Glucklicher Mensch

Глава 1

История человека, с которым постоянно шутил Бог

"Если Всевышний с кем-то шутит, Он делает это серьезно". Старинная еврейская поговорка

Евреи - очень странный народ. Они как будто специально хотят отличаться от других народов во всем, в любой мелочи. У других выходной по воскресеньям, а у них - по субботам. У других - покойных хоронят в праздничной одежде и в роскошных гробах с кисеей и бархатом, у них же - одежда для умерших самая обыкновенная, а тело заворачивают в белую длинную ткань. Пишут не слева направо, а справа налево, алфавит и вовсе диковинный, как червячки черные по бумаге разбегаются.

Или вот еще диковинка какая у евреев есть... Для большинства народов число 13 - несчастливое число, несущее беды и всяческие невзгоды, число самого Дьявола, день казни рыцарей-храмовников, пятница, 13-ое и все такое... А у этих, ишь ты, - 13 самое что ни на есть счастливое число. Еще и объяснение религиозное придумали. Дескать, и колен Израилевых было тринадцать, и у Всевышнего тринадцать качеств присутствуют, и обряд бар-мицвы (совершеннолетия) для мальчиков в 13 лет и один день они празднуют. Даже в символике чисел иудеи хотят отличиться, выделить себя из общей массы народонаселения Земли...

Человек был очень стар. Вот уже 99 лет, как его глаза смотрели на этот мир, и все эти 99 лет он каждый день в своих мыслях благодарил Всевышнего за великий дар - возможность еще раз встретить рассвет, еще раз вдохнуть свежий утренний воздух, еще раз услышать шум окружающей жизни, будь то отвратительные звуки просыпающегося лагерного барака или назойливое гудение современной городской автострады.

Старик был красив особой красотой, красотой увядающей старости. Такая красота свойственна потемневшим полотнам голландских мастеров или благородной патине венецианских серебряных статуэток времен Возрождения. Семитская горбинка острого носа, седые мохнатые кустистые брови, обветренное и опаленное солнцем лицо прорезано глубокими морщинами, покрытая пигментными пятнами кожа на руках напоминает древние свитки Торы с берегов Мертвого моря. И на фоне всего этого векового, библейского великолепия - молодые, чрезвычайно живые и любознательные темно-коричневые глаза.

Он сидел на террасе комфортного бунгало на берегу океана и жадно, до головокружения, вдыхал бодрящий, соленый на вкус, пахнущий водорослями морской бриз. На столике возле ротангового кресла стояла кружка с его любимым напитком - кофе по-варшавски. "Запомни, Яков, с этим кофе лучше всего кушать свежие рогалики с корицей. Когда ты женишься, я обязательно научу твою жену как правильно печь такие рогалики, чтобы они были ровной формы, одинаковые по размеру и обязательно, слышишь, обязательно с поджаристой, хрустящей корочкой", - говаривала его мать, пани Бухштейн, владелица маленького бакалейного магазинчика в варшавском Старом Мясте. Мечта мамы так и не сбылась, она не дожила до его женитьбы. Он так и не узнал, где и как закончился ее жизненный путь: на кровавых улицах варшавского гетто или в зловонной печи концлагерного крематория. Секрет вкуснейших рогаликов пани Бухштейн ушел с ней в могилу...

Он всегда поражался парадоксальному свойству человеческой натуры - способности мгновенно вызывать из самых отдаленных уголков кладовой памяти самые неожиданные воспоминания. Вот и сейчас он практически с кинематографической точностью вспомнил маленькую кухню, стол с раскатанным на нем тестом для рогаликов, передник в муке, большие, натруженные мамины руки...

Да, жаль, что тело человека стареет гораздо раньше, чем его душа, подумалось старику. Он с сожалением посмотрел на изуродованные артритом пальцы рук, на выступающие вены худых ног, спрятанных в свободных хлопковых шортах. Взгляд остановился на предплечье левой руки, на синих, уже истершихся от времени, но все равно заметных внимательному взгляду цифрах, клейме всей его жизни. Шести цифрах, определивших ее ход...

Старик вздохнул, потянулся всем телом и откинулся в кресле. Сегодня он чувствовал себя особенно уставшим. Видимо, сказывается перемена погоды. Еще вчера берег захлестывали огромные океанские волны, темно-зеленые от гнева на все окружающее, а уже сегодня свежий морской ветерок бережно касается лица, а океан умиротворен и нежен, как женщина после внезапной утренней любви.

Он прикрыл глаза и, убаюкиваемый мерным шепотом прибрежных волн, погрузился то ли в сон, то ли в воспоминания...

Глава 2

- Посмотри-ка, Руди, какая забавная комбинация получилась у этого жиденка! - здоровенный офицер СС, безжалостно выворачивая руку испуганного заключенного, показывал коллеге только что выколотую на левом предплечье худого, обритого наголо, юноши татуировку в виде цифр "131313".

- Спорим на бутылку коньяка, что этот "счастливчик" не протянет у нас и неделю? - парировал второй эсэсовец, отвечающий за этапирование заключенных в блоки.

- Зачем? У них у всех одна дорога - в трубу, - равнодушно ответил первый. Затем повернул заключенного к себе спиной, гаркнул "Фовертс!", привычно перетянул бедолагу вдоль позвоночника тяжелой резиновой дубинкой, и сразу же забыл про одного из многих тысяч будущих мертвецов.

В тот теплый майский день у оберштурмфюрера Карла Хекёра было приподнятое настроение. Причин тому было две - одна меркантильная, бытовая, вторая - амбициозная, служебная. Во-первых, сотрудник финансового управления лагеря под очень большим секретом сообщил Карлу о том, что его доля, полученная от продажи предметов искусства, конфискованных у прибывших в лагерь французских евреев, успешно переведена на секретный счет в одном из швейцарских банков. Во-вторых, сегодня утром из Берлина пришла телеграмма за подписью Гиммлера, извещающая, что "Карлу-Фридриху Готлибу Хекёру за заслуги перед Третьим Рейхом присвоено внеочередное звание оберштурмфюрер" и, в связи с этим, он назначается на должность адъютанта коменданта концентрационного лагеря Аушвиц.

От такого обилия хороших новостей Карл Хекёр, новоиспеченный адъютант коменданта, даже начал вполголоса напевать куплет популярной песенки: "У ворот казармы пред большой стеной, столб стоит фонарный, словно часовой, ты приходи ко мне туда, мы постоим у фонаря, с тобой, Лили Марлен". В офицерском собрании Аушвица Хекёра по кличке "Готти" (производное от Готлиб) считали местным интеллектуалом: он немного музицировал на пианино, немного пел, немного рисовал, все понемногу, как и положено выходцу из вестфальской зажиточной семьи банковского служащего. Но особую популярность среди камрадов по партии Карл приобрел благодаря своему хобби - он очень любил фотографировать. Он повсюду расхаживал со своей "Лейкой", фотографировал тяжелые будни офицеров СС и редкие минуты их отдыха, а потом, совершенно не жадничая, дарил товарищам фото на память. В его семейном альбоме были собраны фотографии всех несгибаемых борцов с жидовско-коммунистической гидрой: Хесса, Менгеле, Палича, Фрича и других руководителей и служащих аппарата Konzentrationslager Auschwitz. В глубине души он тайно надеялся, что в будущем эти фотографии пригодятся ему не только как часть обычного семейного альбома.

Сам Карл фанатиком не был, старался в техническую работу по очищению будущих широчайших просторов Третьего Рейха от красной чумы не лезть, предпочитая работу тихую, канцелярскую. Плотно закрыв окна и двери в небольшой офицерской квартирке, он частенько шепотом обсуждал со своей женой Ингрид новости о приближающихся со стороны Востока несметных ордах Советов, о высадке англо-американцев в Нормандии, об участившихся случаях гибели сослуживцев от рук польских партизан. Да, вера в военный гений фюрера и в несокрушимость дивизий СС на границах рейха оставалась, но... А что, если все-таки случится непоправимое, и Германия проиграет? Что делать им, простым винтикам системы, когда хлынут потоки монголоидных солдат в ватниках и с автоматами ППШ на цветущую немецкую землю, и поднимут голову тысячи заключенных, согнанных за колючую проволоку со всей Европы? И все-таки Карл в первую очередь был верным солдатом фюрера и оптимистом, поэтому гнал дурные мысли прочь, рассчитывая только на лучшее. Но средства в швейцарском банке откладывал, так, на всякий случай...

Глава 3

- Герр оберштурмфюрер, разрешите обратиться! - вдруг кто-то рявкнул на ломаном немецком языке прямо над ухом Хёкера.

Перед ним навытяжку стоял венгр Жегошь, капо из уголовников, разжалованный из венгерской армии и отправленный в концлагерь за то, что, будучи в отпуске с Восточного фронта в Берлине, пьяным изнасиловал и убил двенадцатилетнюю немецкую девочку. Небритая, смахивающая на морду гориллы, рожа венгра светилась от только ему одному известного счастья. Жигошь был известным на весь лагерь садистом и антисемитом, специально поставленным присматривать за еврейской рабочей бригадой. Не проходило и дня, чтобы в его бригаде не погибало несколько евреев, насмерть забитых инициативным капо.

- Что тебе, капо? – недовольно поморщившись от звериного запаха немытого тела, исходившего от венгра, спросил Хекёр. - Извольте видеть, у еврея запрещенные предметы изъял! - бодро отрапортовал Жегошь, подавая оберштурмфюреру какие-то бумажки, свернутые в тонкую трубочку.

За спиной у капо, держась рукой за бок, явно только что отмеченный безжалостной дубинкой, стоял худой как скелет заключенный с нашитой на лагерной робе желтой звездой Давида. Вроде ничего особенного, заключенный как заключенный, разве что живые карие глаза выделяются на обтянутом восковой кожей лице. Но Хекёр сразу его узнал. Это был заключенный под номером 131313, легенда лагеря, известный и надзирателям, и их подопечным под кличкой "Счастливчик" или по-немецки "Glucklicher Mensch".

Уже давно весь многочисленный человеческий муравейник, населявший концлагерь, заметил, что над этим заключенным будто простер свои спасительные крылья какой-то неведомый ангел. Все началось с того, что он один единственный из группы заключенных, отправленных восстанавливать старую заброшенную шахту, остался в живых. Во время работы штольню завалило, двадцать человек остались под землей, через три дня выползти наружу удалось лишь одному - номеру 131313. Никто так и не понял, как удалось этому тщедушному еврейчику одними голыми руками разгрести тонны земли и не задохнуться в узком подземном коридоре. Через пару недель новое чудо - охраннику на вышке со вчерашнего перепоя почудилось, что заключенные блока "B" затевают побег, и он открыл по плетущейся на работу колонне лихорадочный огонь из MG 42. Смотри-ка, вокруг трупы лежат, а в центре стоит, растерянно озираясь, номер 131313, и у него не царапины.

Дальше - больше. Особо суеверные обитатели лагеря замечали, что вот уже больше года Счастливчика, а все уже знали, что зовут его Яков Бухштейн, облюбовавшая здешние места костлявая с косой как будто специально обходит стороной. Отбирают в бараке очередную группу для отправки в трубу, то есть в крематорий, а номер 131313 в этот момент оказывается среди заключенных, работающих на торфяных болотах, хотя на утренней поверке его даже в списках не было. Или вот еще пример - выстроят на плацу рабочую бригаду, идет вдоль рядов в накинутом на черный форменный мундир знаменитом белом халате великий и ужасный доктор Йозеф Менгеле, по лагерному "Ангел Смерти". Остановит на каком-нибудь доходяге взгляд своих стальных глаз, короткое движение мужественного арийского подбородка - и все, считай пропало, ждут заключенного жесточайшие муки в операционном бараке, отведенном под псевдонаучные исследования врача-изверга. И ни разу, послушайте, ни разу, взгляд Менгеле не останавливался на номере 131313.

Капо Жегошь ненавидел Счастливчика всеми фибрами своей черной, сволочной душонки. Он считал, что подобным существам не место на Земле. Но убить сам побаивался. Вдруг того охраняет какой-нибудь знаменитый еврейский демон Диббук, не ровен час отомстит... Поэтому-то он так сейчас и радовался. Представился прекрасный случай уничтожить проклятого еврея не своими руками, а руками САМОГО адъютанта коменданта лагеря.