рукоять меча. Ту самую, что когда-то сжимал в руках её враг.

— Ты всё ещё носишь его.

— Он напоминает мне, — сказал Лекс, — что даже у врага можно взять оружие. И что некоторые враги были всего лишь пешками. Вэл'Шан служил Нергал, а она убила его, когда он перестал быть полезен и стал опасен для нее. Не попыталась спасти а просто избавилась как от бесполезного но опасного хлама. Теперь его меч послужит мне против неё. В этом есть... справедливость.

— Или ирония, — тихо сказала Айрин.

— Или ирония. — Лекс усмехнулся. — Я инженер. В иронии я не силён.

— Ты — всё, что угодно, когда сам того захочешь.

Они обнялись. Крепко, так, что Лекс почувствовал, как бьётся её сердце — часто, гулко, в унисон с его собственным. Вокруг стояли их друзья и соратники, но в этот миг для них двоих не существовало никого. Её тепло, её дыхание, её пальцы, вцепившиеся в его куртку, — всё это было якорем, который удерживал его здесь, в мире живых.

— Возвращайся, — прошептала она.

— Как всегда.

— Нет. — Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. В её взгляде была не мольба — приказ. Приказ королевы своему мужчине. — Не «как всегда». Возвращайся живым. Возвращайся собой. Не тем, кем тебя может сделать эфир. Не холодной машиной. Собой. Тем, кто спорит со мной до хрипоты. Тем, кто чинит сломанные механизмы и верит в людей больше, чем в богов. Тем, кого я люблю. Потому что я люблю тебя — не Наследника, не героя, не инженера. Тебя. Просто тебя. Александра, который когда-то оказался на Кристаллических полях и не побоялся поднять голову.

— Я вернусь, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Всё тем же любящим тебя мужчиной. И мы еще не раз с тобой поспорим. Обещаю.

Он поцеловал её. Крепко, не прячась от чужих глаз. Так, что кто-то из толпы присвистнул, а Шило тихо пробормотал: «Эх, бабка моя говорила: не целуйся перед дорогой, а то пути не будет... но тут уж ладно, тут другое дело».

Они разжали объятия.

У входа в тоннель уже ждали остальные. Грым с Писком на плече — дроид возбуждённо жужжал, предвкушая новое приключение. Серафима, бледная, но спокойная, с амулетом Бога-Механизма на груди, который едва заметно светился золотым — так, что это видел только Лекс, активировавший эфирное зрение на секунду, и тут же выключивший его, поморщившись от боли. Грук с двумя своими орками — огромные, молчаливые, с топорами на поясах и яростью в глазах. Двое добровольцев — молодые сталкеры, вызвавшиеся идти в самое пекло, чьих имён Лекс до сих пор не запомнил, но чьи лица уже стали родными. И позади — трёхметровая фигура «Цербера», застывшая как статуя, с тускло мерцающим кристаллом в груди.

— Все готовы? — спросил Лекс, обводя взглядом свой маленький отряд. Горстка смертных против богов.

— Готовы, — ответил Грым, в его голосе уже не было тех сомнений, что грызли его. Только собранная решимость.

— Тогда выступаем. Клык — база на тебе. Кор-Дум — кузница. Айрин... — он запнулся.

Она стояла перед ним — прямая, гордая, с мокрыми от слёз щеками. Принцесса Ингрии. Королева без короны.

— Я буду ждать, — сказала она. — Иди.

Из толпы выбежала Лада, расталкивая взрослых. Она подбежала к Лексу, обхватила его за ноги, прижалась всем телом.

— Дядя Лекс, ты вернёшься? — спросила она, и в её голосе была такая надежда, что у него перехватило горло.

— Вернусь, — сказал он, опускаясь на корточки и глядя ей в глаза. — Обещаю.

Лада прижалась сильнее, уткнувшись лицом ему в живот, и Барс тихо заскулил, ткнувшись огромной головой в бок Лекса — словно тоже просил его остаться.

— Смотри, — серьёзно сказала девочка. — А то Барс без тебя скучать будет. И я буду. И тётя Айрин.

— Я знаю. Поэтому и вернусь.

Лада кивнула, отошла к Агафье, которая вытирала глаза фартуком.

Лекс выпрямился и, не оборачиваясь, шагнул в темноту тоннеля. За ним — Грым, Серафима, Грук с орками, добровольцы, и последним — тяжёлые шаги «Цербера», от которых дрожал каменный пол.

Тьма сомкнулась за их спинами, поглотив свет кристаллов.

А где-то в это же время. В вышине, над горами, в небесных чертогах, Нергал открыла глаза.

Она почувствовала его. Слабый, но упрямый огонёк, движущийся к порталу. Так течёт энергия, когда портал готовится к активации. Так бьётся сердце человека, который осмелился бросить вызов богам.

— Иди, — прошептала она, и её голос разнёсся по пустым залам, заставляя звёзды за прозрачными стенами дрогнуть. — Иди ко мне, Наследник, человечишка. Я приготовила для тебя особую боль. Ту, от которой даже слабые боги когда-то кричали. Ты будешь умирать медленно. И каждую секунду своей агонии ты будешь видеть, как я ломаю всех тех, кого ты так любишь.

В темноте вокруг неё проступила улыбка — тонкая, как лезвие.

Эхо её голоса ещё долго металось по пустым залам, где спали мёртвые боги и тени тех, кто когда-то очень давно осмелился бросить ей вызов.

Глава 28. Последний рубеж

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: глубокая ночь, метель Место: Горы, вход в пещеру с порталом

Они шли уже третьи сутки, с перерывом на сон и еду.

Тоннели сменялись карнизами, карнизы — осыпями, осыпи — снова тоннелями. Клык провёл их по самому безопасному маршруту, но «безопасный» в этих горах означало лишь то, что вероятность погибнуть здесь была чуть ниже, чем на других тропах. Лекс шёл первым, держа перед собой кристалл-светильник, луч которого выхватывал из темноты неровные стены, покрытые инеем. За ним — Грым с Писком на плече, Серафима, закутанная в плащ, Грук с двумя орками, двое добровольцев-сталкеров, и позади всех — грохотал тяжёлой поступью «Цербер», от которой крошился лёд под ногами.

На второй день один из добровольцев — молодой парень кажется по имени Тим, бывший охотник из-под Механоса — сорвался с обледенелого уступа. Грук поймал его за шиворот в последний момент, когда тот уже летел в пропасть. Тим потом уже на привале час сидел, привалившись спиной к скале, молча смотря в пустоту. Никто не сказал ему ни слова — все понимали: каждый из них мог легко оказаться на его месте.

На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, они наконец то вышли к леднику.

Синеватые глыбы нависали над ними, под ногами хрустел фирн, а воздух стал таким холодным, что дыхание превращалось в облака пара, которые тут же уносил ветер. Где-то впереди, в расщелине, скрытой от посторонних глаз, находилась пещера с порталом.

— Всй почти на месте, — сказал Лекс, сверяясь с картой. — Ещё полчаса хода и….

— И у нас гости, — внезапно прервал его Грук.

Все замерли. Орк указал на склон над ними — там, на фоне серого неба, быстро двигались тени. Не человеческие. Не звериные. Они текли по снегу, как капли ртути, оставляя за собой слабый багровый след. Измененные тьмой Эфирные волки. Лекс насчитал пятерых. А за ними, в расщелинах между льдинами, мелькало что-то ещё — более быстрое, более опасное и смертоносное. Теневые прыгуны.

— Портал привлёк их, — сказал Грым, его голос дрогнул. — Эфирные колебания. Они чувствуют их за много лиг.

— Сколько у нас времени? — спросил Лекс.

— Минуты. Может, меньше. Они быстрые, уже почти тут.

Лекс выхватил пистолет.

— Все в пещеру! Бегом! Грым, готовь защитное поле! Грук — прикрываешь!

Отряд рванул вперёд, несмотря на усталость и пройденный путь. Ледник под ногами стонал, трещал, но никто не сбавлял скорости. Один из добровольцев споткнулся, второй, здоровяк подхватил его под руку, потащил за собой. «Цербер» шёл последним, разворачивая плазменные пушки на плечах, его кристалл управления пульсировал тревожным голубым светом.

Первый эфирный волк ударил с фланга.

Он вылетел из-за ледяного гребня — полупрозрачное, мерцающее тело, с горящими багровыми глазами, пасть, полная, нет не острых зубов, а сгустков чистой эфирной энергии. Формирующее их подобие. Он прыгнул на одно из парней, целя в горло. Здоровяк успел вскинуть арбалет и произвести выстрел в упор — болт прошёл сквозь тварь, почти не задержавшись, волк врезался в него всем телом. Рагни рухнул на снег, пытаясь удержать челюсти твари подальше от своего лица.

Лекс развернулся, выстрелил, на вскидку почти не целясь. И как не странно попал.

Пуля из звёздного железа вошла точно в основание черепа. Волк взвыл — звук был похож на треск разрываемой ткани, которую рвут на части — рассыпался облаком багровых искр. Здоровяк, ошеломлённый, попытался встать, но Грук уже подхватил его, швырнул в сторону пещеры:

— Беги, человек! Не стой! Ты им не противник.

Второй волк, атаковал, с другой стороны, целя уже в Серафиму. Жрица не двигалась — она стояла, закрыв глаза, сжимая амулет обеими руками. Её губы шевелились, вокруг неё начало разгораться золотистое свечение. Волк врезался в это свечение, отлетел, как от удара, скуля и рассыпая искры. Серафима открыла глаза, в них горел тот самый свет, который Лекс видел только несколько раз — когда ей удавалось чудом залечить рану и тогда в часовне перед выходом.

— Я держу, — сказала она, её голос звучал спокойно, почти отстранённо. — Но их много. Очень много. И они... они чувствуют портал. Он зовёт их.

— Тогда надо поторопится! — Лекс махнул рукой. — Все внутрь! Не мешкаем!

Пещера встретила их холодом и темнотой. Кристаллы-светильники выхватили из мрака высокие своды, гладкие стены, покрытые рунами Древних, и в центре — портал. Он пульсировал голубым светом, медленно, как сердце спящего великана, от него исходили волны тепла — странного, неестественного тепла, от которого иней на стенах таял, стекая ручейками на каменный пол.

— Грым, быстрее защитное поле! — скомандовал Лекс.

Грым уже действовал. Он достал из рюкзака пять небольших слитков звёздного железа и начал раскладывать их по кругу, окружая портал. Писк спрыгнул с его плеча и деловито зажужжал, подключаясь к каждому слитку тонкими манипуляторами. Его единственный глаз горел ярким зелёным — дроид работал на пределе своих возможностей.

— Слитки нужно соединить в цепь, — бормотал Грым, перебегая от одного к другому. — Если активировать одновременно, они создадут отражающее поле. Эфирные твари не переносят резонанс звёздного железа, оно для них как...

— Как огонь из моего пистолета, — закончил Лекс.

— Ну вроде того!

Снаружи донёсся вой. Не один — множество. Эфирные волки собирались в стаю, к ним присоединялись теневые прыгуны — Лекс видел их мелькающие силуэты в проходе: длинные, гибкие тела, покрытые хитином, светящиеся багровым глаза. Они двигались рывками, как насекомые, и от их движений у него начинала кружиться голова.

— Сколько их? — спросил здоровяк, перезаряжая арбалет. Его лицо было в крови — порез от когтя волка прошёл по левой щеке, но он, казалось, не замечал этого.

— Много для нас, — ответил Грук, выходя вперёд. Его топор блестел в свете портала. — Но это хорошо. Значит, скучно точно не будет.

Оба орка — его воины — встали по бокам, образуя живую стену между порталом и входом. Молодой доброволец, всё ещё бледный, сжимал короткий меч. У второго всё же хватило духу поднять арбалет.

— Готово! — крикнул Грым. — Писк, активируй!

Дроид издал пронзительный писк — и слитки вспыхнули одновременно. От каждого потекли линии голубого света, соединяясь друг с другом, и через секунду вокруг портала засиял мерцающий купол. Воздух внутри него стал плотным, тяжёлым, но дышать было можно. Лекс чувствовал, как эфирное поле мягко давит на барабанные перепонки — знакомое ощущение, означавшее, что магия работает.

— Они внутри! — крикнул Тим.

Первый теневой прыгун просочился сквозь вход в пещеру. Он двигался не как живое существо — как сгусток тьмы, перетекающий с камня на камень, оставляя за собой чёрный маслянистый след. Это были уже не живые как подобие тех же волков, в них хоть была еще частичка жизни. В этих нет, от слова совсем. Его подобие глаз, два багровых уголька, уставились на отряд. Тварь оценивала добычу.

Спустя мгновение пригнулась, прыгнула.

Прыгун атаковал стремительно, целя в самого молодого и слабого. Охотник вскинул меч, но тварь была намного быстрее — она изогнулась в воздухе, обходя лезвие, выбросила вперёд длинную когтистую лапу. Лекс выстрелил, не целясь — пуля прошла в волоске от головы Тима и вонзилась в плечо твари. Прыгун взвыл и отпрянул, оставляя на полу чёрные капли. Пуля не смогла развеять это как волка. Да и попадание было не такое удачное.

— В круг! — крикнул Лекс. — Все в круг, под защиту!

Добровольцы первыми бросились к порталу. Грук и его орки прикрывали отход, рубя воздух топорами. Один из волков попытался прорваться сквозь купол — отлетел с пронзительным воем, когда его морда коснулась голубого света. По слиткам пробежала рябь, поле выдержало.

— Работает! — крикнул Грым. — Но надолго не хватит! Слитки перегреваются!

— Сколько?

— Пять минут! Может, десять!

— Этого хватит. — Лекс повернулся к порталу, активировал браслет. Перед ним развернулась голографическая панель управления — древние символы, линии эфирных потоков, индикаторы стабильности. Архитектор уже загрузил протокол активации. — Архитектор, начинай отсчёт.

«Принято, Наследник. Активация портала через десять минут. За это время необходимо удерживать защитный периметр. Твари постоянно будут пытаться прорваться».

— Мы их удержим, — сказал Грук. Он стоял у самого края купола, и его единственный глаз не обещал тварям ни чего хорошего. — Орки не бегут от боя. Особенно от такого.

Второй прыгун атаковал с потолка, оттуда откуда его никто не ждал. Он спрыгнул прямо на купол, тот замерцал, прогибаясь под весом твари. Когти заскрежетали по эфирной плёнке, оставляя багровые полосы. Сама же тварь начала исходить черным маслянистым дымом. Грым выругался сквозь зубы и подбежал к ближайшему слитку, поправляя контакты.

— Писк, нужно удержать стабильность! — крикнул он.

Дроид издал утвердительный писк, вонзил манипулятор в слиток еще глубже. Купол выровнялся, прыгун, потеряв опору, рухнул внутрь круга.

Грук встретил его ударом топора.

Лезвие разрубило хитин, как сухую кору. Тварь завизжала, из раны брызнула не кровь — чёрная, маслянистая жидкость, которая тут же начала шипеть на каменном полу, оставляя выжженные пятна. Орк ударил снова, на этот раз целя в голову. Хруст — и прыгун затих, дёргая лапами в агонии.

— Осторожно! — крикнул Лекс. — Ихтиор!

Третий прыгун атаковал с фланга, туда, где стояли орки Грука. Один из них, огромный воин по имени Ург, принял удар на топор. Когти твари заскрежетали по стали, высекая снопы искр. Оставляя следы на оружии. Второй орк, молчаливый Гхар, рубанул сбоку, но прыгун всё же успел отскочить, лезвие рассекло только воздух.

— Держать строй! — рявкнул Грук. — Не дайте им разделить нас!

Серафима стояла в центре круга, сжимая амулет. Её глаза были закрыты, губы шевелились. Вокруг неё разгорался золотой свет — не сильно яркий, но ровный, спокойный и тёплый, как пламя свечи. Те, кто находился рядом с ней, чувствовали, как отступает страх. Не исчезает — отступает. Уходит на второй план, давая место холодной, сосредоточенной решимости.

— Она держит, — прошептал Тим. — Она держит нас.

Первый эфирный волк прорвался сквозь купол.

Слиток, к которому он прикоснулся, вспыхнул и погас. Купол пошёл рябью, теряя стабильность. Тварь бросилась к Серафиме — и замерла не в силах сделать дальше не одного шага, наткнувшись на её ментальный барьер. Жрица открыла глаза, посмотрела прямо на волка. В её взгляде не было даже крупицы страха.

— Уходи, — сказала она. — Уходи туда, откуда пришёл. Ты не принадлежишь этому миру.

Волк заскулил, попятился, рассыпая искры.

— Он уходит! — не веря своим глазам, выдохнул Тим.

— Временно, — ответила Серафима, голос её дрогнул от напряжения. — Их слишком много. Я не удержу всех.

Грым, тем временем, не терял времени даром. Он выхватил из рюкзака два небольших металлических шара — самодельные взрывные устройства, собранные по чертежам Архитектора и доработанные в кузнице Кор-Дума. Каждый шар был начинён смесью кристаллической пыли и звёздного железа — гремучая смесь, способная разорвать эфирную плоть твари в клочья.

— Лекс! — крикнул он. — Я бросаю! Прикрой!

— Давай!

Грым швырнул первый шар в проход, где сгрудилась стая эфирных волков. Тот покатился по камням, оставляя за собой искрящийся след. Волки повернули головы на звук, и в этот момент Писк активировал детонатор.

Взрыв расколол ночь.

Эфирная волна ударила во все стороны, сметая тварей, как сухие листья. Два волка рассыпались облаками искр, третий, раненый, отлетел к стене и затих, постепенно распадаясь. Прыгуны, находившиеся ближе к выходу, испуганно заверещали, бросились врассыпную, но второй шар уже летел им вдогонку. Новый взрыв, и ещё одна тварь рухнула на пол, разрубленная осколками звёздного железа пополам.

— Есть! — крикнул Грым, в его голосе прозвучала гордость мастера, чьё творение сработало успешно, как надо.

Но, к сожалению, его радость была недолгой.

Из темноты выступили ещё твари. Много. Больше, чем прежде. Волки, прыгуны, и что-то ещё — огромное, покрытое костяными наростами, с тремя рядами светящихся глаз. Оно двигалось медленно, приближаясь неотвратимо, как оползень. Пол под его лапами трескался.

— Это... что это такое? — прошептал Рагни, опуская арбалет.

— Глубинный ужас, я уже один раз видел такое — ответил Лекс, сжимая пистолет. — Архитектор, сколько до активации?

«Три минуты, Наследник. Рекомендую ускориться».

— Три минуты! — крикнул Лекс. — Продержитесь ещё три минуты!

Гигантская тварь двинулась вперёд. Её лапа обрушилась на купол, тот затрещал, пошёл трещинами. Слитки заискрили, один из них лопнул с оглушительным хлопком. Грым бросился к нему, пытаясь заменить, но было уже поздно — купол рухнул, рассыпавшись фонтаном голубых искр.

— Держать оборону! — громко рявкнул Грук.

Орки сомкнули строй, прикрывая остальных. Лекс поднял пистолет, выстрелил в ближайшего прыгуна. Пуля пробила тьму следом хитин и вошла в голову. Тварь рухнула. На этот раз выстрел был удачным. Второй выстрел — в волка, который пытался обойти орков с фланга. Этого просто испарило. Третий — в ещё одного прыгуна, уже подобравшегося почти вплотную к Грыму. Все три пули легли точно в цель.

«Боезапас звёздного железа исчерпан на тридцать процентов», — сообщил Архитектор.

— Понял, — выдохнул Лекс, меняя магазин. Придется задействовать голема.

«Цербер» наконец вступил в бой.

Гигантский голем шагнул вперёд, заслоняя отряд своей громадной тушей, его плазменные пушки ударили по глубинному ужасу. Два ослепительно-белых луча вонзились в костяные наросты, прожигая их насквозь. Тварь взревела, она не привыкла получать отпор — низкий, утробный звук, от которого завибрировали стены, — обрушила на голема свою лапу. Когти заскрежетали по титановой броне, оставляя не глубокие борозды, не в силах пробить её. Всё же это были создания древних, дошедшие до наших дней «Цербер» ответил ударом лезвия-манипулятора, отсекая один из когтей, тварь отшатнулась, заливая пол чёрной слизью.

— Давай! — заорал Грым. — Бей её!

Голем нанёс ещё один удар, целя в голову. Лезвие вонзилось в глазницу, тварь рухнула как подкошенная, содрогаясь в конвульсиях. Под её весом треснул каменный пол, один из орков едва успел отскочить.

«Две минуты до активации».

— Они не остановятся! — крикнула Серафима. — Я чувствую их. Они идут и идут. Портал зовёт их, как огонь зовёт мотыльков.

— Тогда мы сделаем так, чтобы они обожглись, — сказал Лекс.

Он выхватил глушитель — усиленную версию, с тремя кристаллами вместо одного, — активировал его на полную мощность. Эфирная волна ударила во все стороны, создавая «мёртвую зону» радиусом в пятьдесят метров. Твари, попавшие в неё, заверещали, заметались, теряя ориентацию. Их связь с эфиром была грубо разорвана, они стали уязвимы — по-настоящему уязвимы. Как самые обычные звери. Но, к сожалению, и Серафима на время утратила свои возможности.

— Теперь! — крикнул Лекс. — Бейте их!

Грук и орки обрушили град ударов на дезориентированных тварей. Топоры крушили хитин, разрывали полупрозрачную плоть эфирных волков. Тим и Рагни стреляли из арбалетов, целя в глаза и сочленения. На этот раз их стрелы наносили серьёзный урон. Грым швырнул последний взрывной шар, тот разорвал сразу двух прыгунов, собравшихся в углу.

«Одна минута до активации».

— Все к порталу! — скомандовал Лекс. — Грук, отходи!

Орк рубанул в последний раз, перерубая хребет очередному волку, попятился к порталу, прикрывая своих воинов. «Цербер» остался в арьергарде, методично расстреливая тварей из плазменных пушек. Его броня была покрыта неглубокими вмятинами и царапинами, но кристалл в груди всё ещё горел ровным голубым светом.

Портал разгорался.

Голубой свет сменился ослепительно-белым. Воздух вокруг загудел, наполняясь энергией. Руны на стенах вспыхнули одна за другой, зажигаясь, как звёзды на ночном небе. От портала потянуло холодом — нет не тем, что снаружи, другим, глубинным, вечным, от которого стыла кровь в жилах и замирало сердце.

«Тридцать секунд».

— Серафима, давай! — Лекс протянул ей руку.

Жрица, шатаясь от усталости, схватилась за неё. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она улыбалась — слабо, едва заметно.

— Спасибо, я в порядке, — сказала она. — Просто... просто устала.

— Мы все устали. — Он помог ей подойти к порталу. — Отдохнём, когда вернёмся.

«Пятнадцать секунд. Наследник, голем «Цербер» должен войти в портал первым. Он примет на себя возможную атаку с той стороны».

— Понял. — Лекс коснулся кристалла управления големом. «Цербер» развернулся и тяжёлыми шагами двинулся к порталу. Проходя мимо Лекса, он на мгновение замер, словно ожидая последнего приказа, шагнул в свет портала.

«Десять секунд».

— Грым, ты следующий!

— Писк, за мной! — Грым подхватил дроида на плечо, не оборачиваясь, шагнул в портал. Его фигура исчезла в белой вспышке.

«Пять секунд».

— Грук!

Орк кивнул, подтолкнул своих воинов вперёд. Ург шагнул первым, за ним — Гхар, и последним — сам Грук, всё ещё сжимающий окровавленный топор.

«Три секунды».

— Тим, Рагни — вперёд!

Двое сталкеров переглянулись и одновременно шагнули в сияние.

«Одна секунда».

— Вместе? — спросила Серафима.

— Вместе, — ответил Лекс.

Они взялись за руки и шагнули в портал.

Мир исчез.

Не было ни пещеры, ни тварей, ни холода. Только свет — бесконечный, ослепительный, пронизывающий каждую клетку тела. Лекс чувствовал, как его тянет вперёд, сквозь ткань реальности, сквозь слои бытия, туда, где ждали небесные чертоги. Рядом он чувствовал руку Серафимы — тёплую, живую, единственный якорь в этом потоке чистой энергии.

А потом внезапно всё закончилось.

Они стояли на платформе из тёмного металла, парящей в пустоте. Над ними — бесконечное чёрное небо, усеянное звёздами. Под ними — голубоватый шар Айроса, окутанный облаками, медленно вращающийся в бездне. Где-то впереди, в центре гигантского зала, возвышались врата небесных чертогов.

— Мы на месте, — прошептал Грым, и его голос эхом разнёсся по пустому залу.

Никто ему не ответил.

Потому что все понимали: самое трудное только начинается. В глубине чертогов, в багровом полумраке центрального зала, Нергал злорадно улыбнулась.

— Добро пожаловать домой, мой дорогой Наследник, — прошептала она. — Я тебя так заждалась. Это будет интересная игра. Но не надейся я выйду из нее победителем. А хотя нет лучше верь, что победишь. Тем больнее тебе будет в конце. Грязный человечишка.

Глава 29. Мир, где спят боги

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: неопределённое Место: Небесные чертоги — орбитальная станция Древних

Нергал вскинула голову, когда первая эфирная нить лопнула у самых врат. Звук был тихим — как треск льда под ногой, — но для неё он прозвучал громче чем рёв боевого горна. Кто-то прошёл через портал. Кто-то, кого здесь быть не должно по определению. Но, как это не пародоксально, это были те, кого она ждала всей своей божественной сущностью.

Она не стала медлить. Рука скользнула над поверхностью багрового кристалла — её сердца в котором плескалась вся её сила, накопленная за тысячелетия — от прикосновения по нему побежали линии похожие на трещины, но не являлись ими. Из них вытянулись тонкие, как паутина, нити тьмы, поползли по полу, по стенам, по потолку, сплетаясь в сеть — невидимую для обычного глаза, но смертоносную для любого, кто войдёт в центральный зал без её позволения.

— Пришш..шли, — прошептала она, в голосе не было гнева. Если бы кто, то посторонний услышал её в этот момент, то услышал бы не разумную речь а предвкушающие змеиное шипение. — Явилисс..сь.

Она выпрямилась, простёрла руки в стороны. Тьма вокруг неё начала сгущаться, обретая форму. Из теней, отбрасываемых колоннами, выступали фигуры — не живые, не мёртвые; тени тех, кто когда-то служил ей и в итоге был поглощён её силой. Молчаливые стражи, готовые умереть снова, окончательной смертью по одному её слову. Десятки. Сотни. Они заполнили зал, их глаза, заполненные сгустками тьмы, обратились к богине, ожидая её приказа.

— Пусть идут, — произнесла Нергал, на её губах заиграла улыбка — тонкая, как лезвие. — Пусть уверуют, что у них есть хоть какой-то шанс. Чем ближе они подойдут, чем сильнее поверят в свою победу, тем слаще и сытнее будет их отчаяние, когда я захлопну ловушку. А ты, Наследник... — она посмотрела сквозь стены, сквозь коридоры, прямо туда, где у внешних врат загоралась искра, — ты будешь умирать мучительно и очень медленно, так медленно. Что каждую секунду своей агонии ты будешь видеть, как я ломаю всех, кого ты любишь.

Она взмахнула рукой, тени исчезли, растворились в стенах, в полу, в воздухе. Теперь они были повсюду. Теперь станция была не просто крепостью — она была пастью, готовой захлопнуться.

— Добро пожаловать домой, в свой последний приют — прошептала Нергал и погрузилась во тьму.

Портал выбросил их, как лавина, катясь выбрасывает камни. Сначала всё было бы всё в рамках нормы. Но следом пришло ощущение первой аномалии. И этим ощущением была невесомость. Тело неожиданно потеряло вес, Лекс, кувыркаясь в воздухе, едва успел ухватиться за металлические перила, тянувшиеся вдоль стены. Удар выбил воздух из лёгких, но пальцы сжали холодный металл мёртвой хваткой. Рядом, так же беспомощно, пролетали остальные — Грым, прижимающий к груди Писка; Серафима, плащ которой раздулся, как парус корабля поймавший ветер; двое добровольцев, чьи крики тонули в оглушительной тишине. Грук и его орки пытались зацепиться хоть за что-то, их огромные тела были особенно неуклюжи в этой чуждой среде.

Только «Цербер» стоял на месте. Массивный голем, благодаря своим магнитным захватам в ступнях, остался на платформе у самого выхода из портала. Он развернулся, выбросил манипуляторы в стороны и одного за другим перехватил всех членов отряда, аккуратно подтягивая их к перилам.

— Держитесь! — крикнул Лекс, хотя голос его прозвучал глухо, словно через толстый слой ваты. — Здесь нет гравитации! Хватайтесь за поручни!

Тим, всё ещё бледный после встречи с тварями на леднике, вцепился в перила с такой силой, что костяшки побелели. Рагни, здоровяк с арбалетом, выругался сквозь зубы, так что любой портовый грущик позеленел бы от зависти. Но тоже сумел удержался. Грук подтянул своих орков к стене, глухо рыкнул:

— Что это за место, где даже земля не держит?

— Орбитальная станция, — ответил Лекс, активируя браслет. Голубой свет разлился по его руке, и перед глазами вспыхнула голографическая карта. — Мы на орбите Айроса. Здесь нет верха и низа. Привыкайте.

— А к такому вообще возможно привыкнуть, — проворчал Грым, с трудом перебираясь от одной скобы к другой. Писк отчаянно жужжал, цепляясь манипуляторами за его плечо. — Я думал, в Гнезде было плохо. Но это... это намного хуже.

Лекс огляделся, холодок пробежал по спине — не от температуры, от осознания того, где они находятся. Зал, в который их выбросило, был огромен. Своды терялись в темноте наверху; стены, когда-то гладкие и светлые, теперь покрывала патина тысячелетий. Кое-где ещё теплились эфирные линии, пульсирующие слабым, умирающим светом. Вдоль стен стояли ряды законсервированных механизмов — дроиды, турели, какие-то неопознаваемые устройства, покрытые пылью и инеем. И всюду — обломки. Разбитые панели, сорванные кабели, искорёженные останки древних стражей, которые когда-то охраняли это место.

Здесь давно не ступала нога живого существа. Но здесь не было пусто. В воздухе витал холод — тот самый, глубинный, что просачивается в сознание и шепчет: «Уходи. Это место не для тебя. Это место для тех, кто уже мёртв». По сути, это была не орбитальная станция как её понимал Лекс. Эта металлическая махина, кружащая в космосе, была склепом погибшей цивилизации.

— Эфф..и..рный фон кри..тиче..ский, — сообщил Писк, его голос дрожал от помех. — Множественные аномалии. Источники энергии нестабильны. Рек..омен..дую не оста..вать..ся на месте и не задер..живать..ся.

— Полностью с тобой согласен друг, — пробормотал Грым. — Лекс, куда дальше?

Лекс развернул голограмму. Архитектор уже загрузил в браслет схему станции — ту, что он получил от Архитектора Нулевого в Гнезде, когда сливал в едино свои базы данных. Красная линия вела от их текущего местоположения к центральному залу, где, согласно данным, могло находились «сердце» бога. Раньше бы такое использование уже отдалось в голове острой пульсирующей болью. Но благодаря постоянным изнуряющим тренировкам, боль была сведена к такому минимуму что почти не ощущалась.

— Нам туда, — он указал на тёмный проход в дальнем конце зала. — Коридор ведёт к центральному узлу. Там — кристаллы-накопители. Если уничтожим их, она лишится источника веры.

— И сколько у нас времени? — спросил Рагни, поправляя арбалет. Его лицо всё ещё было в крови после боя с волками, но он, казалось, не обращал на это никакого внимания.

— Неизвестно. Системы станции уже зафиксировали активацию портала. Нергал знает, что мы здесь. Если она ещё не отправила кого-то нам навстречу — отправит в ближайшие минуты.

— Тогда не будем терять времени, — сказал Грук, отлепляясь от стены. Он уже освоился в невесомости и двигался теперь от скобы к скобе с неожиданной для такой туши ловкостью.

Лекс, держась за перила, подтянулся к панели управления порталом — массивной плите из тёмного металла, вделанной в стену. Рядом с ней, в углублении, пульсировал интерфейсный разъём. Он достал из-за пазухи копию кристалла-ключа — ту самую, что Архитектор изготовил на основе эфирного отпечатка Вэл'Шана, — вставил в панель. Кристалл вспыхнул голубым светом. Символы на панели засветились один за другим, портал за спиной отряда, до этого мерцавший нестабильной багровой дырой, выровнялся, загорелся ровным голубым светом.

«Кристалл идентифицирован, — прозвучал голос Архитектора. — Системы станции распознают эфирный отпечаток Вэл'Шана как «допущенного» на начальных уровнях. Проход разрешён. Доступ в центральный зал — ограничен. Требуется дополнительная авторизация».

— Какой уровень? — спросил Лекс.

«Верховный инженер, ну или быть богом. Ещё прямое вмешательство в систему управления станцией. Последнее крайне опасно и не желательно».

— Значит, будем действовать по обстановке.

«Цербер» двинулся первым, расчищая путь. Его магнитные захваты глухо стучали по металлическому полу, этот звук — размеренный, тяжёлый, — был единственным, что нарушало тишину станции. Остальные следовали за ним, перебираясь от скобы к скобе, от поручня к поручню. Коридор был широким, но тёмным — кристаллы-осветители на стенах едва теплились, их слабого свечения хватало лишь на то, чтобы различать очертания предметов. Где-то в глубине, в вентиляционных шахтах, что-то шуршало. То ли эхо, то ли что-то живое.

— Здесь как в гробнице, — прошептал Тим. — Как в древней, забытой всеми гробнице.

— Потому что это она и есть, — тихо ответил Грым. — Только хоронят здесь не людей. Здесь хоронят надежду.

Внезапно Серафима остановилась так резко, что идущий следом Грук едва не налетел на неё и не отцепился от скобы.

— Что? — спросил орк.

— Там, впереди, — прошептала она. Её глаза были широко раскрыты, пальцы сжимали амулет. — Я чувствую... что-то неправильное. Как будто на нас смотрят десятки глаз. Как будто сам воздух здесь следит за нами.

Лекс посмотрел туда, куда она указывала. Коридор был пуст. Но когда он на долю секунды активировал эфирное зрение — боль привычно кольнула висок и тут же отпустила, — он увидел тонкую багровую нить, притаившуюся у свода. Она пульсировала, как живая вена, и тянулась куда-то вглубь станции.

— Это её сеть, — сказал он, выключая зрение. — Нергал знает, где мы. Она нас ждёт.

— Тогда не будем заставлять её божественность ждать слишком долго, — мрачно усмехнулся Грук, сжимая топор.

«Станция была построена Древними более двадцати тысяч лет назад, — заговорил Архитектор, его голос, усиленный динамиками браслета, разнёсся по коридору. — Она служила наблюдательным пунктом и центром управления планетарной сетью. После Эфирной Чумы и ухода Древних станция была заброшена. Боги заняли её около десяти тысяч лет назад, когда обрели самосознание. Они не живут здесь физически — их тела находятся в своих доменах гдето в ничто. Но их «сердца» — кристаллы-накопители веры — размещены в центральном зале. Пока эти кристаллы целы, боги могут возрождаться даже после изгнания».

— Значит, наша цель — разбить их, — сказал Лекс.

«Вероятность успеха — тридцать два процента. С учётом наличия звёздного железа — пятьдесят один».

— Лучше, чем ничего.

— Пятьдесят один процент — это почти половина, — добавил Грым. — Я бы сказал, неплохие шансы.

Неожиданно невесомость прекратилась, когда они прошли какую-то невидимую черту. Все с облегчением выдохнули.

— А ты всегда был оптимистом, — усмехнулся Лекс.

— Я дворф. Мы реалисты. Просто иногда реальность бывает оптимистичной.

Они почти достигли конца коридора, когда «Цербер» внезапно замер.

Кристалл на его груди, до этого горевший ровным голубым, мигнул — и сменил цвет на багровый. Один раз, другой, третий. Голем застыл, как статуя, его плазменные пушки начали медленно разворачиваться в сторону отряда.

— Что происходит? — крикнул Грым.

«Системы станции пытаются перехватить управление! — голос Архитектора прозвучал тревожно, насколько это вообще было возможно для искусственного интеллекта. — Нергал использует голема как оружие против нас! Блокиратор, установленный Кор-Думом, не справляется с нагрузкой!»

— Проклятье! — Лекс выхватил пистолет. — Все назад!

«Цербер» развернулся полностью. Его глаза вспыхнули багровым — не тем, тёплым, голубым свечением что был раньше, а холодным, мёртвым, чужим. Он поднял манипулятор с лезвием и ударил.

Тим не успел.

Лезвие вошло ему в бок, пробив кожаный доспех, как бумагу. Молодой охотник даже не вскрикнул — только захрипел, схватился за рану, из которой хлынула кровь, добавляя красный цвет в эту безжизненную серость. Кажется, уже мёртвый. Его глаза, ещё минуту назад полные страха, но и надежды, застыли, глядя в темноту потолка.

— Тим! — Рагни бросился к нему, но Грук перехватил здоровяка и швырнул к стене. — Стой! Ты ему уже не поможешь!

«Цербер» навёл плазменные пушки на оставшихся. Багровый свет разгорался в их стволах.

— Лекс, делай что-нибудь! — крикнул Грым.

Лекс активировал эфирное зрение.

Боль пришла мгновенно — острая, режущая, будто раскалённый прут вогнали прямо в затылок. Он терпел. Он должен был увидеть. Мир вспыхнул линиями и потоками: ауры живых, пульсирующие голубым и золотым; эфирные линии на стенах, тянущиеся к голему; и главное — кристалл управления «Цербера». Он был опутан багровыми нитями, которые пульсировали в такт чему-то далёкому. Но в самой сердцевине кристалла оставалась трещина — та самая, которую Кор-Дум заметил ещё при ремонте. Слабое место, которое старый дворф укрепил, но не смог устранить полностью.

— Архитектор, координаты! — выдохнул Лекс.

«Левая сторона грудной пластины, под сочленением. Цельтесь в трещину кристаллической решётки».

Лекс прицелился, но голем уже открыл огонь. Плазменный луч ударил в стену в полуметре от Грыма, расплавив металл. Второй луч прошил бы Серафиму, если бы она не стояла за спиной Грука. Орк принял удар на топор, лезвие, закалённое в драконьем пламени, раскалилось докрасна, но всё же выдержало. Магия против технологий.

— Бей! — рявкнул Грук, и его голос эхом разнёсся по коридору.

Лекс выстрелил.

Пуля из звёздного железа, последняя в магазине, вошла точно в трещину. Кристалл полыхнул багровым, потом белым. Голем замер. Его пушки опустились. И в следующий миг «Цербер» рухнул — тяжело, глухо, как подкошенный великан. Его корпус раскололся надвое, из трещин хлынул дым, багровый свет в глазах погас уже навсегда.

Лекса шатнуло. Эфирное зрение погасло, оставив после себя лишь звон в ушах и горячую влагу, побежавшую из носа. Он вытер кровь рукавом, чувствуя, как кружится голова, но устоял на ногах. «Сколько ещё раз я смогу так выкладываться?» — мелькнула мысль, но он отогнал её. Не сейчас.

В тот же миг Рагни закричал.

Он стоял, привалившись спиной к стене, и из его груди торчал обломок — осколок голема, отлетевший при взрыве. Острый, как кинжал, он пробил кожаный доспех и вошёл глубоко в тело. Кровь текла по его куртке, капала на пол.

— Рагни! — Грым бросился к нему.

— Поздно, — прохрипел здоровяк. Его лицо, ещё минуту назад красное от напряжения, становилось белым, как мел. — Уходите. Я... я всё равно бы не дошёл.

— Мы не бросим тебя!

— Бросите. Так надо. — Рагни схватил Грыма за руку, и его пальцы, грубые и мозолистые, сжались с неожиданной силой. — Тихо прошептал. Когда всё.. закончится. Пп..ередай Лексу... спасибо. За всё. За свободу. За... за то, что я умер человеком, не рабом.

Он закрыл глаза и затих.

— Рагни? Рагни! — Грым потряс его за плечо, ответа не было.

Лекс подошёл и опустился на колено рядом с телом. Положил руку на плечо Грыма.

— Он сам выбрал свой путь, — тихо сказал он. — Он пошёл с нами, зная, что может не вернуться. Как и все мы.

— Я знаю, — ответил Грым, его голос дрогнул. — Но от этого не легче.

Они не могли их похоронить здесь, просто не где, положили аккуратно в нише у стены. Сложили тела, прикрыли какими-то обломками — другого материала просто не было. Серафима прочитала короткую походную молитву, её голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине станции, как обещание. Грук и его орки стояли молча, опустив головы. Писк тихо жужжал, в его единственном глазу отражался свет кристаллов.

Лекс тем временем проверил оружие. Два магазина к пистолету — один почти пуст, во втором три патрона из звёздного железа. Грым пересчитал оставшиеся слитки — два. «Копьё Порядка» всё ещё держало заряд на один выстрел. Грук молча сжал топор, проверяя лезвие пальцем. Больше у них почти ничего не было.

— Дальше, — сказал Лекс, поднимаясь. — У нас нет времени на долгое прощание. Почтим их память делом.

Они двинулись дальше.

Коридор расширился, отряд вышел в новый зал — огромный, куполообразный, с высокими сводами, которые терялись в темноте. В центре, на постаменте из чёрного обсидиана, пульсировало сердце — огромный кристалл, опутанный багровыми венами. От него во все стороны расходились эфирные потоки, питая станцию и — где-то там, в их доменах, — самих богов.

Серафима замерла.

Она смотрела на кристалл, и её лицо, обычно спокойное, сейчас исказилось от внутренней боли. Вокруг неё сгущался золотой свет, но он мерцал неровно, с перебоями, словно готов был погаснуть в любой момент.

— Серафима? — Лекс подошёл к ней. — Что с тобой?

Она не ответила. Даже если бы и захотела, то не смогла. Её глаза были закрыты, губы шевелились. Она медленно опустилась на колени, прямо на холодный грязный металлический пол, сжала свой амулет обеими руками.

Внутри неё происходило нечто, чего она никак не могла объяснить. Не кризис веры — она прошла через него давно, когда впервые увидела, на что способны механизмы Древних. Нет, что-то другое. Что-то намного большее.

Голос.

Не внешний — внутренний. Не чужой — её собственный. Как будто она говорила сама себе. Но всё же он звучал так, будто говорил кто-то другой. Древний. Мудрый. Тот, кто был здесь задолго до неё.

— Я — это вера, — прошептала она, и слова срывались с губ сами собой. — Я — это надежда. Я — это то, во что верят они. Я не просто жрица. Я — то, во что они верят. Я — его последняя искра. Я — аватар.

— Что? — Грым шагнул к ней, но остановился, заметив странное свечение вокруг её фигуры.

— Я — Есть последняя искра Бог-Механизм, — выдохнула Серафима, и в её голосе был вселенский ужас. — Он не умер. Он возродился. Во мне. Я — его аватар. Не оружие, не инструмент, а... живое воплощение его веры. Всех тех, кто молился ему тысячелетиями. Всех тех, кто верил в него, даже когда он молчал. И это всё я!

Грым, активировав свой эфирный интерфейс, подаренный Архитектором Нулевым, видел то, чего не видели остальные, кроме Лекса. Аура Серафимы пульсировала, переливалась, в ней проступали очертания чего-то огромного — гигантского механизма, сотканного из шестерёнок, кристаллов и чистого света. Того самого Бога-Механизма, которого он видел на древних схемах в Гнезде. Того, кто был одним из высших богов, того кого считали мёртвым. Кто был рассеян богами за то, что учил людей равенству. Кователь был его учеником, приемником.

— Это правда? — прошептал он. — Ты действительно...

Серафима подняла на него глаза, полные слёз, и умоляюще покачала головой.

— Не сейчас. Пожалуйста. Я не могу.

Грым понял. Он закрыл рот и отступил на шаг.

Грук, стоявший поодаль, тихо проговорил, не сводя глаз с золотого свечения вокруг жрицы:

— В степи рассказывают о таких, кого коснулись боги. Ты — одна из них. Только ты, кажется, больше, чем просто избранная.

Серафима вздрогнула от этих слов, но ничего не ответила. Лекс подошёл, опустился рядом с ней на колено, осторожно положил ей руку на плечо. Его лицо было спокойным, в глазах читалось понимание.

— Твоя вера не ложь, — сказал он. — Сила, которую ты чувствуешь, исходила не от машин. Она исходила от людей, которые в тебя верили. Ты исцеляла не магией — надеждой. И это реально. А всё остальное — просто этикетка и софистика.

— Ты... ты знал? — прошептала она.

— Да сначала подозревал, а потом в один момент убедился — ответил Лекс. — С того самого дня, когда ты исцелила Костю. Я видел твою ауру. Она была не как у других людей. Но я ждал, когда ты сама будешь готова это признать.

— Я не готова, — сказала Серафима, и слёзы потекли по её щекам. — Я не хочу быть богиней. Я хочу быть просто Серафимой.

— Тогда будь ею, — просто сказал Лекс. — Ты — не богиня. Ты — человек, который верит так сильно, что сама стала воплощением этой веры. Это не делает тебя другой. Это просто делает тебя... тобой. Как говорили у нас. Да будешь судима по поступкам своим.

Серафима подняла голову. В её глазах загорался новый свет — не тот, прежний, робкий, другой, ровный, спокойный. Она вытерла слёзы и встала.

— Ты прав. Бог-Механизм живёт не в этих камнях. И не во мне одной. Он живёт в каждом из нас. В каждом, кто берёт в руки инструмент. В каждом, кто строит, а не разрушает. В каждом, кто верит.

Она выпрямилась, вокруг неё на миг вспыхнул золотой свет — ослепительный, как маленькое солнце. Свет коснулся стен, на мгновение показалось, что эфирные линии на них засияли ярче. А затем свет погас, оставив после себя только тепло и умиротворение. Тихое, ровное, как обещание.

— Идём, — сказал Лекс, поднимаясь. — Нам нужно закончить то, ради чего мы пришли.

Они двинулись дальше по коридору. Где-то впереди, в багровом полумраке, ждала богиня, её сеть была готова к встрече. Идущие подозревали о ловушке и даже были уверены, что она есть, не могло не быть. Но они даже не догадывались что их ждет. Они просто шли — потому что больше некому было идти.

В центральном зале Нергал, ощутив, как лопнула ещё одна эфирная нить, улыбнулась ещё шире. Её гости миновали первую преграду. Тем лучше. Чем ближе они подойдут, тем слаще будет их отчаяние, когда она окончательно захлопнет ловушку.

Глава 30. Клинок предателя

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С.

Время: Сразу же после событий 29 главы

Место: Центральный зал станции

Коридор превратился в полосу препятствий.

Лекс шёл первым, пробивая дорогу остальным, каждый их шаг давался отряду с боем. Станция, дремавшая тысячи лет, пробудилась окончательно и бесповоротно. Древние системы безопасности, которые Архитектор когда-то называл «пассивными, мертвыми», неожиданно активировались одна за другой, словно кто-то невидимый щёлкал тумблерами, пробуждая механизмы от векового сна. И этим кем-то была не кто иная как Нергал.

— Л..ева..я с..те..на! — крикнул Писк, и его голос сорвался почти на ультразвуковой визг. — Дви..же..ние!

Лекс недолго думая рухнул на пол, увлекая за собой Серафиму. Остальные не стали задавать вопросы, повторили маневр Лекса. Над их головами, рассекая воздух с шипением раскалённого металла, пронеслась плазменная дуга. Она ударила в противоположную стену, выжигая в ней оплавленную борозду, по краям которой стекал расплавленный метал. Щель была глубиной в палец.

— Откуда?! — выдохнул Грым, прижимаясь к полу.

— Из ниши, — ответил Лекс, перекатываясь и вскидывая пистолет. — Там турель. Старая, но еще меткая блин, не смотря на преклонный возраст.

Он выстрелил, почти не целясь — времени на прицеливание не было. Иначе получишь сгусток плазмы прямо в лицо. Промазал, подождал и выстрелил еще раз, тратя драгоценные боеприпасы. Пуля вошла в сочленение турели, та замерла, рассыпая снопы искр. Но вместо неё из темноты уже выдвигались новые стволы — три, четыре, пять.

— Их слишком много! — Грым выхватил из-за пояса самодельную бомбу — ту самую, что осталась у него после боя на леднике. — Писк, координаты!

«Ту..ре..ли синх..ро..ни..зиро..ва..ны, — отозвался дроид. — Центральный узел управления — в конце коридора. Если уничтожить его, отключатся все».

— Тогда бегом!

Они рванули вперёд. Плазменные дуги хлестали по стенам, по полу, по потолку. Одна прошла так близко, что Лекс почувствовал запах палёной кожи — его собственная куртка дымилась на плече. Грым на бегу швырнул бомбу в темноту, туда, где, по данным дройда, находился узел. Взрыв расколол тишину. Турели замерли, их стволы безжизненно опустились.

— Чисто, — выдохнул Грым. — Это была последняя.

— Больше и не понадобится. — Лекс указал вперёд, где коридор расширялся, переходя в огромную арку. — Мы на месте. В это время подошли отставшие Серафима и орки, которые сидели в укрытии. Им было не с руки штурмовать турели. Из-за их размеров их бы просто нарезало на прожаренные стейки.

— Дальше мы не идём, — сказал Грук.

— Что? — Грым обернулся. — Ты же сам рвался в бой!

— Рвался, и сейчас я и мои войны готовы — согласился Грук. — Но кто-то должен прикрывать вашу спину. Если вы войдёте туда, а сзади ударят твари или кто другой, мы все окажемся в ловушке. Мы остаемся здесь. Будем держать этот коридор, пока вы не закончите. Или пока не поляжем все.

Лекс хотел возразить, но запнулся. Грук был во всём прав. Тактически — безупречно. И по-оркски — честно. Не зря он был вождем орков.

— Если мы не вернёмся... — начал было он.

— Тогда мы умрём, зная, что бились до конца, — перебил Грук. — Это хорошая смерть. Орки не боятся смерти. — Он положил тяжёлую руку Лексу на плечо. — Иди и убей, или что вы там решили с этой богиней. А мы проследим, чтобы тебе не ударили в спину.

Ург и Гхар, два его воина, молча кивнули, ударив кулаками себя мощными кулаками по груди. Они уже заняли позиции — один у левой стены, другой у правой. Топоры наголо. Глаза горят.

— Я вернусь, — сказал Лекс.

— Не обещай того, чего не можешь исполнить, — усмехнулся Грук, обнажив клыки. — Просто сделай свое дело.

Центральный зал поражал размерами.

Он был так огромен, тот первый куда они попали не шёл ни в какое сравнение с этим. Дальние стены терялись в багровом полумраке. Своды уходили вверх, в темноту, где не было ни потолка, ничего — только бесконечность, пронизанная эфирными сполохами. Эти линии пульсировали, переливались, стекались со всех концов станции к центру зала — туда, где на постаменте из чёрного обсидиана висело ядро.

Лекс замер, не в силах отвести взгляд.

Оно было огромным — метра три в поперечнике, — ядро пульсировало, как живое сердце. Багровый кристалл, опутанный чёрными венами, которые вздрагивали при каждом ударе пульса. С каждым сокращением по венам пробегал свет — тёмный, густой, как кровь по венам, — расходился по эфирным линиям, заставляя стены чертога содрогаться. Это было не сердце бога. Это было сердце заразной болезни, которая называла себя богиней. Сердце тьмы, качавшей веру миллиардов разумных существ на протяжении тысячелетий.

От ядра распространялись волны — они не несли тепла или холода, а что-то иное, чему в человеческом языке сложно подобрать название. Страх или даже ужас. Чистый, дистиллированный, первобытный ужас, который не имел ни источника, ни причины. Он просто был — он душил, сжимал горло тисками, заставлял сердце биться в рваном, паническом ритме. Как у кролика, которого поймала хитрая лиса.

Грым побледнел, опустился на одно колено. Даже Писк, не имевший нервной системы, издал тревожный, прерывистый сигнал.

— Это... это оно? — прошептал Грым. — Её сердце? Мы дошли?

— Да, — голос Лекса прозвучал глухо, словно сквозь толщу воды. — Архитектор, подтверди.

«Подтверждаю. Обнаружен центральный накопитель веры. Идентификатор: Нергал, богиня тьмы и тайн. Уровень накопленной энергии — критический. Время до полного восстановления богини после предыдущих потерь — неизвестно. Рекомендую немедленную ликвидацию».

— Рекомендует он. Как будто у нас есть выбор, — пробормотал Лекс.

Он шагнул к постаменту, туда, где в панели управления тускло мерцал разъём для ключа. Достал кристалл с эфирным отпечатком Вэл'Шана, приложил к панели. Кристалл мигнул и погас. Ничего.

«Системы центрального зала имеют более высокий уровень защиты и допуска — бесстрастно сообщил Архитектор. — Ваш пропуск более недействителен, он аннулирован. Боги знают, что вы здесь. Верховный бог лично блокировал доступ».

— Значит, будем ломать по-плохому, — процедил Лекс, убирая ключ. — Грым, что там у нас есть?

— Два слитка звёздного железа. Три патрона к пистолету. Меч. И... — он запнулся, — «Копьё Порядка» на один выстрел.

— Маловато, чтобы уничтожить ядро такого размера.

— Значит, нужно что-то ещё.

— Или кто-то, — тихо сказала Серафима.

В этот момент из тени за ядром выступила огромная фигура.

Она была большой и очень внушительной.

Выше человеческого роста, двигалась с неестественной, пугающей плавностью — так не должен двигаться металл. Он как будто был живым. Корпус, когда-то бывший боевым големом-телохранителем, изменился до полной неузнаваемости. Багровые эфирные нити оплели его, как паразитические вены, пульсируя в том же ритме, что и ядро. Из трещин в броне сочился тёмный эфир — он стекал по металлу маслянистыми каплями, которые, падая на пол, оставляли выжженные пятна. То, что заменяло ему глаза — две багровые бездны, в которых не было ничего, кроме бесконечного, всепоглощающего голода.

Молчаливый Страж это был он.

Лекс узнал его мгновенно — это узнавание ударило его почти как физический удар под дых. Тот самый голем, что пришёл с Вэл'Шаном на поле их боя. Дуэли двух непримиримых врагов. Один дрался за власть, другой ради выживание тех кто в него верил. Тот самый, что стоял на поляне после дуэли — неподвижный, безучастный, ожидающий приказа. Тот самый, которого Лекс не уничтожил тогда. Просто не было сил после боя. Он оставил его там, среди трупов и пепла, решив, что без хозяина он уже не опасен.

Ошибка. Непростительная, чудовищная ошибка, которая сейчас смотрела на него глазами самой тьмы. И это могло поставить жирную точку в их миссии.

Серафима вскрикнула, отшатнулась. Грым выхватил молот, руки его дрожали. Даже Писк, храбрый маленький дроид, вцепился манипуляторами в плечо хозяина и замер в ожидании развязки.

Из динамика в груди Стража раздался голос. Нет не оди конкретный. Тысячи голосов, слитых в один — искажённый, многоголосый шёпот, в котором тонули и мужские, и женские, и детские интонации, вплетались вообще какие-то не понятные звуки. Но поверх всех них звучала она. Нергал. Богиня. Тьма.

— Ты убил моего слугу, ничтожество. Ты посмел сжёч мой храм. Ты осмелился поднять руку на богиню. Ты забыл об этом страже — оставил его, как ненужную вещь. А я вот нашла. Я подобрала то, о чем забыл, выбросил из головы. Я перепрограммировала его. Я вложила в него часть своей сути. И теперь его тень сожрёт тебя. Медленно. С наслаждением. Жаль, что законы не позволяют мне лично тебя убить. Но считай, по сути, он это я. Как тебе а?

Грым попятился.

— Это же... тот самый? Который стоял на той поляне? Мы же его там оставили! Ты говорил, что он безвреден!

— Я ошибся, — глухо ответил Лекс, выхватывая оружие. — Я должен был уничтожить его ещё тогда. Сразу после дуэли. Но я думал, что он просто машина, и без хозяина он не опасен. Я хотел вернутся к нему позже, но забыл про него. А Нергал — нет.

— Она сделала его своим аватаром, — прошептала Серафима. — Как Эриннию. Только хуже. Эринния была чистой тьмой. А этот... в нём есть душа. Я чувствую её. Древняя, измученная, запертая внутри. Тысячи лет она кричит в этой клетке. Видя и чувствуя всё, но ничего не может поделать.

— Кричит, еще как. Прямо-таки вопит — повторил Страж голосом богини, и в его тоне послышалась издевательская довольная усмешка. — Кричит так сладко, так вкусно — и будет кричать вечно. Как и ты, животное. Как и все вы. Я не убью вас быстро. Я буду ломать вас по частям. Каждую кость. Каждый нерв. Каждую мысль. А когда вы взмолитесь о смерти — я, конечно, не дам её вам.

Страж шагнул вперёд, под его ногой каменный пол треснул.

Вот только что говорили. Он атаковал без предупреждения.

Корпус голема — огромный, тяжёлый — двигался с немыслимой скоростью, как будто сама материя вокруг него теряла плотность. Первый удар — манипулятор с лезвием — рассёк воздух в том месте, где только что стоял Лекс. Тот едва успел упасть на спину, клинок просвистел над его лицом, оставив в воздухе багровый след. Второй удар обрушился уже на Грыма. Дворф принял его на молот — сталь зазвенела так, что у Серафимы заложило уши. Грыма отбросило к стене, он рухнул, с трудом поднимаясь на ноги. К сожалению, их масса была далеко несопоставима.

— Писк! — крикнул он, сплёвывая кровь. — Сканируй эфирные потоки!

Дроид, цепляясь манипуляторами за его плечо, издал серию быстрых, тревожных сигналов. Его единственный глаз замерцал.

— Страж связан с ядром Нергал! — пропищал он. — Потоки энергии идут напрямую от кристалла к его кристаллу управления! Он питается от самого сердца богини! Пока ядро цело, его мощь практически бесконечна!

— Значит, нужно разорвать связь! — крикнул Грым, уклоняясь от очередного удара. — Лекс, бей в кристалл на груди!

Лекс выхватил из-за пояса короткий клинок из звёздного железа — тот, что они выковали в кузнице Кор-Дума перед походом. Лезвие мерцало голубоватым, и когда он ударил по манипулятору Стража, тот на мгновение замедлился. Искры брызнули во все стороны. Но клинок был слишком короток и слишком лёгок, чтобы пробить толстую броню. Это был, по сути, нож, а не как не оружие против голема.

— Нужно что-то мощнее! — крикнул Лекс, отступая. — Серафима, прикрой!

Серафима, стоявшая в стороне, закрыла глаза, простёрла руки вперёд. Она дрожала — от напряжения. Тот новый источник силы, что пробудился в ней при кризисе веры, сейчас пульсировал в её груди, как второе сердце. Золотой свет разгорался вокруг неё, создавая купол, который накрыл всех троих. Когда очередная волна страха, излучаемая Стражем, ударила в этот купол, она разбилась о него, как прибой о скалы.

— Долго я не продержусь! Я еще слишком слаба — выдохнула она. — Его связь с ядром... она слишком сильна! Он черпает из него бесконечно!

— Писк, ищи уязвимость! — рявкнул Грым. — Обязательно должна быть трещина, слабое место! Хоть что-то!

Дроид усиленно зажужжал, его сканеры забегали по корпусу голема, анализируя структуру металла, эфирные потоки, кристаллическую решётку. Страж продолжал наступать, Лекс с Грымом едва успевали уворачиваться от его ударов. Каждый выпад сопровождался выбросом эфирной энергии, которая выжигала воздух, оставляла на полу оплавленные следы.

— Наш..ёл! — внезапно выкрикнул Писк. — Обнаружена микротрещина в кристаллической структуре! Локализация: левая часть грудной пластины, под рёбрами! Вероятно, дефект образовался при перепрограммировании! Нергал повредила кристалл, когда меняла управляющие контуры!

— Там! — Грым указал Лексу. — Туда нужно ударить!

Лекс метнулся в сторону, на бегу выхватывая из-за пазухи тряпицу с последним наконечником из звёздного железа. Маленький, остро заточенный, он был их последним шансом. Он замахнулся...

И в этот момент Страж, словно почуяв угрозу, обрушил на него шквал эфирных разрядов. Лекс уворачивался, перекатывался, чувствуя, как воздух вокруг плавится от жара. Один из разрядов ударил в пол прямо у его ног, взрывная волна отбросила его к стене. Наконечник выскользнул из пальцев, отлетел в сторону и, звякнув о камень, провалился в узкую расщелину между плитами. Туда, где его уже не достать.

— Проклятье! — Лекс ударил кулаком по полу. — Нет! Нет! Не может быть!

Страж, казалось, ухмылялся — если машина могла ухмыляться. Он медленно, неумолимо двинулся вперёд, занося лезвие для последнего решающего удара. Серафима попыталась усилить щит, но её силы были на исходе — золотой свет мерцал, тускнел, грозил погаснуть в любой момент. Грым, прихрамывая, встал перед ней, сжимая молот. Лицо его было в крови, но глаза продолжали гореть решимостью. Он не отступит. Не сейчас.

И тогда Лекс выхватил с пояса «Копьё Порядка».

— Отошли! — рявкнул он, прикладывая тяжёлый ствол к плечу. Кристалл-накопитель, всё ещё державший заряд на один выстрел, загудел, набирая мощность. Фокусирующая линза замерцала голубым. — Отошли все, я сказал!

Грым оттащил Серафиму в сторону. Писк нырнул за груду обломков. Лекс нажал на спуск.

Луч ударил из ствола — ослепительно-голубой, с белой сердцевиной. Воздух загудел, запахло озоном и грозой. Луч вонзился точно в центр багрового кристалла на груди Стража, тот замер. Из сочленений брызнули снопы искр. Броня покрылась сетью трещин — глубоких, ветвистых, как молнии. Тёмный эфир хлынул из разрывов, заливая пол чёрной маслянистой лужей. Но кристалл, к сожалению, не разбился — только ослаб, покрылся трещинами. Его багровое свечение сменилось неровным, прерывистым мерцанием.

«Копьё» в руках Лекса перегрелось. Кристалл-сердечник треснул с оглушительным хлопком, устройство задымилось, раскаляясь до такой степени, что Лекс не мог его удержать. Он отбросил бесполезное оружие в сторону, чувствуя, как ладони обжигает остывающий металл.

— Не выдержал, — выдохнул он. — Но он ослаб. Теперь можно и клинком.

— Каким клинком?! — крикнул Грым. — У нас нет оружия против него! Наконечник потерян, «Копьё» сдохло!

— У тебя же есть! Его меч! — Серафима, шатаясь от усталости, указала на пояс Лекса. — Тот самый! Меч Вэл'Шана!

Рука Лекса машинально коснулась рукояти. Он совсем забыл о нём — длинный, узкий клинок эльфийской работы с лезвием голубоватого отлива, который он носил с собой как трофей. Как напоминание о враге, который стал пешкой в воине богов. Он никогда не использовал его в бою — обычная сталь была бесполезна против эфирных тварей. Но это всё-таки был не обычный меч и не обычная сталь.

Он выхватил меч, Архитектор мгновенно откликнулся в браслете:

«Наследник. Анализ сплава клинка показывает наличие вкраплений метеоритного железа — 17 процентов от общей массы. Концентрация ниже, чем в чистом «звёздном железе», но этого достаточно для нанесения критического урона эфирным структурам. Риск разрушения клинка — 84 процента. Рекомендую...»

— Хватит и этого, — перебил Лекс.

Меч в его руке вспыхнул холодным голубоватым светом — не магическим, что исходит от металла, наконец нашедшего своё предназначение. Лекс почувствовал странное тепло, разливающееся от рукояти по ладони, по запястью, по всей руке. Словно клинок ждал этого момента. Словно меч Вэл'Шана, врага, который сам пал жертвой Нергал, хотел отомстить.

Отвлеките его! — крикнул Лекс.

Грым, не раздумывая, подхватил Писка и швырнул дроида вверх, в темноту сводов. Писк, поняв манёвр, вскарабкался по стене, нырнул в вентиляционную шахту над головой Стража. Через секунду из шахты раздался пронзительный, визгливый звуковой сигнал — на частоте, которая заставляла вибрировать металл. Страж, чьи сенсоры были настроены на эфирные сигналы, на мгновение отвлёкся, поворачивая голову к источнику звука.

Этого мгновения хватило.

Лекс бросился вперёд, активируя эфирное зрение на полную мощность. Боль пронзила висок — острая, режущая, такая, что перед глазами на миг всё потемнело. Из носа хлынула кровь, горячим потоком заливая губы и подбородок. Но он видел. Видел всё. Видел пульсирующие багровые нити, связывающие Стража с ядром Нергал — десятки, сотни нитей, по которым текла сила богини. Видел трещины в кристалле управления, расширенные выстрелом «Копья». Видел чёрное пятно внутри голема — сгусток запертой души, той самой, что кричала здесь тысячи лет. Так же видел тонкую, почти прозрачную нить, вплетённую в саму структуру кристалла, — не багровую, не чёрную, а отливающую тёплым, кузнечным золотом. Нить, которая была старше самой Нергал. Уязвимость, спрятанная в темном творении богини. Почти такая же как нить в Эринии.

Лекс поднырнул под занесённый манипулятор. Лезвие Стража просвистело над его головой, срезав прядь волос. Он ушёл в перекат, чувствуя, как эфирный разряд обжигает спину, и, оказавшись вплотную к голему, вонзил меч.

Клинок вошёл в трещину — по самую гарду.

Страж замер.

На секунду всё застыло — Лекс, голем, и даже само время, казалось, остановилось в недоумении и ужасе от того, что произошло. А затем из того, что заменяло глаза Стража вырвались снопы багровых искр. Раздался вопль — многоголосый, полный такой ярости, такого отчаяния, что стены чертога содрогнулись. Голос Нергал, искажённый динамиками голема, рвал воздух на части:

— НЕТ! Опять! Ты не смеешь! Это моё, моё и только моё оружие! Мой слуга! Ты — грязь, червяк! Ты — пыль! Ты не имеешь права! Я уничтожу тебя! Я сотру тебя в порошок!

Голос сорвался на шипение и в итоге затих.

И тогда из трещины, пробитой мечом, начал вырываться свет. Сначала — багровый, последние отголоски тьмы, уходящей из поверженного тела. А потом, когда тьма иссякла, — золотой. Чистый, тёплый, живой. Свет, которого здесь не было тысячи лет.

Из корпуса Стража, из самой его сердцевины, выплыла призрачная фигура. Высокий эльф в старинных доспехах — таких, какие носили воины Магистериума тысячелетия назад, ещё до Эпохи Унификации. Его лицо, искажённое веками невыносимой муки, постепенно разглаживалось. Глаза, прежде полные боли, теперь смотрели спокойно и ясно.

Он посмотрел на Лекса. Потом на меч — клинок своего бывшего хозяина. В его взгляде мелькнуло узнавание. И бесконечная благодарность — глубокая, безмолвная благодарность, которую невозможно выразить словами. Он кивнул — медленно, с достоинством как воин войну — и исчез, растворившись в золотом свете, который развеялся, как утренний туман.

Страж рассыпался.

Груда обломков — металла, кристаллы, спекшиеся эфирные нити — всё это осело на пол, подняв облако чёрной пыли. Тишина накрыла зал — такая глубокая, что слышно было, как потрескивают остывающие обломки.

Грым подошёл первым. Он наклонился над руинами, двумя руками ухватился за рукоять меча, торчащую из треснувшего кристалла, с усилием выдернул клинок. Лезвие потускнело, по нему побежали тонкие трещины — последствия удара, едва не разрушившего металл. Рукоять покрылась сажей. Но клинок был ещё цел. Почти цел.

— Держи, — сказал Грым, протягивая меч Лексу. Голос его дрожал. — Он ещё пригодится.

Лекс взял меч. Провёл пальцем по лезвию — металл был холодным, но где-то глубоко внутри ещё теплилось странное, почти неуловимое тепло. Словно клинок помнил всё. Словно он хранил в себе и боль заточённой души, и ярость богини, и благодарность освобождённого эльфа.

— Он ещё пригодится, а если даже и нет — тихо сказал Лекс, убирая меч за пояс. — На память о том, что даже враг может стать оружием против зла, которое его поработило. Вэл'Шан служил Нергал, и она убила его. А его меч помог освободить душу, которую она мучила тысячи лет. В этом есть... справедливость.

— Или ирония, — отозвался Грым, слабо усмехаясь.

— Или ирония, — согласился Лекс.

Серафима медленно опустила руки. Золотой купол вокруг них погас, она пошатнулась — силы, которые она потратила на ментальный щит, были огромны. Лекс подхватил её, не давая упасть. Лицо её было бледным, почти серым, в глазах горел новый свет — не тот, отчаянный, что был раньше, спокойный, ровный. Он как будто успокаивал и давал надежду.

— Я в порядке, — прошептала она. — Просто... я чувствовала его. Этого эльфа. Его боль. Он был там так долго... так невыносимо долго. А теперь он свободен.

— Ты помогла ему, — сказал Лекс. — Твой щит ослабил Стража. Без тебя я бы не успел.

— Мы все помогли, — ответила она, в её голосе не было ни гордости, ни смирения — только констатация факта.

Грым тем временем опустился на колени рядом с обломками, начал осторожно разбирать их. Писк, выбравшийся из вентиляции, пристроился рядом, помогая манипуляторами. Через минуту Грым выпрямился, держа в руках небольшой осколок — часть кристалла управления, которая не рассыпалась вместе с остальными. Внутри осколка, в самой сердцевине, ещё теплился слабый багровый свет — угасающая искра силы Нергал.

— Он ещё живой, — сказал Грым. — Может, пригодится. Для изучения. Или... не знаю. Архитектор говорит, что даже мёртвые кристаллы иногда хранят память.

— Заберём, — кивнул Лекс. — Только давай на этот раз аккуратно. Хватит с нас таких неожиданностей.

Он взял осколок, завернул в обрывок ткани, убрал в поясную сумку. Туда же спрятал и кристалл-ключ Вэл'Шана, пустой магазин от пистолета, амулет, подаренный Кор-Думом. Всё, что осталось от их похода. Всё, что могло пригодиться в будущем.

— Ядро, вы не забыли о нем — тихо напомнила Серафима, переводя взгляд на пульсирующий кристалл в центре зала. — Оно всё ещё здесь. И оно всё ещё живо.

Лекс повернулся к багровому сиянию. Без Стража зал казался пустым — только ядро висело в своём одиночестве, такое же огромное, такое же пугающее. Но что-то изменилось. Ритм его пульсации стал другим — быстрее, тревожнее, как сердцебиение загнанного зверя.

— Она знает, — сказал Лекс. — Она знает, почувствовала смерть Стража. Теперь она напугана.

— Богиня и боится? — недоверчиво переспросил Грым.

— Да. Потому что она поняла: мы в силах её растворить.

Лекс проверил оставшиеся боеприпасы. Один магазин с тремя патронами из звёздного железа. Меч Вэл'Шана, потрескавшийся, но всё ещё крепкий. И решимость — та самая, которая привела их сюда через Кристаллические поля, через Ущелье Скорби, через предательство и смерть товарищей, через ледяной ад и портал.

— Идём, — сказал он, шагнув к ядру. — У нас остался последний долг.

Грым подхватил молот, двинулся следом. Серафима, всё ещё бледная, но с прямой спиной, пошла за ними. Писк, устроившийся на плече Грыма, издал тихий, решительный писк.

Впереди была работа, ради которой они пришли.

А в центральном зале, над ядром, уже сгущалась тьма. Нергал собирала последние силы. Тысячи лет веры, накопленные в этом кристалле, должны были вот-вот выплеснуться наружу. И она уже знала, кого встретит первой.

— Иди ко мне, Наследник, — прошептала она в пустоте, её голос прозвучал одновременно яростно и... почти нежно. — Я жду тебя. Я ждала тебя всю свою вечность. Иди — и умри. Или всё же убей меня. Третьего не дано.

Глава 31. Сердце Нергал

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: продолжение Место: Зал с ядром Нергал

До ядра оставалось двадцать шагов, но каждый из этих шагов давался с огромным трудом.

Здесь, в самом центре зала, давление было сильнее всего, они продвигались только на чистом упрямстве и вере в свой успех. Волны животного страха накатывали одна за другой, заставляя сердце сбиваться с ритма, а дыхание — перехватывать. Золотой купол вокруг них едва держался — Серафима выкладывалась до предела, её аура мерцала, как пламя свечи на сквозняке.

Лекс подошёл ближе. Кристалл возвышался над ним — огромный, метра три в поперечнике, опутанный чёрными венами. В близи он казался еще больше, ещё устрашающе. Вены на нем пульсировали как буд то в такт сердцебиению богини. С каждым ударом по ним пробегал тёмный свет, стены чертога отзывались низким, утробным гулом. Сейчас, после гибели Стража, ритм ядра участился — словно богиня была в ярости. Или в страхе. А более вероятно, что в том и другом одновременно.

— Это оно, — произнёс Лекс, глядя на пульсирующую багровую бездну. — Её «сердце». Накопитель веры. Тысячи лет. Миллиарды молитв, жертв, мук. И всё это — чтобы одна богиня могла существовать.

— Если разобьём... — начал Грым, подходя ближе. Он всё ещё прихрамывал после удара о стену, а его молот покоился на плече.

— Она не умрёт. Убить бога невозможно. Но она потеряет всю накопленную силу. Всю ту, что копила тысячелетиями. Без неё она исчезнет из этого бытия. Уйдёт в глубокую спячку. Может такое быть что и навсегда навсегда. На что бы я не делал больших ставок. Горячи уголь мне в штаны если это не так.

— Полностью согласна с Грымом, пока не найдётся кто-то, кто снова начнёт в неё неистово верить, — тихо добавила Серафима. Голос её был слабым, но всё же довольно твёрдым.

— Тогда нам придётся проследить, чтобы этого не случилось, — сказал Лекс, повернулся к Писку. — Сканируй. Ищи трещину, уязвимость, хоть что-то. Должно быть место, куда нам ….

Он не договорил.

Ядро ударило. Нет не физически — ментально. Багровый свет вспыхнул так ярко, что на мгновение ослепил всех троих, в следующую секунду Лекс почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он ещё успел заметить, как Грым, стоявший рядом, застыл с расширенными от ужаса глазами, как Серафима вскинула руки, пытаясь удержать щит, — потом реальность исчезла.

Он стоял в лаборатории.

Гул вентиляции. Запах озона и горячего металла. Лампы дневного света мерцали над головой, в этом мерцании было что-то неправильное, больное.

— Лёха, отключай, сейчас рванёт к чёрту!

Ромка стоял у пульта, его лицо было белым как мел, глаза расширены от ужаса. Тот самый день. Тот самый миг. Вспышка. Грохот. И тишина.

— Ты убил нас, — произнес Роман, нет его голос звучал не как обвинение, устало, почти равнодушно. — Ты понадеялся на свои расчёты и погубил нас всех.

— Я не хотел... — прошептал Лекс.

— А это как-то меняет дело?

За спиной Ромки проступили другие фигуры. Егор и кажется Игорь — те, кто погиб при активации бункера, когда Лекс не проверил напряжение, не проконтролировал. Их лица были обожжены, но глаза смотрели с тем же немым укором.

— Ты очень торопился, — сказал Егор.

— Ты думал, что со всем справишься, — добавил Игорь.

— А мы умерли.

Следом выступили другие. Корней, старый раб с Кристаллических полей, который заботился о нём в первые дни, — он лежал на нарах, исхудавший до костей, в его глазах не было боли, только разочарование. Малой — молодой сталкер, который погиб в засаде, прикрывая отход отряда. Его куртка была пропитана кровью, он смотрел на Лекса с немым вопросом.

— Ты ведёшь их на смерть, — прошептал он. — Всех, кто тебе верит. Ты говоришь им красивые слова о свободе, а они умирают. Один за другим, один за другим. Ты не спаситель. Ты — проклятие.

— Замолчите, вы все замолчите — прохрипел Лекс, но голос его сорвался.

— Посмотри на неё.

И тут он увидел Айрин. Она лежала на каменном полу, бледная, с закрытыми глазами, кровь растекалась вокруг неё багровым ореолом. Её губы, которые он целовал перед уходом, были безжизненны. Её пальцы, которые сжимали его руку, больше никогда не сожмут её.

— Ты не смог защитить даже её, — произнёс голос Нергал, многоголосый, вкрадчивый, проникающий прямо в мозг. — Ты слаб. Ты всего лишь жалкий человечек. Твоя вера в себя — жалкая иллюзия. Ты уже погубил всех, кто тебе дорог, на Земле. И здесь ты погубишь их снова. Отпусти их. Умри как должен был умереть, но по какой то нелепой случайности оказался здесь. Это твой единственный способ спасти их.

— Нет... — Лекс сжал кулаки от гнева, но голос богини был повсюду.

— Посмотри на себя. Ты стоишь перед лицом богини с горсткой железяк. Ты думаешь, этого достаточно? Ты думаешь, твои жалкие технологии могут победить тьму, которая старше этого мира? Ты — пыль. Ты — ничто. Сдайся. Умри. И тогда они, возможно, выживут.

Лекс опустился на колени. Собственное тело казалось ему чужим, неподъёмным. Он видел, как Грым, стоящий рядом, застыл с остекленевшим взглядом — богиня терзала и его. Серафима... что с ней? Он не видел. Темнота сгущалась.

Грым стоял в Гнезде.

Вокруг была только тьма и тишина. Ни гула механизмов, ни жужжания Писка, ни голоса Архитектора Нулевого. Он был один. Совершенно один.

— Эй! — крикнул он, и эхо его голоса растаяло в пустоте. — Есть кто живой? Где вы все, молот мне на ногу, что происходит?

Никто ему не ответил.

Он сделал шаг вперёд, споткнулся обо что-то металлическое. Наклонился, поднял. Писк. Его дроид, его друг, лежал на камнях — искореженный, ржавый, с потухшим фоторецептором. Мёртвый как может быть мертва груда искорёженного металла.

— Писк... — прошептал Грым, голос его дрогнул.

— Ты бросил его, — произнёс голос откуда-то из темноты. — Как бросил своего отца. Как бросил всех, кто в тебя верил.

Из темноты выступила фигура. Кор-Дум. Он был старше, чем помнил Грым, — седина в бороде, глубокие морщины, потухшие глаза. Он смотрел на сына с таким разочарованием, что у Грыма перехватило горло.

— Ты ушёл, покинул — сказал Кор-Дум. — Ты оставил меня одного. Ты променял кузницу на войну. Ты думаешь, я горжусь тобой? Ты — не кузнец. Ты — глупый мальчишка, который возомнил себя героем.

— Отец...

— Ты мне не сын.

Грым пошатнулся, как от удара. Писк на полу рассыпался в прах. Тьма вокруг стала плотнее, душа его.

— Ты никому не нужен, — продолжал голос Нергал, вплетаясь в слова отца. — Лекс использует тебя. Ты для него — просто инструмент, как этот дроид. Когда ты сломаешься, он найдёт другого. Ты — расходный материал. Ты — ничто. Сдайся. Умри. Хотя бы так ты перестанешь быть обузой.

Грым опустился на колени рядом с останками Писка. Слёз не было — только пустота.

Серафима увидела, как рушится её щит.

Золотой купол, который она держала из последних сил, пошёл трещинами. Тьма, сочащаяся из ядра, проникала сквозь него, тянулась к Лексу и Грыму чёрными щупальцами. Они оба замерли, глядя перед собой невидящими глазами. Их ауры — обычно такие яркие — тускнели, гасли, как угли в отгорающем горне.

— Нет! — крикнула она. — Нет, я не дам! Не позволю!

Она закрыла глаза, потянулась к тому источнику, который открылся в ней на станции. К золотому свету, который был и ею, и не ею одновременно. К искре Бога-Механизма, которая жила в ней постоянно, а теперь проявилась.

— Ты — вера, — прошептала она себе. — Ты — надежда. Ты — то, во что верят они. Помоги мне. Помоги им. Пожалуйста.

И свет отозвался.

Он хлынул из неё, как волна, — не тот, прежний, слабый и мерцающий, а мощный, ровный, всепроникающий. Золотой огонь разлился по залу, разгоняя тени, разрывая чёрные щупальца тьмы. Серафима простёрла руки вперёд и коснулась сознаний Лекса и Грыма — не физически, тем новым чувством, которое только начинала понимать. Она увидела их видения. Увидела лабораторию на Земле, погибших друзей Лекса. Увидела тёмное Гнездо и отца Грыма. Увидела боль, вину их отчаяние, которыми Нергал пыталась их сломать.

Она заговорила. Не голосом — самой сутью.

— Лекс. Ты не убийца. Ты — человек, который делает ошибки, как и все. Но ты учишься на них. Ты спасаешь тех, кого можешь спасти, всех не возможно спасти. Ты даёшь людям надежду. Это не проклятие. Это дар. Нет абсолютного блага для всех, каждый сам выбирает свою дорогу.

— Грым. Твой отец очень гордится тобой. Он сам сказал тебе это перед уходом: «Железо не ржавеет, если его любить. А я тебя люблю, сынок». Ты не обуза. Ты — мастер. Ты — друг. Без тебя мы бы не прошли и половины этого пути.

Золотой свет стал ярче. Видения задрожали, пошли трещинами, как зеркало, в которое ударили молотом. Голос Нергал, пытавшийся заглушить слова Серафимы, сорвался на визг:

— Ты не смеешь! Это мои жертвы! Мои и только мои!

— Уже нет, — ответила Серафима.

Видения лопнули. Лекс открыл глаза, увидел не обугленные стены лаборатории, а багровое ядро перед собой и Серафиму, стоящую с воздетыми руками, окутанную золотым сиянием. Грым вздрогнул, приходя в себя, и первое, что он увидел, — Писк, который отчаянно жужжал у его ног, пытаясь привести хозяина в чувство.

— Я... — прохрипел Лекс. — Что это было?

— Нергал, — ответила Серафима, опуская руки. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но голос звучал твёрдо. — Она пыталась сломать вас. Но у неё не вышло.

— Ты... вытащила нас? — спросил Грым, всё ещё не веря.

— Не я. — Серафима слабо улыбнулась. — Тот, кто живёт во мне. Та искра, о которой я вам говорила.

Лекс поднялся на ноги. Его трясло — и от пережитого кошмара, и от эфирного перенапряжения. Но он заставил себя собраться.

— Потом поговорим, — сказал он. — Сейчас — дело. Писк, сканируй ядро. Ищи трещину. Должна быть уязвимость.

Дроид, всё ещё взволнованно жужжащий после того, как его хозяин едва не ушёл в темноту, направил сканеры на кристалл. Его глаз замерцал, анализируя эфирные потоки, структуру решётки, плотность энергии.

«Обнаружена структурная аномалия, — доложил он через минуту. — Трещина в кристаллической решётке. Локализация: нижняя правая часть, на стыке с чёрной веной. Вероятная причина — Резкая потеря сил, или потеря веры части последователей после диверсии в храме Нергал и последующих событий. Трещина расширяется, но медленно, почти не заметно».

— Та самая диверсия, — пробормотал Грым. — Когда мы взорвали храм. Помнишь, Лекс? Ты тогда сказал: «Это только начало».

— Как не помнить, помню, — кивнул Лекс. — Похоже, мы сами не понимали, насколько были правы.

Он указал на трещину. В багровом сиянии она была почти незаметна — тонкая, как волос, линия, по которой струился тёмный эфир.

— Туда, — сказал он. — Но чем? У нас нет оружия. «Копьё» сдохло. Патроны кончились. Меч... меч не пробьёт кристалл такого размера.

— Есть одна мысль, — вдруг сказала Серафима, указала на расщелину в полу, туда, где исчез наконечник из звёздного железа. — Грым, твой Писк сможет туда пролезть?

Грым прищурился, оценивая ширину щели.

— Узко очень, — сказал он. — Писк?

Дроид подошёл к расщелине, выпустил манипуляторы. Писк попытался протиснуться, застрял, издал возмущённый писк, втянул одну из боковых секций и, скрежеща металлом о камень, всё же пролез.

Долгие две минуты из щели доносилось только шуршание и редкие протестующие писки — то ли ругательства на языке дроидов, то ли просто отзвуки усилий. А потом манипуляторы показались снова, сжимая наконечник копья.

— Достал, — выдохнул Грым, принимая добычу. — Умница, железка.

Писк выбрался наружу, Грым бережно протёр его корпус рукавом. Дроид довольно зажужжал.

— Теперь «Копьё», — сказал Лекс, поднимая с пола еще дымящийся ствол. — Если его сможем починить...

— Оно же сдохло! — возражал Грым. — Кристалл-сердечник треснул, фокусирующая линза перегрелась, катушки...

— Я знаю, что с ним, — перебил Лекс. — Я его тоже собирал. Дай мне несколько минут.

Он опустился на колени прямо на холодный пол, разложил перед собой инструменты — то немногое, что осталось в поясной сумке. Отмычка, универсальный интерфейс, запасные контакты. Серафима молча опустилась рядом, держа перед ним светящийся амулет как фонарь. Грым встал на стражу, вглядываясь в темноту коридоров — не появится ли кто, кого они совсем не ждут.

Руки у Лекса дрожали, но пальцы всё ещё помнили своё дело. Он вскрыл панель «Копья», добрался до кристалла-сердечника. Тот был покрыт сетью трещин и сколов. Лекс аккуратно извлёк его, заменил на запасной — маленький, слабый, из тех, что использовались для глушителей. Перебрал катушки, зачистил контакты, перемкнул сгоревший предохранитель. Это был ремонт на грани возможного — временная мера, которая могла сработать не более одного раза. А могла не сработать вовсе. Результат не мог гарантировать никто из присутствующих в этом зале.

Через какое-то непродолжительное время Лекс произнес— Готово, — наконец получилось, поднимаясь с холодного пола. — Должно хватить на один выстрел. Может быть.

— Может быть? — с тревогой переспросил Грым.

— Да может быть, — подтвердил Лекс. — Архитектор, режим максимальной фокусировки.

«Риск фатального разрушения устройства — 89 процентов. Рекомендуется дистанционный запуск».

— Нечего рекомендовать. Делай. У нас просто нет выбора.

«Принято. Фокусировка выведена на максимум. Время работы — ориентировочно две-три секунды. После этого кристалл-сердечник будет разрушен».

Лекс встал в десяти шагах от ядра. Грым вложил в его ладонь наконечник — маленький, холодный, но дающий им шанс на победу. Серафима, собрав последние силы, смогла создать вокруг них тонкий золотой купол — не для защиты от чего-то физического, просто чтобы отсечь волны страха, которые продолжали с упорным постоянством накатывать от ядра.

— Отошли, отшли все — сказал Лекс. — Если рванёт — пусть хоть меня одного заденет.

— Я не уйду, — тихо сказала Серафима.

— Я тоже, — добавил Грым. — Мы вместе начинали, вместе и закончим.

Лекс посмотрел на них. На Грыма, перепачканного сажей, кровью, с потрескавшимся молотом в руках. На Серафиму, бледную, но с глазами, в которых горел тот самый поддерживающий их золотой свет. На Писка, который жужжал у ног, готовый в любой момент броситься на помощь.

— Тогда держитесь, кто за что может — сказал он, нажимая на спуск.

Луч ударил в трещину. Тонкий, ослепительно-голубой, собравший в себя всю оставшуюся энергию «Копья». Воздух загудел, запахло озоном и чем-то ещё — древним, тёмным, что вырывалось из ядра. Луч вошёл в трещину, расширяя её, углубляя, багровый кристалл начал гаснуть — не сразу, неохотно, как умирающий зверь, цепляющийся за остатки свой утекающей жизни.

Три секунды.

«Копьё» в руках Лекса взорвалось. Он даже не успел отбросить его в сторону — просто почувствовал, как что-то горячее и острое впивается в плечо, его отшвырнуло к стене. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Лекс! Лекс! — крик Грыма донёсся откуда-то издалека, как будто через слой ваты.

Ядро потеряло устойчивость. Трещина расширилась, из неё хлынул багровый свет — не ровный, пульсирующий, а хаотичный, рваный, как пламя на ветру. Чёрные вены, опутывавшие кристалл, начали сокращаться в конвульсиях.

— Теперь! — Грым бросил ему наконечник. — Бей!

Лекс поймал его одной рукой — вторая висела плетью, — превозмогая боль, вставил наконечник в трещину. Резко провернул, ломая кристаллическую решётку изнутри.

«Принцип тот же, что и в «Сфере Забвения», — прозвучал голос Архитектора. — Но сфокусирован на одной точке. Боги уязвимы для своей же технологии. Они сами создали оружие, которое может их уничтожить. Им просто никогда не приходило в голову, что кто-то посмеет его применить».

Кристалл треснул.

Звук был такой, будто сама ткань реальности разорвалась. Багровый свет хлынул во все стороны, вместе с ним раздался вопль — многоголосый, полный такой ярости, такого отчаяния, такой боли, Лекс попытался зажать уши руками, что причинило боль еще и физическую в раненной руке. С усилием воли ему удалось это сделать так как ментальный удар был еще невыносимей чем боль в руке. Всеми силами пытаясь отстраниться от звука. Этот вопль был слышен во всех чертогах. На всех уровнях станции. И, наверное, даже на самом Айросе, где-то там, в храмах Тёмной Госпожи, статуи богини пошли трещинами, жрецы упали на колени, не понимая, что происходит.

Голос Нергал, лишённый тела, лишённый аватара, лишённый силы, прозвучал в последний раз:

— Ты... не... победил... человек... Ты лишь отсрочил... неизбежное... Тьма... всегда... возвращается...

И затих.

Ядро начало рассыпаться. Багровые осколки падали на пол, гасли, превращались в мёртвый камень. Чёрные вены опали, потеряв свою силу. Последняя багровая искра взлетела к сводам — маленькая, одинокая, как умирающий светлячок. Она поднялась всё выше, выше, туда, где в темноте терялись эфирные линии, и погасла. А с ней погасли и тени в зале — впервые за тысячи лет они стали просто тенями, обычным отсутствием света. В центре зала, где только что висело сердце богини, теперь была только пустота.

Из этой пустоты вышел свет.

Не багровый — золотой, чем-то похожий на свет от Серафимы. Тёплый, как пламя горна. Он сгустился в фигуру, Лекс, ещё не успевший подняться с колен, увидел Кователя.

Бог-кузнец был таким же, каким его описывали легенды: коренастый, с руками, покрытыми шрамами от ожогов, с густой седой бородой, заплетённой в косицы. Простая холщовая рубаха, кожаный фартук, перепачканный угольной пылью. В руках — молот. В глазах — древняя, глубинная печаль и странная, неожиданная теплота.

Он посмотрел на Лекса. Долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл его на Грыма. Улыбнулся — уголками губ.

— Наследник, — произнёс он, его голос звучал как далёкий стук молота по наковальне. — Ты прошёл путь, который не проходил еще никто из смертных. Ты был в чертогах богов. Ты убил аватара. Ты разбил сердце Нергал. Ты доказал, что люди достойны быть творцами своей судьбы, а не рабами чужой воли.

Он повернулся к Грыму.

— А ты, парень... Ты прошёл через Гнездо, через ледяной ад, через бой с големом, который был сильнее тебя в десятки раз. Ты не сломался. Ты доказал, что даже в самых тёмных глубинах, где не светит ни одна звезда, можно найти свой свет. Твой отец гордится тобой.

Грым ничего не ответил. Только сглотнул комок в горле.

Кователь протянул руку — в воздухе материализовался маленький светящийся молот. Точная копия того, что Кор-Дум подарил Лексу перед походом.

— Это символ, — сказал бог. — Не оружие, не артефакт. Просто напоминание. Пусть он будет с тобой, Наследник. Пусть он напоминает тебе, что ты не один. Что есть те, кто верит в тебя. И те, кто готов помочь, даже если ты этого не видишь.

Кователь начал таять, растворяться в золотом свете. Но перед тем, как исчезнуть совсем, он задержал взгляд на Серафиме. И едва заметно кивнул ей. Словно знал. Словно всегда знал.

И внезапно исчез.

Молот упал в ладонь Лекса — тёплый, почти горячий, но что странно не обжигающий. Живой теплотой.

— Уходим, — сказал Лекс, с трудом поднимаясь. — Сейчас всё начнёт рушиться.

В этот момент произошёл эфирный выброс. Ядро, уже почти уничтоженное, выплеснуло последнюю энергию — предсмертную судорогу богини. Осколки кристалла, острые, как бритва, разлетелись во все стороны.

Серафима бросилась вперёд, закрывая Лекса и Грыма своим телом.

— Серафима! — крикнул Лекс, пытаясь её удержать. — Нет!

Поздно.

Осколки ударили в неё — и отскочили, словно наткнувшись на невидимую стену. Её фигура на мгновение озарилась ослепительным золотым светом. В этом свете проступили очертания чего-то огромного — гигантского механизма, сотканного из шестерёнок, кристаллов и чистого, незамутнённого света. Бог-Механизм. Уже не мёртвый — возрождённый. Серафима висела в воздухе, раскинув руки, свет исходил от неё, как от маленького солнца.

Грым замер. Его эфирный интерфейс, подаренный Архитектором Нулевым, показывал то, чего нельзя было увидеть обычным зрением: сеть золотых линий, расходящихся от сердца Серафимы. Она была аватаром. Но не оружием, не инструментом — воплощением веры тысяч людей, которые молились Богу-Механизму тысячелетиями.

— Она... — прошептал Грым.

Серафима перехватила его взгляд. В её глазах, залитых золотым сиянием, была мольба. Она едва заметно покачала головой: «Не сейчас».

Грым закрыл рот.

Свет погас. Серафима опустилась на пол — и обмякла, потеряв сознание.

— Подхватывай! — рявкнул Лекс. — Грым, тащи её! Писк, веди!

Станция начала разрушаться. Стены трескались, потолок осыпался каменной крошкой, эфирные линии на стенах гасли одна за другой. Портал в центральном зале — тот, что они активировали кристаллом Вэл'Шана, — всё ещё горел ровным голубым светом, его стабильность падала с каждой секундой.

Они побежали.

Грым тащил бесчувственную Серафиму на руках. Лекс, прихрамывая, зажимая раненое плечо, бежал впереди, указывая путь. Писк метался между ними, подсвечивая дорогу и предупреждая о завалах.

В коридоре их встретил Грук. Орк был ранен — на груди зияла глубокая царапина от когтей, левая рука висела плетью, но он стоял. Ург и Гхар, его воины, тоже были на ногах — израненные, но самое главное живые. Вокруг них валялись тела тварей, которые пытались прорваться следом за отрядом.

— Вы сделали это? — спросил Грук. — Я слышал крик. Такой, что кровь стыла в жилах.

— Сделали, — ответил Лекс. — Она мертва. Ну или почти мертва. Уходим!

Они побежали уже вместе. Коридор, через который они шли к центральному залу, теперь был неузнаваем — стены сыпались, пол трескался под ногами. Где-то позади, в центральном зале, обрушился свод, грохот прокатился по всей станции.

Когда они пробегали мимо ниши, где оставили тела погибших добровольцев, Лекс бросил взгляд в ту сторону — и замер на долю секунды.

Тел не было.

Плащи и обломки, которыми они накрыли павших, были разбросаны. Следы на полу — словно кто-то тащил тело прочь, в темноту, вглубь станции. Но следов борьбы не было.

— Лекс! — крикнул Грым. — Быстрее!

Он не стал задерживаться. Не сейчас. Потом. Если будет это «потом».

Они достигли портала. Голубой свет мерцал неровно, угрожая погаснуть в любой момент.

— Все внутрь! — скомандовал Лекс. — Быстро!

Первым прыгнул Грым с Серафимой на руках. За ними — Грук, Ург и Гхар. Писк нырнул следом. Лекс задержался на секунду, оглядывая рушащийся зал.

— Прощай, Нергал, — тихо сказал он. — Надеюсь, ты проспишь долго и очень крепко.

И шагнул в портал.

За его спиной, в самый последний момент, когда портал уже начал схлопываться, из темноты выскользнула тень. Быстрая, бесшумная, почти незаметная. Она скользнула в мерцающий проём за миг до того, как он закрылся. И никто этого не заметил.

Портал схлопнулся с тихим шипением, оставив позади рушащиеся чертоги и спящую богиню.

На Айросе занимался рассвет.

Портал выбросил их на ту же платформу, с которой они уходили с боем в портал — заснеженную, продуваемую ледяным ветром. К счастью теневых зверей уже не было. И вроде бы было всё спокойно. Лекс с облегчением рухнул на колени, чувствуя, как холодный горный воздух обжигает лёгкие. Рядом уставший Грым опустил Серафиму на землю, она застонала — слабо, едва слышно, слава её богу живая.

Она открыла глаза. Медленно, словно возвращаясь откуда-то издалека. Сначала просто щурилась от яркого света звёзд, потом её пальцы слабо шевельнулись, с дрожью нащупывая амулет на груди. Она ещё не могла толком говорить, уголки её губ дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. Она чувствовала холод. Чувствовала ветер. А это значит, они смогли, они вернулись.

— Мы... вернулись, — прошептал Грым. — Мы сделали это. Писк тоже что-то ободряюще пискнул.

— Сделали, — подтвердил Лекс.

Он достал из-за пазухи маленький светящийся молот — дар Кователя. Тот всё ещё был тёплым.

— Теперь — домой, — сказал он. Но сначала перевести дух и залатать раны.

Впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза. Просто на минуту. Просто чтобы почувствовать: они выжили.

Серафима, дернулась всё ещё слишком слабая, чтобы даже говорить, нашла глазами Лекса и Грыма. Убедилась, что они живы. Снова закрыла глаза — на этот раз уже безмятежно.

По ощущениям они просидели так около часа. Просто дышали. Давали телам вспомнить, что такое покой после ада. Грым растёр Серафиме виски травяной мазью, она вновь открыла глаза — на этот раз уже осмысленные. Грук осмотрел рану Урга, затянул повязку потуже, что-то тихо сказал на своём языке. Лекс перевязал плечо обрывком рубахи, вытер кровь с лица снегом. Боль никуда не ушла, но хотя бы перестала быть такой невыносимой.

— Всё, отдохнули, пора идти. Нам предстоит не легкий обратный путь.

Быстро собрав свои не богатые пожитки весь, оставшийся отряд вышел в обратный путь.

Путь назад, занял по примерным прикидкам где-то трое суток. Они шли через ледник, через старые дворфийские тоннели, через перевалы. Шли не так быстро, как хотелось бы, останавливались, когда кто-то больше не мог идти, просто кончались силы. Спали по очереди, прижавшись друг к другу в пещерах, где хотя бы не было ветра. Еды хватало — Лекс с Грымом взяли с запасом, зная, что возвращаться придётся тем же маршрутом. Воды тоже. Да и отряд скажем так похудел на двух человек. Писк, переключённый в походный режим, экономно тратил заряд, то и дело подсвечивал путь в тоннелях.

На третий день они всё же вышли к базе, первое что увидели не радостно встречающих родных и соратников, а черный дым и шум сражения.

Чёрные столбы поднимались над горным склоном. Внизу, у подножия стен, кипел не шуточный бой.

Лекс выхватил меч Вэл'Шана из последних сил не жалея себя, бросился вперёд.

Они врезались в ряды наёмников с фланга. Грым бил молотом — тяжело, методично, Кости издавали противный хруст под его ударами. Грук и его орки прорубались сквозь строй, как неостановимый таран. Серафима, бледная как полотно, из последних сил встала за их спинами, развернула золотистый купол, отсекавший стрелы. Лекс шёл прямо в гущу врагов, рубя направо и налево.

Их заметили. Как такое можно было не заметить. Когда с фланга выкашивают твои войска как коса траву. На перехват выступил отряд элитных гвардейцев в серебристых шлемах — с жезлами, от которых исходило знакомое мерцание накапливаемой магии. Командир поднял жезл. Лекс попытался уйти в перекат, уклониться, но усталость дала о себе знать, сделав его движения медленными и неповоротливыми.

Волна парализующего эфира ударила в грудь. Меч выпал. Колени подогнулись. Он рухнул к подножию стены, затылком ударился о холодный камень.

Тьма накрыла его — сначала по краям, потом всё гуще, пока не осталась только одна тусклая точка, которая вскоре тоже погасла.

Глава 32. День Гнева

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: ночь — рассвет Место: Стальной Шпиль — тайный кабинет Мираэль, зал совета баронов, храм Нергал

Весть пришла глубокой ночью.

Человек в Сером возник из тени бесшумно, как, впрочем, всегда. Он никогда не пользовался дверьми, никогда не стучал — просто появлялся в углу кабинета, где его меньше всего ожидали увидеть. Леди Мираэль, склонившаяся над картой, даже не вздрогнула. Она привыкла к его манере появляться из ниоткуда.

— Говори, — бросила она, не поднимая головы.

— Он ушёл, госпожа. Лекс покинул базу с небольшим отрядом. Наблюдатели с восточного перевала зафиксировали движение — они направляются к Серым землям. С ним Грым, жрица Серафима, двое добровольцев и орки. И еще они тащат за собой голема «Цербер».

Мираэль отложила перо, которым делала пометки на карте. Её лицо осталось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие древко пера, побелели. А если бы кто увидел её глаза он в них увидел бы отголоски тревоги.

— Портал, — произнесла она негромко. — Он идёт к порталу. В чертоги.

— Так точно, госпожа. Наши люди у входа в пещеру подтверждают: эфирные колебания нарастают. Портал активируют.

Мираэль поднялась. Подошла к окну, за которым мерцали огни ночного Шпиля. Где-то там, внизу, спали ничего не подозревающие эльфы, дворфы, люди рабы кто спал, а кто и продолжал трудиться на благо высших. Они не знали, что в этот самый момент человек, которого одни называли Наследником, а другие — выродком, шагнул на тропу, ведущую к богам, с намерением сделать то, что никто никогда не осмеливался сделать.

— Сколько у нас времени? — спросила она.

— Трудно сказать. Портал потребует огромной энергии. Когда Лекс уйдёт, его база вероятнее всего останется без защиты — все кристаллы-накопители будут истощены. Это продлится несколько часов, может быть, сутки. Точнее предсказать невозможно.

— Значит, у нас есть окно. — Мираэль повернулась к агенту. — Созови баронов. Немедленно. Скажи, что вопрос не терпит отлагательств.

— Они не захотят собираться среди ночи.

— Захотят, куда они денутся. — Её губы тронула холодная усмешка. — Скажи, что Лекс ушёл. И еще, что тот, кто не явится, будет иметь дело со мной лично. И тогда они точно пожалеют.

Человек в Сером поклонился и исчез так же бесшумно, как появился. Мираэль осталась одна. Она смотрела в темноту за окном, мысли не давали ей покоя. Думала о том, что какой-то человек, этот инженер, бывший раб, осмелился бросить вызов самим богам. О том, что, если ему удастся и он победит — а он уже доказывал, что способен на невозможное, — весь мир, который она строила, рухнет. Все её планы что она вынашивала и с такой осторожностью приводила в исполнение, всё пойдет прахом.

— Ты не победишь, — прошептала она. — Я не позволю тебе рушить мои планы.

Зал совета встретил баронов холодом и полумраком. Все они торопились как могли кто иза страха перед Мираэль а кто и опасения перед походом Лекса. Слуги спешно зажигали кристаллы-светильники, их свет был довольно тусклым, не способным разогнать тени, затаившиеся по углам. И что там в этих углах убийца ожидающий сигнала или просто угол, укрытый тьмой, никто не мог дать гарантии. Бароны собирались медленно, неохотно — каждый понимал, что ночной вызов не сулит им ничего хорошего.

Первым, как всегда, явился Крейн. Грузный, краснолицый, он ввалился в зал, ругаясь на слуг, на холод, на то, что его подняли среди ночи. За ним, бесшумной тенью, скользнула Селена — её тёмно-синее платье сливалось с полумраком, и только веер в руке мерно покачивался, как маятник. Морвуд пришёл последним, опираясь на свой неизменный посох. Он был стар, очень стар, ночные бдения давались ему с трудом, но пропустить этот совет он не мог.

Лорд Драконов уже был здесь — он не покидал Шпиль уже несколько месяцев, ожидая новостей. Его единственный глаз мрачно сверкал из-под надбровья.

— Зачем нас всех снова собрали? — прогудел Крейн, плюхаясь в кресло. — Я надеюсь, причина достаточно веская, чтобы поднимать меня с постели?

— Поверь достаточно, — раздался голос Мираэль.

Она вышла из тени, где стояла всё это время, заняла место во главе стола. Бароны невольно подобрались — никто не знал, когда она вошла и сколько уже здесь находится. Это было частью её силы: появляться там, где её не ждали, и знать то, чего не знали другие.

— Лекс ушёл, — произнесла она, и в зале повисла тишина. — Он покинул базу с отрядом.

— И что нам от этого, ты предлагаешь устроить на него охоту? — с интересом спросила Селена.

— Он постоянно куда-то ходит. Стоит ли эта новость того, чтобы поднимать нас с постели? — раздраженно возмутился Крейн

— И направляется к порталу Древних. Если он активирует его, то попадёт в небесные чертоги. К Нергал. — Продолжила, повышая голос Мираэль

— К Нергал? — Крейн побледнел. — Он что сумасшедший? Какой-то человек против богини? Это самоубийство!

— Ты всерьез так думаешь? — Мираэль прищурилась. — А я смею напомню тебе, что этот «человек» уже убил аватара Нергал. Разбил твои войска в Ущелье Скорби. Взорвал её храм. И каждый раз, когда вы говорили, что это самоубийство, он доказывал совершенно обратное.

— К чему ты клонишь? — спросила Селена, переставая обмахиваться веером.

— К тому, что он может победить, наперекор всем прогнозам. — Мираэль обвела взглядом собравшихся. — Ну или проиграть что тоже не исключено. В любом случае, мы должны действовать.

— Действовать? — Морвуд скептически хмыкнул. — И что ты предлагаешь? Ударить по базе, пока он в чертогах?

— Именно.

— А если он вернётся? — спросил Лорд Драконов. — Если он победит Нергал и вернётся с силой, которую мы не сможем остановить? Ты подумала об этом?

— Подумала. — Мираэль шагнула к карте, развёрнутой на стене. — Портал, который он активирует, потребляет всю энергию кристаллов-накопителей на базе. Их камни слежения, глушители, магические щиты — всё это отключится на время, пока портал работает. Мы говорим о нескольких часах, может быть, о сутках. И всё это время база будет слепа и беззащитна.

— Откуда ты это знаешь? — прищурился Морвуд.

— У меня есть свои источники, — холодно ответила Мираэль. — Тебе нужны сведенья о моих источниках старик, или ты хочешь победить?

Морвуд промолчал, в его глазах мелькнула искра недоверия.

— Хорошо, допустим, база будет беззащитна, — заговорил Валтар. Он сидел, подавшись вперёд, его пальцы нервно барабанили по подлокотнику. — Но у них всё ещё есть люди. Сталкеры, ополченцы, гоблины, орки. Они не сдадутся, будут драться отчаянно.

— Будут, — согласилась Мираэль. — Но у них нет командира. Лекс ушёл. Айрин, конечно, возглавит оборону, но она не он. У неё нет его дара, его способности видеть эфир, его технологий. И главное — у них почти нет магии. А у нас она есть.

— Ты предлагаешь полномасштабный штурм, — медленно произнёс Крейн. — А если слухи подтвердятся? Если эльфы Силь'Верен придут на помощь?

— Силь'Верен сейчас разорван, — отрезала Мираэль. — Лаэрон пытается убедить отца, но лорд Силь'вариэн непреклонен. А даже если он и преуспеет, чему я очень сомневаюсь. Они не успеют собрать силы. А если каким-то чудом им это удастся — то они придут к пепелищу.

— А дракониды? — подал голос Лорд Драконов. — Крэш? Если он решит, что мы ослабли...

— Крэш будет ждать, — перебила Мираэль. — Он всегда ждёт. Если мы проиграем — он нападёт на нас. Если выиграем — он останется в стороне. Поэтому мы не имеем права проиграть...

— И всё же я не понимаю, зачем спешить, — сказал Морвуд, постукивая посохом по полу. — Ты предлагаешь нам бросить все силы на штурм крепости, которая ещё ни разу не была взята. Ты предлагаешь рискнуть всем, что у нас есть, ради шанса, который может не оправдаться. Почему не выждать? Почему не дождаться, чем кончится поход Лекса в чертоги? Если он проиграет — боги сами разберутся с ним. Если победит... что ж, тогда мы будем точно знать, с кем имеем дело.

— Потому что, если он победит, — голос Мираэль стал тише, но в нём зазвенела сталь, — у нас не будет второго шанса. Он вернётся с силой, которую мы не сможем остановить. Уже сейчас люди верят в него. А представь если он одолеет богиню. Надо вам пояснять, что тогда? Он придёт за нами — за каждым из вас. Ты этого хочешь, Морвуд? Хочешь ждать, пока он постучится в твои двери?

Морвуд отвёл взгляд.

— Мы должны ударить сейчас, — продолжила Мираэль. — Пока он там в чертогах. Пока его база беззащитна. Пока у нас есть преимущество в числе и магии. Это наш единственный шанс. И если мы его упустим — второго уже точно не будет.

— А если Лекс всё-таки вернётся? — тихо спросила Селена. — Если он вернётся и увидит, что мы сделали?

Мираэль повернулась к ней, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное.

— Не вернётся. Я позабочусь об этом.

В зале повисла тишина. Бароны переглядывались, в их взглядах читалось сомнение, страх, неуверенность. Каждый понимал: ставка слишком высока. Если Лекс победит Нергал — он станет силой, почти равной богам по вере и поклонению. Если они ударят сейчас и проиграют — их участь будет незавидной. Но если они выиграют...

— Я согласен, — первым нарушил молчание Валтар. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Мы должны ударить. Сейчас или никогда.

— Я тоже согласна, — кивнула Селена. — Лучше атаковать, чем ждать.

— Я за, — прогудел Крейн. — Но пусть Мираэль ответит за последствия. Если мы проиграем...

— Не проиграем, — раздраженно оборвала его Мираэль.

— Я против, — тихо сказал Морвуд. Все обернулись к нему. — Я слишком стар для таких авантюр. Но я вижу, что меня не слушают. Поэтому я присоединю свои войска к общему походу. Но запомните мои слова: мы идём на огромный риск, который может стоить нам всего.

— Запомним, — кивнула Мираэль. — Лорд Драконов?

Единственный глаз воина сверкнул.

— Я поведу войска. Лекс убил моего племянника. Я хочу увидеть, как горит его база.

— Отлично. — Мираэль выпрямилась. — Тогда решено. Собирайте войска. Выступаем немедленно. Пусть каждый из вас приведёт всех, кого сможет, и конечно с обозом. Я хочу, чтобы к рассвету армия стояла у подножия их гор.

Бароны начали расходиться. Крейн вышел первым, бормоча что-то о том, что «эта эльфийка когда-нибудь доведёт нас до беды». За ним — Валтар и Селена. Морвуд задержался у двери, бросил долгий задумчивый взгляд на Мираэль, но ничего не стал говорить. Лорд Драконов ушёл последним, его тяжёлые шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

Мираэль осталась одна. Она стояла у карты, смотрела на красную точку, обозначавшую базу Лекса. Пальцы её сжимались и разжимались.

— Ты думаешь, что победишь, — прошептала она. — Ты думаешь, что пошёл убивать богиню и никто этого не заметит и не узнает, наивный.

Храм Нергал почти никогда не оставался пустым. Даже в самые глухие ночные часы здесь звучали шаги жрецов, шёпот молящихся, потрескивание свечей. Но этой ночью случилось нечто страшное. Тишина пришла, иная — та, что наступает перед криком от ужаса и неверием в происходящее.

Верховный жрец стоял перед алтарём и как уже неисчислимое множество раз читал молитву. Слова её были древними, как сам этот храм, вязли на языке, словно мёд, смешанный с пеплом. Он тянул монотонный речитатив уже несколько часов, не чувствуя времени. Его помощники, выстроившиеся в два ряда позади, вторили ему. Дым благовоний поднимался к сводам, и в этом дыму лицо статуи Нергал казалось почти живым — прекрасное, холодное и одновременно пугающее.

А потом неожиданно для всех статуя треснула.

Звук был негромким, почти деликатным, но в храмовом монотонном гуле он прозвучал как удар грома. Верховный жрец осёкся на полу слове. Его глаза, до этого полуприкрытые, распахнулись. Прямо по лицу статуи — от лба до подбородка — бежала трещина. Она расширялась с каждым ударом его сердца, из неё проникал не свет, не тьма, а что-то третье, иное — пустота, от которой у жреца перехватило дыхание.

Он почувствовал это раньше, чем понял разумом. Связь, которая была с ним всю его жизнь — та незримая нить, что соединяла его с Госпожой, — внезапно исчезла. Не прервалась, не ослабла — исчезла, как будто её никогда не было. На её месте разверзлась такая бездна, что жрецу показалось, будто он падает в неё.

Из его глаз потекла кровь. Медленно, страшно — две тонкие алые струйки, похожие на маленькие ручейки. Он не чувствовал боли. Он вообще перестал что-либо чувствовать, кроме пустоты и бездонного, ледяного ужаса.

— Она... — прошептал он, падая на колени. Голос его был тих, но в наступившей храмовой тишине его услышали все. — Она... не отвечает. Наша Госпожа... молчит.

Паника началась не сразу. Сначала кто-то из младших жрецов закричал — пронзительно, истошно. Следом другой сорвал с шеи амулет, швырнул его на пол. Третий попытался куда-то бежать, но споткнулся о ступени, рухнул, разбив лицо в кровь.

А вот следом они начали падать.

Один за другим жрецы, стоявшие у алтаря, оседали на пол, теряя сознание. Их лица становились серыми, как пепел, дыхание — слабым, едва заметным. Служители, что находились в дальних приделах храма, ещё держались на ногах, но и они чувствовали, как сила уходит из них. Та самая сила, которую Нергал давала своим последователям, — она исчезла, на её месте осталась только пустота. Кто-то рыдал, закрыв лицо руками. Кто-то бился в конвульсиях, не в силах пережить разрыв связи с богиней. Кто-то просто лежал и смотрел в потолок остановившимся остекленевшим взглядом.

Верховный жрец ещё держался. Он стоял на коленях перед треснувшей статуей, и слёзы вперемешку с кровью — текли по его морщинистому лицу. Он шептал что-то — то ли молитву, то ли проклятие, — но слов уже было не разобрать.

Статуя продолжала трескаться. Трещина расширялась, ветвилась, ползла по мрамору, как паутина. И вместе с ней рушился мир, который эти люди строили тысячелетиями. В какой-то момент она рассыпалась на мелкие куски и наступила тишина.

Мираэль узнала о происшествии через минуту после того, как первый жрец упал без сознания.

Кристалл-связка, спрятанный в алтаре, передавал всё. Она стояла у окна в зале совета, всё ещё смотря на карту, когда человек в сером возник у неё за спиной. На этот раз он не был бесстрастным. Его лицо, обычно скрытое капюшоном, было бледным, голос дрожал.

— Госпожа... Храм. Что-то случилось в храме.

— Я знаю, — ответила Мираэль, не оборачиваясь.

— Статуя... она треснула. Жрецы падают без сознания. Верховный жрец кричит, что богиня не отвечает. Госпожа... Нергал...

Мираэль резко обернулась. Впервые за всю ночь в её глазах мелькнуло что-то, чего агент никогда раньше не видел, — не страх, нет, но что-то очень близкое к нему. Её пальцы впились в край стола, дерево жалобно скрипнуло.

— Нергал мертва, — произнесла она, её голос на миг сорвался — но только на совсем короткий миг. Уже в следующее мгновение лицо её снова стало маской спокойствия. — Или почти мертва. Лекс сделал это. Он действительно победил богиню.

— Но как?..

— Это уже не важно. — Она взмахнула рукой, голос её снова обрёл прежнюю сталь. — Возвращайся в зал совета. Передай баронам — тем, кто уже успел уйти, — пусть возвращаются. Немедленно.

Человек в сером исчез. Мираэль осталась снова одна. Она всё ещё стояла, вцепившись в край стола, костяшки её пальцев побледнели. Прошло несколько секунд, прежде чем она заставила себя разжать хватку.

— Ты всё-таки сделал это, — прошептала она. — Ты действительно это сделал. И в первые за всю её жизнь в этой фразе почувствовалось уважение к человеку.

Бароны возвращались кто в ярости, а кто и в неподдельном страхе. Они ещё не успели доехать до своих лагерей, когда их нагнали гонцы. Крейн, ругаясь на чём свет стоит, развернул своего коня. Валтар, бледный как полотно, молча последовал за ним. Селена стиснула веер так, что тот переломился пополам. Морвуд только вздохнул — он ожидал чего-то подобного. Лорд Драконов не сказал ни слова, его единственный глаз горел таким огнём, что гонцы предпочли держаться от него подальше.

В зале совета они снова собрались. Те же лица, тот же стол, та же карта на стене. Но атмосфера была совсем иной. Страх висел в воздухе, густой, как дым перед грозой.

— Это правда, не какая-то нелепая шутка? — спросил Крейн, его голос дрожал. — Нергал... мертва?

— Почти, — ответила Мираэль. Она стояла у карты, прямая как струна, только побелевшие костяшки пальцев выдавали её напряжение. — Мои источники в храме подтверждают: статуя полностью разрушена, жрецы потеряли сознание, а кто и вообще умер, связь с богиней прервана. Лекс всё-таки сделал то, за чем шёл. Он добрался до чертогов и разбил её сердце.

— Сердце? — переспросила Селена. — Ты хочешь сказать, что он уничтожил кристалл-накопитель?

— Да.

— Но для этого же нужно оружие из звёздного железа! — воскликнул Валтар. — Откуда у него...

— Откуда у него вообще всё, что он имеет? — оборвала Мираэль. — Это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что богиня пала. И теперь он вернётся. Вернётся сюда — за нами.

— Вернётся? — Крейн побледнел ещё больше. — Ты же говорила, что он не вернётся! Ты обещала, что позаботишься об этом!

— Я-то позабочусь. — Голос Мираэль стал жёстким. — Но для этого вы все должны сделать то, о чём мы договорились. И сделать это немедленно. Все силы — к горам. Мы ударим сейчас, пока он не оправился после боя с богиней. Пока его база беззащитна. Пока у нас есть хоть какой-то шанс.

— Шанс? — Морвуд горько усмехнулся. — Ты только что сказала, что человек, который убил богиню, возвращается. И ты предлагаешь нам идти в атаку?

— Я предлагаю мне и вам выжить, — отрезала Мираэль. — Потому что, если мы не ударим сейчас — он ударит потом. И тогда пощады точно не будет никому.

В зале повисла гнетущая тишина. Слышно было, как ветер завывает за окнами, как потрескивают кристаллы-светильники. Бароны переглядывались, в их глазах читался страх. Тот самый страх, который они привыкли внушать другим, теперь пожирал их самих.

— Это ничего не меняет, я поведу войска, — раздался голос Лорда Драконов. Он шагнул вперёд, его фигура, огромная даже среди баронов, заслонила свет. — Я не боюсь этого человека. Если он убил богиню — значит, он силён. Но даже сильные иногда умирают.

— Я тоже с тобой, — кивнул Валтар.

— И я, — подтвердила Селена. Её голос был холоден, но пальцы, сжимавшие обломки веера, дрожали, выдавая ее страх.

— И я, — прогудел Крейн. — Хотя мне это очень, очень не нравится.

Все взгляды обратились к Морвуду. Старый барон долго молчал. Потом вздохнул.

— Я слишком стар, чтобы чего-то бояться, — сказал он. — Мои войска пойдут с вами. Но запомните: я предупреждал. Мы идём на риск, который может и не оправдаться.

— Да помним мы, помним. — Кивнула Мираэль. — Выступаем немедленно. К рассвету армия должна стоять у подножия гор.

Над горами занимался рассвет.

Пятнадцать тысяч воинов выдвинулись из Стального Шпиля и всех окрестных лагерей. Элитная эльфийская пехота — Молчаливые Стражи, равных которым не было во всём Айросе. Кавалерия на ящерах — чешуйчатые твари с всадниками в тяжёлой броне. Тяжёлые копейщики Крейна, сбившиеся в плотные каре. Лучники Селены, чьи стрелы разили за полкилометра. Маги в серых мантиях, ещё не знавшие, что их сила скоро столкнётся с глушителями. Наёмники Механоса, перекупленные за золото. И остатки драконидов Вэл'Шана, оставшиеся без командира, но всё ещё жаждущие мести.

Вся эта армада текла через горные перевалы, как река из стали и плоти, и казалось бы, не было силы, способной её остановить.

Мираэль смотрела на ту часть войск что была видна из своей высоченной башни. Её лицо было абсолютно бесстрастным, но вот внутри неё бушевала буря. Гнев, страх, предвкушение — всё смешалось в один ядовитый коктейль. Она знала: это её последний шанс. Либо она победит сейчас, либо проиграет навсегда.

— Ты думаешь, что победил, Лекс, — прошептала она в темноту. — Ты думаешь, что убил богиню и теперь можешь спать спокойно. Но ты забыл обо мне. А я-то не богиня. Я не связана законами и никакими договорами. И я иду за тобой.

Армия шла на восток. К горам. К базе. К своей, возможно, последней битве.

Глава 33. Крах обороны

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: рассвет — полдень Место: Стены базы «Гнездо» и Замерзшее плато перед ней

Вести о приближении врага пришли слишком поздно.

Разведчики вернулись на базу, когда первые лучи солнца уже окрасили вершины Красных гор в багровый цвет. Они гнали лошадей так, что те падали замертво у ворот — кони рушились на колени, из их ртов шла пена, бока ходили ходуном. Старший из разведчиков, молодой сталкер, спрыгнул с седла, шатаясь от усталости, превозмогая себя побежал к командному центру. Его лицо было белым как мел, в расширенных глазах застыл ужас человека, увидевшего нечто, что невозможно описать словами.

— Армия! Большая армия — крикнул он, врываясь в зал. — Армия баронов! Они уже на плато!

Айрин, склонившаяся над картой вместе с Клыком, резко выпрямилась. Она почти не спала трое суток, под её глазами залегли глубокие тени. Но от услышанного сейчас сон как рукой сняло. В груди похолодело.

— Сколько? — спросила она. Голос прозвучал глухо, как эхо в пустом колодце.

— Точно посчитать не смогли, около десяти тысяч, не меньше. — Еремей сглотнул, переводя дыхание. — Мы не заметили их раньше. Они шли под магическим скрытом, гасили эфирные следы, гасили всё, что можно погасить. Когда мы их увидели, они уже были у подножия гор. Час, может, два — и они будут уже здесь.

В командном центре повисла гнетущая тишина. Было слышно как потрескивают кристаллы-светильники и как где-то в дальнем коридоре по только известной ему причине плачет ребёнок. Клык медленно поднялся. Его лицо, покрытое шрамами — памятью о десятках боёв, — было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие арбалет, побелели.

— Срочно поднимай всех, — сказал он. — Всех, кто может держать оружие. Женщин, стариков, детей — в нижние тоннели. Пусть Агафья готовит лазарет. И найди мне Зураба и Кор-Дума. Живо. Выдать всем оружие и броню.

Сталкер кивнул и исчез за дверью. Клык повернулся к Айрин.

— Ты теперь командуешь. Люди будут смотреть на тебя. Они напуганы, они растеряны. Лекса нет, Грым и Грук ещё не вернулись. Ты — всё, что у них есть.

Айрин посмотрела на него. В её серых глазах мелькнул страх — но только на мгновение. Она выпрямилась, расправила плечи.

— Тогда не будем терять время.

Из жилых отсеков выбегали люди — полуодетые, с оружием в руках, с безумными от страха глазами. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то надевал броню, проверяя все крепления, а кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, не в силах пошевелиться. Агафья, ругаясь на чём свет стоит, тащила в лазарет корзины с бинтами и травами. Лада, спрятав куклу за пазуху куклу, помогала ей по мере своих сил и возможностей — маленькая фигурка с огромными испуганными глазами. Барс ходил за ней по пятам, тихо рыча.

В казематах Айрин спустилась к Радиму. Он сидел на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене. Когда дверь открылась, он поднял голову, в его глазах мелькнула надежда.

— Ты говорил, что хочешь искупить вину, — сказала Айрин. Её голос источал холод. — Сегодня у тебя будет такой шанс. Армия баронов почти у наших ворот. Ты будешь сражаться, не за себя, за всех, кто в крепости, за Ингрию. Если выживешь — возможно, я смогу простить тебя. Если погибнешь — погибнешь с честью, как истинный воин Ингрии.

Радим медленно поднялся. Его лицо было серым от стыда, но глаза горели решимостью. Он опустился на одно колено — так, как когда-то перед королём Харальдом.

— Клянусь памятью предков, — сказал он, и его голос дрожал, но не от страха — от напряжения. — Клянусь своей кровью и своей жизнью. Я не подведу тебя. Я не подведу Ингрию.

— Тогда вставай, иди тебя накормят. — Айрин развернулась и двинулась на выход, почти на выходе повернула голову произнеся. — И возьми свой меч, он тебе пригодится.

Главный зал гудел от множества голосов. Здесь собрались все, кто мог держать оружие — сталкеры, ополченцы, бывшие рабы, даже гоблины и те орки что остались на базе. Их было около четырёх тысяч восьмисот человек и всех других рас, против плюс, минус десятки тысяч врагов. Они смотрели на Айрин, в их глазах были страх, надежда и отчаяние, но что радовало не у всех. А у кого-то в глазах горел огонь гнева и решимости — всё смешалось в один горький коктейль.

Айрин поднялась на возвышение, с которого обычно говорил Лекс. Сейчас это место пустовало, это пустота давила на всех, словно могильная плита.

— Все слушайте меня, — сказала она, её голос разнёсся под каменными сводами. — Вы уже знаете, что происходит. Десятки тысяч врагов уже подходят к нашим воротам. Это элитные войска баронов, лучшие из лучших. Они думают, что мы сломлены. Они думают, что без Лекса мы — ничто.

Она обвела внимательным взглядом всех собравшихся. Все молчали во время её речи, внимательно вслушиваясь в ее слова. Тишина стояла такая, что слышно было, как бьются их сердца.

— Но они сильно ошибаются, и мы докажем им как они не правы — продолжила Айрин, её голос зазвенел сталью и гневом. — Мы — не просто люди. Мы — те, кто выжил на Кристаллических полях. Мы — те, кто разбил баронов в Ущелье Скорби. Мы — те, кто убили аватара богини. Мы — свободные люди! И никто, слышите, никто не смеет отнимать у нас эту свободу!

По залу пробежал одобрительный гул. Кто-то выкрикнул: «За Ингрию!», кто-то ударил мечом о щит.

— Да у нас почти нет магии, — сказала Айрин. — У нас нет численного превосходства. У нас нет Лекса на данный момент. Но у нас есть то, чего нет у них, — вера. Вера в себя, вера в друг друга, вера в то, что мы сражаемся за правое дело. И пока эта вера жива — мы непобедимы!

Зал взорвался криками. Люди размахивали оружием, обнимали друг друга, клялись стоять до конца. Даже те, кто раньше даже не общался друг с другом в этот момент братались. Айрин смотрела на них всех, в её груди росло странное, давно забытое чувство. Гордость. Гордость за свой народ.

— Занять позиции! — скомандовала она. — Лучники — на стены. Ополченцы — прикрывать проломы. Сталкеры — в резерв. И помните: мы стоим здесь не за себя. Мы стоим за тех, кто внизу — за детей, за стариков, за раненых. Мы — их последняя защита. Не посрамим же своих предков!

На плато перед базой разворачивалась армада.

Пятнадцать тысяч воинов — цифра, которую невозможно представить, пока не увидишь её воочию. Они выстраивались в боевые порядки, от их движения дрожала земля. Снег под ногами превращался в грязное месиво, перемешанное с конским навозом и кровью — первые жертвы уже были: разведчики баронов наткнулись на посты сталкеров, короткая стычка оставила на снегу несколько трупов.

Впереди, на огромном ящере, восседал Валтар. Его чёрные доспехи блестели в утреннем свете, на шлеме развевался плюмаж из перьев грифона. Ящер нервно перебирал лапами, чувствуя напряжение хозяина. Рядом с Валтаром, на таком же ящере, ехал Крейн — грузный, краснолицый, он то и дело оглядывался по сторонам, словно ожидал удара в спину. Его пальцы нервно теребили поводья, он явно нервничал чувствуя себя не в своей тарелке.

Селена, в своём тёмно-синем платье, командовала лучниками с вершины невысокого холма, откуда открывался вид на всё поле боя. Её веер, сломанный пополам, был заткнут за пояс — сегодня она не нуждалась в этом статусном элементе, сегодня она держала в руках длинный эльфийский лук, сделанный из древесины священного дерева. Её глаза холодно оценивали позиции врага.

Морвуд, опираясь на посох, стоял позади, в окружении своих гвардейцев. Он был стар, очень стар даже по эльфийским меркам, но всё же его глаза смотрели на поле боя с мрачным, почти отстранённым интересом — так смотрит учёный на лабораторный эксперимент.

Лорд Драконов, командующий всей армией, выехал вперёд. Его фигура, огромная даже среди баронов, возвышалась над войском, как скала. Единственный глаз горел багровым огнём. Поднял руку, и армия по его жесту почти сразу прекратила движение. Наступила тишина — особенная, предгрозовая тишина, которая бывает перед большой бурей. Только ящеры иногда своим рыком нарушали это затишье. Даже ветер, казалось, стихнул, прислушиваясь в ожидании предстоящих событий.

— Наёмники Механоса — вперёд, — произнёс Лорд Драконов. Его голос, низкий и рокочущий, разнёсся над плато, достигая самых дальних рядов.

Наёмники зароптали. Их было около тысячи — тех, кого Рагнар сначала послал на помощь Лексу, но очень быстро его перекупили за золото баронов, а также много чего пообещав. Он даже не догадывался что никто не собирался их выполнять. Среди них были опытные воины а так же матёрые убийцы не имевших ни каких принципов. Они думали, что идут за лёгкой добычей. Но они не ожидали, что их бросят в самое пекло первыми.

— Какого демона мы должны идти впереди? — крикнул кто-то из их рядов. Высокий, с лицом, изрезанным шрамами, он выступил вперёд. — Мы не пушечное мясо!

Лорд Драконов медленно повернул голову. Его единственный глаз уставился на кричавшего, наёмник резко осёкся. Ему показалось, что на него посмотрела сама смерть.

— Вы ни кто — просто расходный материал, — сказал Лорд Драконов. — Вы предали Лекса за желтый метал. Теперь вы отработаете то золото своей кровью. Если выживете — получите ещё. Если нет... что ж, золото вам уже не понадобится. Вперёд. Или вы боитесь умирать?

Наёмник со шрамами хотел что-то ответить, но осёкся. Он понял: спорить бесполезно. Если они откажутся, их просто убьют на месте — маги уже подняли посохи, готовые ударить.

— Пошли, — бросил он своим. — Всё равно подыхать. Так хоть в бою.

Они пошли. С лестницами, тараном, с арбалетами и мечами в руках. Тысяча человек, брошенных на убой, чтобы провести разведку боем. Они шли молча, в этом молчании было больше обречённости, чем в любых криках.

На стенах базы защитники смотрели на всё это. Кто-то молился Кователю, кто-то сжимал оружие, кто-то просто ожидал начала сражения. Айрин стояла на командном пункте, глядя в бойницу. Её пальцы сжимали рукоять меча. Клык находился рядом, его арбалет лежал наготове.

— Миномёты готовы? — спросила она.

— Готовы. — Клык кивнул. — Грым с Лексом оставил заряды перед уходом. Шесть «Крох», три «Гром-палки». Снарядов не так много как хотелось бы, но на первую волну хватит.

— Подпустить на сто шагов. Потом — залп.

Наёмники приближались. Их строй был неровным, шатающимся — они шли не как воины, а как обречённые на смерть. Снег скрипел под их сапогами. Кто-то споткнулся о камень, выругался, поднялся и пошёл дальше. Кто-то перекрестился — странный жест для наёмника, который верит только в звон монет, но страх заставляет даже самых отбитых вспомнить старых богов.

Когда передовые ряды пересекли невидимую черту, Клык махнул рукой.

— Огонь!

Миномёты ударили первыми.

Их было шесть — «Крохи», самодельные орудия, собранные Лексом, Кор-думом и Грымом. Они стреляли снарядами, начинёнными смесью кристаллической пыли и звёздного железа. Когда первый снаряд взорвался в рядах наёмников, земля содрогнулась. Фонтан грязи, снега, камней и человеческих тел взметнулся высоко в воздух. Людей разорвало в клочья — руки, ноги, головы полетели в разные стороны. Кровь брызнула так, что окрасила снег на десятки метров вокруг.

Второй снаряд упал прямо на группу, тащившую таран. Раздался оглушительный грохот. Таран — массивное бревно, окованное железом, — разлетелся в щепки, а люди, нёсшие его, превратились в кровавое месиво. Ошмётки разлетелись во все стороны, один из этих ошметков — оторванная рука — упал на плечо наёмнику, который шёл позади. Тот с выпученными глазами в панике закричал, бросился бежать, в противоположную сторону от стен.

— Гром-палки! — крикнул Клык.

Тяжёлые пушки, установленные на стенах, рявкнули почти синхронно. Хоть их было всего три — примитивные, грубые, но не менее смертоносные. Каждая выстреливала огромным снарядом, который с воем врезался в ряды наступающих, взрывался с оглушительным грохотом. Взрывная волна сбивала людей с ног, ломала кости, разрывала внутренности. Осколки — острые, как бритва, куски металла и кристаллов — кромсали плоть, пробивали доспехи, выбивали глаза.

Один из снарядов угодил прямо в гущу наёмников, которые пытались укрыться за большим валуном. Валун раскололся надвое и осколки от камня нанесли не меньше урона чем осколки снаряда, а люди, прятавшиеся за ним, исчезли — просто перестали существовать. На их месте осталось только тёмное пятно на снегу и несколько окровавленных обрывков одежды.

Наёмники, не выдержав такой кровавой встречи в панике и ужасе побежали.

Это вообще даже близко не было похоже на организованное отступление — это было паническое бегство. Они бросали всё что могли оружие, лестницы, раненых товарищей, кто то даже умудрялся снимать с себя броню что бы быстрей бежать. Они давили друг друга, падали, поднимались и снова бежали. Один из них, обезумев от ужаса, бросился прямо на мечи своих же соратников, те, не раздумывая ни секунды просто зарубили его. Другой упал на колени закрыл голову руками, ожидая свою смерть. Снаряд разорвался в пяти шагах от него, его тело, изрешечённое осколками, рухнуло на снег, дёргаясь в агонии.

— Прекратить огонь! — крикнул Клык. — Беречь снаряды!

Миномёты и пушки замолчали. Их стволы дымились, раскалившись до такого состояния, что к ним невозможно было прикоснуться. Расчёты спешно заливали перегретые механизмы водой, которая тут же превращалась в пар. Запах гари, пороха, горелой плоти висел в воздухе.

— Есть! — крикнул кто-то из сталкеров. — Они бегут!

Действительно, наёмники отступали — те, кто смог уцелеть в этом аду. Их было меньше двух сотен. Они бежали обратно, к своим войскам, в их глазах не было ничего кроме ужаса. Но отступление было недолгим.

На плато уже выдвигались новые силы, поглотив остатки наемников.

— Маги! — скомандовал Валтар. — Прикрыть наступление! Подавить их артиллерию!

Эльфийские маги в серых мантиях подняли свои посохи. Их было около сотни — лучшие выпускники Академии Высокой Магии. Они видели, что артиллерия замолчала, решив, что у них есть окно. С их посохов сорвались огненные шары и молнии.

Стена содрогнулась. Первый удар пробил брешь в восточном бастионе — каменные блоки развалились как игрушечная пирамида, но только там, где дворфская рунная магия уже изрядно ослабла, трое защитников, стоявших там, рухнули вниз, объятые пламенем. Они кричали — страшно, истошно, — пока не замолкли навсегда. Второй удар обрушился на ворота, но те, укреплённые и с обновленными рунами Кор-Думом, выдержали. Третий — на угловую башню, где Грым установил турель. Башня пошатнулась, но устояла.

— Отойти от стен! — крикнул Клык. — Укрыться за укреплениями!

Защитники отступали, укрываясь за баррикадами. На открытом пространстве магия косила их, как траву. Но эльфийские маги не могли бить бесконечно — их сила тоже имела свои пределы. А главное — они не видели, во что целится.

Когда первые Молчаливые Стражи ворвались в проломы, их встретили мины.

Это обычные мины — с обычным пружинным активатором, настроенные на простой нажим ногой. Лекс и Грым заложили их перед выходом, когда готовили базу к обороне. Тогда никто не верил, что они понадобятся. Теперь они сработали, собрав свой кровавый урожай.

Земля вздыбилась. Фонтаны огня и осколков взметнулись в воздух. Молчаливые Стражи, элита эльфийской армии, которую готовили столетиями, гибли десятками. Их доспехи, усиленные магией, не спасали от осколков звёздного железа, которыми были начинены мины. Эльфов разрывало на куски, их тела отбрасывало на десятки метров. Один из них, молодой лейтенант, попытался закрыться щитом, но взрывная волна смяла щит, как бумагу, его тело, переломанное в нескольких местах, отлетело к стене, сползло на землю, оставляя кровавый след.

Но Молчаливые Стражи не были бы ими если бы они дрогнули, они не отступали, молча продолжая своё наступление. Они шли вперёд, шагая по трупам своих товарищей. Их командир, высокий эльф с серебряным мерцающим мечом, поднял клинок прокричал:

— Вперёд! За Нергал! За Магистериум! Уничтожить это мусор

И они ударили со всей доступной им силой.

Зураб встретил их у первого пролома.

— Ингрийцы! — взревел он, поднимая топор. — Ко мне! Сомкнуть строй. Стать стеной!

Ингрийцы сомкнули щиты, образуя живую стену. Их было около здесь около четырех сотень — тех, кто выжил после Ущелья Скорби, кто помнил старую Ингрию и старую тактику, еще около пяти сотен которые пришли позже были в резерве. Зураб встал в первый ряд. Радим стоял с ним плечом к плечу. Яромир, старый воин с лицом, изрезанным шрамами, как старая карта, держал левый фланг.

— Всем держать строй! — орал Зураб. — Щиты — вперёд! Копья — на изготовку!

Первый ряд Молчаливых Стражей налетел на стену щитов, как прибой на скалы. Копья ингрийцев, длинные острые смертоносные, пронзали эльфийские доспехи. Эльфы падали, но на их место вставали новые. Мечи звенели о щиты, высекая снопы искр. Кровь текла по камням.

Зураб рубил топором. Его удары были точны и смертоносны. Первый эльф, попытавшийся прорваться через строй, нарвавшись именно на такой удар в голову — шлем треснул, как яичная скорлупа, эльф рухнул замертво. Второй попытался достать Зураба мечом, но кузнец перехватил его руку, сломал её с хрустом, вогнав топор в грудь. Третий, четвёртый, пятый — они падали как пшеница под серпом жнеца один за другим.

Рядом с ним сражался Радим. Его меч, старый ингрийский клинок, подаренный самим королём Харальдом, пел свою песню в воздухе. Он дрался с отчаянием человека, которому почти нечего терять. Кровь текла по его лицу — чей-то меч рассёк ему бровь, — но он даже не думал останавливаться у него просто не было такого права.

— За Ингрию! — крикнул он, и его голос утонул в грохоте битвы.

— За короля Харальда! — подхватил Яромир.

— За Кователя! — взревел кто-то из задних рядов.

Кто-то запел песню.

И вдруг все подхватили эту песню и над полем боя разнесся гимн всех войнов Ингрии.

Волки севера, встаём из тьмы! За свободу биться рождены. Сам Кователь нам выковал мечи, Вражьи головы с плеч долой сечи!

Мы — волчья стая, мы едины, Мы за свободу до конца.

….

И строй держался.

Но, а на левом фланге уже творился ад.

Кавалерия Валтара, обойдя основные позиции, ударила по ополченцам — бывшим рабам, которые держали оборону у восточного пролома. У них не было почти ни каких доспехов. Не было боевого опыта. У них были только копья, топоры у кого то трофейные мечи и отчаянная решимость.

Ящеры врезались в их ряды, как нож в масло. Огромные чешуйчатые твари хватали людей зубами, рвали когтями, давили лапами. Всадники на их спинах рубили мечами и кололи копьями.

— Держитесь! — крикнул командир ополченцев, бывший шахтёр с Кристаллических полей. — Не отступать! Нас больше!

Но их было не больше. Их было меньше, и они умирали. Один за другим. Но как не удивительно они не бежали.

Молодой парень, почти мальчишка, сражался с копьём против всадника на ящере. Ящер схватил его зубами, поднял в воздух. Парень закричал — и в тот же миг его товарищ, такой же молодой ополченец, бросился вперёд, вонзил копьё в глаз твари. Ящер взревел, выпустил жертву и обрушился на землю, подмяв под себя всадника. Оба — и парень, и его спаситель — погибли уже через несколько секунд: новый всадник разрубил их мечом. Но они унесли с собой одного врага.

Другой ополченец, старик лет шестидесяти, бывший ткач, оказался отрезан от своих. Он был окружён тремя кавалеристами. Он знал, что ему не выжить. Он выхватил из-за пазухи мощную гранату — одну из тех, что Грым раздавал самым отчаянным, — и, когда всадники приблизились, чтобы добить его, рванул чеку.

— За свободу! — крикнул он.

Взрыв разорвал его тело на куски. Но вместе с ним погибли и те трое кавалеристов, забрав с собой ещё несколько, кто был рядом. Дым рассеялся, на месте взрыва осталась только воронка, заполненная кровью и обломками.

Айрин, сражавшаяся на стене, увидела всё это. Её сердце сжалось, но она заставила себя не отвлекаться. Всё потом, если оно будет это потом!

— Клык! — крикнула она. — Подтяни резерв к левому флангу! Они не продержатся!

— Уже! — отозвался сталкер.

Но было поздно. Кавалерия Валтара прорвала оборону ополченцев, ворвалась во внутренний двор.

— Маги! — орал Валтар, размахивая мечом. — Очистить центральный пролом! Я сам поведу резерв кавалерии! Мы ворвёмся в их логово и вырежем всех до единого этих жалких тараканов!

Маги, подчиняясь приказу, сосредоточили огонь на центральном проломе. Огненные шары и молнии били в одно место, расширяя брешь. Каменные блоки плавились, деревянные укрепления горели. Ингрийцы, державшие оборону там, отступили, не в силах противостоять магии.

Валтар наблюдал за этим с вершины холма, его глаза горели азартом. Когда маги сделали своё дело и пролом был очищен, он поднял меч.

— Кавалерия! За мной!

Еще две сотни ящеров, огромных, покрытых чешуёй, с всадниками в тяжёлых доспехах, сорвались с места. Земля задрожала под их лапами. Валтар скакал впереди всех, его чёрные доспехи блестели в свете пожаров, а на шлеме гордо развевался плюмаж из перьев грифона.

И в этот пролом Валтар повёл свою кавалерию.

Это было страшное зрелище. Ящеры врезались в остатки ингрийцев, которые пытались удержать пролом. Их челюсти смыкались на людях, разрывая их пополам. Когти вспарывали животы, выпуская кишки на снег. Хвосты сбивали с ног, ломая кости. Всадники на спинах тварей рубили мечами, кололи копьями, упиваясь резнёй.

— Бей их! — ревел Валтар, размахивая мечом. — Убейте всех! Не сметь оставлять никого!

Ингрийцы встретили кавалерию копьями. Но против такого количества ящеров они были почти бесполезны — чешуя тварей чаще выдерживала удары. Один ингриец попытался вонзить копьё в грудь ящера, но древко сломалось, а тварь схватила его зубами, швырнула в стену. Другой успел ударить всадника, сбив его с седла, но тут же был растоптан лапами и когтями.

Валтар лично ворвался в гущу боя. Его меч, длинный, эльфийской работы, рубил направо и налево. Первый ингриец, попытавшийся его остановить, лишился руки. Второй получил удар в шею и рухнул, захлёбываясь кровью. Третий попытался закрыться щитом, но Валтар рассёк щит вместе с рукой, державшей его.

— Жалкие черви! — орал он. — Вы думали, что сможете противостоять мне? Я — Валтар, барон Восточной провинции! Я казнил сотни таких, как вы! И сегодня я казню всех вас!

Зураб, видя всё это, взревел, бросился вперёд.

— За мной! — крикнул он. — Бейте ящеров по ногам! По ногам, я сказал!

Он рубанул топором по лапе ближайшего ящера. Лезвие, закалённое в драконьем пламени, пробило чешую и с легкостью перерубило сухожилия. Ящер взревел, рухнул, сбросив всадника. Зураб тут же добил упавшего эльфа ударом в горло.

— Работает! — крикнул он. — Бейте по ногам!

Ингрийцы подхватили тактику. Они рубили ящерам ноги, кололи в глаза и мягкое брюхо, цепляли крючьями за суставы и стаскивали всадников на землю. Это было кровавое, грязное, отчаянное сражение. Люди гибли, но гибли не зря — за каждого убитого ингрийца приходилось два-три мёртвых кавалериста.

Но всё-таки врагов было слишком много.

Оборона трещала по швам. Центральный пролом был почти захвачен. Левый фланг разгромлен. Правый ещё держался — там Кор-Дум и его дворфы стояли насмерть, — но и они отступали шаг за шагом.

И в этот самый отчаянный момент включились все защитные системы крепости.

Это произошло внезапно, без предупреждения. Кристаллы-накопители, которые до этого были истощены порталом, вдруг начали заряжаться. Эфирная энергия хлынула в сеть, пробуждая спящие механизмы. Лекс всё-таки сделал это — он разбил сердце Нергал, и энергия, которую богиня копила тысячелетиями, частично вернулась в мир. И сеть базы, настроенная Архитектором, впитала её.

Первыми сработали глушители. Это были не обычные глушители, а направленного действия. Они били точно по позициям врага, не задевая своих. Эльфийские маги, которые только что крушили стены, вдруг почувствовали, как их связь с эфиром обрывается. Огненные шары, летящие в защитников, рассыпались искрами. Молнии рассеялись как дым в воздухе. Заклинания, наложенные на доспехи и оружие, погасли.

— Что происходит?! — закричал один из магов. — Я совсем не чувствую магии!

— Глушители! — ответил другой. — они применили глушители, но как!?

— Откуда?! Их же не было!

А потом начала оживать накапливая энергию турель М-7.

Грым, когда уходил к порталу, оставил её в режиме ожидания. Сейчас она оживала. Кристаллы-накопители на угловой башне засветились, индикаторы замигали зелёным. Писка рядом не было — но автономные системы, настроенные Архитектором, работали и без дроида.

— Турель! — крикнул кто-то из защитников. — Наша турель включается!

Она ещё не стреляла — накапливала энергию. Но само её пробуждение вселило в защитников не меньшую надежду.

А мины, те, что были уже с эфирным взрывателем и остались дожидаясь своего часа, сработали. Эфирные взрыватели активировались по всему плато, где стояли войска баронов. Взрывы гремели один за другим. Эльфов, драконидов, наёмников — всех, кто был в зоне поражения, — разрывало на куски.

Паника охватила ряды баронов. Крейн орал, требуя от магов восстановить магию. Валтар пытался перегруппировать кавалерию. Селена сыпала проклятиями, глядя на то, как её лучники падают без видимой причины.

А на стенах базы защитники воспрянули духом.

— Они включились! — крикнул Клык, и его голос звенел от радости. — Все системы включились! Лекс сделал это! Он разбил сердце Нергал!

Над крепостью разнеслась песня уже свободных людей.

Встанем, братья, встанем, сёстры, Кто не хочет жить рабом. Пусть наш клич летит над миром, Пусть громом грянет он.

….

— Держать оборону! — подхватила Айрин. — Не дать им опомниться! Лучники, огонь! Все, кто может держать оружие, — вперёд!

Защитники, воодушевлённые, ринулись в контратаку. Зураб повёл ингрийцев в пролом, отбрасывая Молчаливых Стражей. Кор-Дум и его дворфы ударили по кавалерии, круша ящеров молотами. Даже раненые, те, кто мог стоять на ногах, брали оружие и шли в бой.

Битва продолжалась. И теперь у защитников появился шанс.

Где-то далеко, в Механосе, в таверне «Пьяный гоблин», Грымз, хозяин-гоблин, стоял за стойкой и смотрел на потолок. Кристалл-светильник, висевший над ним, мигал. Неровно, с перебоями, словно кто-то невидимый щёлкал рубильником.

— Эй, хозяин! — крикнул кто-то из посетителей. — Что с твоими кристаллами?

— А я почём знаю? — отозвался Грымз, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на азарт.

Торговец-эльф, сидевший в углу, вдруг схватился за голову и закричал:

— Моя защита! Мои чары! Они... они рассыпаются! Я не чувствую эфира! Что происходит?!

Грымз посмотрел на него, потом на мигающий кристалл, следом в окно, за которым вставал рассвет. Его губы растянулись в хитрой, зубастой усмешке.

— Значит, или конец света, — сказал он, потирая руки, — или наш парень Лекс наконец-то достал эту чертову богиню. Ставлю три золотых на Лекса!

В таверне зашумели. Кто-то требовал объяснений, кто-то пытался активировать амулеты, кто-то просто пил, не обращая внимания на происходящее. Но Грымз уже знал. Он был старым гоблином, многое повидавшим, и он узнал эти признаки. Где-то там, в небесных чертогах, что-то изменилось. Что-то, от чего зависела судьба всего мира.

— Налейте всем за мой счёт! — объявил он, хлопнув ладонью по стойке. — Сегодня праздник! Или поминки. Но выпить всё равно стоит!

Таверна взорвалась криками, в этом шуме никто не мог услышать, как далеко на востоке, над горами, гремели взрывы, и тысячи людей, дворфов, эльфов и драконидов убивали друг друга за право жить свободными или сохранить свой порядок.

Битва продолжалась до полудня.

К тому времени, как турель М-7 накопила достаточно энергии для первого выстрела, прошло ещё несколько часов. Глушители держались, но их заряд таял. Мины взорвались почти все. Защитники отбивали атаку за атакой, но их ряды редели.

Зураб, раненный в плечо и бок — не опасно, почти царапины, — продолжал рубить врагов без устали. Его топор стал почти тупым, но всё ещё крушил доспехи. Ингрийцы вокруг него падали один за другим, но всё же строй держался. Радим, окровавленный в своей и вражеской крови, но всё еще живой, стоял плечом к плечу с неистовым кузнецом.

Кор-Дум, несмотря на раненую спину, сражался у входа в кузницу. Его молот сокрушал шлемы и щиты проминая доспехи как бумагу, старый дворф рычал, как раненый медведь.

Айрин сражалась на стенах. Её меч, старый ингрийский клинок, пел в её руках. Она уже потеряла счёт убитым. Она просто двигалась от пролома к пролому, от врага к врагу, и каждый удар её меча нёс им только смерть.

Но врагов всё равно было слишком много.

И всё же — они держались. Держались, потому что знали: Лекс смог сделать невозможное дело. Он разбил сердце Нергал. Теперь их очередь. И они не подведут.

А на горизонте, за горным перевалом, уже показались какие-то знамёна. Никто не знал враги это или союзники, идущие на помощь. И с каждым мгновением они приближались всё ближе.

Битва продолжалась. И никто ещё не знал, чем же она закончится. Кто в ней одержит победу.

Глава 34. Личная жертва

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: полдень — после полудня Место: Стены базы, внутренний двор, лазарет

Битва кипела уже не один час. Воздух был густым от дыма, запаха крови и криков. Снег перед стенами базы превратился в бурую кашу из грязи, ошметков тел и обломков. Тела лежали повсюду — в проломах, у ворот, на стенах. Эльфы, люди, дворфы, наёмники, ящеры — все смешалось в одну чудовищную картину бойни. Смерть была повсюду, куда ни бросишь взгляд. Она собирала в этот день обильную кровавую жатву. От взрывов, звона стали и предсмертных криков закладывало уши, и даже самые опытные ветераны порой вздрагивали, когда очередной снаряд с воем врезался в группу врагов.

Айрин сражалась на восточной стене, когда заметила движение на горном склоне.

Сначала она не поняла, что видит. Её разум, затуманенный усталостью и бесконечной чередой атак, отказывался верить глазам. Какая-то небольшая группа пробивалась через тылы врага — не к базе, а от неё? Нет, показалось именно к базе, но с той стороны, откуда не ждали. Они шли через разрозненные отряды наёмников, которые ещё не вступили в бой, и те расступались перед ними, не решаясь атаковать. В воздухе вокруг этой группы висел золотистый свет — слабый, мерцающий, но всё ещё способный отклонять стрелы.

А потом она разглядела три огромные фигуры.

Орки. Они шли впереди, прокладывая дорогу, их топоры вздымались и опускались, круша всех, кто пытался их остановить. Каждый удар сопровождался хрустом костей и брызгами крови. За ними, прихрамывая, бежал Грым — его лицо было перепачкано сажей и кровью, а молот в руках покрыт свежей кровью. Рядом с ним — Серафима, бледная как полотно, но ещё держалась на ногах. Её плащ был разорван в нескольких местах, а под глазами залегли глубокие тени. И между ними, тело, которое тащили под руки один из орков, отгоняя своим топором тех, кто всё-таки прорвался к ним — Лекс. Его голова безвольно свисала на грудь, ноги заплетались, но они упорно тащили его вперёд, к стенам крепости.

У Айрин перехватило дыхание. Она узнала эту фигуру, эти тёмные волосы, эту куртку, которую сама зашивала столько раз, что уже сбилась со счёта.

— Это они! — крикнула она, её голос сорвался. — Это Лекс! Они вернулись!

Клык, стоявший рядом с арбалетом в руках, проследил за её взглядом. Его лицо, покрытое ранами и копотью, оставалось бесстрастным, но в глазах всё же мелькнула искра надежды.

— Они не дойдут, — мрачно заметил он, оценивая расстояние и количество врагов между отрядом Лекса и стенами. — Слишком много врагов между ними и воротами. Им нужна помощь.

— Я пойду. — Айрин уже спускалась со стены, хватаясь за обледенелые скобы. — Зураб! — крикнула она, заметив кузнеца, который держал центральный пролом, стоя по колено в грязи и крови. — Зураб, Лекс там! Ему нужна помощь! Они вернулись!

Зураб обернулся. Его лицо, залитое своей и чужой кровью, было темнее грозовой тучи. Они только что отбили очередную атаку Молчаливых Стражей, его топор, тупой и зазубренный, всё ещё парил от крови врагов. Вокруг него лежали тела — эльфы в чёрных доспехах, которые ещё минуту назад пытались прорваться через пролом. Он рубанул топором ещё одного врага, который попытался подняться, бросил быстрый взгляд в ту сторону, куда указывала Айрин. Увидел орков. Пришло узнавание и понимание, что отряд вернулся. Через секунду он разглядел Лекса, висящего на плечах своих товарищей.

Что-то дрогнуло в его суровом лице. Он узнал командира. Узнал друга.

— Радим! — рявкнул он, не оборачиваясь, зная, что тот услышит его. — Принимаешь командование! Держи ворота! Умри, но держи!

Радим, не менее окровавленный, но также всё ещё живой, готовый исполнить свою клятву до конца, стоявший в том же строю, поднял меч. Его глаза, в которых ещё недавно был стыд, теперь горели решимостью. Он знал, что этот момент — его искупление.

— Клянусь! — крикнул он. — Клянусь памятью предков! Они не пройдут, пока я жив!

Зураб развернулся, побежал за Айрин. За ними, не дожидаясь приказа, двинулись несколько сталкеров — лучшие бойцы Клыка, которые вызвались идти на выручку. Среди них был и Шило, всё ещё прихрамывающий, сжимающий в руках два метательных ножа, а за спиной висел его неизменный арбалет.

— Бабка моя говорила: «Не ходи туда, где смерть пляшет», но я ведь демон его раздери никогда не слушал мудрых людей, — пробормотал он себе под нос и, как мог, побежал вместе со всеми.

Они прорывались через хаос битвы, словно нож сквозь плоть. Айрин бежала первой, её меч пел в руках, иногда отбрасывая лучи солнца. Стиль «Волчьей стаи», который её отец оттачивал десятилетиями, а она впитывала с детства, был безжалостен и смертоносен. Она рубанула наёмника, преградившего путь, даже не замедлившись — клинок рассёк его горло, он рухнул, захлёбываясь кровью. Второго сбил с ног Зураб, который нёсся следом, как разъярённый медведь, ломающий всё на своём пути. Его топор описал широкую дугу, и наёмник отлетел к стене с разрубленной грудной клеткой. Третьего встретил Шило — метательный нож вошёл ему точно в глаз, он упал, даже не успев вскрикнуть.

Вокруг них кипел бой. Справа Кор-Дум и его дворфы отбивали атаку кавалерии Валтара. Слева ополченцы, истекая кровью, держали оборону против Молчаливых Стражей. В небе над базой кружили магические молнии и огненные шары, которые с воем врезались в стены, разбрасывая каменные осколки. Иногда, накопив энергию, включались глушители магии, и тогда шла просто честная рубка. Земля дрожала от взрывов. Крики раненых, звон стали, треск ломающихся щитов и рёв ящеров сливались в один непрерывный гул, который, казалось, проникал в самую душу.

Но Айрин уже не замечала этого. Она видела только одного Лекса. Видела, как Грук и его орки встали полукругом, прикрывая его от наседающих врагов. Как Грым, опустившись на колени, пытается привести друга и командира в чувство, трясёт его за плечи, что-то кричит. Как Серафима, шатаясь от усталости, держит над ними золотистый купол, который с каждой минутой становится всё бледнее.

— Быстрее! — крикнула Айрин, и её голос потонул в грохоте битвы. — Быстрее, ну же!

Грук и его орки уже почти достигли стен. Они встали полукругом, прикрывая Лекса, Грыма и Серафиму. Ург и Гхар рубили всех, кто приближался, их топоры мелькали в воздухе, оставляя за собой кровавые следы. Ург, раненный в грудь ещё в чертогах, хромал, получив рану уже на подходе к стенам, но стойко по-орочьи продолжал сражаться. Гхар, молчаливый и сосредоточенный, бил методично, как машина, его топор всегда находил свою цель. Сам же Грук, сжимая топор, стоял перед Лексом и рычал на нападающих, его единственный глаз горел таким яростным огнём, что даже самые отчаянные наёмники замедляли шаг.

— Ближе не подходить! — ревел он, и его голос перекрывал шум битвы. — Кто подойдёт — умрёт! Клянусь предками и великим посмертием я разорву вас на куски и скормлю ваши сердца шакалам!

Грым, опустивший Лекса на землю, снова пытался привести его в чувство. Он хлестал его по щекам, тряс за плечи, кричал в ухо. Серафима держала над ними золотистый купол, но её силы были уже на исходе — купол мерцал, грозил погаснуть в любой момент. Её лицо было белее снега, из носа текла тонкая струйка крови.

— Лекс! — кричал Грым, и в его голосе слышалось отчаяние. — Очнись! Мы уже у стен! Очнись, проклятый инженер! Ты не можешь умереть сейчас! Ты обещал Кор-Думу вернуть меня! А главное ты обещал Айрин вернуться! Очнись!

Но Лекс всё так же не отвечал. Его лицо было бледным, из носа и ушей сочилась кровь. Магия паралича, которой его ударили гвардейцы Селены, вырубила его надолго. Да он дышал — грудная клетка медленно вздымалась и опускалась, — но в сознание не приходил.

В этот момент Айрин и Зураб врезались в ряды наёмников, окруживших орков. Их появление было подобно удару молота по наковальне — внезапному и сокрушительному. Наёмники, зажатые с двух сторон, дрогнули.

Айрин била быстро и точно. Удар — и первый наёмник рухнул с перерезанным горлом, даже не успев понять, что произошло. Уворот, подсечка — второй упал, она добила его ударом в сердце. Третий попытался достать её мечом, но Зураб, возникший как будто из ниоткуда, рассёк его от плеча до пояса одним ударом топора. Кровь брызнула фонтаном, и тело, развалившись на две части, рухнуло на снег.

— К стенам, все к стенам! — орал Зураб, его голос гремел, как гром. — Тащите его к стенам! Мы прикроем!

Они пробились к оркам. Грук, увидев подмогу, кивнул — коротко, по-оркски. Его лицо, покрытое шрамами, оставалось суровым, но в глазу мелькнуло что-то, похожее на благодарность.

— Уходим! — рявкнул он. — Мы прикроем! Уводите командира!

Грым и Серафима подхватили Лекса и потащили его к пролому в стене. Айрин бежала рядом, отбиваясь от наёмников. Зураб и орки прикрывали отход, медленно пятясь к стенам. Каждый шаг давался с боем — враги наседали, пытаясь прорваться сквозь заслон, на плечах отступающих.

И в этот момент с вершины холма, где стояла Селена, раздался приказ.

— Лучники! — голос баронессы, усиленный магией, разнёсся над полем боя, перекрывая даже грохот взрывов. — Огонь по командиру! Убейте Лекса! Всем огонь! Сосредоточить огонь на группе у восточной стены! Никого не жалеть. Пусть эти грязные наёмники катятся в бездну.

Сотни лучников натянули тетивы. Их стрелы, длинные, с бронебойными наконечниками, были нацелены на маленькую группу у стены. Солнце, пробившееся сквозь дым, на мгновение осветило это море наконечников, оно засверкало, как тысяча звёзд.

— Ложись! — крикнул Зураб, его голос перекрыл даже этот свист.

Первый залп накрыл их. Стрелы вонзались в снег, в камни, в тела. Один из сталкеров, бежавших с Айрин, упал — стрела пробила ему шею, он рухнул, захлёбываясь кровью. Второй, молодой парень, даже не вскрикнул — стрела вошла ему в глаз, он повалился на снег, уже мёртвый. Третьего ранило в ногу, но он продолжал бежать, хромая и ругаясь на чём свет стоит. Множество стрел попало в своих же. Но это не имело значения, если заклятый враг — вот он, на конце летящей стрелы.

Второй залп.

Третий.

Стрелы свистели в воздухе, как стая разъярённых шершней. Они вонзались в снег, в камни, в щиты, в тела. Воздух наполнился свистом и влажными хлопками — это наконечники пробивали почти всё.

Айрин, прикрывая Лекса своим телом, тащила его к стене. Грым и Серафима помогали, напрягая последние силы. Грук и орки, ощетинившись топорами, стояли между ними и лучниками, стрелы отскакивали от их брони, словно от каменной скалы. Орки, собираясь в поход, сделали доспехи с содержанием звёздного металла.

— Быстрее! — кричал Зураб. — Быстрее, они уже почти у ворот!

И тут Селена лично вступила в дело и натянула лук.

Она стояла на холме, её тёмно-синее платье развевалось на ветру, как знамя. В руках у неё был её любимый длинный эльфийский лук, сделанный из священного дерева, которое росло только в одном месте — в саду её родового замка, который она часто использовала в охоте на беглых рабов. Она прицелилась: нет, не в орков, не в Грыма и даже не в ту же Айрин, а в Лекса. В того, кто лежал без сознания на снегу, не в силах защититься. Её глаза, холодные и расчётливые, сузились. Она отчётливо понимала: убив командира, она убьёт и надежду. Убьёт веру. Убьёт всё, ради чего эти людишки сражались.

Зураб скорее даже не увидел, а почувствовал это всей своей сутью.

Он увидел, как Селена оттягивает тетиву — медленно, почти лениво, — как наконечник стрелы нацеливается в грудь Лекса. Увидел, что никто больше не успевает. Айрин была слишком далеко, она отбивалась сразу от двоих наёмников. Грук прикрывал другой фланг, где кавалеристы Валтара пытались прорваться к пролому. Грым тащил Лекса, но не мог одновременно защищать его — его молот лежал в стороне, выбитый из рук.

И тогда Зураб сделал то единственное, что мог ещё сделать, — бросился наперерез.

Он бежал, не думая о себе. Его топор выпал из рук — не было времени поднимать. Он просто бежал на перегонки со временем, заслоняя Лекса своим телом. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Он знал, на что шёл. Он где-то в душе осознавал это — его последний бой.

Стрела ударила его в бок, где броня была самая тонкая.

Он пошатнулся. Боль была чудовищной — стрела пробила поддоспешник, прошла между рёбер и застряла где-то глубоко внутри. Но он продолжал стоять. Он даже сделал ещё шаг вперёд, заслоняя Лекса. Кровь текла из раны, пропитывая куртку и броню, но он не падал. В этот момент снова отключились подавители, уйдя на перезарядку.

— Зураб! — крикнула Айрин, увидев это. — Зураб!

Он не ответил. Он смотрел на Селену, которая уже накладывала на тетиву не стрелу, а заклинание — магическое копьё. Сгусток чистой эфирной энергии, который пульсировал и переливался, как живой. Оружие, которое пробивало почти любые доспехи, любые щиты, любую защиту. Она тоже почувствовала отключение и применила самую высокую магию, на которую была способна. Селена знала, что обычной стрелой командира не убить — слишком много прикрытия. А копьё пробьёт всё.

И когда Селена спустила тетиву, Зураб снова шагнул вперёд.

Магическое копьё ударило его в живот. Он закричал — не от боли, от ярости, — и только тогда он начал падать на колени. Вспышка эфирной энергии осветила всё вокруг, на мгновение стало видно каждую морщинку на его лице, каждую каплю крови, каждую слезу. Копьё прожгло доспех, плоть, внутренности — и вышло из спины, ударив в снег позади него. Кровь хлынула из раны, заливая снег. Запахло горелой плотью.

— Зураб! — Айрин бросилась к нему, но было поздно.

Он уже падал. Его руки, всю жизнь державшие молот и топор, бессильно опустились. Колени подогнулись, и он рухнул лицом в снег. Из раны в животе всё ещё шёл дым — эфирная энергия продолжала тлеть. Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только кровавый пузырь, который лопнул с тихим хлопком.

Третьего кто-то подхватил и потащил за стены.

Внутренний двор базы был заполнен ранеными. Здесь, укрытые от стрел и магии, лежали те, кто уже не мог сражаться. Агафья и её помощницы сбились с ног, метаясь между ними, перевязывая раны, вливая в глотки травяные отвары, шепча молитвы. Их руки были по локоть в крови, лица — серыми от усталости, но они продолжали работать.

Зураба положили на свободный плащ у стены. Он был ещё жив, благодаря тому что копьё прижгло края раны, не давая быстро вытечь всей крови. Но дыхание его было хриплым, прерывистым. Из раны в животе текла кровь, которую никто не мог остановить — слишком глубоко, слишком сильно. Агафья, увидев его, только покачала головой и отошла. Она знала, что такие ранения не лечат. Знала, что ему осталось несколько минут, может быть, меньше.

Мимо пробегала Лада.

Агафья пыталась постоянно увести её в нижние тоннели ещё час назад. Но девочка вырывалась, плакала, кричала, что хочет помогать. Она не хотела прятаться. Она хотела носить бинты, воду, держать раненых за руки. И сейчас, пробегая через двор с охапкой окровавленных тряпок, она увидела Зураба.

— Дядя Зураб! — крикнула она, бросаясь к нему. Тряпки выпали из её рук, рассыпались по снегу. Она упала на колени рядом с ним, не чувствуя ни холода, ни боли.

В руках у неё была кукла. Та самая, обгоревшая по краям, с нарисованными углём глазами и нитяными волосами. Которую Зураб когда-то вырезал для своей погибшей дочери Любавы. Которую он после долгих месяцев молчания отдал Ладе — как символ того, что даже после самой страшной потери можно снова научиться любить.

Девочка протянула её Зурабу.

— Дядя Зураб, — прошептала она, её голос дрожал. — Ты... ты поправишься. Агафья тебя вылечит. Она всех лечит. Пожалуйста...

Он с трудом повернул голову. Его глаза, залитые кровью, нашли Ладу. Потом — куклу. И по его лицу пробежала тень узнавания. Он узнал этот обгоревший край, эти нарисованные углём глаза. Узнал свою работу, свою память, свою любовь.

Он взял куклу. Нежно, как когда-то брал на руки свою дочь. Его пальцы, грубые и мозолистые, привыкшие держать молот и топор, сейчас двигались с удивительной осторожностью. Он погладил её обгоревшие волосы, провёл пальцем по нарисованным глазам. И что-то прошептал — так тихо, что никто не услышал. Может быть, имя. Может быть, молитву. А может быть, и прощание.

— Я иду к ним, девочка, — сказал он, его голос был слабым, но в нём ещё теплилась жизнь. Каждое слово давалось ему с огромным трудом. — К Дарине... к Любаве... к моим родителям... Я иду к ним. Скажи... Лексу... спасибо... за всё... за второй шанс обрести друзей... и семью... Ты... ты была мне... как дочь...

Он протянул куклу обратно Ладе. Девочка взяла её, прижала к груди так сильно, что костяшки пальцев побелели. По её щекам текли слёзы — крупные, горячие, — но она не плакала в голос. Не так, как плачут дети. Она просто смотрела на Зураба, в её глазах была такая боль, что даже Агафья, стоявшая рядом, отвернулась, утёрла глаза фартуком.

И тогда Зураб, собрав последние остатки своих сил, поднялся.

Он встал — шатаясь, хватаясь за стену, оставляя на камнях кровавые следы. Его тело отказывалось слушаться, но его дух был сильнее погибающей плоти. Поднял свой топор, который кто-то — может быть, Грым, может быть, один из сталкеров — бросил рядом. Сжал его обеими руками. Топор весил как гора, но он поднял его. Поднял, потому что не мог умереть лёжа.

— Я... воин... Ингрии... — прохрипел он. Его голос был едва слышен, но в нём звенела сталь. — Я... кузнец... своего счастья... Я не умру... лёжа...

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. И ещё. Он шёл обратно к пролому, откуда доносились звуки битвы. Он хотел умереть в бою. Хотел умереть так, как умирали его предки — с оружием в руках, лицом к врагу.

Но всё же силы оставили его. Он и так сделал невозможное.

Зураб рухнул. Его топор выпал из его рук и зазвенел о камень, уже окончательно, уже навсегда — долгий, прощальный звон, он тоже прощался со своим хозяином и другом. Он упал лицом вперёд — так, как падают воины. На поле боя. В последний раз вздохнул, выдохнув облачко пара, и затих навсегда.

Лада стояла над ним, прижимая куклу к груди. Её плечи вздрагивали, но она так и не издала ни звука. Барс, огромный лохматый пёс, подошёл, лёг рядом с телом Зураба, положив голову на лапы. Он не скулил, не выл — просто лежал, глядя на мёртвого друга жёлтыми немигающими глазами. Агафья перекрестилась, прошептала молитву Кователю. Шило, приковылявший во двор, снял шапку и опустил голову, отдавая дань уважения храброму воину и, главное, хорошему другу.

А в небе над горами гремели взрывы, и сотни людей, эльфов и не только, продолжали убивать друг друга, не зная, что только что ушёл один из лучших.

В это время где-то там далеко, в Пылающих степях, в лагере Прайда Ледяного Пламени, Крэш сидел у костра и внимательно смотрел на запад.

Небо за горами озаряли багровые сполохи. Не закат — эхо битвы. Взрывы, магические разряды, горящие укрепления — всё это отражалось в облаках, создавая жуткую, но завораживающую картину. В воздухе пахло гарью, хотя до поля боя было очень много много лиг.

Рядом с вождём сидел молодой драконид, едва достигший боевого возраста. Его чешуя ещё не огрубела, а на поясе висел первый трофейный коготь — он убил своего первого врага всего месяц назад. Он смотрел на запад с тревогой и любопытством.

— Вождь, — сказал он, не отрывая взгляда от багровых сполохов. — Эльфы просят подмоги. Гонцы от Кровавого Когтя прискакали. Говорят, человек ломает их магию. Их глушители работают направленно, бьют точно по магам. Если мы не поможем...

— Если мы не поможем, — перебил Крэш, — эльфы проиграют. — Он усмехнулся, обнажая клыки. — Я всегда говорил, что их магия — как костёр: пока дрова есть — горит. А дрова кончились.

— Но, вождь... они же наши союзники. Мы связаны договором...

— Договором? — Крэш рассмеялся низким, гортанным смехом. — Договор, который они навязали нам силой, — это не договор. Это рабство. Мы не рабы. Мы — свободные охотники. И мы не пойдём умирать за тех, кто презирает нас.

Молодой драконид замолчал, в его глазах читалось сомнение.

— Мы сидим и ждём, — продолжил Крэш, глядя на запад. — Кто победит — к тому и присоединимся. Это закон степи. Сильный выживает, слабый умирает. Если Лекс победит — мы заключим с ним союз. На равных. Если проиграет... что ж, значит, он не был достаточно силён.

— А если эльфы победят? — тихо спросил молодой драконид. — Что мы им скажем?

Крэш посмотрел на него. Его единственный глаз сверкнул.

— Тогда мы скажем, что просто не успели. Степь большая, идти долго. Они поверят. Или сделают вид, что поверили. Им будет не до нас — слишком много потерь.

Он взял с земли кувшин с кислым вином, смешанным с кровью, поднял его.

— А пока... налей мне крови, мальчик. И пусть воины поют. Сегодня мы празднуем. Завтра — посмотрим.

Молодой драконид кивнул, поднялся и пошёл к шатрам. А Крэш остался сидеть у костра, глядя на багровые сполохи в небе. И никто не знал, о чём он в данный момент думает. Может быть, о том, что когда-то давно, в Мёртвом ущелье, человек по имени Клык спас ему жизнь. Может быть, о том, что долги всё же нужно платить. А может быть — просто о том, что завтра будет новый день, и нужно быть готовым ко всему.

Костёр потрескивал, искры взлетали в ночное небо, и где-то далеко на западе продолжали умирать разумные.

Лекса втащили за стены через несколько минут после гибели Зураба.

Грым и Грук осторожно опустили его на землю у внутренней стены, подальше от стрел и магии. Серафима, шатаясь от усталости, опустилась рядом. Её золотой купол погас — силы кончились. Она тяжело дышала, по её лицу текли струйки пота, смешанные с кровью.

— Он дышит, — сказал Грым, проверяя пульс. — Но почему-то не приходит в себя. Эта проклятая магия вырубила его надолго. Если бы не Серафима...

— Дай ему время, — ответила Серафима. Её голос был слабым, но твёрдым. — Он выкарабкается. Он всегда выкарабкивается. Ты же знаешь его. Он слишком упрям, чтобы так просто умереть.

Айрин опустилась рядом с Лексом. Её лицо было бледным, а руки дрожали — не от страха, от усталости. Она взяла его за руку и сжала. Рука была холодной, но пульс был — слабый, неровный, но бился.

— Лекс, — прошептала она. — Пожалуйста... очнись. Ты обещал вернуться. Ты обещал. Да ты вернулся, но не так. Не хочу!

И в этот момент он открыл глаза.

Это произошло внезапно. Сначала дрогнули ресницы. Потом пальцы, лежавшие на снегу, сжались в кулак. Закашлялся — долго, мучительно, выплёвывая кровь и эфирную гарь. Его тело содрогалось, лёгкие горели, но он заставлял себя дышать.

— Где... — прохрипел он, с трудом фокусируя взгляд. — Где Айрин?

— Здесь, любимый, я здесь рядом, — ответила она, опускаясь рядом и помогая ему сесть. — Ты жив. Ты вернулся. Ты сделал это, Лекс. Нергал пала. Системы базы заработали. Мы держимся.

Лекс с трудом сел. Его голова раскалывалась, перед глазами плыли тёмные пятна, но он заставил себя осмотреться. Битва. Они на базе. Стены в проломах. Дым. Крики. Раненые, лежащие повсюду.

— Мы разбили сердце Нергал, — сказал Грым, подходя ближе. — Она мертва. Или почти мертва. Ты сделал это, Лекс. Ты победил богиню.

— Победил, — эхом повторил Лекс, но в его голосе не было никакой радости. Он смотрел на дым, на огонь, на раненых, которые лежали вокруг. На лица, искажённые болью. На тела, которые уже никогда не поднимутся. — Какой ценой? Сколько... сколько людей погибло, пока меня не было?

И тут он увидел тело.

Зураб лежал у стены, накрытый чьим-то плащом. Его топор лежал рядом — старый, проверенный в десятках битв. Лада сидела возле него, прижимая к груди куклу, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Барс лежал рядом, положив голову на лапы, и в его жёлтых глазах стояла такая печаль, какой Лекс никогда раньше не видел у зверей.

Лекс замер. Мир вокруг перестал существовать. Он не слышал криков, не видел взрывов. Он видел только Зураба — кузнеца, воина, друга. Того, кто сражался с ним плечом к плечу с первых дней. Того, кто выковал его первый клинок в этом мире. Того, кто потерял семью — жену Дарину, дочь Любаву, нерождённого сына — и нашёл новую здесь, на базе. Того, кто отдал Ладе свою последнюю реликвию — обгоревшую куклу погибшей дочери. Того, кто ворчал на всех, но улыбался, когда думал, что никто не видит.

И вдруг рядом с ним, словно призраки, вызванные его болью, встали другие. Корней — старый раб с Кристаллических полей, его первое лицо в этом мире, который заботился о нём в самые первые дни и умер от истощения, едва получив свободу. Малой — молодой сталкер, погибший в засаде, прикрывая отход товарищей. Егор и Пахом — те, кто умерли при активации бункера, когда Лекс не проверил напряжение и ошибся в расчётах. Он видел их лица — не обвиняющие, не укоряющие. Просто лица тех, кого он не смог спасти. Они стояли рядом с Зурабом, и их молчание было громче любого крика.

Он закрыл глаза. Но когда открыл их снова, призраки не исчезли. Они вплелись в его душу, стали частью его ярости, его решимости. «Хватит, — сказал он себе. — Хватит терять».

— Зураб... — прошептал он. Это имя вырвалось из его груди, как стон.

Айрин взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой.

— Он погиб, спасая тебя, всех нас, — тихо сказала она. Голос её дрожал, но она заставляла себя говорить. — Селена стреляла в тебя, а он закрыл собой. Дважды. Принял стрелу в бок, потом магическое копьё. Но продолжал стоять. До последнего.

Лекс ничего не ответил. Он медленно поднялся. Его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. В глазах, только что пустых и безжизненных, вспыхнул такой огонь. Холодный, ледяной, смертоносный огонь. Такой огонь, который не гаснет, пока не сожжёт всё и всех на своём пути.

Он нагнулся, поднял меч Вэл'Шана, который Грым положил рядом. Клинок, потрескавшийся, но всё ещё грозный, блеснул в свете пожаров. Металл был холодным, но где-то глубоко внутри ещё теплилось странное, почти неуловимое тепло. Словно клинок чувствовал ярость своего нового хозяина и отзывался на неё.

«За него», — сказал Лекс, и его голос прозвучал глухо, как эхо в пустом колодце. — «За всех».

И он двинулся к пролому.

Лекс вступал в битву.

Он не бежал, не кричал, не размахивал мечом. Он шёл — медленно, неотвратимо, как сама смерть. Его глаза горели холодным огнём. Его меч пел в руках. Каждое движение было точным и смертоносным. Как у машины, которая имела только одну задачу, убивать всех врагов на своем пути.

Первый Молчаливый Страж, попытавшийся остановить его, даже не успел замахнуться. Меч Вэл'Шана рассёк его доспех, как бумагу, эльф рухнул с разрубленной грудной клеткой. Второй — рухнул с перерезанным горлом. Третий попытался закрыться щитом, но клинок, усиленный метеоритным железом, рассек щит пополам, а следом и руку, державшую его. Четвёртый, пятый, шестой — они падали один за другим, а Лекс всё шёл и шёл, оставляя за собой дорожку из тел. Он не считал убитых, не было такой задачи. Он не чувствовал усталости. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только холодную, ледяную ярость, которая требовала выхода.

— Защитники! — крикнула Айрин, видя это. — За ним! В атаку!

Ингрийцы, сталкеры, ополченцы — все, кто ещё мог держать оружие, — ринулись за Лексом. Грук и его орки, увидев вождя, включились в бой. Врезались в ряды врага с фланга, сея хаос. Кор-Дум и его дворфы ударили с другого, круша ящеров и всадников. Грым, подхвативший чей-то молот, бился рядом с отцом, и каждый его удар сопровождался хрустом костей. Даже Шило, прихрамывая, метал ножи в эльфийских магов, и один из них рухнул с ножом в горле.

И тут враг дрогнул.

Молчаливые Стражи, не знавшие страха, замедлили шаг. Их командиры орали, приказывая держать строй, но воины уже чувствовали: что-то незримо изменилось. Тот, кто только что был без сознания, теперь шёл на них, и каждый его шаг приближал их к смерти. Кавалерия Валтара, уже понёсшая огромные потери, начала отступать — ящеры, обезумевшие от взрывов и огня, сбрасывали всадников и бежали прочь. Наёмники, те, кто уцелел после первых атак, бросали оружие и бежали, даже не пытаясь сдаваться в плен.

А на горизонте уже можно было разглядеть, как развевались знамёна дома Силь'Верен. Лаэрон вёл магов и воинов на помощь. И с каждым мгновением они становились всё ближе и ближе.

Битва продолжалась. Но теперь перелом был уже неизбежен.

Глава 35. Перелом и пробуждение

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: после полудня — вечер Место: Стены базы, замерзшее плато, лесной дворец дома Силь'Верен

Битва катилась к закату. Солнце, всё ещё стоявшее над горами, окрашивало снег в цвет запёкшейся крови, в этом свете армия баронов всё ещё накатывала волнами на стоящую как скалу крепость. Но всё-таки что-то изменилось. Лекс, вступивший в бой, уже не был тем измотанным, едва стоящим на ногах человеком, которого втащили за стены. Теперь он шёл вперёд, его меч пел в руках, он был не удержим. А за ним поднимались те, кто уже готов был сдаться, побежать прочь от этой мясорубки. Его холодная, ледяная ярость, рождённая гибелью Зураба, передавалась другим. Защитники, только что отступавшие, теперь огрызались, били в ответ, цеплялись за каждый пролом.

И всё же врагов всё ещё было слишком много. Кавалерия Валтара, потрёпанная, но не разбитая, перегруппировывалась за холмом — ящеры, огромные и страшные, всё ещё слушались своих всадников. Молчаливые Стражи держали центр, их чёрные доспехи блестели в свете пожаров. А маги, укрывшись за щитами, готовили новый удар. Их посохи светились, накапливая энергию для последнего, решающего заклинания.

Грым, пробиравшийся вдоль стены с Писком на плече, видел всё это. Он видел, как Лекс рубит эльфов одного за другим, оставляя за собой дорожку из тел. Как Айрин собирает вокруг себя остатки ингрийцев, её меч мелькает в воздухе, каждый удар находит цель. Как Грук и его орки, вернувшиеся из чертогов, прорубаются через строй наёмников. Видел он и то, чего уже не было — Зураба, лежащего у стены, укрытого плащом, с топором, который никогда больше не поднимется. Всех тех воинов и ополченцев, что уже никогда не встанут.

Грым отогнал эту мысль. Не сейчас. Сейчас у него была задача. Он опустил взгляд на Писка — дроид тихо жужжал, его глаз горел ровным зелёным светом.

— Турель, — прошептал Грым. — Нужно её активировать, во что бы то ни стало. Если она заработает, мы переломим им хребет.

Писк издал утвердительный писк. Заряд ещё держался — автономные системы, настроенные Архитектором, уже накопили достаточно энергии. Они пробрались к угловой башне, перелезая через груды обломков и тела погибших. Лестница, ведущая наверх, была повреждена — несколько ступеней обрушились, Грыму пришлось карабкаться, цепляясь за уцелевшие скобы. Писк бежал рядом, его манипуляторы помогали хозяину удерживать равновесие.

Наверху, на платформе, турель М-7 стояла, как и оставил её Грым мирно спала. Накапливая энергию. Её длинный ствол был нацелен в небо, панель управления тускло светилась. Грым подбежал к ней, на ходу проверяя соединения. Кристаллы-накопители, питавшие турель, были заряжены — Архитектор постарался. Индикаторы все горели зелёным.

— Давай, железка, — выдохнул Грым. — Писк, подключайся. Запускай протокол.

Дроид спрыгнул с его плеча, подсоединился к разъёму на панели управления. Его глаз замерцал, анализируя системы. Грым ждал, затаив дыхание. Он знал: один выстрел турели может переломить ход боя. Но для этого нужно время.

Турель ожила. Массивный ствол развернулся, наводясь на ряды копейщиков Крейна, которые как раз пошли в очередную атаку. Они шли плотным строем, прикрываясь щитами, усиленными магией, их копья сверкали в свете пожаров. Низкий, утробный гул разнёсся над стеной — такой низкий, что завибрировали камни. И следуя этому гулу произошел выстрел турели.

Эфирный луч ударил в самую гущу врагов. Он светился ослепительно-голубым, с не менее яркой белой сердцевиной, и всё, чего он касался, мгновенно превращалось в пепел. Копейщики хотелось бы сказать падали, но нет они просто испарялись со всем своим вооружением и доспехами, десятками, сотнями. Их магические щиты, усиленные эльфийскими заклинаниями, даже не лопались, просто происходил звук пшик, как будто из чего-то резко выпустили воздух. Доспехи плавились, вплавляясь в плоть. Плоть горела, испуская чёрный дым, а следом и вовсе испаряясь. Воздух наполнился запахом горелого мяса и озона. Как на огромной сковородке, куда в кипящее масло кинули стейки и забыли про них.

— Есть! — крикнул Грым, его голос сорвался от радости. — Работает! Писк, продолжай!

Турель выстрелила снова. На этот раз луч ударил по магам, которые пытались прикрыть копейщиков. Один из них, самый сильный, попытался выставить щит, но эфирный импульс пробил его, как бумагу. Маг вспыхнул, как факел, рухнул, рассыпаясь пеплом. Двое других бросились бежать, но куда там, луч настиг и их в одно мгновение.

— Откуда у них это орудие?! — заорал Крейн, командовавший копейщиками. Он сидел на ящере позади своих войск и не мог поверить своим глазам. — Этого не может быть! Мы же уничтожили все их секреты! Не должно было остаться не то что работающей, даже обломков таких механизмов. Слишком страшное оружие.

Но несмотря на его неверие турель продолжала косить его людей, и с каждым выстрелом строй копейщиков редел всё сильнее и сильнее.

Селена, стоявшая на холме, прищурилась. Глаза, холодные и расчётливые, заметили движение на угловой башне. Маленькая фигурка — дворф — рядом с ним дроид. Она узнала этого дворфа. Тот самый, который был с Лексом в походе. Сын кузнеца.

Она натянула лук. Её длинный эльфийский лук, заскрипел от напряжения. Наконечник стрелы, бронебойный и еще для уверенности зачарованный, был нацелен точно в спину Грыма. Она спустила тетиву.

Кор-Дум увидел эту опасность вовремя и никак не мог оставить сына в беде.

Старый дворф пробивался к сыну сквозь хаос битвы. Его спина, ещё не зажившая после предыдущего ранения, горела огнём — повязка давно сбилась, рана снова открылась. Но он бежал. Бежал, не обращая внимания на боль, потому что видел, как эта проклятая эльфийка, та самая, что убила стольких его товарищей, убила его друга, теперь целится в его мальчика. В его единственного сына.

Он не думал. Он просто бросился вперёд, отталкивая Грыма в сторону. Единственное, что он успел — это заслонить его собой.

Стрела вошла ему в спину. Глубоко. Под лопатку. Наконечник, зачарованный на пробитие брони, прошёл через кожаный фартук, через мышцы, через рёбра. Кор-Дум рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув. Только глухой удар тела о камень разнёсся по башне.

— Папа! — крик Грыма разнёсся над стеной. Он подхватил отца, осторожно перевернул его. Кровь текла из раны, пропитывая одежду, заливая каменный пол. — Папа, нет! Нет! Только не ты!

Кор-Дум открыл глаза. Его лицо, перепачканное сажей и кровью, стало бледным, почти серым. Но взгляд, устремлённый на сына, оставался твёрдым. Губы шевельнулись, исторгнув слабый, хриплый звук.

— Живой... сынок... живой... — прохрипел он. Каждое слово давалось с трудом. — Береги... Писка... и турель... не дай... им прорваться... не дай им... уничтожить... наш новый дом...

— Папа, я сейчас, я позову Серафиму, она вылечит тебя, она...

— Нет. — Кор-Дум сжал его руку. Его пальцы, грубые и мозолистые, дрожали, но хватка была крепкой. — Ты... кузнец. Ты не ржавеешь. Помни... что я говорил тебе... перед уходом... Железо не ржавеет... если его любить... А я... я люблю тебя, сынок... Дурак ты бестолковый... но я люблю тебя... Больше всего на свете...

Грым, с глазами полными слёз, сжал руку отца. Он не мог говорить. Комок в горле душил его. Он просто кивнул — коротко, судорожно.

— Я... позову... помощь, — выдавил он. — Ты только держись.

Он поднялся. Его лицо, только что искажённое горем, теперь пылало яростью. Он повернулся к турели. Писк, понимая всё без слов, уже снова завершил активацию. Его единственный глаз горел ярким зелёным — дроид был готов.

— Продолжай косить врага, — сказал Грым, его голос дрожал от гнева. — Коси их всех. За отца, за Зураба. За всех тех, кто полег на этом поле боя.

Турель снова выстрелила. Луч ударил в ряды копейщиков, которые пытались перестроиться после первой атаки. Ещё одна сотня врагов превратился в пепел. Грым стоял у панели управления, слёзы текли по его щекам, смешиваясь с сажей и кровью. Но он не отходил. Он будет стоять здесь, пока турель не раскалится добела. Пока не кончатся враги. Пока не кончится эта проклятая битва.

За несколько часов до сражения. Где-то в Лесном дворце, за множество лиг от поля боя, в тронном зале из живых ветвей, Лаэрон стоял перед лордом Силь'вариэн. Тот же в свою очередь внимательно смотрел на своего сына.

Лаэрон дождался именно того момента, когда у Мираэль уже не получится переиграть всё по-иному. Это был именно тот миг, когда необходимо было предоставить неоспоримые доказательства подлого заговора этой эльфийки. В его глазах горел огонь. Тот самый огонь, который появляется у человека, знающего, что он прав.

Он положил на стол перед отцом кожаный футляр. Открыл его.

— Вот, — сказал он. Его голос был хриплым от усталости, но твёрдым. — Доказательства. Всё, что я нашёл.

Внутри лежали два обрывка пергамента. Один — без подписи, с текстом приказа, вырванный у мёртвого драконида. Второй — с подписью и печатью Мираэль. Стилизованный паук, оттиснутый чёрным сургучом.

— Это её работа, — продолжил Лаэрон. — Приказ. Подпись. Печать. Она использовала драконидов Кровавого Когтя, чтобы выдать их за людей Лекса. Наши воины погибли из-за неё. Двенадцать эльфов. Тал'аэр, Лиэнна, Фаэлир — все они мертвы. И ты разорвал союз из-за этого. Ты сделал то, чего она добивалась.

Силь'вариэн взял пергамент. Пристально смотрел на печать. Его пальцы и руки обычно такие уверенные, сейчас мелко подрагивали. Он провёл ими по оттиску паука — символу той, кого он считал союзницей. Той, кому он доверял. Той, кто так жестоко обманула его.

— Откуда у тебя вторая часть? — спросил он. Его голос был глухим, как эхо в пустом колодце.

— Допросил выжившего драконида, — ответил Лаэрон. — В степи. Он прятал эту часть, думал, что получит плату. Ошибся. Я получил признание. У меня есть живой свидетель, он сейчас в подземелье, под моей охраной. Ты можешь допросить его лично, если хочешь.

Лорд молчал. В зале повисла тишина — та тишина, которая бывает в лесу перед грозой. Слышно было, как капает вода с листьев, как где-то в глубине дворца поёт птица. Силь'вариэн стоял неподвижно, глядя на пергамент. Через мгновение он поднял голову, и Лаэрон увидел в его глазах то, чего никогда раньше не видел. Этого не было даже когда к лорду принесли весть о погибших. Истинный гнев. Холодный, ледяной гнев. И что самое неожиданное стыд, за свершенное деяние.

— Я был слеп, — наконец произнёс Силь'вариэн. — Я поверил лжи, как маленький эльфенок, который верит в рассказанные матерью сказки. Но последствия моей слепоты, намного страшнее самообмана ребенка. Я позволил горю ослепить меня. Я разорвал союз, который мог спасти нас всех. И из-за меня погибли те, кто верил в нашу честь. — Он сжал пергамент в кулаке. — Но теперь я вижу. Мираэль обвела нас вокруг пальца. Она использовала мой гнев, мою боль, чтобы разрушить то, что мы попытались выстроить. Она заплатит за это. Клянусь корнями предков.

— Отец...

— Собирай войска, — перебил его лорд. Его голос теперь звенел сталью. — Всех, кто свободен и может сражаться. Магов, воинов, лучников. Ты поведёшь их. Я даю тебе полную власть. Дом Силь'Верен вступает в войну. На стороне Лекса. Теперь уже открыто и до самого конца.

Лаэрон низко поклонился. Его сердце забилось быстрее. Он ждал этого момента долгие дни. Он рисковал жизнью, чтобы добыть эти доказательства. И теперь его отец, наконец, услышал его.

— Я не подведу тебя, отец.

— Знаю. — Силь'вариэн положил руку на плечо сына. — Ты уже доказал, что достоин. Ты не остановился, когда тебя считали предателем. Ты не сдался, когда тебя объявили врагом. Ты верил в правду. Теперь эта правда поведёт нас в бой. Иди. И пусть лес всегда хранит тебя.

Час спустя армия Силь'Верен выступила к горам. Сто высших магов, чьи посохи уже светились от накопленной энергии — они готовили заклинания прямо на марше. Тысяча воинов в лёгких мифриловых доспехах, с луками и мечами. Лаэрон ехал впереди, и над ним развевались знамя дома — серебряное дерево на зелёном поле. Рядом с ним ехали его лучшие следопыты, те, кто знал горные тропы как свои пять пальцев. Они шли быстро как могли, не останавливаясь. И каждый из них знал: там, в горах, люди, дворфы и орки умирают за свободу. И они не опоздают.

На поле боя всё изменилось в одно мгновение.

С фланга, обойдя крепость, донёсся боевой рёв. Низкий, гортанный, многоголосый. Такой рёв, от которого дрожит земля и стынет кровь в жилах. Такой рёв, который не спутаешь ни с чем.

Орки.

Грук вёл своих воинов в атаку. Триста орков, которых он оставил на базе перед уходом в чертоги, и которые сдерживали врага вместе со всеми, ждали своего вождя. Теперь он вернулся, и они пошли в бой. Еще неистовей и яростней. Каждый хотел доказать вождю свою удаль. Они врезались в строй кавалерии Валтара, как молот в наковальню. Ящеры, обезумевшие от страха, сбрасывали всадников. Эльфийские кавалеристы, ещё минуту назад рубившие ополченцев, теперь сами стали добычей. Орки рубили их беспощадно, методично, с той особой жестокостью, которая была рождена веками унижений.

Грук лично снёс голову эльфийскому командиру. Его топор описал широкую дугу, и голова в серебристом шлеме сначала взлетела, упала и покатилась по снегу, оставляя кровавый след. Тело командира ещё секунду стояло, а потом рухнуло под копыта собственного ящера.

— За Грука! — ревел кто-то из орков. — За клан! За свободу!

Ург и Гхар, его верные воины, бились плечом к плечу с вождём. Ург, несмотря на раненую ногу, двигался с неожиданной ловкостью — его топор крушил доспехи и кости. Гхар, молчаливый и сосредоточенный, бил методично, не останавливаясь ни на секунду — удар, ещё удар, ещё. Орки прорубались вдоль стен, зачищая всё на своём пути. Они не брали пленных. Они не знали пощады. Они знали только одно: сегодня их враги заплатят за всё.

Валтар, видя, как гибнет его кавалерия, в панике отводил оставшихся всадников. Его лицо, только что сиявшее торжеством, теперь было искажено ужасом. Он кричал, размахивая мечом, но его никто не слушал. Кавалеристы, только что бывшие грозной силой, теперь превратились в беспорядочную глупую толпу.

— Отходим! — кричал Валтар. — Перегруппироваться! все отходим!

Но отходить было некуда. С одной стороны на них наседали орки, с другой — защитники базы, воодушевлённые возвращением Лекса и атакой Грука.

Айрин, увидев, что враг дрогнул, подняла меч. Её глаза, ещё минуту назад полные усталости, теперь горели решимостью. Она знала: это тот самый момент. Момент, когда чаша весов может качнуться уже в их сторону.

— Ингрийцы! — крикнула она, и её голос разнёсся над стеной. — За мной! За Ингрию! За наших павших!

Она повела оставшихся воинов в контратаку. Стиль «Волчьей стаи», который её отец оттачивал десятилетиями, а она впитала с детства, был безжалостен. Первый Молчаливый Страж, попытавшийся её остановить, рухнул с перерезанным горлом — он даже не успел поднять меч. Второй — с разрубленной ключицей, хлынула кровь, и он упал, захлёбываясь ею. Третий попытался закрыться щитом, но Айрин сделала обманное движение, ушла в сторону и вонзила меч ему в сердце.

Клык и его сталкеры зашли с тыла, отрезая эльфам путь к отступлению. Их арбалеты били без промаха — каждый болт находил цель. Ножи, короткие, но чертовски острые, вспарывали глотки и вспарывали доспехи в сочленениях. Молчаливые Стражи, элита эльфийской армии, оказались зажаты между двух огней.

— Не дайте им уйти! — кричал Клык, перезаряжая арбалет. — Всех положить! Никого не отпускать!

Радим, сражавшийся в первых рядах, кричал: «За Ингрию! За короля Харальда!» и рубил врагов, не чувствуя усталости. Его меч, старый ингрийский клинок, подаренный тем самым королём, пел в руках. Он дрался с отчаянием человека, которому нечего терять, кроме чести. Яромир, старый воин с лицом, изрезанным шрамами, бился рядом с ним. Его двуручный меч описал эффектную дугу, и эльф, попытавшийся прорваться через строй, рухнул с разрубленным шлемом.

Даже те, кто был ранен, поднимались и шли в бой. Один ополченец, с забинтованной головой, сквозь повязку сочилась кровь, поднял копьё и встал в строй. Другой, с рукой на перевязи, взял меч в здоровую руку и тоже пошёл в атаку. Они знали: это их последний шанс. Если они не удержат и не додавят врага сейчас, всё будет для них кончено.

Лекс шёл вперёд как заведенный, оставляя за собой дорожку из тел. Его меч, ещё больше потрескавшийся, но всё ещё грозный, продолжал свою песню в его руках. Каждое движение было точным и смертоносным. Он даже не замечал и не считал скольких он убил. Он не чувствовал усталости. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только холодную ярость, которая вела его только вперёд.

И в этот момент он оказался окружён.

Три мага барона Валтара вышли из-за обломков стены. Они двигались слаженно, как единый организм. Их посохи, увитые багровыми рунами, были нацелены на Лекса. Они готовили смертельное заклинание — сгусток чистой эфирной энергии, который должен был испепелить его на месте. Воздух вокруг них загудел от напряжения, запахло озоном.

— Попался, Наследничек, — прошипел первый маг. Его глаза горели багровым, а на губах играла злая усмешка. — Ты думал, что сможешь победить? Ты, жалкий человек, без магии, без дара? Твои боги если даже в кого-то веришь тебе не помогут. Теперь ты умрёшь.

Лекс попытался поднять меч, но, когда он остановился как будто кто-то щелкнул тумблером, тело отказывалось слушалось. Усталость, раны, эфирное перенапряжение — всё это навалилось разом. Он пошатнулся, опираясь на меч как на трость. Ноги дрожали. Перед глазами плыли тёмные пятна. Маги уже начали плести заклинание, и эфирные нити потянулись к Лексу, готовясь сомкнуться вокруг него.

Внезапно, когда уже никто не ожидал из толпы, откуда-то из-за спин раненых и умирающих, выбежала небольшая фигурка.

Эринния.

Ей было всего шестнадцать - восемнадцать лет. Она не понимала, что происходит. Она не знала, кто эти люди в серых мантиях и почему они целятся в Лекса. Она не знала, что такое «смертельное заклинание» и «эфирная энергия». Она просто видела, что ему очень плохо. Видела, что он может вот-вот умереть. И она побежала. Ноги скользили по обледенелым камням, но она даже не споткнулась.

— Лекс! — крикнула она, вставая между ним и магами. Её руки были раскинуты в стороны, словно она пыталась заслонить его от опасности, хотя была намного меньше его. — Не трогайте его!

— Девочка, уйди! Иначе — рявкнул первый маг. — Хотя нет. Убейте её! Быстрее!

Второй маг, не раздумывая, ударил молнией. Ослепительно-белая дуга сорвалась с его посоха и полетела прямо в Эриннию. Лекс попытался дёрнуться, заслонить её, но тело так и не слушалось хозяина. Молния ударила в девочку...

И чего никто не ожидал, отскочила.

Та жилка на шее Эриннии ранее Багровая, вспыхнула — но не тёмным, не багровым, как раньше, а оранжево-золотым светом. Тёплым, как пламя свечи. Вокруг девочки возникло мерцающее поле, полупрозрачное, переливающееся всеми оттенками золотого. Молния, которая должна была испепелить её, застряла в этом поле, замерцала, как пламя на ветру, и погасла. Исчезла, словно её никогда не было.

— Что за...? — первый маг отшатнулся. Его глаза расширились от ужаса. — Что она такое?! Кто она?!

— Не работает! — крикнул второй, пытаясь ударить снова и снова. Его посох засветился, но новая молния, сорвавшись с него, тоже увязла в золотом поле и так же погасла. — Она... она как мёртвая зона! Моя магия совсем не действует!

Эринния стояла, закрыв глаза. Её губы шевелились. Она не боялась. Она не плакала. Она просто стояла и шептала — тихо, почти неслышно:

— Не троньте его. Он хороший. Он мой друг. А вы... от вас пахнет страхом и гнилью. Вы плохие. Я чувствую вашу злость. Она как зубы. Мерзко. Уходите. Уходите навсегда.

Маги переглянулись. В их глазах мелькнул не просто ужас — паника. Животная, первобытная паника. Они узнали этот свет. Они узнали эту силу. Силу, которая когда-то была аватаром Нергал, но теперь стала чем-то иным. Чем-то, что не подчинялось богине. Чем-то, что было сильнее их магии.

Лекс, собрав последние силы, поднял пистолет — тяжёлый, который Грым сунул ему перед боем, как последний шанс. Рука дрожала, но он заставил себя прицелиться. Выстрел грохнул, и первый маг рухнул с пробитой грудью — пуля прошла навылет, разорвав сердце. Двое других, не дожидаясь продолжения, бросились бежать, спотыкаясь о камни и тела.

Эринния пошатнулась. Золотое поле вокруг неё погасло, жилка на шее перестала светиться. Она покачнулась и упала без сознания. Агафья, которая видела всё это с верхней стены, бросилась к ней — старуха бежала так, как не бегала уже много лет. Она подхватила девушку под руки, прижала к своей груди.

— Девочка моя, — прошептала она, гладя Эриннию по голове. — Что же ты сделала... Что же ты за чудо то такое...

Лекс опустился на колено. Он тяжело дышал, кровь текла из рассечённой брови, но он смотрел на Эриннию. На её бледное лицо, на золотистую жилку, которая всё ещё слабо светилась под кожей. Он понимал, что произошло. Она использовала ту самую силу, которая когда-то была дана ей Нергал. Но теперь эта сила стала её собственной, так же как у Серафимы. Силой защиты, а не разрушения. Силой, которая могла остановить магию. А самое главное та сила от молитв теперь шла и к ней. Еще дальше отодвигая пробуждения Нергал на неопределенный срок.

— Ты спасла меня, — тихо сказал он. — Маленькая защитница. Спасибо.

И поднялся, чтобы продолжить бой.

Совсем уже близко, на перевале, развевались знамёна дома Силь'Верен.

Лаэрон вёл армию. Высших магов, чьи посохи уже светились от накопленной энергии и готовых сорваться с них заклинаний и теперь их сила была готова обрушиться на врага. Тысяча воинов перестраивались из походного порядка в боевой строй. Они шли быстро, не останавливаясь. Лаэрон ехал впереди, его сердце колотилось где-то в горле. Он видел дым над горами. Видел багровые сполохи магии. Слышал грохот взрывов. Они, кажется, успели.

Когда армия Силь'Верен достигла поля боя, маги ударили первыми.

Огненные шары и молнии обрушились на армию баронов с тыла — с той стороны, откуда их никто не ждал. Там, где только что стояли резервы Крейна, теперь бушевало пламя. Земля горела. Снег испарялся, превращаясь в облака пара. Копейщики, зажатые между огнём и стенами базы, заметались в панике.

— Дом Силь'Верен! — крикнул Лаэрон, поднимая меч. — За свободу! За союз! За правду!

Его воины ринулись в бой. Лучники осыпали врага стрелами — длинными, не менее бронебойными чем стрелы леди Селены. Мечники врубились в ряды Молчаливых Стражей, которые пытались перестроиться. Маги продолжали обстрел, не давая врагу опомниться.

Крейн, видя, как гибнут его копейщики, как горят его маги, как бегут наёмники, понял: битва окончательно проиграна. Он развернул коня и бросился прочь, даже не пытаясь спасти своих людей. Его лицо было искажено паникой и ужасом, он что-то кричал, но слов уже было не разобрать.

Валтар, оставшийся без кавалерии, последовал за ним. Его ящер, огромный и страшный, бежал, попытался сбросить своего всадника, но Валтар чудом удержался. Он знал: если он попадёт в плен, пощады ему не будет. Лучше бежать сейчас, чем с гарантией умереть потом.

Селена, стоя на холме, опустила лук. Её лицо было красным от ярости. Она смотрела, как её армия, ещё час назад казавшаяся непобедимой, превращается в бегущую толпу. Как знамёна Силь'Верен развеваются над полем боя. Как Лекс, которого она считала убитым, стоит на стене и смотрит на неё.

— Это ещё не конец, — прошептала она, и её голос дрожал от злобы. — Это ещё не конец. Мираэль отомстит за нас.

Она развернулась и исчезла в тенях.

Битва ещё не закончилась. На плато перед базой всё ещё кипели схватки — отдельные группы Молчаливых Стражей продолжали отбиваться, не желая сдаваться. Наёмники, те, кто уцелел, сбивались в кучки и пытались прорваться к перевалу. Но армия баронов как единая сила уже перестала существовать. Её хребет был сломлен окончательно.

Защитники базы, измотанные, израненные, но что самое главное живые, смотрели на всё это. Они ещё не победили до конца. Им ещё предстояло добить остатки врага, перевязать раненых, похоронить павших. Но они знали: перелом наступил. И завтрашний день будет днём их великой победы.

Лекс опустил меч. Руки дрожали, ноги подкашивались. Он тяжело дышал, и каждый вдох отдавался дикой болью в рёбрах. Его лицо было залито кровью — своей и чужой. Но в его глазах, только что горевших холодной яростью, теперь теплилась надежда.

Айрин подошла к нему, взяла за руку. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. Она тоже была изранена — на её левой руке запеклась кровь, плащ был разорван, волосы растрепались. Но она улыбалась. Впервые за долгое время — улыбалась, чисто и искренне.

— Мы ещё не победили, — сказала она, и её голос прозвучал твёрдо. — Но мы очень к этому близки. Как никогда.

Грым, спустившийся с башни, подошёл к ним. Его лицо было чёрным от сажи, а глаза — красными от слёз. Но он тоже улыбался — хоть и не так заметно, но всё же.

— Отец жив, — сказал он. — Его перевязали. Серафима говорит, что он выкарабкается. Старый упрямец. Прям как ты Лекс.

Лекс кивнул. Грук, проходя мимо, хлопнул его по плечу — тяжело, как приветствуют друг друга орки, после славной битвы, да так что Лекс чуть не упал.

— Хороший бой, — прогудел он. — Очень хороший бой. Но ещё не всё. Враги ещё дерутся. Отдыхать будем потом.

Лекс посмотрел на закат, окрашивающий горы в цвет надежды. Потом перевёл взгляд на поле боя, где всё ещё кипели схватки. Он знал: самое трудное позади. Но впереди ещё много работы.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы всё это закончим.

Глава 36. Сталь и пепел

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Время: вечер — ночь Место: Поле боя у стен базы, внутренний двор

Поле боя затихало. Крики умирающих, ещё час назад разрывавшие воздух, сменились хрипами и стонами. Снег, утрамбованный тысячами ног, превратился из растоптанной грязи в бурую ледяную корку, перемешанную с кровью, пеплом, кусками тел и обломками доспехов. Тела лежали повсюду — в проломах стен, у опрокинутых таранов, под тушами мёртвых ящеров. Эльфы, люди, дворфы, наёмники, орки — все смешались в одну чудовищную картину массовой бойни. В этом хаосе, среди дыма и гари, ещё двигались отдельные групки врагов, не желающие сдаваться. Не желая признавать, что уже всё кончено.

Селена стояла на том же холме, смотрела, как рушится всё, что они строили. Их армия, ещё утром казавшаяся абсолютно непобедимой, превратилась в бегущую, паникующую толпу. Её лучники, лучшие стрелки эльфийского доминиона, либо погибли под огнём турели, либо бежали. Её гвардейцы, элитные воины в серебристых шлемах, полегли в проломах стен. Только горстка Молчаливых Стражей ещё пыталась отбиваться, окружённая со всех сторон.

Она сжимала в руках свой уже бесполезный лук — тот самый, из которого убила стольких что и не сосчитать. Да она могла бы забрать еще несколько жизней, но был ли в этом хоть какой-то смысл. Тетива, ещё недавно звонкая и смертоносная, сейчас безжизненно висела от интенсивной стрельбы. Стрелы почти закончились, а пополнения уже не будет, по объективной причине. Магия, на которую она полагалась всю жизнь, иссякла — глушители базы работали направленно, выжигая эфирные потоки. Так еще и подпитка от богини, в которую они неистово верили, исчезла совсем.

— Миледи, — подбежал к ней один из уцелевших гвардейцев, — нам необходимо немедленно уходить. Сейчас. Пока они не вспомнили о нас.

— Уходить? Какой смысл? — Селена повернулась к нему. Её глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели безумным огнём. — Куда? В Шпиль? Чтобы Мираэль смеялась надо мной? Чтобы бароны, эти трусы, тыкали пальцем и говорили: «Селена проиграла битву»?

— Миледи, это не поражение, это...

— Молчать! — Она оборвала его взмахом руки. — Я не побегу. Я не буду, как Крейн, который бросил своих людей и удирал, поджав свой хвост. Я не буду, как Валтар, который забыл о чести и достоинстве. Я... я сама всё закончу.

Она отбросила лук и выхватила из ножен длинный изогнутый клинок — церемониальное оружие, которое она носила скорее для статуса, чем для боя. Но сейчас ей было всё равно.

— Собери оставшихся, — приказала она гвардейцу. — Всех, кто ещё может держать оружие. Мы ударим последний раз.

Гвардеец хотел возразить, но, встретив её взгляд, осёкся. Он знал: спорить с баронессой, когда она в таком состоянии, — не то что опасно, смертельно опасно. Он поклонился, побежал исполнять приказ.

Селена осталась снова в одиночестве на холме. Она смотрела вниз, на руины базы, на дым, на горы тел. И вдруг увидела её. Айрин. Ту, что чудом уцелела при падении Ингрии. Та самая девчонка, ставшая уже взрослой, дочь мёртвого короля, которая посмела бросить ей вызов. Она шла через поле боя, пробиваясь сквозь остатки Молчаливых Стражей, её меч пел песню смерти в руках.

— Ну, давай, — прошептала Селена. — Иди ко мне, королева без страны и короны. Посмотрим, чего ты на самом деле стоишь.

В это же время, где-то на другом конце поля боя Родион, прихрамывая, тащил за собой раненого ополченца. Его плечо, повреждённое в бою у пролома, ныло тупой болью, он не обращал на эту боль никакого внимания и даже не думал останавливаться. Вокруг него шли последние схватки — сталкеры Клыка добивали разрозненные группы наёмников, орки Грука зачищали восточный пролом.

— Давай, парень, — прохрипел Родион, подтаскивая раненого к лазарету. — Ещё немного и Агафья тебя подлатает. Будешь как новенький.

Ополченец, молодой парень с забинтованной головой, пробормотал что-то невразумительное в ответ. Родион не расслышал. Он сдал раненого на руки помощницам Агафьи, на мгновение остановился перевести дух. Его взгляд упал на поле боя. Он видел, как Айрин пробивается через строй врагов. Видел, как Грук и Клык зажимают Молчаливых Стражей в клещи. Видел, как Радим с мечом в руке преследует убегающего Крейна.

— Она справится, — тихо сказал он сам себе. — Они все справятся.

И, перехватив поудобнее свой меч, снова бросился в бой.

Айрин пробивалась к холму, только с одной единственной целью — отомстить. За друга, за Ингрию, за родных. Её меч, старый ингрийский клинок, выкованный ещё её дедом, был продолжением её рук. Она уже потеряла счёт убитым. Она просто шла вперёд, каждый, кто вставал у неё на пути, падал.

Первый гвардеец, попытавшийся её остановить, рухнул с перерезанным горлом — она даже как будто не заметила, не замедлившись ни на миг. Второй попытался ударить её копьём, она на одних инстинктах ушла в сторону, пропуская древко мимо, вонзила меч ему в грудь. Третий, четвёртый, пятый — они падали один за другим, а она всё шла и шла к своей цели.

И вот наконец она увидела свою цель. Баронессу леди Селену.

Баронесса стояла на вершине холма, в своём тёмно-синем платье, уже совсем не такое элегантное, заляпанное грязью и кровью. В её руках изогнутый клинок. Её глаза уже не источали холод, в них горел огонь безумия, эти глаза смотрели на Айрин с ненавистью.

— Пришла, — произнесла Селена. — Я знала, что ты придёшь.

— Ты убила Зураба, — ответила Айрин. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты стреляла в Лекса. Ты убила десятки моих людей. Ты сжигала деревни Ингрии. Ты пытала рабов. Ты...

— Довольно, — оборвала Селена. — Ты пришла мстить. Я пришла умирать. Давай закончим это как можно быстрее.

И они сошлись в своей последней схватке. Никто не смел вмешиваться в этот бой.

Селена атаковала первой — резко, без предупреждения, как змея, выбрасывающаяся из засады на свою жертву. Её клинок рассёк воздух с едва слышным свистом, целя Айрин в шею. Айрин успела в последнее мгновение отклониться назад, пропуская лезвие в волоске от лица, и тут же провела ответный выпад — укол в живот, быстрый и точный. Селена смогла парировать, их клинки столкнулись с оглушительным звоном, высекая снопы искр. По холму разнёсся звук, похожий на удар молота по наковальне.

Они закружили по склону, обмениваясь ударами. Снег под их ногами вновь превратился в грязное месиво, перемешанное с кровью. Селена была опытным бойцом — её обучали лучшие мастера Магистериума на протяжении столетий. Она двигалась с гибкой, почти танцевальной плавностью, каждый её выпад был точен и смертоносен. Её клинок, длиннее и легче ингрийского меча, мелькал в воздухе, оставляя серебристые дуги.

Но Айрин была быстрее. И намного злее. Она пришла мстить, а не умирать как её соперница, и в этом было её преимущество.

Она использовала стиль «Волчьей стаи» — грубый, но не менее эффективный, рождённый не в академиях для красоты боя, а на полях сражений. Уклон, подсечка, удар в сочленение доспеха. Она не танцевала — она вела охоту на свою жертву.

Селена сделала выпад, целя в сердце. Айрин снова ушла в сторону, развернулась на пятке и ударила локтем в висок баронессы. Селена пошатнулась, её щека окрасилась кровью — край наруча рассёк кожу.

— Неплохо, — процедила она, очень неплохо, девочка, отступая на шаг. — Но недостаточно.

Она перехватила клинок обратным хватом и бросилась вперёд, нанося серию коротких, хлёстких ударов. Айрин отбивала их, отступая, чувствуя, как от напряжения немеет рука. Селена теснила её к краю холма, к обрыву, где земля осыпалась вниз, к острым камням.

И тогда Айрин сделала то, чего Селена совсем не ожидала.

Она перестала отступать. Она шагнула навстречу, принимая удар на плечо — клинок Селены рассёк кожу и мышцы, но не достиг кости. Боль была адской, но Айрин не остановилась. Она врезалась в Селену всем телом, опрокидывая её на снег, они покатились по склону, сцепившись друг в друга, как два зверя.

Меч Айрин выпал из руки, отлетел в сторону. Селена оказалась сверху, её клинок занёсся для последнего удара. Её глаза горели безумным торжеством, предвкушая победу.

— Вот и всё, — вставая, — прошипела она. — Вставай на колени, девчонка. Твой отец умер так же — на коленях, в грязи, моля о пощаде.

И тогда Айрин вспомнила.

Тот самый приём, который отец показывал ей однажды, когда она была ещё ребёнком. Он сказал: «Это запрещённый приём, дочка. Воин никогда не должен этого делать. Но когда речь идёт о жизни — это не имеет значения. Если враг сильнее, если он прижал тебя к земле — не пытайся поднять меч. Брось его в него».

Она дотянулась до рукояти и, даже не пытаясь встать, метнула клинок снизу вверх.

Меч, выпущенный из руки, описал короткую дугу и, словно копьё, вонзился в грудь Селены.

Баронесса замерла. Её глаза расширились от удивления и неверия — нет, не от боли, а от непонимания. Она посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из её груди, потом — на Айрин.

— Это... — прохрипела она, — это... нечестно...

— Честно, — ответила Айрин, сбрасывая её с себя и поднимаясь на ноги. — Это грязная ложь о том, что мой отец просил пощаду, стоя на коленях. Это тебе за моего отца. За Зураба.

Она выдернула меч. Кровь хлынула из раны, заливая окончательно тёмно-синее платье. Селена рухнула на колени, схватилась за грудь, пытаясь остановить кровь. Её губы шевелились, но слов уже не было — только хрип. Она завалилась на бок, потом — лицом в снег. Её тело ещё несколько раз дёрнулось и окончательно затихло.

Айрин стояла над ней, тяжело дыша. Её плечо горело огнём, кровь текла по руке, капая на снег. Но она не плакала. Королевы не плачут даже после победы.

Радим нашёл Крейна у подножия холма, где тот пытался спрятаться среди тел погибших копейщиков. Грузный барон, потерявший своего ящера, полз по снегу, оставляя за собой кровавый след. Его нога была сломана — то ли при падении, то ли от удара оркского топора.

— Крейн, а вот и ты, — произнёс Радим, и его голос заставил барона замереть.

Крейн перевернулся на спину. Его лицо, красное и потное, было искажено ужасом. Он узнал того, кто стоял перед ним. Узнал этот меч — старый ингрийский клинок, подаренный королём Харальдом.

— Ты... — прохрипел он. — Ты — Радим. Я помню тебя. Ты же предал Лекса. Ты работал на Мираэль. Ты...

— Я искупил свою вину, — перебил Радим. — Сегодня я сражался за Ингрию. А ты... ты жёг наши деревни. Ты убивал наших детей. Ты думал, что тебе это так сойдёт с рук?

— Пощади, пощади меня, — прошептал Крейн. — Я заплачу. Я дам тебе золото, много золота, кристаллы, всё, что захочешь. Только не убивай меня.

Радим с презрением посмотрел на него. Вспомнил сожжённые деревни. Вспомнил крики женщин и детей. Вспомнил Ингрию, какой она была до войны.

— Ты же барон, прими смерть достойно. Ты не можешь заплатить за то, что сделал, только одним путём — смертью, — сказал он. — Это тебе за Ингрию.

И опустил меч. В этот момент кровавый путь ещё одного барона завершился навсегда.

Грук и Клык добивали последние очаги сопротивления.

Орки прорубались через строй Молчаливых Стражей, которые ещё пытались держать оборону у восточного пролома. Их командир, высокий эльф с серебряным мечом, отбивался отчаянно, но силы были уже неравны. Грук лично снёс ему голову одним ударом топора, и оставшиеся эльфы, потеряв командира, начали сдаваться, один за одним.

Сталкеры Клыка зачищали западный фланг. Наёмники, те, кто смог уцелеть после мясорубки, бросали оружие и молили о пощаде. Клык, не склонный к милосердию, приказал вязать их и отправлять в подвал — с ними Лекс и Айрин разберутся позже.

Валтар и Морвуд, видя полный разгром, бежали. Валтар, потерявший почти всю свою кавалерию, пришпорил своего ящера и скрылся за перевалом. Морвуд, старый интриган, просто исчез, никто даже не заметил, когда — его гвардейцы прикрыли отход, пожертвовав собой.

Но большинство баронов уже не могли бежать. Селена лежала мёртвая на холме. Крейн — у подножия того же холма. Лорд Драконов, командующий армией, был убит ещё в разгар битвы — его тело нашли под обломками рухнувшей стены.

Армия баронов полностью перестала существовать.

Битва затихала. Последние выстрелы, последние крики, последние взрывы — всё это стихало, уступая место тишине. Той особенной, звенящей тишине, которая наступает после великой битвы. Где-то иногда раздавались стоны раненых, хрип умирающих. Кто-то надеялся на помощь, а кто-то просто мечтал умереть и не попасть в плен.

Снег под ногами уже давно был красным. Но не от крови — от отсвета кристаллов, которые взрывались один за другим, выбрасывая в небо фонтаны оранжевых искр. Мир горел. Горел лес на склонах, подожжённый магическими молниями. Горели палатки на плато, где ещё утром стояли резервы Крейна. Защитники базы, измотанные, израненные, но живые, смотрели на всё это. Они ещё не до конца осознали, что произошло. Что они выстояли. Что враг, который казался непобедимым, разбит в пух и прах.

Лекс стоял у обломков восточной стены, опираясь на меч. Тяжело дышал, кровь текла из рассечённой брови, но он смотрел на поле боя и не верил своим глазам. Они победили. Ценой невероятных потерь, ценой жизней друзей, ценой собственной крови — но победили.

Родион, проходя мимо, остановился. Он был весь в крови и грязи, его раненое плечо снова открылось, но он держался.

— Мы сделали это, — сказал он тихо. — Мы выстояли.

— Выстояли, — эхом отозвался Лекс.

Из толпы выбежала Лада. Девочка, которая весь бой помогала Агафье в лазарете, не могла больше сидеть на месте. Она бежала к Родиону, и её кукла — та самая — болталась в руке.

— Дяденька Родион! — крикнула она, подбегая. — Ты живой!

Родион опустился на корточки. Его лицо, покрытое шрамами и кровью, дрогнуло.

— Живой, — сказал он. — А ты почему не в укрытии?

— Я помогала, — ответила Лада с гордостью. — Агафья сказала, что я большая молодец.

— Молодец, — Родион неловко погладил её по голове. — Ты очень смелая девочка. Но не стоило так рисковать.

Лада посмотрела на него. Потом на его перевязанное плечо. Потом на кровь, которая всё ещё сочилась сквозь повязку.

— Ты тоже смелый, — сказала она. — Я верила в тебя. С самого начала. Даже когда ты был плохим, я верила, что ты станешь хорошим.

Родион не нашёлся, что ответить. Он просто смотрел на эту маленькую девочку, которая когда-то принесла ему еду в каземат, чувствовал, как что-то сжимается в груди.

Барс, её неизменный охранник, подошёл, лёг рядом с Ладой, положив голову на лапы. Лада прижалась к нему, и её кукла — кукла Зураба — оказалась зажатой между ними.

Родион поднялся. Посмотрел на Лекса.

— Я... я пойду помогу раненым, — сказал он. — Там много работы.

Лекс кивнул. Родион ушёл, прихрамывая, в сторону лазарета.

Вечер опустился на базу, как чёрное крыло. Битва закончилась, но работа с последствиями только начиналась. Раненых перевязывали, убитых собирали, пленных запирали в подвал. Подсчитывали потери. Оплакивали павших.

Во дворе базы, у внутренней стены, складывали погребальный костёр. Огромный, высотой в человеческий рост, сложенный из сухих досок, обломков и тел врагов. В центре костра, на самом верху, лежал Зураб. Его тело, укрытое чистым плащом, покоилось на возвышении. Рядом лежал его топор — старый, проверенный в десятках битв.

Вокруг костра собирались люди. Все, кто мог стоять на ногах. Лекс и Айрин, державшиеся за руки. Рядом с ними, плечом к плечу, стоял Лаэрон — он не держался поодаль как остальные эльфы его дома, он был с ними, как равный, как союзник, как друг. Грым, рядом с которым сидел перевязанный Кор-Дум — старый дворф настоял на том, чтобы прийти, несмотря на рану. Серафима, всё ещё бледная, но уже как всегда спокойная, с неизменным амулетом на груди. Клык и Шило, которые потеряли многих своих сталкеров, но смогли выстоять. Лада с куклой, прижавшаяся к Агафье. Грук с орками — они все выстроились в ряд, опустив головы. Зиг с гоблинами — маленькие фигурки, притихшие и неестественно серьёзные.

Чуть поодаль стояли эльфы Силь'Верен — те, кто пришёл с Лаэроном. Они держались вместе, но в их глазах уже не было высокомерия. Только усталость и странное, непривычное выражение — уважение к людям и всем тем, кто был в этой крепости. Они видели, как сражались эти люди. Видели, как умирали ополченцы, прикрывая друг друга. Видели, как орки шли в атаку, не кланяясь стрелам. Видели, как дворфы стояли насмерть у проломов. И они понимали: сегодня они стали свидетелями чего-то, что изменит мир. Сегодня они сражались на правильной стороне.

Лекс стоял у костра. Долго молчал. Потом заговорил.

— Он не верил в богов, — произнёс он. Его голос был тихим, но в вечерней тишине его слышали все. — Он верил в сталь и в свою семью. И он оказался прав. Боги нас предали. А сталь... сталь никогда не лжёт. Зураб был истинным сыном своего народа. Он потерял всё, что любил. Но здесь, среди нас, он нашёл новую семью. Он отдал за неё жизнь. И пока мы помним его, пока мы держим в руках эту сталь, пока мы стоим плечом к плечу друг за друга — ни один бог, ни один барон, ни одна тварь, откуда бы она ни была, нас не сломит. Спи спокойно, брат. Мы продолжим твой бой, до нашей общей победы.

Он взял факел из рук Клыка. Поднёс огонь к основанию костра. Пламя жадно лизнуло сухие доски, побежало вверх, охватывая тело Зураба. Огонь взвился в небо — высокий, жаркий, ослепительный. Искры, оранжевые и золотые, полетели в темноту, смешиваясь со звёздами.

Лада стояла рядом, прижимая к груди обгоревшую куклу. Её глаза были сухими — она уже выплакала все слёзы. Агафья обнимала её за плечи. Барс, сидевший рядом, тихо заскулил.

Чуть поодаль, привалившись к стене, сидела Эринния. Её лицо всё еще было бледным, золотистая жилка на шее едва мерцала. Она не спала — просто смотрела на огонь полузакрытыми. Рядом с ней стояла Серафима, положив руку ей на плечо.

Грук поднял голову. Его единственный глаз блестел в свете пламени. Он ударил топором о щит — раз, другой, третий. Его воины подхватили этот ритм. Низкий, гортанный гул разнёсся над двором — оркский салют павшему воину.

Грым сидел рядом с отцом, держа его за руку. Кор-Дум, бледный, сжал пальцы в ответ. Писк, пристроившийся на плече Грыма, тихо жужжал, его единственный глаз мерцал в такт пламени.

Айрин взяла Лекса за руку. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. Лаэрон, стоявший рядом с ними, молча склонил голову. Он не был здесь чужим. Он был частью этой семьи, скованной в огне битвы.

На востоке, над горами, уже занималась заря. Первый луч солнца коснулся вершин, окрашивая их в золотой цвет. Новый день. День, в котором у них появился шанс. День, ради которого они сражались.

Битва закончилась. Но война ещё не была окончена. Где-то там, в Стальном Шпиле, Мираэль зализывала раны и строила новые планы. Где-то в Пылающих степях Крэш ждал, кто победит, чтобы присоединиться к сильнейшему. Где-то в небесных чертогах Нергал спала, её сон не был вечен. И где-то там, от всех событий, что произошли на этом континенте, просыпалось то, что являлось самым страшным врагом для всего живого.

Но это всё будет уже потом. А сейчас — сейчас они прощались с другом. Обещая себе, что его жертва не будет напрасной.

Глава 37. Заря над пеплом

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Рассвет База Лекса — главный зал, внешний двор, смотровая площадка

Первый луч солнца пробился сквозь дымовую завесу, ещё висевшую над горами, упал на разбитые стены базы. Снег у ворот, ещё вчера бурый от крови, сегодня уже казался розовым — словно сама земля отмывалась от пережитого ужаса.

Главный зал опустел. Раненых перенесли в лазарет, убитых — во внутренний двор, чтобы сложить погребальный костёр, хоронить всех просто не было места. Кое-где на каменных плитах всё ещё темнели лужи крови, но никто не торопился их смывать. Это было как напоминание. И плата.

Лекс стоял у окна-бойницы, сжимая в руке остывшую кружку с травяным отваром, который Агафья сунула ему ещё затемно. Он не пил — просто грел ладони, глядя, как занимается новый день.

Айрин спала. Он уложил её на лежанку в командирской, накрыл своим новым плащом, велел Агафье присмотреть, чтобы никто не будил. Она продержалась двое суток почти без сна, сражалась на стенах, вела контратаку, победила Селену. Теперь её лицо, даже во сне, было бледным, а пальцы то и дело сжимались в кулак — тело продолжало сражаться, даже когда разум отключился.

Лекс допил всё же свой отвар одним глотком, поставил кружку на стол и вышел в коридор.

Внутренний двор оживал. Люди, ещё вчера рубящиеся насмерть, сегодня хлопали друг друга по плечам, обнимались, радовались, а кто-то плакал. Кто-то искал друзей, кто-то — врагов среди пленных, кто-то просто стоял и смотрел на небо, не веря, что всё кончено.

Айрин проснулась сама — услышала голоса. Вышла из командирской, щурясь от яркого света, и почти сразу увидела Лекса. Он стоял у входа, прислонившись плечом к каменному косяку, смотрел на неё.

Они не сказали ни слова. Просто шагнули навстречу, обнялись — крепко, до хруста в рёбрах, пряча лица в плечах друг друга. Айрин чувствовала, как дрожат его руки, как часто бьётся сердце. Он целовал её в макушку, в висок, в уголок губ — беспорядочно, жадно, словно боялся, что она исчезнет.

— Жива, — прошептал он. — А ты? — Как видишь.

Она отстранилась, провела ладонью по его небритой щеке — по ссадинам, по запёкшейся крови, по синяку под глазом.

— Ты похож на покойника. — Тебе нравится. — Дурак. — Твоя правда.

Они поцеловались — не стесняясь толпы, не обращая внимания на свист и улюлюканье. Кто-то крикнул: «Дайте им комнату!», кто-то засмеялся, но большинство просто улыбалось — впервые за долгие дни. Люди потихоньку начали отходить от большого ужаса сражения.

Рядом, у кузницы, Грым помогал отцу спуститься с лежанки. Кор-Дум был перевязан от пояса до шеи, бледен, но твердо стоял на ногах — упрямый, как старая скала.

— Я же говорил, — прохрипел он, опираясь на плечо сына, — железо не ржавеет. А ты, — он ткнул пальцем в грудь Грыма, — не реви. Я ещё поживу, назло ушастым. И внуков понянчу. — А и не реву, — ответил Грым, вытирая глаза рукавом.

Писк сидел у него на плече, радостно жужжал, перебирая манипуляторами. Иногда он издавал короткие, похожие на смех, писки — дроид тоже праздновал победу.

Чуть позже Айрин спустилась в казематы одна. Лекс хотел пойти с ней, но она покачала головой: — Это мой долг, я должна.

Подземелье пахло сыростью и холодом. Кристаллы-светильники горели вполнакала, выхватывая из темноты грубые каменные стены. Радим сидел у дальней стены, прислонившись спиной к холодному камню. Его лицо, перепачканное кровью и сажей, было бледным, под глазами залегли чёрные тени. Он не спал, так же переживая ужасные моменты боя, раз за разом — смотрел то в одну точку, то на свои руки.

— Радим. Он поднял голову. В его глазах не было страха — только усталость и тупая, давящая пустота. — Ты пришла убить? — спросил он. Голос был хриплым, будто он не пил несколько дней. — Я бы понял и принял.

Айрин подошла ближе. Остановилась в шаге от него. — Я пришла освободить тебя.

Радим замер. Медленно, словно не веря, поднялся, опираясь о стену. Его ноги затекли, он пошатнулся, но устоял. — Зачем? — Потому что ты искупил вину на поле боя. — Айрин смотрела ему прямо в глаза. — Ты сражался. Ты не бежал. Ты стоял с нами до конца. Этого достаточно. Сейчас у нас каждый человек на счету. — Я пытался убить Лекса, — глухо сказал Радим. — Я предал тебя. Твою корону. Твою веру. — Знаю. И ты ответишь за это. Но не сейчас. — Айрин сделала шаг назад, освобождая проход. — Сейчас ты нужен мне живым. Ингрии нужен каждый, кто способен держать оружие.

Радим посмотрел на свои руки — на шрамы, на засохшую кровь под ногтями. — Я не прошу прощения, — сказал он. — Слова ничего не стоят. Но я прошу дать мне возможность искупить вину делом. До конца. — Ты уже начал искупать, — ответила Айрин. — Но, если предашь снова — убью сама. Без суда, без пощады.

Радим кивнул. Один раз — коротко, по-военному. — Спасибо.

Он вышел в коридор, щурясь от яркого света. Там, у лестницы, стоял Яромир. Старый воин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл глаза на Айрин. — Ты уверена, принцесса? — Я уверена, что война не окончена, — ответила она. — Что каждый, кто готов сражаться за Ингрию, заслуживает шанса.

Яромир сплюнул, но ничего не сказал. Радим прошёл мимо, не глядя на него, направился в главный зал — медленно, хромая, но с прямой спиной.

Терн пришёл, когда солнце уже почти поднялось над стенами.

Сильван появился из редеющего утреннего тумана бесшумно, как всегда. Его лицо, похожее на кору древнего дуба, было непоколебимо спокойным, в глазах мерцал мягкий зелёный свет. Он не поклонился, не произнёс приветственных слов — просто встал посреди двора, скрестив руки на груди, и замер в ожидании.

Люди расступались перед ним — кто с опаской, кто с любопытством. Лаэрон, стоявший у входа в кузницу, шагнул навстречу. — Терн. Лес прислал тебя? — Лес слышал, — ответил сильван. Его голос звучал как шелест листвы. — Лес видел. Ваша победа отозвалась даже в самых глубоких корнях. Нергал изгнана, и её тень больше не падает на наши рощи. — Мы рады, что лес на нашей стороне, — сказал Лекс, подходя ближе. — Лес не на чьей-либо стороне, — покачал головой Терн. — Лес просто есть. И он помнит. Вы спасли мир от тьмы — пусть не навсегда, но на время. Сильваны не будут воевать на чьей-либо стороне, но мы не забудем этого.

Он перевёл взгляд на Айрин. У её пояса висел мешочек с Мохом Кроны — тот самый, что он подарил ей в Лесном дворце. — Я вижу, мой дар пригодился, — сказал Терн. — Мох Кроны отгоняет эфирных тварей. Пока он с тобой, мелкие порождения тьмы не посмеют приблизиться. Береги его. Он — частица леса, которая теперь с вами.

Айрин коснулась мешочка. — Спасибо, Терн. Сильван кивнул — и исчез так же бесшумно, как появился. Только лёгкий аромат лесной свежести напоминал о том, что он здесь был.

К полудню дозорные заметили движение на горной тропе. — Неужто опять наёмники! — крикнул кто-то со стены. — Идут от Механоса.

Проверив, кто такие, их пропустили в крепость, конечно, не всех, а только представителей. Но окружили с оружием наготове и нацеленными арбалетами. Ещё была свежа память о предательстве.

В ворота входили люди. Не наёмники — добровольцы. Ремесленники с мозолистыми руками, лекари с сумками, полными трав и бинтов, крепкие парни с самодельными копьями и топорами. Их было около трёх сотен — немного, но в крепость попали лишь несколько.

Впереди, на низкорослой лошади, ехала Мать Иллария. Её зелёный балахон был в дорожной пыли, лицо усталое, но глаза горели. Лекс подошёл, внимательно посмотрел на неё. — Зачем пришли? — Рагнар испугался, — сказала она, спешиваясь. — Он отправил послов к баронам ещё до битвы, хотел выторговать нейтралитет и золото. А когда узнал, что вы победили, — заперся в своей башне и затаился. Он — трус. Но не все в Механосе трусы.

Она обвела рукой своих людей. — Я привела тех, кто верит в свободу, а не в золото. Кузнецы, лекари, строители. Те, кто готов работать, а не воровать.

Лекс шагнул к ней, протянул руку. — Если это правда — спасибо, Иллария. Вы пришли в самый нужный момент. Но всё равно, не взыщи, мы будем приглядывать за вами. — Я всё понимаю. Мы опоздали к битве, те наёмники, что Рагнар послал сначала, переметнулись к врагу. Но мы — не они, — покачала она головой. — Мы не опоздаем к миру. У вас тут очень много работы.

Иллария сняла с седла свёрток — длинный, завёрнутый в грубую ткань. Развернула. Знамя. Полотнище из плотной серой материи, с вышитым серебряной нитью гербом Механоса — шестерёнка, оплетённая ветвями дуба. — Город не должен быть только свидетелем, — сказала она, вручая знамя Айрин. — Мы — с вами. Отныне и навсегда.

Айрин взяла знамя. Толпа замерла. А потом кто-то из старых ингрийцев — седой, с лицом, изрезанным морщинами, — запел.

Волки севера, встаём из тьмы! За свободу биться рождены. Сам Кователь нам выковал мечи, Вражьи головы с плеч долой ссечи!

Сотни голосов подхватили. Песня разнеслась над двором, над стенами, над горами — гимн свободных людей.

Лекс стоял, слушая, и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.

В кузнице было жарко, несмотря на прохладное утро.

Кор-Дум, перевязанный, но уже на ногах — если бы не Серафима, лежал бы он сейчас пластом, — раздувал горн: ну никак не мог без работы. Грым проверял инструменты, раскладывая их в строгом порядке: молотки, клещи, зубила. Писк сидел на чурбаке у стены и внимательно следил за каждым движением.

— Писк, подай молот, — бросил Грым, не оборачиваясь. Дроид ловко схватил манипулятором тяжёлый инструмент, протянул хозяину. Из динамика раздался довольный писк.

У входа толпились дети. Их было с десяток — те, кого ещё вчера прятали в нижних тоннелях. Они смотрели на Писка с восторгом и опаской. Лада, держась за подол Агафьи, вышла вперёд. — Он... он что, живой? — спросила она. Хоть и видела его много раз, но даже и не думала, что он кто-то больше, чем умный голем.

Грым обернулся. Увидел её испуганные глаза, обгоревшую куклу, прижатую к груди. — Конечно живой, наковальню мне на ногу, если это не так, — сказал он, присаживаясь на корточки. — Иди, познакомься. Он не кусается.

Лада сделала шаг. Ещё один. Писк повернул голову, его единственный фоторецептор мигнул зелёным. — При... вет... ствую... те... бя... ма... лень... кая... — проскрежетал дроид.

Лада протянула руку. Коснулась металлического корпуса. Отдёрнула — и снова прикоснулась. — Он тёплый, — удивилась она. — Потому что живой, — повторил Грым. — Он наш друг.

Писк издал радостный писк и осторожно потянулся манипулятором к кукле. Лада сначала испугалась, но потом сама протянула куклу. Дроид бережно коснулся её обгоревшего края и тихо, почти нежно, что-то пропел — короткую, механическую мелодию.

Лада улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему, открыто.

Эринния проснулась, когда солнце уже стояло высоко. Она лежала на узкой лежанке, укрытая овечьей шкурой. Рядом, на стуле, сидела Серафима — бледная, с красными глазами из-за перенапряжения и усталости.

— Я... я что-то сломала? — прошептала девушка, приподнимаясь. Голова кружилась, в висках стучало. — Я чувствовала их злость. Как зубы. Мерзко. Я хотела, чтобы они ушли, и они... ушли? Не помню.

Серафима обняла её, прижала к себе. — Нет, милая. Ты не сломала. Ты построила стену. Самую крепкую в этом мире — из чистого желания защитить близких тебе людей.

Эринния заплакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в плечо жрицы. Её плечи вздрагивали, пальцы вцепились в рубаху Серафимы. — Я всё вспомнила, но я не хочу больше никого убивать, — прошептала она. — Я не хочу быть тенью. Я хочу быть... я не знаю... человеком.

Серафима отстранилась, взяла её лицо в ладони. Посмотрела на шею — туда, где ещё недавно пульсировала багровая жилка. Теперь она была золотой. Мягко светилась, как свеча в ночи. — Ты не тень, Эринния. Ты — первая уже из нового рода. Рода не рабов и не магов. Рода — защитников. — Защитников? — девушка непонимающе нахмурилась. — Ты остановила магию. Ты защитила Лекса. Ты стала стеной между ним и смертью. Это дорогого стоит.

Эринния опустила взгляд на свои руки — тонкие, бледные, с едва заметными золотистыми нитями под кожей. — Я не знала, что умею так. — Ты только учишься. И у тебя будет время.

После полудня, когда суматоха немного улеглась, Грым нашёл Серафиму в часовне.

Она стояла на коленях перед алтарём, её губы шевелились в беззвучной молитве. Амулет Бога-Механизма на её груди слабо светился — ровным, тёплым золотом. — Ты знаешь, кто ты? — спросил Грым, не входя.

Она не обернулась. — Догадываюсь. — И что ты будешь делать?

Серафима поднялась, повернулась к нему. В её глазах всё ещё была усталость — не физическая, а та, что остаётся после долгого пути. — Я не хочу быть богиней, Грым. Я хочу быть просто Серафимой. Жрицей. Женщиной, которая печёт хлеб, лечит раненых и иногда... иногда смотрит на Лекса. — Он не твой. — Я знаю. И не претендую. — Она помолчала. — Если люди узнают, кто я... если поймут, что во мне живёт искра Бога-Механизма... они начнут поклоняться мне. А не вере. И тогда я уже перестану быть человеком. — Ты боишься? — Да. Боюсь, что стану такой, как Нергал. Холодной. Равнодушной. Требующей жертв.

Грым подошёл ближе, опустился на корточки. — Ты не станешь. Я знаю тебя. Ты слишком любишь жизнь.

Серафима слабо улыбнулась. — Спасибо. Но я прошу тебя... пока никому не говори. Дай мне время. Дай им время. — Правда всё равно выйдет наружу, — предупредил Грым. — Тогда пусть это будет не сейчас.

Он кивнул, соглашаясь, и вышел.

Оставшись одна, Серафима смотрела на догорающие свечи, на амулет в своих руках. В часовне было тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль.

Стук в дверь. На пороге стояла Айрин. Она не спросила разрешения — просто вошла, села на скамью у стены. — Ты что-то скрываешь, — сказала она. — Я вижу. Я чувствую. Там, на станции, с тобой что-то произошло. Что-то, о чём ты молчишь.

Серафима молчала долго. Так долго, что Айрин уже почти встала, чтобы уйти. — Да, — наконец произнесла жрица. — Но я не могу сейчас сказать тебе. Не сейчас. Не потому, что не доверяю. А потому, что это знание может всё разрушить.

Айрин смотрела на неё. В её глазах не было гнева — только усталость и странное, щемящее понимание. — Ты опасна? Серафима криво усмехнулась. — Не знаю. Может быть. Но я хочу быть не только не опасной, а полезной. Я хочу быть с вами. С тобой.

Айрин долго смотрела на неё. Потом пересела поближе, взяла её за руку. — Ты до сих пор любишь его. Я это знаю. Ты любишь Лекса. Но ты никогда не пыталась встать между нами. За это я тебя искренне уважаю. — Этого недостаточно, — прошептала Серафима. — Достаточно. Пока. Когда придёт время, ты расскажешь. Я буду рядом.

Серафима сжала её пальцы. В глазах стояли слёзы. — Спасибо. — Не за что. — Айрин усмехнулась, и в этой усмешке не было горечи. — Мы сёстры. По крови или по духу — не важно.

Они сидели молча, глядя на догорающие свечи, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Айрин ушла. Серафима вновь осталась одна.

Она смотрела на свои руки. Бледные, с тонкими шрамами от игл и порезов. Руки жрицы, лекаря, женщины. И они начали светиться.

Сначала слабо — едва заметное золотистое мерцание. Потом ярче, ровнее. Свет поднимался от пальцев к запястьям, к локтям, к плечам. — Я молилась тебе всю жизнь, мой бог, — прошептала она в пустоту. — А оказалось, что ты... во мне? Или я — часть тебя?

Тишина. Но не пустая — полная ожидания. — Это обман. Я не хочу быть богиней. Я уже говорила, хочу печь хлеб, лечить раненых, и чтобы Лекс иногда, пусть недолго, на меня смотрел... не как на пророчество, а как на женщину. Я не готова. Я не хочу.

Свет в часовне изменился. Стал мягче, теплее. И она услышала — не голос, а ощущение. Словно кто-то огромный и древний ласково положил руку ей на плечо. Словно сквозь тысячелетия до неё донёсся скрип шестерёнок, стук молота, шёпот огня.

«Ты — не я. Ты — моя надежда. Моя последняя искра в этом мире. Я вложил в тебя не силу, а веру. Веру в то, что люди могут быть лучше машин. Не прячь это. Не гордись этим. Просто... будь».

Серафима выпрямилась. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на амулет в своих руках, и в её глазах горел новый свет — не слепящий, а ровный, тёплый, как пламя свечи. — Я буду, — сказала она. — Я просто буду.

Встала и вышла из часовни.

Вечером они сидели у костра во дворе. Лекс и Серафима. Двое, которые прошли через ад и вышли с другой стороны. Пламя трещало, бросая тени на стены, в его свете их лица казались высеченными из старого, потрескавшегося камня.

— Лекс, — тихо сказала Серафима, глядя на угли. — Я должна тебе сказать... Я не просто жрица. Я... — Я уже давно знаю, — перебил он, не глядя на неё. — Я видел твою ауру, когда ты лечила Костю. Ты светилась, как маленькое солнце.

Она замерла. — И... тебе ни грамма не страшно? — Нет. — Лекс поднял голову, посмотрел ей прямо в глаза. — Мне не страшно. Ты — это ты. Серафима, которая спасла мне жизнь в тот день, когда я умирал от яда. Остальное — просто ширма.

Вскоре подошла Айрин, села рядом с Серафимой, положила голову ей на плечо. Без слов. Просто — сёстры.

Серафима закрыла глаза. Впервые за долгое время позволила себе просто дышать. Не быть чем-то большим, чем ей хотелось самой. Не быть пророчеством. Быть только собой. Рядом с близкими ей людьми.

Кузница опустела. Горн догорал, угли тихо потрескивали, рассыпаясь в пепел.

Грым сидел на наковальне. Он только что вернулся с поля — помогал собирать тела, считать убитых, утешать живых. Его лицо было чёрным от сажи, глаза красными от недосыпа и слёз.

Он положил молот на колени. Руки дрожали. Писк сидел рядом на чурбаке. Не издавал ни звука — просто смотрел на хозяина.

— Я жив, — сказал Грым в пустоту. Голос сорвался, хриплый, чужой. — Пап... я жив.

Он закрыл лицо руками. Плечи вздрогнули — один раз, коротко. Всё-таки стресс от всего пережитого сломил даже дворфа. Не каждый мог выдержать такое.

Писк встал, подошёл ближе, осторожно забрался ему на голову. Устроился на макушке и начал тихо пиликать — детскую мелодию, которую Грым наигрывал ему, когда чинил после боя. Простую, незамысловатую, но такую родную.

Грым замер. Потом медленно убрал руки от лица. Посмотрел в потолок. — Спасибо тебе, железка.

Писк издал короткий, утвердительный писк.

Родион сидел у стены, перевязывая раненую руку. Рядом лежал его меч — старый, потрёпанный, в зазубринах и тёмных пятнах. Он не заметил, как подошла Лада.

— Дяденька Родион. Он поднял голову. Девочка стояла перед ним, прижимая к груди куклу. Барс лениво пристроился у её ног, положив голову на лапы.

— Ты живой, — сказала Лада. Это не был вопрос. Констатация. — Живой, — кивнул он. — А дядя Зураб... нет. — К сожалению, нет.

Лада помолчала. Потом подошла ближе, села рядом — прямо на холодные камни. — Ты хороший теперь? — спросила она, глядя на его перевязанную руку. — Ты больше не хочешь убивать дядю Лекса? Или вредить жителям?

Родион долго молчал. Смотрел на свои руки — руки, которые когда-то сжимали нож, готовый вонзиться в спину. Руки, которые теперь перевязывали раны и помогали раненым. — Нет, не хочу, — сказал он наконец. — Я хочу... я хочу быть тем, кем ты меня назвала. — Кем? — Хорошим.

Лада улыбнулась — той светлой, детской улыбкой, от которой у него перехватило горло. — Я знала, — сказала она. — Я всегда знала. Ты просто заблудился. А теперь нашёл дорогу домой.

Она протянула ему куклу — ту самую, что когда-то принадлежала Любаве, а теперь стала символом прощения. — Пусть она пока у тебя полежит. Для храбрости.

Родион взял куклу. Провёл пальцем по обгоревшему краю, по нарисованным глазам. — Спасибо, — прошептал он. Голос дрожал. — Не за что, — ответила Лада. — Ты же теперь наш.

Она поднялась, отряхнула подол. Барс встал следом, потянулся. — Я побегу. Агафья меня ждёт. Завтра будем пироги печь. Придёшь? — Обязательно приду, — сказал Родион. — Обещаю.

Лада кивнула и убежала, шлёпая босыми ногами по камням. Барс, оглянувшись, потрусил за ней.

Родион остался сидеть, сжимая в руках старую куклу. Внутри, там, где ещё недавно была только тьма, теперь теплилась искра. Маленькая, почти незаметная, но живая. Он знал: он никогда не позволит ей погаснуть.

Ночь опустилась на базу, но никто не ложился спать.

Лекс и Айрин стояли, обнявшись, на смотровой площадке. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — уже висели над горами, заливая снежные вершины призрачным светом. Ветер стих, в тишине было слышно, как где-то внизу, в главном зале, поют песню.

Айрин тихо напевала — ингрийскую колыбельную, которую когда-то пела ей мать.

«Спи, мой волчонок, усни, мой родной, Ветер утих над горой, Месяц глядит в твою люльку с тоской, Спи, мой родной, спи, мой родной...»

Лекс обнял её крепче. В этом жесте было обещание — не словом, а всем телом: «Когда война закончится, мы будем жить. Просто жить. Вместе».

Внизу, во дворе, Серафима держала Эриннию за руку. Девушка смотрела на луны — и впервые не чувствовала пустоты. Только лёгкое, робкое тепло. — Ты плачешь? — спросила Серафима. — Не знаю, — ответила Эринния, вытирая щёки. — Но мне кажется, что это хорошие слёзы. — Хорошие, — кивнула жрица.

Они стояли рядом, глядя на свет от двух спутников, и в их глазах отражалось обещание нового дня.

Утро над горами разгоралось. Война с богами и чем-то большим не закончилась — она только начиналась. Но сегодня, в этот самый миг, люди доказали: они умеют не только просить, но и требовать. Они умеют не только умирать, но и побеждать. А значит — у них есть шанс.

Интерлюдия 5. Тень, которая выжила

Локация: Тайный кабинет в подземельях Стального Шпиля. Время: Глубокая ночь, несколько дней спустя после битвы у стен базы. Персонажи: Леди Мираэль, Тень.

В кабинете, как всегда, было темно и мрачно. Только три свечи на столе из чёрного дерева отбрасывали дрожащие тени на стены, иногда принимающие причудливые образы. А также багровый кристалл, лежавший в хрустальной чаше, пульсировал слабым, умирающим светом. Душа, которая питала его, уже ослабла настолько, что почти не могла выплескивать эфир. Мираэль сидела неподвижно, её пальцы, унизанные перстнями, лежали на столе, и только иногда один из них чуть заметно постукивал от нетерпения по полированной поверхности — ритм, который никто не мог бы услышать за толстыми стенами.

Она ждала.

Человек в Сером доложил о госте час назад. Сказал, что тот сам пришёл, истекая кровью, и требовал встречи с «госпожой». Назвал пароль, который знали только самые ценные шпионы. Мираэль приказала пропустить.

Дверь, скрытая иллюзией, бесшумно открылась. Вошедший был молод — лет двадцать, не больше. Его лицо, когда-то, наверное, приятное, сейчас превратилось в маску из запёкшейся крови и сажи. Левая рука висела плетью, перевязанная грязной тряпкой, сквозь которую проступала свежая кровь. Он хромал, опираясь на сломанный меч, и каждый шаг давался ему с хриплым, сдавленным стоном.

— Тим? — Мираэль приподняла бровь. — Тот самый Тим, который пошёл с Лексом в чертоги.

— Я… выжил, госпожа, — прохрипел он, останавливаясь в двух шагах от стола. Его глаза лихорадочно блестели — в них читалась смесь облегчения, страха и жадности. — Голем… «Цербер»… он ударил меня, все посчитали меня мертвым. Я умею хорошо притворяться. Меня завалили обломками, чтобы хоть как-то похоронить. Думал, конец. А когда очнулся — их уже не было. Они ушли к ядру. Я убрал второе тело, было сложно, но я справился. Тайком последовал за ними, прячась в тенях. И когда они разбили сердце и убегали оттуда, пробежали мимо, не заметив меня. Прокрался к разбитому сердцу, взял самый большой осколок, что попался мне на глаза. Слава Нергал, успел выскочить из портала в самый последний момент.

Он разжал здоровую руку. На ладони, покрытой ссадинами и ожогами, лежал осколок. Небольшой, размером с фалангу большого пальца, но он пульсировал — ровно, тяжело, как сердце умирающего зверя. Багровый свет, исходивший из глубины осколка, казался жидким, тягучим, и в этом свете лицо Тима на мгновение стало похожим на маску из расплавленного воска.

— Сердце Нергал, — прошептала Мираэль, в её голосе впервые за много лет мелькнуло нечто, похожее на благоговение. — Оно рассыпалось, когда Лекс нанёс удар. И ты… ты принёс мне осколок.

— Я знал, что вы заплатите, госпожа. — Тим сделал шаг вперёд, протягивая осколок. — Я помню, что вы обещали. Золото, безопасность… новое имя… Я хочу уехать. Далеко. Туда, где меня никто не найдёт.

— Конечно, — мягко сказала Мираэль. Её пальцы сомкнулись на осколке — холодном, но одновременно обжигающем, — тот слабо вспыхнул, словно узнавая свою новую хозяйку. — Ты получишь всё, что обещано. И даже больше.

Тим облегчённо выдохнул, расслабил плечи.

— Спасибо, госпожа. Я знал, что вы…

Он не договорил.

Мираэль не делала резких движений. Её рука, всё ещё сжимавшая осколок, легла на стол. Другая рука — та, что лежала на коленях, — скользнула под столешницу, оттуда, с едва слышным щелчком, выдвинулся тонкий, как игла, стилет. Тим не заметил этого. Он смотрел на осколок, на пульсирующий свет, и улыбался.

— Ты хорошо послужил мне, — сказала Мираэль, в её голосе не было ни злобы, ни сожаления — только усталая, механическая констатация факта. — Но свидетели мне не нужны.

Стилет вошёл Тиму под рёбра — прямо в сердце. Беззвучно, почти без крови — остриё было зачаровано на мгновенную смерть. Тим охнул, схватился за грудь, посмотрел на Мираэль глазами, полными непонимания и обиды, рухнул на пол, даже не дёрнувшись.

Мираэль вытерла стилет о его же куртку, убрала оружие на место. Подошла к трупу, присела на корточки, проверила пульс. Ничего, как и должно было, но проверить никогда не помешает. Перевернула его лицом вверх — глаза были открыты, в них застыла последняя мысль: «За что?»

— За то, что ты видел меня без маски, — тихо ответила она на невысказанный вопрос. — За то, что ты был слаб. И за то, что я не оставляю концов, которые могут меня выдать.

Она щёлкнула пальцами. Из тени у стены выступил Человек в Сером.

— Убери. Это — в кислотную яму. Проверь, не вёл ли за собой хвост. И смени все пароли, которые он знал.

— Слушаюсь, госпожа.

Тень подхватила тело и исчезла так же бесшумно, как появилась.

Мираэль осталась одна. Она подошла к карте, развёрнутой на стене, положила осколок на место, где раньше был отмечен Стальной Шпиль. Осколок пульсировал, и в его свете багровые отметки на карте казались живыми венами.

— Наша бедная Нергал, — прошептала она, проводя пальцем по холодной неровной поверхности кристалла. — Ты думала, что ты — всесильная богиня. Но ты была всего лишь… очень ярким светильником. А светильники, какими бы они ни были мощными, имеют привычку перегорать. Но даже перегоревшая, ты даёшь свет… Остаточный, слабый, но всё же свет.

Она взяла осколок в ладонь, он послушно замер, словно пригрелся.

— Ты не умерла. Ты уснула. Но часть тебя — здесь. И я научу тебя… новому существованию.

Мираэль подошла к огромному зеркалу в полный рост, стоявшему у противоположной стены. Серебряная рама была старой, вся в патине, но стекло хранило идеальную гладкость и чистоту. Она сняла иллюзию — черты лица заострились, уши стали короче, в глазах мелькнула болотная муть полукровки.

Отражение улыбнулось ей — той же улыбкой, холодной и расчётливой.

Но в глубине зеркала, за её плечом, что-то шевельнулось. Другой силуэт — выше, тоньше, с размытыми чертами, словно сотканный из дыма и багрового света. Он не имел лица, но Мираэль знала, кто это. Осколок на её груди пульсировал в такт чужому сердцебиению.

— Ты ещё здесь, — прошептала она. — Ты всегда будешь здесь. Пока я жива.

Силуэт не ответил. Только качнулся, словно ветка на ветру, и растворился в темноте.

Мираэль провела рукой по стеклу, стирая невидимую пыль.

— Азур уже собирает армию на юге, — сказала она своему отражению. — Ему нужен герой, который спасёт мир от «техно-еретика». Но герои… они такие предсказуемые. Им нужен враг. Я дам им врага. А себе… я возьму трон мира.

Она отвернулась от зеркала, и иллюзия снова легла на её лицо, возвращая совершенные эльфийские черты.

Мираэль села в кресло, положила осколок на стол. Свечи уже догорали, их пламя металось, отбрасывая на стены длинные, живые тени.

Она взяла осколок в правую руку. Кристалл был холодным — обжигающе холодным, что пальцы начинали неметь. Но она не отдёрнула руку. Она смотрела на багровый свет, пульсирующий в глубине, и улыбалась.

— Ты искала тело, Нергал. Ты искала сосуд для своей силы. Но боги не могут воплощаться в смертных по своей воле — слишком много законов, слишком много ограничений. Но я — не богиня. Я — полукровка. Я — та, кого никто не ждал, та, кто в итоге обманула всех.

Она сжала осколок.

Кристалл впился в ладонь — остро, больно, на грани между физическим и ментальным. Мираэль почувствовала, как он прорывает кожу, входит в плоть, сливается с кровью, с нервами, с самой её сутью. Боль была адской — такой, что она закусила губу до крови, но не издала ни звука. Только глаза её расширились, а зрачки заволокло багровой пеленой.

Когда всё кончилось, она разжала кулак. Ладонь была чистой — ни раны, ни крови. Только тонкий багровый узор, похожий на вену, вился от запястья к пальцам, пульсируя в такт её сердцу.

Мираэль поднесла руку к лицу, повертела. Узор мерцал — то ярче, то тусклее, словно прислушиваясь к её настроению.

— Нергал, — прошептала она, и в её голосе зазвучали две ноты: её собственная, низкая, и та, другая — древняя, шипящая, полная голода. — Ты научила меня прятаться. Теперь я научу тебя… править. Или хотя бы мстить. Твой убийца — Лекс. Мой должник — тоже он. Значит, у нас общая цель.

Она встала, подошла к карте, провела пальцем по южным границам, где Азур собирал свою армию.

— Спи пока, — сказала она пульсирующему узору на руке. — Набирайся сил. А когда придёт время — мы ударим. Не как боги, не как люди. Как тени. Как те, кого не видят, пока не станет слишком поздно.

Мираэль наложила на руку иллюзию — багровая вена исчезла под слоем магии, кожа снова стала бледной, безупречной, эльфийской.

Она погасила свечи, и комната погрузилась в темноту. Только слабый, едва заметный багровый отблеск теплился в глубине её зрачков, когда она выходила из кабинета, плотно закрывая за собой дверь.

В подземельях Стального Шпиля снова стало тихо. И только труп молодого человека, который растворялся в кислотной яме, напоминал о том, что у каждого предательства есть своя цена.

Эпилог. Расплата торгаша

Локация: Механос, кабинет Рагнара. Персонажи: Рагнар, его помощник.

Город за окнами давно спал, но Рагнар не мог сомкнуть глаза даже на час. Он сидел за массивным столом, перебирая раз за разом донесения, которые уже выучил наизусть. Каждое слово о битве у Красных гор впивалось в память, как заноза. «Лекс победил», «бароны полностью разбиты», «армия баронов перестала существовать». Хорошие новости? Для Механоса — вряд ли. Потому что Рагнар слишком долго ждал, слишком долго метался между сторонами, слишком долго надеялся, что можно усидеть на двух стульях. Теперь стулья разъехались.

Его пальцы, унизанные перстнями, нервно сжимали край стола. По лицу, обычно непроницаемому, скользила тень тревоги. Он знал: скоро придётся платить по всем счетам.

Дверь отворилась без стука. Вошёл помощник — тощий, бледный, с растерянным взглядом.

— Господин... — начал он, запнулся на полу слове.

— Говори, — бросил Рагнар, не поднимая головы.

— Иллария увела людей. Тех, кто искренне симпатизировал Лексу. Около трех сотен. Она сама повела их. Взяла знамя гильдии.

Рагнар медленно поднял голову. На лице его мелькнул неподдельный страх — не паника, именно холодное, липкое осознание того, что сделанный когда-то выбор теперь работает против него.

— Значит, она сделала свой окончательный выбор, — тихо произнёс он. — А мы? Что мы сделали?

Помощник промолчал. Оба знали ответ.

Рагнар встал, подошёл к карте, развёрнутой на стене. Красные горы были отмечены жирным красным кружком — там, где база Лекса, где только что отгремела страшная битва, решившая судьбу всего региона. Он провёл пальцем по этому кружку, словно пытаясь стереть его или, наоборот, вдавить глубже.

— Мы торговали, — сказал он, голос его звучал глухо, как эхо в пустом колодце. — Мы ждали. Мы думали, что сможем усидеть на двух стульях. Предали. А теперь... Готовьте город к обороне.

— К обороне? — помощник не скрыл удивления.

— Если Лекс победит, мы должны показать, что мы с ним. Если проиграет... эльфы будут мстить всем, кто помогал. А мы помогали. Волей или неволей.

— Ты хочешь воевать на стороне беглых рабов? — помощник шагнул ближе, понизил голос. — Думаешь, они простят предательство?

Рагнар резко обернулся. В его глазах загорелся холодный, жёсткий огонь.

— Я хочу, чтобы Механос выжил. Любой ценой. Теперь у нас нет выбора. Будем драться. Либо с теми, либо с другими. Если нам не оставят выбора.

Он отвернулся к карте, давая понять, что разговор окончен. Помощник поклонился и вышел, оставив его одного.

Рагнар стоял, глядя на пустое место на стене — там, где раньше висело знамя Лирны, забранное Илларией. Рядом стояло знамя его собственной гильдии — выцветшее, потрёпанное, но всё ещё символ власти. Он смотрел на него долго, словно видел впервые.

Потом, не спеша, начал гасить светильники. Один за другим. Тьма сгущалась, заполняя углы, подбираясь к столу, к карте, к нему самому. Когда остался последний, слабый огонёк, он задержал руку.

В темноте, перед тем как закрыть дверь, Рагнар прошептал старую гоблинскую поговорку, услышанную когда-то от Зига:

— Золото не пахнет, а вот страхом — очень даже.

Усмехнулся — криво, жёстко, без тени веселья — захлопнул дверь.

В кабинете стало совсем темно. Только карта на стене ещё слабо светилась от нанесённых когда-то эфирных меток. Красный кружок над горами пульсировал в последний раз и погас.

Конец третьей книги

___________________________________________

Финальная четвертая книга: https://author.today/work/595550