Глубинная война

Пролог

Недалеко от берега Крыма мы бились на глубине. Вражеский диверсант слабел с каждым движением. Уцепившись левой рукой за ржавое железо затонувшего корабля, он пытался другой рукой отбить нападение. Вперед аквалангист выставил нож. Его глаза зло смотрели сквозь стекло маски прямо на меня. Враг все еще казался ловким и сильным, но, он был ранен. Я попал в него из подводного пистолета во время преследования. Потом заряды кончились, и пистолет сделался бесполезным. Тогда я погнался за противником с ножом. Впрочем, он тоже к этому моменту расстрелял по мне все заряды из своего натовского подводного оружия. Но, он не попал ни разу.

Погоня завершилась в мою пользу, потому что я был быстрее и в более легком снаряжении. Его же тяжелый акваланг давал возможность дольше пробыть под водой и уйти на большую глубину, но это было возможно только там, где такая глубина имелась. Но, в том месте дна, куда я загнал врага, такой глубины, куда бы он мог нырнуть, чтобы попытаться скрыться от меня, просто не было. Я прижал его к обломкам какой-то ржавой посудины, затонувшей, наверное, еще в Великую Отечественную. Но, это только мне казалось, что я загнал врага туда, куда нужно мне.

На самом деле, враг был хитер и отступал к своему подводному буксировщику, который я заметил на дне у борта затонувшего корабля лишь сейчас. Вот только я не позволю ему воспользоваться подводным транспортным средством, которое он тут припрятал, чтобы дальше скрытно подобраться к стальной сетке, закрывающей вход в бухту, и проделать проход в ней. В этом, видимо, и состояла вражеская боевая задача. Диверсантам нужно было заранее проделать проход, чтобы ночью совершить диверсию уже в самой бухте. Возможно, они готовились применить для атаки новейшие натовские подводные дроны.

Диверсантов было двое, но, одному совсем не повезло, потому что его схватили мои товарищи «морские дьяволы» прямо за работой, когда он специальными кусачками пытался резать стальную проволоку подводного заграждения. Я же, как самый быстрый пловец в нашем подразделении, пустился в погоню за его напарником. Но, враг не собирался сдаваться, хотя струйка крови, вытекающей из простреленного левого бедра, уже заметно окрашивала воду вокруг него. Диверсант хотел проникнуть на нашу секретную базу, но не тут-то было. Мы, подводные боевые пловцы, все-таки не зря съедаем свое усиленное питание, проводим ежедневные тренировки и выходим на патрулирование.

Он, конечно, был крупнее меня, но в поединке на ножах под водой разница в весовой категории не столь существенна. Тут больше решает ловкость, чем масса тела или даже сила мышц. И я, как оказалось, быстрее двигался и лучше владел под водой ножом, чем мой противник. Хотя это и был мой первый не учебный бой. Острая сталь проворно мелькала в моей руке. К тому же, я действовал ножом левой. И противник, которого, наверняка, обучали где-то в Британии или во Франции, даже не ожидал, что встретится в подводном бою лицом к лицу с левшой. Я атаковал нагло, как злобная мурена, неожиданно набрасываясь и раня врага. А он оборонялся словно какая-то большая рыбина, сильная, опасная, но неповоротливая.

Видя, что проигрывает, диверсант попробовал таранить меня своей массой. Оттолкнувшись от ржавого корпуса затонувшего корабля ногами в ластах и левой рукой, он рванулся ко мне, держа нож впереди, словно то был рог какого-нибудь нарвала. Но, изобразить из себя рыбу-меч у него все-таки не вышло, потому что я успел уйти в сторону и нанес удар ножом ему в корпус, хорошо попав клинком в область печени. После такого он, скорее всего, не выживет. Хотя и приказано стараться брать подобных субъектов живыми, но самому все-таки выжить нужно прежде всего. Потому мне наплевать, что капитан-лейтенант Самойлов потом снова будет материться. Главное, что я, кажется, остался жив и даже не ранен, а мой противник уже не жилец. Обмякнув, он перестал сопротивляться, а вода вокруг него быстро мутнела от крови.

Я вырвал свой нож из раны противника, одновременно другой рукой выбив из его ослабевшей руки импортный клинок. Отметив про себя ценность трофея, который бездарно сгинул на дне, я попытался буксировать раненого диверсанта к поверхности. Он еще был жив, потому что трепыхался немного, вот только мало что мог уже сделать в таком состоянии, больше напоминая продырявленный беспомощный мешок, из которого интенсивно вытекала кровь. Через несколько секунд он потеряет сознание. А пока вражеский аквалангист еще смотрел на меня ненавидящим взглядом сквозь стекло маски в бессильной злобе. Что ему еще оставалось? «Это тебе за наш Северный поток!» — хотел я сказать ему напоследок, прислонившись своей маской к его. Но, не успел. Мне казалось, что он просто пытается безоружной рукой зажать свою рану. А он, оказывается, нажал там что-то на своем поясе. И в этот момент рвануло. Диверсант оказался каким-то камикадзе или шахидом-самоубийцей, активировав самоликвидацию…

Глава 1

— Что там происходит, старшина? — прозвучало в наушниках.

— Быстрее, товарищ лейтенант! Я поймал! Держу его! Но, сил не хватает! Он вот-вот вырвется!

— Иду на помощь, держись там, Миркулов!

Лейтенант Дмитрий Томченко выскочил из-за скалы и увидел в свете подводного прожектора, что человек в огромном неуклюжем стальном водолазном скафандре, стоящий прямо над подводным кабелем, руками схватил продолговатый предмет, напоминающий торпеду с двумя тонкими манипуляторами спереди и с крылышками стабилизаторов сзади. Винт у этой штуковины бешено вращался, отчего продолговатый гладкий корпус скользил между металлическими захватами тяжелого водолаза, силясь вот-вот выскочить на волю. И лейтенант сразу узнал натовский многоцелевой подводный дрон.

— Ты с ума сошел, Миркулов! Эта штуковина может взорваться!

И действительно, в тот же момент произошел взрыв, но не слишком сильный. Во всяком случае, лейтенант, отброшенный взрывной волной обратно к подводной скале, сразу вскочил на ноги. Его тяжелый скафандр, как и он сам, тоже нисколько не пострадал, хотя и приложило спиной о камни неслабо. Но, внутренняя амортизационная система поглотила удар. Вообще-то, у этих новейших скафандров, разработанных советскими инженерами совсем недавно, запас прочности имелся очень большой. Впрочем, лейтенант и находился не вплотную к эпицентру, поскольку он к моменту взрыва еще не успел подойти достаточно близко по дну на помощь старшине.

А вот скафандр старшины Игоря Миркулова получил заметные повреждения. Во всяком случае, оба захвата взрывом оторвало. Водолаз лежал без движения. И не ясно было, погиб он или нет. Хотя с виду тяжелый скафандр выглядел все же, скорее, целым. Кроме оторванных захватов и разбитой оптики, других повреждений лейтенант не заметил. С виду металлическая оболочка скафандра не пострадала. Но, чудовищному давлению воды на этой глубине было достаточно найти лишь малюсенькую щелочку, чтобы ворваться внутрь скафандра и умертвить человека.

— Миркулов, Игореха, черт, ты жив там? — вызвал боевого товарища лейтенант по специальной подводной связи малого радиуса, переговоры по которой на расстоянии уже в полкилометра не мог услышать противник. Да и от перехватов толку будет мало, потому что канал автоматически шифровался, имитируя звуки, издаваемые китообразными, напоминающие щелчки, скрипы и свисты на высоких частотах, а специальный приемник и дешифратор преобразовывали их обратно в слова, звучащие в наушниках внутри скафандров.

Но, ответа не последовало. Миркулов молчал. А заглянуть внутрь не получалось, поскольку эти скафандры модели «Донный-14», внутри которых водолаз ориентировался и управлял своим погружением с помощью очков виртуальной реальности, не имели иллюминаторов или каких-то иных прозрачных частей. И человек в подобном облачении больше всего походил на полностью металлического шагающего робота. Потому понять, в каком положении находится старшина внутри своего скафандра, при отсутствии связи не представлялось возможным.

Но, было ясно, что их все-таки засекли, раз вражеский подводный дрон приплыл на место, чтобы проверить, что там происходит в районе залегания стратегического кабеля. Впрочем, этот натовский подводный аппарат самоликвидировался, рассыпавшись обломками по дну, а взрывчатку они под кабель уже заложили. И лейтенанту было не до того, чтобы искать среди камней, ракушек и водорослей уцелевшие части подводного беспилотника, которые можно будет отдать инженерам на экспертизу. А доказательства произошедшего и без того имелись, ведь видеокамеры и датчики скафандра зафиксировали все произошедшее, записав на носители. Потому Томченко сосредоточился только на спасении старшины.

Ситуацию немного облегчало то обстоятельство, что взрывом дрона Миркулова отбросило ближе к лейтенанту, а не в противоположном направлении. Недолго думая, Томченко подхватил своими захватами скафандр старшины. Запустив ранцевый двигатель, он поднялся над поверхностью дна и поплыл в сторону подводного катера, ожидавшего их за подводной скалой, со всей небольшой скоростью, на которую был способен скафандр, отягощенный перемещением собрата. И уже сидя в открытом подводном катере, созданном специально для достаточно скоростного перемещения водолазов в тяжелых донных скафандрах, лейтенант радиоимпульсом активировал взрывное устройство, заложенное под стратегический натовский кабель.

***

Когда я очнулся первый раз после взрыва, прямо перед моими глазами на темном фоне мигали тревожные красные надписи: «Критическая неисправность захватов!», «Нарушение целостности внешнего корпуса!», «Отключение оптических систем!», «Выход из строя системы ориентации!», «Замыкание цепи питания внешних устройств!», «Критическое падение напряжения!», «Система жизнеобеспечения переведена в аварийный режим!», «Неисправность компрессора!», «Недостаток кислорода!». И я даже не успел понять, где нахожусь, как снова потерял сознание.

Когда очнулся во второй раз, было темно и надписей не возникало. Но откуда-то почувствовался поток воздуха и послышались голоса. Первой мелькнула мысль, что попал в плен. Только говорили здесь исключительно на русском языке, и это меня немного обнадеживало, поскольку лежал, как бревно, не в силах пошевелиться. Но, судя по ощущениям, находился я на чем-то, вроде надувного матраса. Причем, сверху еще и надувное одеяло меня придавило. А руки мои, словно бы, плотно охватывали непонятные перчатки, под пальцами которых чувствовались какие-то твердые бугорки. Голову со всех сторон тоже окружало нечто мягкое.

Не в силах понять, где нахожусь, я прислушался к разговорам.

— Вот, подключение разъема определилось, пошла телеметрия! — говорил один.

— Ну и что там? — интересовался другой.

— Жив наш старшина там внутри! Вот что! — воскликнул третий. И в его голосе я уловил радостные нотки.

— Сейчас-сейчас, крышка уже поддается домкрату, скоро начнем вытаскивать, — говорил первый голос.

Тут и я почувствовал, как воздуха становится все больше, а потом с металлическим скрежетом распахнулся люк. Воздуха стало больше, а голоса сделались громче, но я по-прежнему ничего не видел. Кто-то говорил:

— Теперь только на заводе этот скафандр отремонтировать смогут. Доломали мы его окончательно!

— Да и наплевать, главное, достать нашего Игорька! — возразил другой. И тут же позвал:

— Эй, старшина Миркулов, ты слышишь меня?

— Наверное, он без сознания, — проговорил еще один мужской голос.

Мне уже стало понятно, что это они меня из какого-то скафандра достают. Вот только не понимал я пока, почему Игорем Миркуловым называют. Я же Костя Филатов. Правда, звание совпадало. Я флотский старшина-контрактник, так и есть. Тут кто-то из них потянулся ко мне, подняв с моего лица нечто, похожее на маску с непрозрачными массивными очками из черного стекла. И в ту же минуту я сперва зажмурился от света, а потом увидел фигуры молодых мужчин, склонившиеся надо мной.

— Живой, черт! — воскликнул плечистый рыжеволосый парень в синей морской робе.

Я смотрел на его круглое веснушчатое лицо, хлопая глазами, а он продолжал:

— Выкарабкался, братуха! Как же ты меня напугал! Думал уже, что взрыв тебя прикончил.

— Подожди, лейтенант, дай я его осмотрю, — оттеснив парня в сторону, надо мной навис мужчина за тридцать с умным вытянутым лицом в черной морской форме капитана-лейтенанта с характерным значком чаши, обвитой змеей, на погонах.

И я сразу понял, что это врач. А он потянулся ко мне руками и, нащупав пульс на шее спросил:

— Видишь меня? Говорить можешь?

Я не знал этого человека, как и остальных. Но, молчать дальше не имело смысла, потому произнес:

— Вижу. Говорить могу.

Вот только голос мой прозвучал, словно неродной, более низко и хрипло. А врач продолжал спрашивать с серьезным видом:

— Что-нибудь болит? Шевелиться можешь?

— Нет, боли не чувствую. А вот пошевелиться не могу. Словно бы весь зафиксирован, — честно ответил я.

Тут вмешался еще один моряк в робе, который до этого говорил о телеметрии, о каком-то там разъеме, а еще про домкрат:

— Так ничего удивительного, товарищ доктор, скафандр же обесточен, все приводы заклинены. Вот он внутри, поэтому, как в плену…

Тут перебил тот парень с веснушками, которого военный врач назвал лейтенантом:

— Раз ничего не болит, то давай я тебе помогу вылезти.

Он наклонился ко мне, и, просунув свои руки под мою голову дальше за шею, начал приподнимать.

— Осторожно, похоже, парень контужен, — сказал врач, помогая лейтенанту.

Вдвоем они не только приподняли меня, но и успешно потянули наружу из скафандра. Я помогал им, но все мои мышцы ослабли чрезвычайно, тело плохо слушалось, а голова кружилась. К тому же, подташнивало. О чем я сразу сообщил доктору. А он ответил:

— Ничего, Миркулов, все это вполне нормально при контузии. Жить будешь.

— Держись, Игореха, ты у нас теперь настоящий герой. Это надо же умудриться поймать натовский подводный дрон!

Я, разумеется, снова удивился, что меня называют не моим именем. Обстоятельства казались весьма странноватыми. Вокруг были незнакомые люди, но, явно свои, флотские. Я понимал, что спасли они меня при помощи какого-то непонятного скафандра, и это было хорошо, конечно. К тому же, они меня даже в герои уже записать успели. Вот только про натовский дрон я ничего не помнил. Зато помнил, что вражеского аквалангиста догнал и прикончил. И это произошло до того, как произошел взрыв. А потом непонятно, что со мной случилось? Вопросов у меня сразу же возникло множество. Но только никак я не думал, что стану после взрыва совсем другим человеком. А я понял, что стал им, когда вскоре обнаружил, что, к своему стыду, нахожусь внутри скафандра совершенно голым, а тело, которое вылезло наружу, благодаря усилиям лейтенанта и доктора, оказалось совсем не моим.

Глава 2

Когда меня поставили на ноги на какую-то картонку, придерживая с боков под локти, я рассматривал себя с большим удивлением. Руки и ноги сделались короче, а пузо стало потолще. Хотя накачанные мышцы тоже присутствовали. Но, не осталось ни одной родинки, которые были всегда до этого на мне, зато появились какие-то другие. Да и все мои татуировки, которыми я гордился, бесследно пропали. После самоосмотра я оглядел и помещение, в котором оказался. На потолке горели мягким теплым светом круглые плафоны, похожие на выпуклые иллюминаторы. Вокруг обнаружились не то стены, не то корабельные переборки. Сразу и не поймешь, но помещение казалось достаточно просторным.

Все было выкрашено в белый цвет, словно в больнице. Кое-где блестел начищенный светлый металл. Вдоль стен или переборок тянулись металлические шкафы с оборудованием. Причем, кроме мониторов, вроде привычных компьютерных, показывающих цветные графики непонятного назначения, имелись и круглые экраны, вроде радарных, а еще множество кнопок, подсвеченных красными и зелеными светодиодами. Помимо шкафов с аппаратурой, здесь стояли и верстаки с множеством инструментов, разложенных на поверхностях и торчащих из полувыдвинутых ящиков. Я сразу узнал дрель, машинку с отрезным кругом, паяльник, различные отвертки, молотки большие и маленькие, набор гаечных ключей разных размеров, накидных и обычных, виднелись и какие-то маленькие станочки, а также приборы со светящимися цифровыми индикаторами и подсоединенными проводами, о назначении которых я мог только гадать. А в центре всего этого технического нагромождения на длинной каталке специальной формы покоился тот самый скафандр, из которого меня извлекли только что. Ух и громадина из темного вороненного металла! Метра четыре, наверное, его рост! В рабочем положении выглядел, как если бы легковушку поставить вертикально на бампер. Но сейчас скафандр лежал на спине, а в его груди был открыт люк приличной толщины. Собственно, оттуда меня и достали.

И неужели же я сумел внутри такой штуковины работать, да еще, как говорят эти ребята, поймать какой-то там подводный дрон? И как только умудрился? Я же никогда не был до этого тяжелым водолазом! Впрочем, в такой работе есть и свои плюсы. Пребывание на глубине в подобном жестком снаряжении не требует процедур декомпрессии. Человек находится внутри, словно бы, в индивидуальной подводной лодке с автономной системой жизнеобеспечения. А погружение и всплытие можно осуществлять достаточно быстро. Вот только, насколько я знал, у нас подобных водолазных скафандров, вроде этого, никогда не изготавливали. Или, может быть, я просто не имел раньше допуска к подобным секретным образцам, а теперь заимел? Да и где же это я нахожусь? И я ли это вообще? Тело же не мое и имя другое! Но, ощущаю себя все-таки почему-то самим собой! Загадочное происшествие, ничего не скажешь!

Я не стал теряться в догадках, а прямо спросил у рыжеволосого веснушчатого парня, которого называли лейтенантом, и который помогал меня вытаскивать наружу:

— Что это за скафандр? И где это мы?

— Ты чего, не помнишь ничего, Игореха?

— Ни черта не помню! Память отшибло! — честно признался я. И добавил:

— Даже не помню, как тебя зовут, и как сюда я попал.

Парень посмотрел на меня удивленно, широко раскрыв свои крупные серые глаза, но ответил по существу:

— Так я же Дима Томченко, командир водолазов.

Доктор тут же проговорил:

— Да у него еще и амнезия. Тащи сюда носилки, Кирилл. Надо его ко мне в лазарет отнести.

И тот парень в робе, который что-то там говорил про домкрат, открывая мой скафандр, кинулся выполнять команду, скрывшись в соседнем помещении. И я обратил внимание, что двери здесь овальные и с высокими комингсами. Значит, я все-таки на корабле! И корабль этот весьма солидный, потому что дверь сделана из толстого металла и оборудована механизмами для герметичного задраивания.

Пока несли носилки, я продолжал расспрашивать рыжего:

— Так скажи, раз командир, как я попал сюда?

Он снова удивился:

— Ну ты даешь, Миркулов! Мы же с тобой вместе задание выполняли. Неужели не помнишь совсем ничего?

— Не помню, — подтвердил я.

— А что помнишь? — поинтересовался Томченко.

— Ну, помню, например, подводный бой с диверсантом, как ножом его в печень пырнул. Взрыв помню. А все остальное, что потом произошло, не помню и не понимаю, — сказал я правду.

Он посмотрел на меня уже даже как-то испуганно, проговорив:

— Сколько я с тобой служу, Игореха, ты при мне ножом точно никого не приканчивал. А вот взрывы бывали, конечно. Куда же в нашем деле без подводных взрывов?

— По-моему, у него температура поднимается, оттого и бред начинается, — сказал врач, заботливо закутывая меня в какой-то грязный серый халат, взятый с одного из верстаков и, судя по масляным пятнам, предназначенный для ремонтников.

— Так где же мы находимся? — продолжал я настойчиво спрашивать.

— На подводной лодке, в походе мы, — ответил рыжий лейтенант уже спокойнее, видимо, постепенно приходя к тем же выводам, что и доктор.

Теперь уже я удивился еще больше. Ведь никогда прежде мне не приходилось ходить на подлодках. Потому не мог ни поинтересоваться:

— И когда же мы отправились в такой поход?

Он ответил:

— Две недели назад отправились.

— А год сейчас какой? — уточнил я.

Снова взглянув на меня, как на сумасшедшего, рыжий ответил:

— Две тысячи двадцать второй год.

— Быть того не может! До взрыва же был двадцать четвертый! — выпалил я.

Тут вмешался врач:

— Не обращай внимания, лейтенант, он неадекватен. Такое бывает после контузии. Надеюсь, что выздоровеет, но не сразу. Сейчас ему покой нужен.

И в этот момент Кирилл, и еще один парень в матросской робе вернулись с брезентовыми носилками, куда меня и погрузили.

Меня понесли по коридору, а я лежал и осматривался, понимая, что подводная лодка, на которую меня занесло, не какая-то там дизелюха, внутри которых нас на Черноморском флоте учили ориентироваться на всякий случай, а, похоже, большая и атомная. А на таких я прежде никогда не бывал. Не доводилось. Коридор походил на тот, который имелся в купейном вагоне поезда. Повсюду были панели, имитирующие дерево, обрамленные полосками хромированного металла. Вот только, окон не имелось, зато закрытые двери по обеим сторонам коридора. И никаких тебе вентилей, трубопроводов и кабелей, как на дизелюхах, нигде не торчало. Да и какие-то приборы, вмонтированные в переборки, попадались на пути достаточно редко, а не были натыканы повсюду. На потолке горели такие же светильники, какие имелись в той просторной мастерской, откуда меня и вынесли двое крепких парней, одного из которых, как я уже знал, звали Кириллом.

А позади за носилками шел доктор. Серьезный мужчина в черной морской форме и с саквояжем в руке. Он молча смотрел на меня, но ничего не говорил по дороге. Впрочем, наверное, настоящему врачу и полагается быть задумчивым и немногословным. Кроме его шагов и ребят, которые тащили меня на носилках, тишину ничто не нарушало. По крайней мере, я не слышал даже приглушенного гула машин. И, судя по тому, что те, кто меня нес, уже преодолели по коридору расстояние в длину нескольких вагонов, перебравшись раза три через комингсы отсеков, субмарина была огромной.

Наконец-то врач открыл какую-то дверь направо с надписью на аккуратной металлической табличке: «карантинный изолятор». Парни вошли туда и остановились, опустив носилки на пол, откуда мне помогли подняться и уложили на койку, где уже была приготовлена постель. Причем, койка оказалась не узкой, а вполне удобной и с достаточно мягким матрасом. Помягче, во всяком случае, чем в вагоне поезда. Были тут и чистенькая пухленькая подушечка в наволочке, и простынка с одеялом. Все уже кем-то заботливо расстелено.

— Выздоравливай, Игореха! — пожелали ребята и, забрав носилки, ушли.

Я же остался наедине с доктором и тут же спросил его:

— А вас как зовут?

— Тарас Петрович Павленко, — терпеливо ответил он доброжелательным тоном, уже хорошо понимая, что я ничего не помню.

— С Украины? — спросил я.

— Да. Из Киева, — кивнул врач, присев на пустую койку напротив. Ведь изолятор оказался двухместным.

— Ну и как, по-вашему, когда же мы теперь Киев возьмем? — не удержался я от вопроса, который очень меня интересовал все время, пока продолжалась Специальная военная операция.

Глаза врача расширились от удивления, и он проговорил:

— Да что это с тобой, старшина? Почему мы должны брать Киев? Войны с немцами нет давным-давно.

— Ну да, войны, типа, нету, а есть только СВО, — согласился я.

А он спросил удивленно:

— Что это еще за СВО?

— Так, это же… — и я в несколько фраз рассказал суть происходящего.

Доктор недоуменно покачал головой, пробормотав:

— Это ж надо, какие выдумки! Дело с тобой, похоже, хуже, чем кажется. То, что ты только что выдал, парень, даже не следствие амнезии и не бред, а похоже больше на шизофрению. Возможно, у тебя из-за контузии более серьезное повреждение мозга, чем я предположил поначалу.

И тут до меня начало что-то доходить, потому что вспомнил: лейтенант же сказал, что у них тут 2022 год, а не двадцать четвертый. То есть, все больше деталей указывало на то, что после того подводного взрыва я перенесся сквозь время, вселившись своим сознанием в тело этого водолаза с подлодки, который тоже от подобного взрыва пострадал. Неужели я сделался тем самым пресловутым «попаданцем», как в дурацких книжках? А, если так, то я, получается, уже наболтал много лишнего. Может, у них тут СВО и не проводят? Или вообще, вокруг какая-то другая параллельная реальность? Вот и получается, что врач про шизофрению заговорил. Мне стало страшно, что из-за этого спишут со службы. И что я тогда буду делать в этом незнакомом мире, если он для меня полностью чужой? А вот стать тяжелым водолазом на атомной подлодке я, пожалуй, смогу. Мощный подводный скафандр мне понравился, как и интерьер подводного корабля. Да и ребята служат, вроде бы, неплохие. Во всяком случае, ко мне отнеслись заботливо, может и помогут заново скафандр этот необычный освоить? Так что постараюсь вписаться на новом месте, а не строить из себя шизофреника своей болтовней. И потому я немедленно прикусил язык, сказав коротко:

— Просто голова кружится и знобит, вот и несу всякий вздор.

Глава 3

Тарас Петрович еще раз внимательно осмотрел меня. Потом вынес вердикт:

— Ладно. Пока выводы, конечно, делать рановато. Поспать тебе надо.

И врач, сделав мне укол, удалился, сказав на прощание:

— Зови, если совсем плохо станет. Кнопка вызова у тебя над головой. Только не вздумай зря нажимать!

Мне, на самом деле, было не по себе, слабость одолевала, голова кружилась и спать хотелось. Потому и заснул почти сразу же, как за доктором закрылась дверь. Засыпая, вспоминал книжки про попаданцев, которые читал. Но там, почему-то, все больше во времена Сталина попадали или вообще в Империю Российскую. А тут почти наше время. Разница два года — это же совсем ерунда! Так что приживусь, пусть и в другом теле. Главное, что живой все-таки. Остальное — дело наживное. С этой мыслью я и заснул.

Проснулся из-за того, что кто-то тормошил меня за плечо, а я, оказывается, лежал, отвернувшись к переборке. Повернув голову, я увидел, что это тот самый черноволосый и черноглазый матрос, который нес меня на носилках вместе с Кириллом.

— Эй, Игореха, как ты? Я еду тебе принес с камбуза.

Весть о еде и соответствующий запах горячего свежего борща подняли меня с койки. Усевшись на ней возле небольшого столика, похожего на тот, который имеется в любом купе поезда, я увидел перед собой не только металлическую миску с борщом, но и пару бутербродов из белого хлеба с красной икрой, обильно насыпанной поверх масла. Да еще второе имелось: компот из сухофруктов и что-то вроде пончика. А кормили тут весьма неплохо! Вдохнув ароматы, исходящие от еды, я сказал парню:

— Я в порядке. Не помню, как тебя зовут, братуха, но за еду спасибо!

— Я Гарик Мовсесян, химик-санинструктор, — представился он. И добавил:

— Я врачу помогаю. Знаю, что ты память потерял после взрыва. Хоть сам этот взрыв запомнил?

— Не. Ни черта не запомнил, — проговорил я, хлебая борщ из ложки. Предложил ему:

— Вот, Гарик, возьми один бутерброд, угощаю. Да расскажи мне что-нибудь. А я послушаю. Может и вспоминать чего начну.

— Так, про что рассказывать? — не понял Гарик, но бутерброд взял охотно.

— Ну, хотя бы про этот наш корабль расскажи, где сейчас находимся, — попросил я.

— Это огромная подводная лодка, экспериментальный многоцелевой атомный подводный крейсер. Новейший, между прочим. Всего год, как достроили его. Потом испытательный поход был на три месяца в Арктике. После этого все недоделки на заводе долго устраняли. И вот сейчас в первый дальний поход вышли, — объяснил он. Потом не удержался, спросив:

— Что, и этого тоже не помнишь?

— Не помню. Дальше рассказывай. И с подробностями. Интересно мне, например, как подлодка называется и что за проект?

— Называется «Комсомолец», в честь подводной лодки К-278 с таким же названием, тоже экспериментальной, но погибшей в Норвежском море в результате пожара в 1989-м году. На той подлодке установили рекорд по глубине больше километра. А наша может погружаться на три…

— Чтобы на три километра подлодка погружаться могла, я никогда не слышал! Да и за счет чего? Есть же предел прочности! — удивился я, даже перебив парня.

Но, Гарик продолжал:

— Ну, так при строительстве новые сплавы секретного состава применили, которые выдерживают давление на больших глубинах. Да и конструкция сверхпрочная. Все лучшее взято от тех же «Акул». Короче, отличный подводный крейсер получился для выслеживания и уничтожения натовских подлодок из глубины. А еще, как база тяжелых водолазов используется. И не только. У нас тут все втройне: три прочных корпуса, три атомных реактора, три винта. Скорость, кстати, в подводном положении до сорока пяти узлов развить можем легко. И фиг угонятся за нами американские эсминцы! А проект называется «Касатка», в память о старых русских подлодках, построенных в самом начале прошлого века, еще до революции. Как раз на столетие тех лодок наш проект и утверждали в ЦК КПСС.

Я был, конечно, немало удивлен характеристиками субмарины. Но, еще больше меня удивило упоминание парнем ЦК компартии и само название «Комсомолец». Ведь нет давно ни ЦК КПСС, ни комсомольцев. Или это у нас там нету, а здесь есть? Надо срочно выяснить.

И я задал Гарику новый наводящий вопрос:

— А ты сам не комсомолец, случайно?

Он охотно кивнул:

— Комсомолец, как и ты тоже.

— Так я и этого не помню, — сказал я, хотя сам, разумеется, точно знал, что никогда комсомольцем не был там, в той другой жизни до взрыва.

— Ничего, я к тебе нашего комсорга пришлю, Пашку Филимонова. Он и напомнит про все комсомольские обязанности, а еще и политинформацию тебе проведет. Это он любит. Поболтать — его хлебом не корми. А я побегу уже. На вахту надо заступать.

Забрав грязную посуду, оставшуюся после моей трапезы, парень ушел, а мне захотелось отлить. К счастью, гальюн обнаружился прямо в каюте. В отдельном маленьком помещении имелись стальной унитаз, как в поезде, и душ, висящий над дыркой в полу, который служил и краном, потому что отдельного крана не было. Сэкономили, наверное. Впрочем, чтобы удовлетворить естественные потребности и привести себя в порядок, хватало и этого. Тут и обратил внимание на самого себя уже пристальнее, благо, имелось в душевой узкое и длинное зеркало, вделанное в переборку.

На меня смотрел совсем другой парень, не я: не брюнет, а шатен с короткой каштановой шевелюрой вьющихся волос и с серыми глазами. Но, в целом, все обстояло не так уж плохо. Не уродлив, скорее, приятной наружности. Девкам, скорее всего, понравлюсь. Значит, жить дальше можно и в таком виде. Так я сразу для себя и решил, немного повеселев. Да и самочувствие уже сделалось получше. Все-таки у водолаза должен быть крепкий организм. Не каждого же берут на подобную работу, а только тех, кто по здоровью подходит. После душа я нашел на соседней койке полотенце и вытерся. Потом улегся обратно. А что еще оставалось, если одежду никакую не выдали. Так голым и лежал под простыней, да еще и укрывшись одеялом. Воздух подавался прохладный, кондиционированный.

Впрочем, долго оставаться в одиночестве мне не пришлось. Дверь в каюту-изолятор открылась, и в проеме показался широкоплечий коренастый моряк с добрым круглым лицом и носом картошкой, одетый в робу, и с красной папкой подмышкой.

— Пашка, что ли? — спросил я.

— Узнал, черт! А Гарик сказал, что ты память потерял начисто после взрыва, — осклабился гость.

— Так это потому правильно угадал, что Гарик предупредил, мол, Пашка скоро придет политинформацию проводить, — признался я.

Он не стушевался, а сел напротив и проговорил, раскрыв папку у себя на коленях:

— Ну, тогда давай, проведем. А то что же за комсомолец такой, который не в курсе международного положения?

— И что там за положение? — поинтересовался я.

И он выдал:

— Да не очень хорошее оно, прямо скажу. Гражданская война на территории Югославии идет уже десятый год полным ходом, последние два года с новой силой. Натовцы снабжают мятежников оружием. Сначала поставляли легкое вооружение, теперь дают танки и ракеты. Страны Варшавского Договора ввели миротворцев в Сербию, а Натовцы ввели своих в Боснию и Герцеговину. Фактически, там идет война по Корейскому сценарию 1953 года, когда США поддерживали Южную Корею против Северной Кореи. А в последнее время дело усугубляется тем, что мятежники массово применяют беспилотные летательные аппараты, запуская их уже не только по военным Сербии, а и по объектам Варшавского Договора. Да и ракетами наши пограничные территории стали обстреливать мятежники. А ракеты натовские, конечно. И ситуация в любой момент грозит перерасти в ядерную войну. В Париже и в Лондоне уже открыто по телевидению обсуждают, как будут бить ракетами по целям в ГДР и в Польше, и даже в СССР. А мы все не отвечаем в полную силу, поскольку наше правительство выступает за мир во всем мире и пытается решить конфликт дипломатическим путем. А они, тем временем, диверсантов забрасывают к нам. Вот такие сейчас дела.

— А что еще в мире творится, кроме войны в Югославии? — поинтересовался я, удивившись, конечно, тому, что только что услышал.

— Так еще Израиль с Ливаном и Сирией воюет, опять же, при поддержке США, которые дают израильтянам оружие. В Афганистане гражданская война продолжается. На границах Индии и Пакистана все время вооруженные инциденты. И всюду американцы свое оружие поставляют. А мы создаем им ассиметричные угрозы в Никарагуа и в Венесуэле. Так что и у пиндосов под боком тоже жарко.

— А про наш поход что скажешь? Куда идем? — спросил я.

Комсорг хитро прищурился и пробурчал:

— Это как раз секретные сведения. Идем на большой глубине. Двигаемся скрытно и бесшумно. Маршрут известен командиру и его помощникам, а нам они докладывать не обязаны.

— Ты не рассказал, что сейчас в СССР, — напомнил я Пашке, уже четко поняв, что Советский Союз тут не развалился, а существует в прежней поре, как он был в какие-нибудь восьмидесятые годы прошлого века. Да еще и не один существует, а с союзными странами Варшавского Договора. Я в прошлой жизни периодом распада СССР как раз очень интересовался, статьи на эту тему читал в интернете в свободное от службы время, если такое выпадало. Да и деда своего, который когда-то был коммунистом и даже занимал должность в горкоме, расспрашивал о тех временах. Потому мне был весьма интересен здешний расклад на политической карте мира.

Комсорг взглянул на меня как-то странно, потом рассказал и о родной стране:

— У нас в Советском Союзе все хорошо. Это Запад постоянно загнивает, еле выбирается из кризисов, а у нас сплошные успехи. Все больше стран в мире закупают советские вооружения, танки и самолеты. Успешно развивается космическая спутниковая сеть и единая информационная система стран СЭВ на ее основе, созданная в пику капиталистическому интернету, с проникновением которого мы боремся, как с идеологически вредным явлением. Развивается отечественная отрасль вычислительных машин и микроэлектроники. Единая система железных дорог теперь соединяет Камчатку, Чукотку и Магадан с Европейской частью страны. Строится и БАМ-3 параллельно двум первым, но севернее. Развивается туризм по местам боевой славы и трудовых подвигов советского народа. Завершается строительство тоннеля на Сахалин. Культура достигла больших высот. Народ почти отучился ругаться матом, а вредным привычкам предпочитает здоровый образ жизни. Каждая семья обеспечена отдельной жилплощадью. Образование у нас лучшее в мире, а наука никак не хуже западной. Дефицит товаров народного потребления в последние годы полностью ликвидирован. Продовольственная безопасность обеспечена за счет развития сельского хозяйства. А наши армия и флот, как и ядерный щит страны, сильны, как никогда.

— А коммунизм уже построили? — поинтересовался я.

— Нет. Коммунизм признан партией той целью, к которой нужно стремиться. А пока у нас развитый социализм, — сказал комсорг серьезно. Потом еще раз внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Ты же раньше, вроде бы, не особенно политикой интересовался? А сейчас вопросы задаешь, словно тебя подменили.

— Так это потому, что ничего не помню. Вот все и интересно, — выкрутился я.

Глава 4

Когда Пашка ушел, я лежал на койке и думал о том, что никогда больше не увижу своих родных. Теперь я, фактически, сирота, заброшенный по воле судьбы в чужой и малопонятный мир. Правда, после политинформации для меня кое-что прояснилось. Во всяком случае, стало понятно, как лучше вести себя, чтобы не казаться подозрительным, а сойти за своего. Потому и не стал пока задавать другие вопросы. Хотя спросить хотелось о многом. И, самое главное, мне хотелось знать, благодаря чему же в их реальности уцелел Советский Союз? Причем, я понимал, что точка расхождения этого параллельного мира с нашим отстояла во времени не так уж и далеко, раз происшествие с гибелью подлодки «Комсомолец» имело место и у них. Значит, иной вариант реальности начал складываться уже после 1989 года. И я очень хотел узнать, что же произошло такое, из-за чего остановились процессы распада не только СССР, но и его союзников. А, насколько я помнил, в военный союз Варшавского договора входили, кроме самого Советского Союза, еще семь стран: ГДР, Польша, Чехословакия, Румыния, Венгрия, Болгария и Албания. То есть, все те страны Восточной Европы, которые после развала СССР переметнулись на сторону НАТО.

Все эти страны, бывшие союзники, очень быстро оказались предателями дела социализма, может быть, кроме ГДР. Ведь Восточную часть Германии никто особенно и не спрашивал, когда советское руководство открыто сдавало союзную страну врагам, причем, без всяких компенсаций, а лишь под словесные заверения «западных партнеров» о том, что НАТО всегда будет помнить этот жест доброй воли со стороны Горбачева и никогда не сдвинется на Восток ни на дюйм. А то, что устным обещаниям западных политиканов грош цена, доверчивый бывший комбайнер не сообразил. Или сделал вид, что не понял насущную необходимость в подписании хотя бы какого-нибудь внятного договора, где были бы четко прописаны натовские обязательства не расширяться. Некомпетентность Горбачев проявил ужасающую. Или же был он вовсе не доверчивым дурачком, а ушлым шпионом-вредителем, внедрившимся в высшее руководство СССР, чтобы взорвать главную социалистическую страну изнутри? В любом случае, умер он спокойно и в достатке. А никакого разбирательства его преступлений против всего советского народа и союзников, которых он предал, не то по недомыслию, не то со злым умыслом, так и не случилось.

Здесь же произошло нечто такое, что остановило Горбачева от катастрофического окончания его «перестройки». Может быть, жестко сработал ГКЧП? Или, все же, нашлись в советской элите люди, верные присяге СССР, которые все отыграли назад в последний момент? Я пока не знал ответов, но комсорг уже прояснил мне, что гражданская война на территории Югославии идет и в этой реальности, хотя ее начало, похоже, сдвинулось во времени вперед. А вот с Украиной здесь все, похоже, в порядке. И никаких боевых действий на ее территории не ведется, что само по себе настраивало меня на оптимистический лад. С этим настроем я снова заснул.

А экспериментальный подводный крейсер в это время двигался на глубине полторы тысячи метров со скоростью тридцать семь узлов. Во всяком случае, так сказал мне санинструктор. Причем, уникальные механизмы огромной подлодки, полностью разработанные советскими инженерами-конструкторами и изготовленные до самого последнего винтика советскими рабочими, действовали почти бесшумно. И мне, чтобы ощутить работу механизмов, как едва слышимый отдаленный гул, нужно было прикладывать ухо к самой переборке. Потому внутри казалось, что подлодка стоит на месте. Никакой вибрации не чувствовалось, а ни иллюминатора, ни монитора, куда бы транслировалась картинка с внешней видеокамеры, в моем медицинском изоляторе, разумеется, не имелось. И мне пока оставалось только спать, да размышлять о своем новом положении в часы между приемами пищи и посещениями, которыми баловали меня члены экипажа.

Видимо, моим состоянием товарищи интересовались всерьез, раз в следующее посещение, уже после того, как меня осмотрел судовой врач еще раз, определив улучшение, ко мне пришли сразу два офицера. Первым оказался тот самый лейтенант Дима Томченко, который приволок меня на подводную лодку в поврежденном после взрыва скафандре. А вторым был немолодой мужчина с хищным профилем худого лица и абсолютно черными глазами, напоминающими цветом ночную тьму. Оба посетителя были тщательно выбритыми и одетыми в черную советскую форму подводников. У черноглазого имелись погоны капитана третьего ранга, или сокращенно кап-три.

— Это наш особист Георгий Альбертович Беридзе, — сразу представил мне старшего по званию лейтенант, уже смирившись с тем, что я ничего не помню.

«Хм, особиста командир водолазов приволок неспроста», — мелькнула у меня мысль. И точно. Беридзе сразу начал задавать вопросы:

— Меня очень интересует, как вам удалось поймать захватами скафандра натовский автономный подводный дрон, управляемый искусственным интеллектом. Разработка американская, надо сказать, новейшая. Используется для патрулирования вдоль глубоководных кабелей. И еще никому на всем нашем флоте подобного не удавалось. Ни один водолаз пока не смог настолько близко пообщаться с такой штуковиной, тем более, схватить ее. Возможно, вы вспомните, старшина, какой именно режим захватов скафандра был активирован у вас в тот момент? Это очень важно для разработки мер противодействия вражеской технике.

Я ответил честно:

— Ничего не помню, товарищ капитан третьего ранга, хоть расстреляйте.

Беридзе недобро ухмыльнулся:

— Зачем же расстреливать? Просто не подпишу после выздоровления вам допуск к водолазному оборудованию. Оно у нас очень секретное. А раз вы навыки утратили по причине контузии, так кто же виноват, кроме несчастного случая? Вот и все, закончится ваша водолазная карьера. Будете помогать на камбузе до окончания похода. А потом мы вас на берег спишем. Так что в ваших же интересах, старшина, вспомнить все детали. И побыстрее вспоминайте. Даю вам восемь часов.

После этого особист ушел, а лейтенант остался. Он уселся на пустую койку напротив и смотрел на меня так внимательно, словно видел впервые. Потом сказал откровенно:

— Ох, не знаю я, Игореха, что с тобой делать? Я понимаю, конечно, что ты все забыл из-за проклятой контузии, но Беридзе не отстанет. Ему наплевать на твое состояние. Он въедливый у нас. Ему докладывать скоро надо об этом инциденте, вот и нервничает.

Я спросил удивленно:

— Кому же он будет докладывать с такой большой глубины посередине океана? Отсюда, наверное, даже радиоволны мощнейших передатчиков до поверхности не дойдут. Ну, если только антенна на специальном буе не вынырнет, да на спутник не передаст.

Лейтенант объяснил:

— Сейчас подходим к точке рандеву с одним из наших советских траулеров, оборудованных аппаратурой связи особого назначения. Только с ними на связь и выходим, причем, на частотах китообразных общаемся. Прямо с глубины остронаправленные сигналы посылаем, чтобы исключить перехват. Другими способами не радируем, чтобы секретность полную соблюдать, иначе натовцы легко подлодку запеленговать могут. У них теперь искусственный интеллект за радиоэфиром следит круглосуточно, а антенны, беспилотники и спутники наблюдения у них повсюду. Так что даже наши радиопередачи на спутник отследить могут. Поэтому мирные рыболовецкие траулеры двойного назначения для нас так важны. Они являются нашей военной хитростью. А по каким координатам эти траулеры спецсвязи находятся на нашем маршруте в контрольных точках, то лишь командиру корабля известно, да этому Беридзе. Но, раз нервничает особист, значит, очередной сеанс связи состоится в ближайшие сутки-двое. А когда ты вспомнить сподобишься более подробно историю с этим натовским дроном, черт его знает.

— А если и вовсе не вспомню за эти восемь часов, которые Беридзе мне дал? То особист и в правду на берег меня спишет, что ли? — спросил я.

Лейтенант покачал головой:

— Беридзе легко может и такое устроить. Потому постарайся вспомнить, Игореха!

— Так ведь не вспоминается! Совсем ничего вспомнить не могу, что здесь со мной до этого подводного взрыва произошло. Мне вообще память отшибло! Я даже про своих родителей не помню ничего. Даже то, как их зовут забыл. Да и свое имя и фамилию не вспомнил бы, если бы вы все сразу мне не назвали. Только звание свое помню, что старшина, и что водолаз, а больше ничего! Понимаешь? — воскликнул я.

Тут Димка Томченко снял черную пилотку с красной звездочкой, почесал в затылке и выдал предложение:

— А давай поступим так. Скажу тебе честно, поскольку водолазов-глубоководников у меня под командованием всего трое, и один из них ты, то я очень заинтересован, чтобы вы все были в порядке. Сам понимаешь, хорошего водолаза быстро не обучить. Да и взять на подводной лодке подходящего человека негде. Потому я лучше с тобой поработаю, чтобы все навыки твои восстановить. А я уверен, что они у тебя остались, хотя бы на подсознательном уровне. Раз ты все-таки помнишь, что старшина и водолаз. Ты же лучшим считался в нашей группе! Даже лучше меня. Так что, как только доктор позволит, я сам начну тебя заново тренировать и, надеюсь, что ты постепенно все вспомнишь. Сейчас же нам необходимо сделать вид, что ты вспомнил, как ловил эту проклятую торпеду с лапками. Я же тоже кое-что видел. Да и камеры скафандров зафиксировали что-то. Кирилл, наш техник, вытащит данные из твоего разбитого скафандра. Вот и додумаем вместе этот эпизод нашей подводной работы. И ты потом расскажешь этому Беридзе, что вспомнил какие-то детали. Он их в свой рапорт внесет и передаст наверх. А тебе новый допуск подпишет. И тогда все останутся довольными. И начальство, и мы. А Беридзе отстанет. Лады?

— Лады, — согласился я на подлог, понимая, что ничего другого и не остается, если хочу и дальше служить водолазом на этой подлодке.

Глава 5

Следующий посетитель оказался и вовсе необычным. Мужчина лет сорока явился ко мне в изолятор в гражданской одежде, в обыкновенных брюках серого цвета и в серой водолазке. Но, самое интересное, что он отпустил довольно приличную бороду, хотя, насколько я помнил, никакая борода в ВМФ СССР уставом не предусматривалась. Впрочем, долго гадать не пришлось, поскольку очередной гость сразу представился:

— Михаил Семенович Анненский, научный руководитель.

И, окинув меня взглядом, поинтересовался:

— Как вы себя чувствуете, молодой человек?

— Спасибо. Уже получше, — ответил я.

А сам с интересом разглядывал этого человека с высоким лбом, обрамленным залысинами, с умными карими глазами под очками в оправе из нержавейки, и с прямым носом. Я не удержался, полюбопытствовал:

— Вы научный руководитель от судостроительного завода? В смысле, изучаете поведение механизмов подлодки в походных условиях, или же что-то другое исследуете?

Он протянул:

— Врач, конечно, предупредил меня, что с памятью у вас плохо после контузии. Но, я не думал, что до такой степени. Я океанолог. Вы же, как водолаз, проводите для меня исследования океанского дна и его обитателей. Фактически, мы вместе работаем.

— Простите, но я не помню, — признался я честно.

— Да, разумеется, все из-за вашей контузии, я понимаю, — пробормотал он. Потом добавил:

— Тогда давайте, Игорь, я вам напомню. Постараюсь кратко. Советская наука обязана использовать все возможности для изучения еще неразгаданных загадок нашей планеты. Потому по заданию Особого Бюро Океанографии мы проводим комплексные исследования тайн океана. И, разумеется, используем для этого все возможности, предоставленные нам подводным флотом. Эта экспериментальная субмарина погружается гораздо глубже предшественниц, потому мы в научном сообществе не могли игнорировать подобную уникальную возможность не только пропутешествовать на больших глубинах от нашего советского Заполярья до самой Антарктики, но и использовать уникальные возможности глубоководных водолазов, оснащенных новейшими скафандрами, позволяющими человеку находиться на глубине до пяти километров. И с вашей помощью мы изучаем не только океаническое дно, но и придонные водные слои, их состав, глубинные течения и химию процессов, придонную флору и фауну.

Как я понял со слов ученого, советская система здесь вовсю стремилась использовать двойное назначение промышленной продукции. В данном случае, военный подводный крейсер использовался одновременно в качестве базы для научных изысканий. И в этом, в сущности, ничего удивительного не было, кроме того, что здесь сумели неплохо наладить эффективное взаимодействие военных моряков-подводников и ученых. Приятное с полезным, как говорится. И я поинтересовался:

— Так какова моя роль в ваших исследованиях, Михаил Семенович? Полагаю, не самая последняя, раз вы пришли проведать меня?

Он кивнул:

— Да, Игорь. Вы очень много мне помогали. За что я и хотел выразить свою признательность. Но и поинтересоваться, конечно, собирался, когда сможем продолжить совместную работу?

— Думаю, что не так скоро, поскольку после контузии мне придется и свои водолазные навыки восстанавливать. А сколько времени это займет, не знаю, — честно ответил я.

Ученый внимательно посмотрел на меня, потом произнес:

— Я уверен, что вы быстро восстановитесь. У вас есть подходящие личные качества: упорство, внимательность, выносливость и работоспособность. А еще вы неплохо разбираетесь в технике, поскольку никогда не подводили меня с использованием специального научного оборудования. Да и подводную природу вы очень любите. Так что желаю вам, молодой человек, скорейшего выздоровления.

После этого океанолог ушел, а я задумался о том, что, оказывается, тот парень, который раньше владел вот этим телом, доставшимся мне, ученым помогал, и в исследовательской технике разбирался, и природу подводную любил. Вот только я не мог до сих пор понять, что же с ним произошло после этого подводного взрыва? Неужто мы с ним просто поменялись нашими сознаниями? Тогда ему, настоящему Игорю Миркулову, не слишком повезло. Как минимум, он там, на моем прежнем месте, в моем бывшем теле Кости Филатова, получил серьезные ранения, даже если и жив остался. Да и та моя служба боевого пловца-аквалангиста еще более опасная, чем здесь. Во всяком случае, мне так казалось на первый взгляд. Хотя риск у водолаза-глубоководника не сильно меньше. И там и тут можно погибнуть в любой момент.

Мне казалось странным, что никаких воспоминаний от того парня, на месте которого очутился я, не осталось. А таковые были бы мне очень полезны. Кстати, в тех книжках про попаданцев, которые я читал до своего собственного попадания, в большинстве случаев, в новом теле сохранялась какая-то старая память. Здесь же не имелось ничего, кроме меня самого и моих собственных воспоминаний. Словно бы матрицу моего сознания залили на специально зачищенный носитель. И мне теперь предстоит с этим жить, учась обходиться без воспоминаний о прошлом своего тела, прожитом в этом мире. Задачка, конечно, весьма непростая. Поскольку все навыки жизни в этом социуме придется мне нарабатывать заново.

Ведь получалось, что я ничего не знал ни о своем здешнем детстве, ни о родителях и прочих родственниках, ни о своей девушке, если таковая имелась. А вряд ли ее не имелось у здорового молодого парня вполне симпатичной наружности, которым тут оказался я. Или вот про друзей не знал тоже ничего. Правда, с сослуживцами дело обстояло немного проще. Похоже все те, кому я не был безразличен, навестят меня за то самое время, пока очухиваюсь после контузии. А через них, глядишь, побольше и о себе самом разузнаю.

Хорошо бы, конечно, рассмотреть личные вещи, принадлежавшие Игорю Миркулову. Может быть, там найду какие-нибудь зацепки о здешней своей биографии? Мне же еще, наверняка, анкеты предстоит заполнять какие-нибудь. В СССР, насколько я знал от деда, всякую бюрократию обожали. И вряд ли тут у них цифровизация в двадцать втором году достигла таких же высот, как у нас к двадцать четвертому году. Если совсем ничего не выйдет, то придется мучить вопросами о себе хоть того же химика-санинструктора Гарика. Так я решил для себя, когда ко мне в изолятор пришли еще двое парней в синих матросских робах.

Оба парня обладали крепко сбитыми фигурами с широкими плечами. Они остановились на пороге, уставились на меня с непонятными ухмылками, да так и смотрели с полминуты. Потом один из них, лысый и немного полноватый, сказал другому, который был похудее, немного повыше и с блондинистыми волосами, постриженными коротко:

— Надо же, Вася, он нас не узнает!

— Да. Димка, похоже, не соврал, — протянул второй.

Я догадался, что речь шла о лейтенанте Томченко, потому проговорил:

— Как лейтенант сказал, так и есть. Ничерта я не помню. Но вы проходите, не стесняйтесь, заново знакомиться будем.

— Хм, даже так. Не ожидал такого поворота. Ну, да ладно. Всякое в нашем деле бывает. Держи клешню, Сашка Барченко я, второй номер водолазной группы, — протянул мне руку лысый.

— А я Вася Меньшов, третий номер, — протянул руку блондин.

Я понял, что навестить меня пришли самые ближайшие товарищи по водолазной службе. Вспомнив свой недавний разговор с Томченко, я сделал вывод, что теперь уже знаю всю свою команду. Ведь получалось, что водолазом под первым номером был я сам. В сущности, в своей прошлой жизни, в которой я служил боевым пловцом, «ластоногим морским дьяволом», кое-какое представление о работе водолазов-глубоководников у меня все-таки имелось. Коллеги, как-никак, такие же покорители глубин. Только я и подобные мне специализировались на деятельности в достаточно поверхностном водном слое до сотни метров в глубину, а эти ребята-глубоководники погружались, как я уже знал, на километры за счет своих жестких скафандров. А без них даже с самыми продвинутыми дыхательными смесями и с долгой декомпрессией глубины больше нескольких сотен метров покорить для человеческого организма просто невозможно.

Пожалуй, глубоководные водолазы стоят ближе к каким-нибудь космонавтам, чем к обычным дайверам или даже к профессиональным аквалангистам, вроде меня. Ведь работали эти парни в очень агрессивной среде глубинных водных слоев, холодных и находящихся под огромным давлением. И риск для них, конечно, был постоянным спутником. Лишь мастерство инженеров, сконструировавших удивительно прочные и удобные жесткие скафандры для глубоководного погружения, спасало им жизни. А в прочности подобного скафандра я убедился лично. Раз даже близкий взрыв не сумел создать в нем прореху, а я внутри отделался лишь контузией, следовательно, запас прочности имелся очень значительный.

Потому я сказал совершенно искренне, улыбнувшись парням:

— Ребята, я очень рад вас видеть!

— А, вспомнил, наконец, Игореха! По глазам вижу, что вспомнил! — обрадовался Сашка и полез обниматься, приговаривая:

— Живой, черт, а это главное! А что память потерял, так это не беда. Не дрейфь, поможем тебе все вспомнить.

— Да тебе сейчас, Игореха, надо бы сначала навыки профессиональные восстановить. А все остальное потом постепенно вспомнится. Да и для чего тебе все другие воспоминания? Меньше знаешь — крепче спишь! А вот наш водолазный навык — это самое главное! — высказался Вася, тоже обнимая меня.

А Сашка вторил ему:

— Это точно! Мы работаем на глубинах, потому что никакой телеуправляемый необитаемый аппарат, даже робот, оснащенный искусственным интеллектом, не может пока полноценно заменить человека. Эти глубоководные натовские дроны только для простейших задач годятся. Ради наблюдения, для патрулирования вдоль донных кабелей или для установки мин они еще сойдут, а все остальное для них пока слишком сложно. Мы же много чего на больших глубинах делать можем. Да хоть затонувшие корабли поднимать, если надо. Наши автономные глубоководные скафандры многое позволяют. Мы в них словно космонавты в открытом космосе.

— Да, как космонавты, только подводные и бронированные, — поддакнул Вася.

Глава 6

Насколько я знал, в той реальности, откуда я сюда попал, тоже применялись жесткие скафандры для глубоководных погружений, сохраняющие внутри обычное атмосферное давление, подобно индивидуальной подводной лодке. Но, успехи разработчиков подобных «костюмов» выглядели гораздо скромнее. Кажется, максимально на 610 метров человек в жестком скафандре погружался. А здесь просто какая-то техническая революция в сфере глубоководных технологий имеет место. И это совсем не то, конечно, как там у нас было, а принципиально новый уровень.

У нас же как водолазы на глубинах работали? На дыхательных смесях в полужестких скафандрах, а то и вообще эксперименты на людях одно время проводились с жидкостным дыханием, насилуя человеческий организм. И все ради того, чтобы всего лишь на глубине в пару сотен метров поработать несколько часов в мутной ледяной воде, а потом неделю, а то и дольше, сидеть в декомпрессионной камере, чтобы не подхватить кессонную болезнь, от которой внутри, в сосудах и в тканях организма образуются пузырьки, отчего рвутся кровеносные сосуды. А еще есть нервный синдром высоких давлений, который тоже никто не отменял. Да и вообще, опасность профессиональных заболеваний для водолазов очень высокая. А тут, можно сказать, сильно повезло, что такие скафандры замечательные имеются на вооружении у водолазной группы! Эх, еще бы освоить поскорее эту удивительную технику!

Пока я рассуждал про себя о прогрессе в водолазном деле, мои коллеги шутили, рассказывая разные байки из жизни водолазов, как сидели в барокамере на декомпрессии во время учений как-то раз и не могли разговаривать друг с другом из-за высокого давления, а лишь смешно пищали, словно мыши. Я же хотел услышать не смешные истории, а что-нибудь полезное для себя. Ведь время, предоставленное мне особистом Беридзе, уже шло. Впрочем, в ответ на мою просьбу рассказать лучше не всякие хохмы, а про наш замечательный глубоководный скафандр, Сашка отнесся серьезно, уселся на койку напротив рядом с Васькой и просветил:

— Этот новый «Донный-14» — отличнейшая вещь, Игореха! Мы в нем уже не просто водолазы, а настоящие акванавты! Скафандр сродни космическому. И даже лучше. Он состоит из внешней броневой оболочки и из прочнейшей внутренней капсулы, сделанной из секретных сплавов. Потому, кстати, ты и выжил во время подводного взрыва, что броневая оболочка защитила капсулу от прямого удара и разлета осколков, а сама капсула из сверхпрочного сплава. Да и вся эта серия скафандров — великое достижение советских конструкторов. Так я считаю. Потому что раньше ничего подобного не делали. А теперь тут соединили космические технологии с подводными, вот и получилось такое чудо, как «Донный». Разные модели отличаются временем автономности, запасами кислорода, системами жизнеобеспечения и управления. 14-я модель позволяет находиться на дне до шести часов. К тому же, этот скафандр оснащен автономным ранцевым водометным движителем, позволяющим перемещаться даже с нагрузкой, превышающей вес самого скафандра. Потому тебя Димка и сумел дотащить обратно на подлодку.

Вася дополнил:

— Ну да, этот скафандр сам, как какой-нибудь батискаф. Ты же там находишься внутри прочной капсулы, а управление ногами и руками скафандра опосредованное получается, через электронный вычислитель и специальные сенсоры, которые твои руки и ноги облегают, когда внутрь залазишь. И потому больших усилий не надо тратить на движение. Ведь все движения тяжелыми конечностями электроприводы осуществляют. Тут главное — это четко на них команды передавать. Да и обзор внутри прочной капсулы тоже опосредованный через специальные электронные очки, на которые выведены картинки, поступающие с наружных камер. Причем, в разных спектрах информация поступает, а совмещает ее и отправляет на очки обработанную картинку электронно-вычислительная машина. У натовцев это компьютером называется, а у нас — ЭВМ.

— Электроприводы конечностей нужны мощные, чтобы махину такую двигать, — заметил я. И спросил еще:

— А электропитание идет от аккумулятора, что ли? Так он же быстро разряжается, наверное, при нагрузках?

Василий отрицательно покачал головой:

— Вот и нет. Не угадал. Никаких тебе аккумуляторов в привычном понимании, а специальная изотопная батарея, мощности которой хватает с большим запасом. И служит она целый год. Правда, на всякий случай, каждые полгода все равно ее менять положено. Так что, говорю же, запас энергии большой.

— Так фонит радиацией нещадно, наверняка, — предположил я.

— Ничего не фонит. Там защита специальная установлена многослойная. До самого водолаза доходит за один выход на погружение не больше радиации, чем во время простого рентгена в поликлинике, — объяснил уже Сашка.

А Васька поддакнул:

— У нас тут на подводном крейсере под боком три ядерных реактора, да ядерные боеголовки на ракетах и спецторпедах имеются. И ничего. А ты какую-то радиоизотопную батарейку испугался. То ерунда просто в сравнении со всей остальной начинкой нашей подлодки. Все подводники облучаются, и ничего, как-то продолжают жить-поживать.

— Да не боюсь я. Просто удивительно как-то все это, — сказал я.

А Сашка продолжал просвещать:

— Еще бы, конечно, удивительно! Я же говорю, что «Донный-14» — это просто техническое чудо! Он столько функций выполняет! Давление внутри поддерживает безопасное на большой глубине. Обеспечивает нормальное дыхание без всяких дыхательных смесей. Автоматическая система жизнеобеспечения не только сама подает кислород и удаляет углекислый газ, но и обеспечивает водный баланс, следит не только за температурой внутри, но и за влажностью. Потому внутри исправного скафандра всегда тепло, сухо и комфортно для тела. Даже каломочеприемник имеется на случай, если прихватит.

— Да просто подводный дом какой-то индивидуальный, а не скафандр рабочий! — удивился я, выслушав все это.

И тут нашу беседу прервала сирена, завывшая из динамиков, вмонтированных в декоративные пластиковые панели коридора, напоминающие расцветкой фактуру древесины ценных пород.

— Черт, боевая тревога! — воскликнул Сашка, вскочив с койки напротив и собираясь уже выскочить из изолятора, а за ним подскочил и Вася.

— Ребята, я с вами! — ринулся и я, сам не зная, куда, просто сработал рефлекс.

Но, Сашка осадил:

— Еще чего придумал! Сиди здесь. Ты же раненым числишься. Потом расскажем, что случилось.

И парни побежали занимать места по боевому расписанию. А я по-прежнему не помнил, какое место считалось моим, потому сбавил свой первоначальный порыв быть полезным и залег обратно на койку. А в это время, как потом мне рассказали ребята, происходило следующее. Подрыв подводного стратегического кабеля мной и лейтенантом не остался без внимания противника. Да и гибель своего глубоководного патрульного дрона натовцы, похоже, все-таки отследили. Как бы там ни было, а в квадрат выдвинулась вражеская подводная лодка, которая, видимо, находилась где-то поблизости. Вскоре на «Комсомольце» по данным, поступающим с гидролокаторов, опознали американскую атомную субмарину типа «Вирджиния». Потому и объявили боевую тревогу, когда вражеский подводный крейсер изменил курс и направился в нашу сторону.

Американские подводники старались вовсю. Они шли почти на максимальной для себя глубине в 450 метров со скоростью в тридцать три с половиной узла. Но ни догнать нас, ни приблизиться по глубине не могли даже теоретически. Да и таких торпед, чтобы достать нас, ударив в глубину, у них не имелось. А «Комсомолец» за это время погрузился на два с половиной километра и благополучно ушел, увеличив скорость до сорока узлов. После чего боевую тревогу отменили. А американцы так и не догнали нашу подлодку, поскольку расстояние оказалось слишком большим. Они безрезультатно искали противника в районе подрыва кабеля, хотя нас уже давно там не было.

«Комсомолец» спешил в следующий водный район, туда, где пролегали на дне океана другие натовские коммуникации. Поход нашей экспериментальной атомной подлодки не был учебным. Имелось вполне конкретное боевое задание. Мы должны были уничтожать все глубоководные коммуникации противника по маршруту следования. И ведущая роль в этом деле отводилась водолазам-глубоководникам.

Официальной войны с НАТО здесь, вроде бы, пока не было, но неофициальная, как говорили у нас, гибридная, уже потихоньку велась. Несчастную Югославию, как я понял, постигла участь Кореи или Вьетнама, во всяком случае, там шла тяжелая гражданская война, в которой опосредованно войска НАТО и Варшавского Договора уже схлестнулись, поставляя воюющим сторонам оружие, военных инструкторов и даже вводя свои миротворческие контингенты в зоны влияния, которые, конечно, не содействовали установлению мира, а только способствовали разжиганию войны еще больше, давая возможность враждующим сторонам высвободить с некоторых территорий дополнительные силы для яростного противостояния на фронте.

А тем временем, сверхдержавы тоже находились на той грани, когда война холодная грозила перейти в любой момент в горячую фазу. Помимо всех иных провокаций, американцы предпринимали идеологические диверсии, пытаясь распространять свой интернет на соцстраны, а социалистическое сообщество с этим боролось всеми доступными методами. И сейчас уже дошло до того, что мы начали взрывать их кабели стратегического значения, проходящие по дну морей и океанов между континентами. Потому и тревоги, конечно, объявлялись на подлодке уже не учебные. Противостояние в глубине грозило перейти в прямое столкновение, морской бой между советской подлодкой и кораблями ВМС США мог стать реальностью совсем скоро.

Глава 7

Вскоре после отбоя тревоги ко мне снова явились двое. На этот раз лейтенант Томченко, а с ним техник Кирилл. И до меня было доведено все, что я должен буду рассказать особисту Беридзе. Причем, эти двое вдалбливали мне весь расклад ситуации с поимкой натовского дрона в ее развитии буквально посекундно и со всеми техническими подробностями. Той технической информации, которую Кириллу удалось считать с носителей в поврежденном скафандре, было вполне достаточно для реконструкции событий.

Оказывается, у этих скафандров «Донный-14» имелось на каждой стальной руке по паре манипуляторов различного назначения. Это походило на то, как если бы у человека выросло на руке две ладони, расходящиеся под прямым углом на две кисти с пальцами разной мощности: отдельно толстые, короткие и сильные три металлических пальца манипулятора, предназначенного для грубых и тяжелых работ, и отдельно длинные, очень подвижные и ловкие пять пальцев для работ тонких. Причем, все эти механические пальцы имели еще и три режима захвата: простой, повышенного сцепления, когда из поверхностей выдвигались шипы, и электромагнитный. А режимы удержания можно было комбинировать.

Так вот, схватил я, получается, этот натовский глубоководный дрон мощными захватами, включенными в электромагнитный режим. А это означало, что американский подводный беспилотник сделан из материала, поддающегося магнетизму. Томченко сообщил мне, что особист был еще и очень недоволен тем, что водолазы не взяли с места самоподрыва вражеского дрона его остатки ради технического анализа. Но, к счастью, Кирилл обнаружил один из осколков корпуса натовской техники, застрявший во внешней броне моего скафандра, искореженного взрывом. Так что было нам, водолазам, что предъявить этому Беридзе для отчета.

Бюрократ кап-три, конечно, тот еще, но к делу подходит ответственно. Короче, договорились мы с парнями, что я сам вызову особиста и выдам ему листок рапорта со своими, якобы, воспоминаниями о ситуации. Лейтенант напишет свой рапорт, совпадающий с моим, а Кирилл предъявит тот самый осколок от дрона. И Томченко с Кириллом очень надеялись, что инцидент на этом будет полностью исчерпан.

Как ребята научили, так я и поступил. Написав рапорт с помощью шариковой ручки, которую оставил мне лейтенант, я вызвал Беридзе. Вернее, сначала вызвал врача, нажав на ту самую кнопку вызова, которая имелась над изголовьем моей койки. Вот только вместо врача опять прибежал санинструктор Гарик. Впрочем, это было не так уж и важно, поскольку парень по моей просьбе сразу позвал особиста.

Кап-три, читая рапорт, посматривал на меня подозрительно. Дотошный грузин сверлил меня своими черными недоверчивыми глазами, словно буравчиками. Наверное, такой взгляд был у товарища Сталина, когда он подписывал расстрельные списки врагов народа. А, прочитав до конца, особист, разумеется, начал задавать вопросы. Я же отвечал в рамках тех инструкций, которые получил от Димы Томченко. Видимо, мои ответы прозвучали достаточно правдоподобно и вполне убедительно, раз Беридзе все-таки отстал и убрался из изолятора.

Зато через некоторое время пришел судовой врач. Тарас Петрович выглядел весьма возбужденным, сказав мне:

— Да ты, старшина, оказывается уже и вспомнил все! Только вот доктору об этом сообщить забыл. Потому я твою дееспособность и истинность этого твоего рапорта нашему особисту подтвердить не смогу, пока снова тебя не обследую. А ну-ка, парень, одевайся, и пойдем в лабораторию.

Еще до этого мне санинструктор Гарик принес новенькую робу, нижнее белье и ботинки. Все по размеру, как положено. Потому я быстро оделся и проследовал за доком по длинным коридорам подводного крейсера. Корабль был просто огромным. Мы шли и шли мимо каких-то дверей, наверное, метров сто, много раз перелезая через проемы в поперечных переборках, оборудованные высокими комингсами и герметичными дверями со специальными механизмами для захлопывания намертво. А из-за некоторых дверей слышалась работа механизмов, хотя, в целом, звукоизоляция на этой подлодке считалась самой передовой.

Как уже рассказал мне Гарик, внешний корпус субмарины, который назывался легким, был покрыт почти полуметровым слоем специальных новейших материалов, имеющих одновременно свойства керамики, стали и резины. Такая композитная броня не только глушила все звуки, но и создавала достаточно надежную противоторпедную защиту. Ведь внутри этого наружного корпуса, который считался легким, находились три параллельных прочных корпуса. А уже внутри них скрывались все важнейшие механизмы подводного крейсера: атомные реакторы, турбины, генераторы, аккумуляторы, компрессоры, системы жизнеобеспечения экипажа, жилые помещения и грозное оружие: ракеты и торпеды различного назначения, в том числе и со специальными боевыми частями. Межкорпусное пространство тоже не пустовало. Там находились балластные цистерны, баллоны воздуха высокого давления и прочее оборудование.

Поскольку, как я уже знал, подводный крейсер во многом управлялся автоматикой, экипажа на этой громадине имелось немного, менее ста человек. Потому места всем хватало с избытком, и условия обитаемости были просто шикарными. В отличие от других подлодок, тут имелись не только бассейн и сауна, но даже отдельный медицинский отсек, состоящий из лаборатории и операционной. И оба этих помещения были буквально набиты какой-то сложной медицинской техникой, из которой я узнал только стоматологическое кресло. Но, как выяснилось, имелся здесь и рентгеновский аппарат, и ультразвуковой сканер, и даже что-то похожее на компактный томограф, куда можно засовывать половину тела. А также, конечно, имелись и автоматические анализаторы для взятия от пациентов различных проб медицинского характера: мочи, кала, крови, спермы, лимфы, мокроты и прочего, что могло помочь врачу увидеть клиническую картину наиболее полно. Мне же док первым делом надел на голову присоски для энцефалографии.

Врач мучил меня довольно долго. Помимо анализов, он заставлял сдавать какие-то письменные тесты, видимо, на вменяемость. А также задавал много разных вопросов. Причем, на многие я ответил, прежде, чем он наконец-то проговорил:

— Ничего не понимаю! Получается, что физически ты здоров. Я знаю, что вы, водолазы, конечно, народ крепкий, но, чтобы вот так быстро очухаться от контузии, это надо постараться!

— И что, никаких последствий от этого взрыва для моего организма не будет? — спросил я с надеждой.

— Ну, пока все показания говорят, что со здоровьем у тебя полный порядок. Вот только ты не помнишь почти ничего из прошлого. Впрочем, твоя амнезия тоже, как видно, отступает с каждым днем. Во всяком случае, ты уже вспомнил своих товарищей, устройство нашего подводного крейсера, его название и предназначение. Даже кое-что из политики, например, про гражданскую войну в Югославии, мне сумел рассказать. А это важно. Еще ты в подробностях описал свой водолазный скафандр и обстоятельства захвата глубоководного натовского дрона. И все эти факты говорят мне о том, что память к тебе уверенно возвращается, — объяснил Тарас Петрович.

— Тогда, надеюсь, что вы подтвердите мое вменяемое состояние особисту? — поинтересовался я.

Он посмотрел на меня серьезно и спросил:

— А скажи-ка, Игорь, не было ли у тебя еще каких-нибудь навязчивых идей, вроде той, что сразу после взрыва рассказал мне, о том, что Киев захвачен фашистами?

— Нет, нет! Я тогда просто, действительно, был не в себе. Признаю. Это от контузии со мной случилось. Словно бы бредил. Но, потом все прошло, — уверил его я.

— Ну, тогда я тебя признаю годным к дальнейшему прохождению службы. Все. Свободен. Выметайся из моего медицинского изолятора и дуй в свой водолазный кубрик. А необходимые бумаги я оформлю и особисту отдам. Он же, надеюсь, подтвердит тебе допуск, — сказал врач.

Я совершенно искренне обрадовался. В ту минуту готов был этого Тараса Петровича расцеловать, но, вместо этого просто пожал ему руку и, поблагодарив за излечение, потопал в кубрик к водолазам. Вот только я совершенно не представлял, куда следует идти. Ведь у ребят спросить, где наш водолазный кубрик находится, я не сообразил. И теперь мне предстояло искать его самому.

На самом деле, я еще почти совсем не ориентировался на подводном атомоходе, но, к счастью, запомнил направление к медицинскому изолятору, который, как оказалось, находился довольно далеко и от медблока с лабораторией и операционной. Впрочем, как потом выяснилось, меня после контузии отнесли в изолятор, ближайший к водолазному отсеку. А подобных изоляторов на субмарине имелось три в разных ее частях: в носу, на корме и в середине, рядом с центральным постом. Меня же разместили в кормовом изоляторе, поблизости от отсека, предназначенного для водолазов, куда после изъятия из скафандра быстро дотащили на носилках.

Теперь я неторопливо продвигался, как оказалось, от носа к корме. И мне опять повезло. В коридоре во время преодоления очередного комингса, я столкнулся нос к носу с Гариком Мовсесяном. И санинструктор проводил меня к водолазам, показав путь. Вскоре я оказался в помещении, похожем на четырехместное купе. Александр Барченко и Василий Меньшов оказались на месте. Увидев меня, парни сразу обрадовались. Они хлопали меня по плечам, называли везунчиком и предлагали это дело отметить, достав откуда-то из заначки фляжку, в которой оказалось сухое красное вино, которое тут регулярно выдавали подводникам ради выведения радиации из организма.

Глава 8

Понятное дело, что среди водолазов, как и среди боевых пловцов подводного спецназа, очень важна психологическая совместимость. Потому при комплектовании штатов специалистами подобного профиля командиры обязательно учитывают многие факторы еще на этапе отбора кандидатов. Ведь водолазам в команде не только предстоит работать бок о бок, дополняя и страхуя друг друга, когда жизнь одного часто зависит от действий другого, но и постоянно находиться вместе. Не только в кубрике, а, например, в барокамере во время декомпрессии. Здесь не только принимают во внимание схожесть характеров, мотивов и типов поведения, но и особенности темперамента и ценностных установок личностей. Например, человек жадный не уживется с человеком щедрым. Они явно будут раздражать друг друга своим различным видением мира и собственного поведения.

Мои напарники Саша и Вася, наверняка, подбирались тщательно и по всем правилам. Потому что вели они себя со мной совершенно раскованно, заранее считая, что мне можно полностью доверять, что я не подведу их в любой трудной ситуации. Вот только, никто из них и не догадывался, что после подводного взрыва перед ними был совсем другой человек, хотя и в прежнем обличии, но, в сущности, незнакомый им. Они не знали того, что я пришел в боевые пловцы из команды пловцов-спортсменов олимпийского резерва, что я вел здоровый образ жизни, постоянно тренируясь с самого детства.

И потом, уже на службе, приняв такое решение еще на гражданке, я сохранил эту преемственность, сознательно отказываясь от вредных привычек даже в новых непростых условиях. Поэтому алкоголь я не употреблял совсем и ничего не курил. А у них тут, похоже, в отношении употребления алкоголя имелся полный консенсус. Винцом ребята явно баловались. Да и как не баловаться, если им вполне официально выдавали после каждой вахты по стограммовой рюмке красного вина? Потому меня не удивляло, что они сэкономили целую фляжку, предлагая ее распить. И, чтобы не обидеть напарников, мне пришлось сослаться на врача. Мол, Тарас Петрович строго запретил употреблять алкоголь, а то моя память может полностью не восстановиться.

А мне, действительно, надлежало ее каким-то образом восстанавливать. Если даже и не воспоминания этого парня, Игоря Миркулова, в теле которого я оказался, словно на чистом листе без всяких остатков его памяти, так хоть надо бы восстановить для себя всю картину здешнего мира и свое место в нем. Чем я и занимался, посредством общения выведывая у товарищей разные подробности. Так, в разговоре я быстро выяснил, что по боевому расписанию, после сигнала тревоги и при отсутствии заданий на погружение, водолазы несут вахту на посту борьбы за живучесть.

Если возникнет потребность, то каждый из водолазов может взять на себя функцию спасателя, поскольку обучен двигаться в любом типе защитного снаряжения и способен проводить работы по борьбе не только с водой, но и с огнем, а также умеет вытаскивать пострадавших из опасных зон. На учениях все это отрабатывалось. Но, пока ничего подобного не случалось, и за время похода все водолазы занимались, в основном, текущей рутиной службы. Вместе с командиром Димой Томченко и с техником Кириллом они проверяли и подготавливали оборудование к предстоящим погружениям, а также к предстоящей серии экспериментов на морском дне под руководством океанолога Михаила Семеновича Анненского. А боевое задание пока было только одно. И я с Томченко его как раз и выполнил, взорвав натовский подводный кабель.

Я разговорил Александра и Василия, а они, выпив свое вино за мое здоровье, охотно рассказывали о своей службе. Я специально попросил их, чтобы память мою, якобы, освежили. Вот они и старались, рассказывая с подробностями. А параллелей с моей прежней службой подводника-диверсанта у них имелось немало. В этой реальности засекреченные водолазы-глубоководники проходили такой же жесткий отбор. Сначала по здоровью, когда специальная медкомиссия решает, подойдет ли человек для этой непростой подводной службы, или нет.

С теми, кто проходил этот первый медицинский отбор успешно, в школе водолазов дальше работали не только инструктора, но и врачи-физиологи, которые внимательно следили за состоянием каждого, прилепляя свои датчики на тело испытуемого не только после погружений, но и во время них. И умные медицинские приборы записывали малейшие отклонения от физиологических норм, если таковые имели место. Здоровенных габаритных парней в водолазную службу старались не брать. Стандартное снаряжение под высокий рост и могучие габариты подбирать трудно. Потому все мы втроем подобрались примерно одинакового среднего роста и крепкого, но все-таки не богатырского, конечно, телосложения. Да и лейтенант Томченко выглядел примерно таким же. Ведь скафандры для глубоководного погружения и делались стандартными, под средний рост.

Парни рассказывали, что во время учебы им доводилось не только погружаться на глубину в снаряжении разного типа, но и совершать марш-броски по суше с полной выкладкой. Да и на суше их неплохо тренировали, не только стрелять учили, гранаты кидать, выдерживать рукопашный бой, но и преодолевать препятствия, как обычно учат молодого бойца, но и, например, на психологическую выносливость и выдержку тестировали, неожиданно оставляя в карауле на сутки и проверяя, не ушел ли боец самовольно с поста до прибытия смены. Наблюдали тщательно. Если человек, например, не уходил, но засыпал, то считалось, что он недостаточно ответственный. И таких отбраковывали. Лишь самых стойких, тех, кто могли сутки находиться на посту, не засыпая при этом, оставляли для дальнейшей учебы.

Причем, проверяли по-разному на внимательность тоже, засылая к посту «диверсантов» в пределах видимости, но открыто не провоцируя караульного. Посторонний человек как бы просто занимался своими делами в пределах видимости. И если потом испытуемый рассказывал в подробностях, что этот «диверсант» делал, где и сколько времени находился, то на такого парня, значит, можно было положиться. А вот если караульный потом бодро рапортовал, что ничего не происходило, инструкторы делали вывод, что с внимательностью у испытуемого плоховато, либо он склонен к замалчиванию проблем. Таких тоже дальше водолазному делу не обучали, а отсылали для прохождения службы в другие места.

Тренировали будущих водолазов и в подземельях, и в узких трубах, и даже в таких труднодоступных местах, как отсеки затонувших кораблей. Каждый водолаз должен был уметь покинуть подводную лодку через торпедный аппарат. А в снаряжении это не так уж просто. Впрочем, меня тоже учили такому, только на стенде в бассейне. Причем, я быстро преодолевал всю длину, работая ластами. У нас же снаряжение полегче было, чем у этих водолазов. Конечно, те, кто страдал клаустрофобией, боязнью замкнутого пространства, те отсеивались очень быстро. Оставшихся учили пользованию различным дополнительным снаряжением и оборудованием, необходимым для обеспечения погружений, минно-взрывному делу, да и навыкам связистов тоже. И, разумеется, оказанию первой помощи. А потом, после всех зачетов, еще устраивали контрольные погружения. Причем, не только одиночные, но и групповые, чтобы водолазы приобрели опыт взаимодействия друг с другом на глубине. Кто все испытания проходил успешно, тот и получал допуск для работы с новейшими глубоководными скафандрами семейства «Донный».

А уж этот скафандр являлся таким сложным техническим изделием, что требовал проходить отдельный курс обучения. Дело в том, что сконструирован он был таким образом, что внешние манипуляторы повторяли те движения, которые водолаз совершал внутри прочной капсулы. Фактически, то был даже не скафандр в привычном понимании, а машина, повторяющая формой человека. Только человек этот был металлическим и четырехметрового роста, а водолаз располагался внутри него.

«Донный», как говорили и здесь, не имел аналогов в мире. Натовцы пытались делать глубоководные скафандры, но другой, более привычной конструкции. Додумались пока дистанционно управлять лишь внешними захватами, но, водолазу приходилось самому шевелить ногами и руками, да еще и смотреть на собственную работу сквозь стекло. Да и глубина погружения в таких жестких скафандрах не превышала восьмисот метров. В то время, как с «Донным-14» мы могли работать и под толщей воды в пять километров.

Ребята рассказали мне, что в последнее время натовцы пошли здесь по другому пути развития техники для подводных работ на больших глубинах. Они разрабатывали подводных роботов-дронов, которые по мысли создателей, должны были заменить человека на больших глубинах. Вот только могли они пока выполнять лишь самые примитивные задачи. А мы, с помощью наших новейших скафандров были способны делать на большой глубине все, что может обычный водолаз, неглубоководный. И даже гораздо больше обыкновенного водолаза могли мы производить подводных работ с помощью наших новейших скафандров. Возможности их впечатляли. Так что преимущество перед натовцами, несмотря на весь искусственный интеллект, который они использовали на своей технике все больше, имелось в освоении глубин у нас, у советских глубоководников. И я, разумеется, рассказами коллег впечатлился, еще раз поймав себя на мысли о том, что уже не просто хочу, а даже мечтаю освоить заново этот чудесный глубоководный аппарат для индивидуального погружения. Дело оставалось за малым: начать тренировки.

Глава 9

Поболтали мы с ребятами хорошо. Они, при этом, пили вино, а я только закусывал. Меня опять угощали бутербродами с красной икрой на сливочном масле и с ломтиками, отрезанными от лососевого балыка. Потом подошел к нам и лейтенант, наш непосредственный командир, который до этого находился на совещании командного состава. Обрадовавшись, что док меня выписал, Димка Томченко подтвердил, что готов начать восстанавливать мои навыки с самых азов, как и обещал, чтобы я поскорее все вспомнил и вернулся в строй водолазов-глубоководников.

И слово лейтенант сдержал. Уже на следующее утро по бортовому времени Томченко привел меня в том самый ремонтный отсек, куда в скафандре приволокли после подводного взрыва тело Игоря Миркулова, которым я сделался из-за какой-то злой шутки судьбы, причину которой понять так и не мог до сих пор. Но, радовался уже и тому, что жив. Да и возможности на новой службе открывались интересные. Мой скафандр с того момента так и покоился посреди помещения на специальной тележке, которая была подведена под его спину. Досталось, конечно, ему крепко. При взрыве оторвало половину правой руки и кисть левой вместе со всеми пальцами-захватами.

Начал лейтенант с ознакомительного инструктажа. Он говорил и одновременно показывал мне устройство лежащего скафандра:

— Основу «Донного-14» составляет прочная капсула, внутри которой человек защищен от агрессивной среды, то есть, в нашем случае, от давления воды на больших глубинах, подобно тому, как мы с тобой защищены внутри подводной лодки. Давление в обитаемой капсуле системой жизнеобеспечения поддерживается нормальное. Из капсулы управление всеми внешними устройствами скафандра осуществляется дистанционно, посредством системы сенсорных датчиков, инициирующих электронные сигналы. Контроль управления производится визуально с помощью очков-маски со встроенными глазными проекторами, которые подают изображение с внешних видеокамер после обработки в бортовой ЭВМ прямо на сетчатку глаз оператора-водолаза, создавая для него полный эффект присутствия снаружи капсулы.

Для управления манипуляторами скафандра, его металлическими ногами и руками, предусмотрены специальные следящие датчики, встроенные во внутренний полужесткий комбинезон водолаза-оператора и считывающие его движения. Комбинезон оснащен пневматическими подушками, фиксирующими тело и амортизирующими удары. А снаружи капсула защищена слоем брони, которой покрыт внешний корпус скафандра, и куда вынесено оборудование, не требующее такой защиты, как человеческий организм. Примерно так же, как, например, на этой подлодке, где мы находимся, есть прочный корпус, находящийся внутри легкого корпуса. Прочный корпус субмарины — это и есть аналог прочной капсулы скафандра. Усек?

Дима посмотрел на меня внимательно. Ему, возможно, показалось, что я не очень внимательно слушаю, плохо запоминаю или недостаточно быстро соображаю. Но, на самом деле, я был просто немного обалдевшим от таких достижений глубоководной техники. Ведь получалось, что СССР, который в здешней реальности сохранился, шагнул далеко вперед в научно-технической сфере! И подтверждением тому был громадный скафандр, представляющий собой полноценного подводного робота, управляемого человеком изнутри!

Попросив меня пересказать все, что я уже от него узнал, Димка обрадовался, что запоминаю я хорошо. Улыбнувшись, он продолжил рассказывать мне об устройстве этого удивительного костюма-робота, напоминающего своими функциями необычное сочетание автономного батискафа с мощным экзоскелетом:

— Внутри комбинезона имеются специальные чувствительные зоны из датчиков, вшитых в перчатки и в носки. Потому, двигая ногами, оператор легко инициирует движения ножных манипуляторов скафандра, а движениями рук — управляет ручными манипуляторами. Есть и датчики, фиксирующие повороты и наклоны тела. Они отслеживают силу нажатия, и направления вращающего момента. А электроника через бортовую ЭВМ передает команды линейным электромоторам, искусственным мышцам, которые и выполняют соответствующие команды, двигая манипуляторы и приводы корпуса. Оператору не нужно прилагать больших усилий и делать резкие движения, тут главное — это очень точно двигаться. А выполняет и усиливает все движения автоматика. Потому первейшая задача оператора состоит в том, чтобы эту точность движений освоить. Усек?

Я кивнул, а сам подумал, что, в сущности, ничего особенно сложного, такого, чего не смогу, пока от лейтенанта не услышал, что вселяло в меня уверенность в своих силах. А Томченко, между тем, продолжал:

— Так вот, электронные датчики, вшитые в комбинезон оператора, меняют интенсивность сигналов в зависимости от действия на них. И потому очень важно научиться не делать лишних движений, а то можно упасть, или нечаянно разломать что-нибудь стальными руками манипуляторов. Ведь они копируют движения человека. Первым делом нужно научиться правильно передвигаться по дну в скафандре. Это словно заново учиться ходить. Впрочем, для поддержания равновесия применяются гироскоп и специальные датчики уровня, потому автоматика должна остановить от падения, если что. Имеется, кстати, возможность переключать силу манипуляторов с минимума на максимум. Есть и обратная связь. Специальные датчики, находящиеся в перчатках комбинезона, имитируют реакции на прикосновения к предметам, слегка увеличивая свой объем под соответствующим пальцем оператора. Предусмотрены возможность фиксации предметов манипулятором и переключение режимов захватов. Усвоил?

— Ага, — кивнул я. И спросил:

— А когда я смогу попробовать на практике?

— Вот зачет сдашь по устройству скафандра, тогда и решим, — сказал лейтенант.

— Да я хоть сейчас! — обрадовался я.

А Томченко выдал мне ученическую тетрадку и белую пластмассовую шариковую ручку, на которой было написано красным: «Союзполиграф», чтобы я записал суть всего того, что уже услышал.

Пока я марал в тетрадке листки, Димка спросил:

— Ну что, Игореха, есть вопросы?

И я спросил:

— А откуда вообще подобное направление развития техники пошло?

Лейтенант просветил:

— Так это еще в ту войну, в 1944-м году, американцы придумали электродистанционные копирующие манипуляторы для стрелков, размещавшихся на их «летающих крепостях», чтобы наводить на цели бортовое вооружение. С этого и началось. А потом, уже в шестидесятые годы, американские военные инженеры сделали усилительный костюм на базе подобных манипуляторов, который использовался для подвешивания бомб и ракет под крылья боевым самолетам. Кажется, у тех повторяющих манипуляторов почти двадцать степеней свободы имелось, а человеку, чтобы подвесить с их помощью бомбу весом в центнер, приходилось прикладывать усилие всего в четыре килограмма.

— А у нас когда такая техника появилась? — спросил я, намереваясь понять, откуда же в СССР взялся подобный прогресс в технологиях.

Лейтенант покачал головой, упрекнув:

— Все то ты забыл, бедолага! Это же самые азы!

Но потом сжалился и рассказал:

— У нас в СССР долго этой темой не занимались. Правда, один конструктор разработал прототип в засекреченной лаборатории. Но, время тогда было трудное. Разброд и шатание, как говорится, одолевали наше руководство, а проклятый Запад, между тем, объявил нас «империей зла» и пытался развалить нашу страну изнутри при помощи своих агентов и «пятой колоны». И лишь после того, как Горбачева и Ельцина арестовали, свернули всю эту предательскую перестройку вместе с гласностью, все изменилось. Новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Егор Кузьмич Лигачев мобилизовал всю страну, не побоявшись гонки вооружений с Западом. А новый глава КГБ расстрелял тогда немало предателей, устроив почти что 1937-й год. Даже глав республиканских парторганизаций расстреливали показательно, с трансляцией по телевизору, как американских шпионов. И американцы, поняв, что советские люди, затянув пояса, начали всерьез чистить страну изнутри от всякой нечисти и одновременно готовиться к новой мировой войне, отступили.

Когда Лигачев признал продажу Аляски американцам царским правительством незаконной и начал готовить к высадке с Чукотки и Камчатки силы десанта Тихоокеанского флота, пиндосы дали заднюю, убрав свое ядерное оружие из Европы и оставив в покое ГДР, Польшу и другие соцстраны, которые они уже хотели прибрать к рукам, раскочегарив там протесты с помощью своих агентов. Мы же, наведя порядок у себя и у своих соседей, вложили много сил и средств в науку. Потому и рванули вперед в научно-технической революции. Наши ученые за короткий срок создали новые материалы с уникальными свойствами. Микроэлектронику наладили не хуже, чем у тех же европейцев и американцев. Сделали маленькие и мощные ЭВМ на новейших интегральных микросхемах, которые не уступают в быстроте вычислений вражеским компьютерам. Усилили у нас и флот. Ну и вспомнили, конечно, наши инженеры про старые разработки, которые довели до ума на новой элементной базе. Вот потому и возникла первая модель глубоководного скафандра «Донный-1», и с тех пор этот модельный ряд развивается уже 15 лет. Поскольку эти скафандры оказались очень удачными.

Наши противники на месте не стоят, понятное дело, тоже приводы свои разрабатывают подобные. Но, у них пока нет таких эффективных линейных электродвигателей, которые могут работать в любой среде и под очень большим давлением. Сделали они себе уродливых электронных собак и лошадей, роботов, которыми искусственный интеллект управляет. Но, натовские изделия получаются недолговечными и дорогими. А, поскольку для капиталистов деньги имеют первейшее значение, они просто жадятся принимать подобные штуки на вооружение. А уж для глубоководных работ использовать и вовсе не могут, потому что нет у них таких сплавов, как у нас. Да и такие линейные электромоторы, опять же, они пока сделать не в состоянии. Вот и запускают на глубину свои торпеды с лапками, потому что больше ничего толкового пока не создали в этой отрасли.

Глава 10

— Ну что, Игореха, память потихоньку возвращается? — спросил меня Димка, как только я сдал ему зачет по устройству скафандра.

Я кивнул:

— Вроде бы. Но как-то выборочно.

Хотя Димка и был лейтенантом, а я только старшиной, общались мы с ним один на один без всяких формальностей и субординации, по-дружески, хотя я всегда мельком давал понять, что признаю его лидерство безоговорочно, ведь он мне, получается, жизнь спас! А он старался меня опекать, словно был намного старше. На самом же деле, мы с Томченко оказались ровесниками. Я в этой реальности служил сверхсрочно, а Димка недавно выпустился из училища и прошел годичную практику глубоководного водолаза прежде, чем получил назначение на новейшую субмарину. У меня за плечами, то есть у здешнего парня Игоря Миркулова, которого я теперь замещал в его теле, специального военного училища не имелось, а была лишь военная школа водолазов, оконченная с отличием, да несколько лет практических погружений. И в плане именно практических навыков, я тут уделывал всех в группе.

Если верить Димке, то и его самого я превосходил в искусстве владения скафандром «Донный-14», который, как я уже понял из инструктажа, требовал от оператора почти ювелирной точности движений. Этот факт означал, что теперь мне предстоит снова наверстать подобный навык. И это, наверняка, было непросто, раз у других настолько хорошо не получалось управлять скафандром, как у меня до взрыва. Значит, восстановить свой прежний статус будет задачкой трудной, но выполнимой, как я надеялся. Ведь у тела имелась своя собственная мышечная память. Например, походка и почерк были здесь у меня другими. И я надеялся, что мышечная память сработает, когда будет надо, и со скафандром.

В прежней моей реальности, как от боевого пловца, от меня требовалось несколько иное, например, догнать под водой противника, вступить с ним в подводный бой и победить. Здесь же акцент гораздо больше делался на владение техникой, чем на физическую форму, хотя и тут внутри подлодки все водолазы регулярно занимались на тренажерах. Впрочем, техника сама по себе меня не пугала, поскольку, хоть я в той реальности и рос спортсменом-пловцом, но разные технические новинки с детства обожал, изучая в качестве хобби их устройство. Помнится, я в три года разобрал часы деда на мелкие шестеренки, а в четыре — раскурочил телевизор в гостиной. Так интересно мне было взглянуть, что же там внутри!

Димка перебил мои мысли, поинтересовавшись:

— А выборочно, это как?

— Ну, вот про скафандр ты рассказал, так я и вспомнил. А остальное пока не вспоминаю. Сейчас помню уже кое-что про нашу службу и про этот скафандр замечательный. Но, многое пока вспомнить не могу. Даже ориентироваться на подлодке пока нормально не могу, поскольку никак не вспомню все расположение, — объяснил я.

— Так это дело наживное! Сейчас поправим! Пошли, покажу, — предложил Димка и сразу же поволок меня за собой на экскурсию.

По дороге он все комментировал, как настоящий гид:

— Вот сейчас мы находимся в водолазном жилом отсеке на нижней палубе левого прочного корпуса. А корпусов, напомню, у нашей подлодки четыре: три прочных внутри одного общего легкого. Так вот, рядом с моей каютой и вашим водолазным кубриком в направлении кормы находится наша тренажерная с раздевалкой и душевой, потом мастерская, где твой скафандр лежит, дальше начинается шлюзовая зона, оборудованная барокамерой на случай погружений в легком снаряжении, там же мы и в глубоководные скафандры влезаем перед каждым выходом. Следующим расположен сам шлюзовой отсек. Из него выход с левого борта прямо к нашему водолазному катеру, который снаружи пристыкован.

Пока лейтенант вел меня по подводному крейсеру «Комсомолец» и все обстоятельно рассказывал, я не только внимательно слушал и запоминал, но и думал о том, что мне повезло оказаться на подобной громадине с множеством закоулков. Внутренних палуб в каждом прочном корпусе имелось по три, да еще и по дюжине отсеков делили эти палубы поперек мощными переборками. И я ловил себя на том, что без посторонней помощи долго бы разбирался где и что находится.

Но, мой проводник Димка продолжал просвещать:

— Этот наш экспериментальный тяжелый подводный крейсер даже больше любой из «Акул». Там всего два параллельных основных прочных корпуса, а третий отсутствует. А у нас посередине еще и третий полноценный прочный корпус есть!

Димка рассказал бы и показал еще много чего мне в тот раз, вот только неожиданно нашу экскурсию прервала сирена. Новая боевая тревога, вторая после того подводного взрыва, когда я попал на борт подводного крейсера, заставляла бежать на места по боевому расписанию. И мы побежали. Я несся следом за Димкой, перепрыгивая через комингсы и карабкаясь по трапам.

А в это время на поверхности резала волны Атлантического океана, пересекая наш курс, американская авианосная ударная группа (АУГ). Атомный авианосец «Теодор Рузвельт» сопровождали три крейсера типа «Тикондерога» и десять эсминцев типа «Арли Берк». Сила очень серьезная. Все корабли с высокоточным управляемым ракетным оружием. На каждом крейсере больше сотни ракет, на каждом эсминце — несколько десятков. А на авианосце еще и десятки самолетов. И каждый из них тоже способен нести ракеты или бомбы. К тому же, под водой АУГ сопровождали две атомные подлодки типа «Вирджиния».

Помимо ударных ракет у вражеской эскадры есть, конечно, противолодочная оборона: глубинные бомбы и специальные противолодочные торпеды. Вот только эти их бомбы и торпеды пока не способны достичь тех глубин, на которых идет наша подлодка, поскольку из-за давления воды все эти бомбы и торпеды взорвутся сами собой или же просто будут раздавлены, не достигнув глубины и в километр. Так что взрывная волна нас на глубине в два километра вряд ли достанет. Если только враги не используют ядерный заряд. Но, сами у себя под килем они вряд ли рискнут кинуть что-то подобное. Да и не дошло еще здешнее противостояние в новой холодной войне до применения специальных боеприпасов. Хотя, как я понял из слов того же Димки, в этой реальности мир тоже уже на грани атомной войны находится. И международная обстановка очень напряженная. Еще бы, раз дошло до того, что мы вражеские подводные кабели взрываем!

Когда мы с лейтенантом добрались по тревоге до кормового поста борьбы за живучесть, находящегося недалеко от ядерного реактора, и ждали там команд, напялив на себя костюмы повышенной химической и радиационной защиты, но пока не надевая маски шлемов, Томченко объяснил мне, что наш «Комсомолец» мог бы, в случае боевой ситуации, применить по американским кораблям новейшие самонаводящиеся торпеды прямо с большой глубины, не всплывая. Вот только команды такой не давали. Американскую эскадру наши заметили заранее, о чем Димка слышал на совещании комсостава. Да и наша лодка была недавно замечена американской подлодкой, от которой мы удрали, конечно, развив скорость на глубине, но наш курс высчитать противнику труда не составляло. Впрочем, на нас пока нападать тоже никто не собирался. Поэтому командир советского подводного крейсера капитан первого ранга Виктор Ильич Степанов, собрав наш экипаж по боевым постам, просто наблюдал за американцами из глубины. А враги, разумеется, старались наблюдать за нами.

Димка опять удивил меня, сказав, что раз командиры включили в этот раз обычную тревожную сирену, значит все обойдется, особой опасности не ожидается. Если бы ожидалась что-то такое, то оповещение о тревоге было бы тихим, только миганием световой сигнализации и с объявлением, дублируемым посыльными. Как объяснил Томченко, именно тихих тревог нужно бояться на подводном крейсере больше всего, поскольку они означают полную скрытность и готовность к бою. А обычная тревога тут по новому уставу подводной службы, принятому десять лет назад, может объявляться, когда замечен противник, но скрываться уже необходимости нет, поскольку какие-то признаки указывают на то, что противник уже обнаружил наш подводный корабль.

Впрочем, враги и не думали преследовать нас. Американская авианосная группа шла своим курсом в сторону старой недоброй Англии. А вообще-то, как объяснил мне Димка, авианосец «Теодор Рузвельт» направлялся на усиление флота НАТО в Средиземном море. Ведь основное противостояние великих держав разворачивалось именно там. Страсти кипели вокруг Югославии, где все еще полыхала гражданская война.

Пока мы шли под водой, где-то там в Европе разгонялся новый виток противостояния между странами Варшавского договора и НАТО. Слушая Димку, который, на мое счастье, оказался весьма разговорчивым парнем, я все больше постигал те реалии, в которых мне теперь предстояло жить и служить. Я, конечно, порадовался, что в этом мире Советский Союз не только не распался, но и занимал гораздо более прочные позиции, чем раньше, во времена после Брежнева. Здесь же, сопоставляя то, что рассказывал мне Дима Томченко, с тем, что я помнил из рассказов своей родни старшего поколения, власть компартии после разгрома ельцинского мятежа сделалась гораздо более жесткой.

Да и Сталин тут, как оказалось, был снова признан не кровавым тираном, а великим советским вождем, который, хоть и совершал ошибки, но смог победить фашистскую Германию в тяжелейшей войне, а потом сумел поднять страну из руин. И именем Сталина снова назвали город Сталинград к очередной юбилейной дате великой битвы на Волге, называли именем знаменитого усатого генсека проспекты и площади в разных местах, ставили ему памятники повсюду, да еще и новейшему тяжелому атомному ракетному крейсеру дали название «Иосиф Сталин». А вот Хрущева здесь не любили. Во всяком случае, Димка брезгливо называл его «кукурузником». А о Брежневе он говорил, как о застойном. Впрочем, насчет этих двоих деятелей ничего нового я не услышал. Ни особо плохого, ни особо хорошего. А вот про всех тех правителей СССР, которые стояли у руля страны после Брежнева, Томченко отзывался с презрением, мол, это они, гады, привели к власти того самого предателя Мишку Меченого.

Глава 11

Когда дали отбой тревоги, мы с Димкой продолжили экскурсию по нашему подводному кораблю. Мы прошли от реакторных мимо агрегатных отсеков, потом миновали посты разных служб, затем прошли по коридору жилого отсека, побывали даже в торпедном отделении. И я заново познакомился со многими моряками-подводниками, которые несли вахту. Только в центральный пост и еще в некоторые помещения Томченко меня не повел, поскольку туда водолазам ходить не положено. Переходы между отсеками имелись не только в торце коридоров, но были такие, которые вели вверх или вниз по трапам, а также боковые, которые соединяли параллельные жесткие корпуса подлодки между собой.

Субмарина радовала глаз своим интерьером с отделкой под дерево дорогих пород. Освещения везде хватало. А разные кабели, трубы и иные коммуникации тянулись в специальных технологических нишах, никак не мешая нашему свободному перемещению. Как сказал Димка, материалы для внутренней отделки подводного крейсера использовались особые, поглощающие звуки. И действительно, наших шагов слышно почти не было, потому что ноги ступали по толстому мягкому линолеуму. Томченко показал мне и довольно просторное помещение тренажерного зала, и бассейн, и сану, и парную, и душевые.

— Да у нас прямо не атомоход, а какой-то подводный санаторий! — порадовался я вслух, когда мы вошли в большую комнату отдыха, уставленную диванами, мягкими креслами и разной бытовой аппаратурой для досуга: тут был и большой телевизор с плоским экраном и с золотистой надписью «Рубин» по низу рамки, и акустические системы с надписями «Радиотехника», и проигрыватель лазерных дисков с наименованием «Маяк», и разноцветные фонари цветомузыки, и даже музыкальные инструменты имелись, разложенные на небольшом сценическом помосте. А посередине стен-переборок висели портреты. Справа от входа находился портрет Ленина, а слева — портрет Сталина.

— Ух ты! Да тут и электрогитара есть! — обрадовался я, поскольку еще в школе заделался гитаристом в самодеятельной музыкальной группе с названием «Вода стекла». Потому и попросил:

— А можно сыграть?

— Ну, сыграй, только тихонько, пока нет никого, — разрешил Димка.

Такая гитара, конечно, была мне незнакомой. На ней красовалась надпись: «Союзмузыка». Но, когда включил и попробовал, инструмент ответил на мои прикосновения, как надо. Даже настраивать не пришлось. Потому я сразу заиграл известную мелодию из репертуара «Битлз». Да еще и спел по-английски «Yesterday». А Димка слушал, округлив глаза. Впрочем, недослушав песню, он неожиданно прервал меня, замахав руками:

— Все, Игореха! Хватит дурачиться, а то сейчас не только старпом сюда прибежит, но и особист с замполитом!

— Что, так плохо пою и играю? — не понял я, смутившись.

Лейтенант взглянул в мою сторону как-то странновато, а потом внезапно завелся с пол оборота и отчитал меня:

— Не в этом дело! Просто это же идеологическая диверсия называется! Самая настоящая! Ты, наверное, не помнишь, так я напомню, что любые песни на языке противника давно у нас запрещены! С тех самых пор, как расстреляли всех горбачевских вредителей! Тогда в отместку американцам, которые объявили Советский Союз «империей зла», у нас приняли закон об отмене всех проявлений американской и английской культуры, как колонизаторской. Потому любые западные песни и фильмы запрещены в СССР уже много лет. И по закону за их воспроизведение на первый раз ограничиваются общественным порицанием, исключают из комсомола или из партии, во второй раз сажают на 15 суток, а в третий раз могут и на лесоповал отправить на пару лет. Так что ты сейчас с огнем шутил. Хорошо еще, что никто из старших командиров не слышал! А то и с меня, как с твоего непосредственного начальника, спросили бы строго. И не смей больше такое петь, понял? Ведь горбачевское предательство как раз подготовили такие люди, которые за западную музыку, фильмы и одежду Родину продать были готовы! И помешать им у нас смогли только в самый последний момент. Да если бы товарищ Лигачев тогда не решился взять власть в свои руки, то страна могла просто рухнуть и распасться на части по границам республик! И все из-за таких вот любителей вражеских песен, вроде тебя!

«Ну и порядки же здесь драконовские!» — подумал я про себя, а вслух сказал примирительно:

— Да ладно тебе ворчать, Димыч. Пошутить уже нельзя, что ли?

Услышав мой примирительный тон, Томченко немного остыл, пробормотав:

— Даже и не знал, Игореха, что ты играть на электрогитаре умеешь, да и поешь ничего себе, совсем даже неплохо. Ты никогда раньше не говорил, что еще и музицировать можешь. Вот только репертуар смени. Если чего-нибудь патриотическое споешь, то старпому с особистом, наоборот, есть шансы понравиться. Командиры нам вот эти инструменты музыкальные не просто так прикупили перед походом. Хотят на «Комсомольце» музыкальную самодеятельность организовать. Да только парни в экипаже пока как-то не особенно интерес проявляют.

— Даже не знаю, что им подойдет, — протянул я.

Потом снова взял гитару и тихонько спел одну из песен, которую в моей прошлой реальности пел Николай Расторгуев. Очень даже патриотическую. На этот раз Димка, судя по выражению лица, совсем удивился, а потом сказал:

— Это же совсем другое дело, Игореха! Вот только я никогда раньше такой песни не слышал.

— Так это я сам сочинил, — соврал я.

— Да ты что, еще и песни умеешь сочинять? — вылупился на меня Томченко.

Я кивнул, а Димка предложил:

— Так давай сходим в кают-компанию комсостава, и я скажу там, что вот он, наш музыкант-самородок из водолазов!

— Ну, давай, — согласился я.

И мы пошли.

А Димка по дороге все нахваливал наш корабль:

— Да у нас тут просто замечательные условия обитаемости получились, потому что экспериментальный это подводный тяжелый крейсер. Из-за этой его экспериментальности на «Комсомольце» пока и половина того вооружения не установлена, которое предполагается установить. Да и много чего из агрегатов дополнительных еще не смонтировали, а отдали пока эти площади под жилые помещения. Да и запас плавучести у нас огромный. Трехметровый лед легко рубкой пробивали, когда всплывали в Арктике среди льдов. Да и с энергетикой нет на подлодке никаких проблем с тремя мощнейшими реакторами. А система жизнеобеспечения и вовсе новейшая, с постоянной регенерацией кислорода, получаемого прямо из воды, и с централизованным кондиционированием воздуха. Все у нас здесь с запасом. А самое главное, что нам, водолазам, выделили несколько удобных отсеков!

Кают-компания комсостава выглядела настоящим просторным залом, похожим больше на помещение какого-нибудь уютного кафе, чем на интерьер подводной лодки. Впрочем, после экскурсии по этому кораблю, я уже не удивлялся, что обеденный стол тут имелся не один, а их было несколько. И возле каждого с двух сторон стояли удобные кресла, обтянутые красноватой кожей. В горшочках, подвешенных к переборкам, росли самые настоящие фиалки, а на свободных местах висели картины с морскими пейзажами. Репродукции, понятное дело, но в приличных рамках, словно настоящие. В углу имелось даже что-то вроде небольшого бара со стойкой, а над ним была подвешена на лесках модель подводной лодки с надписью «Комсомолец». За самым большим столом, стоящим посередине, сидел усатый человек в форме капитана второго ранга и ел с помощью вилки салат оливье.

— А вот и Петр Петрович Лемешев, наш старпом, — представил его мне Димка шепотом, едва мы вошли. И тут же громко добавил, обратившись уже к старпому:

— Приятного аппетита, Петр Петрович! Разрешите представить вам нашего водолаза, старшину Миркулова.

Лемешев оторвался от своей тарелки с не слишком довольным видом, взглянув строго и проговорив басом:

— Вообще-то, лейтенант, эта кают-компания предназначена для офицеров. Здесь ведутся разговоры командного состава о боевой подготовке и организации службы, которые могут иметь секретный характер. И потому посторонние сюда не допускаются. Но, поскольку сейчас, вообще-то, не время приема пищи, я сделаю исключение.

Он неожиданно улыбнулся и продолжил уже более доброжелательно, обращаясь ко мне:

— Это ты, что ли, тот парень, который натовский подводный аппарат поймал возле трансатлантического кабеля?

— Так точно, — ответил я.

— Ну, тогда присаживайся и рассказывай, как сумел?

Я присел в удобное кресло напротив усатого кап-два и сказал правду:

— Даже не знаю, как так получилось, но магнитные захваты скафандра сработали и удержали вражескую штуковину. Вот если бы она еще и не взорвалась... А то ведь так рванула, что я память потерял.

— И что? Совсем ничего не помнишь? — поинтересовался старпом.

— Только сейчас снова потихоньку все вспоминать начинаю, а поначалу даже не помнил, кто я, что со мной случилось и где нахожусь, — признался я честно.

— Так вот, он у меня тут вспомнил, что умеет хорошо играть на электрогитаре, а еще и песни поет неплохо. Да и сочиняет сам, — встрял Димка.

— Правда, что ли? Покажешь свои умения? — вытаращился на меня старпом.

— Да, если хотите, — кивнул я.

После чего Петр Петрович быстро доел свой салат и пошел с нами снова к комнате отдыха, где я спел ему ту же патриотическую песню, как до того Димке. Старпом внимательно выслушал мое пение, потом сказал:

— Пожалуй, неплохо. Надо, чтобы послушали замполит с особистом. Нам же разнарядку перед походом спустили, чтобы выставили мы со своей подлодки музыкальный ансамбль на конкурс современной патриотической песни, как только из похода вернемся. Но не знали мы уже, где тут у нас в экипаже музыкальных людей найти. Одного только отыскали среди личного состава, который в музыкальной школе учился в детстве. Но тот только на клавишных умеет играть. Еще один есть, но тот самоучка, да и то лишь барабанить умеет на барабанах. И ни один, ни другой петь нормально не могут. А теперь вот ты, старшина, нас выручишь!

Глава 12

Замполитом оказался еще один капитан второго ранга. Только этот был совсем седой и без усов. Наверное, перед самой отставкой по возрасту отправили его в последний подводный поход на «Комсомольце». Спокойный взгляд его крупных голубых глаз, выцветших, словно северное небо, только подчеркивал большой жизненный опыт этого моряка, которого звали Владимиром Павловичем Спиридоновым. Он был единственным, кто даже слегка поаплодировал мне, выслушав песню. Усатый старпом уже слышал мое пение, потому и молчал, а от особиста я и не ожидал какой-либо похвалы.

— Отличная песня, старшина! Немедленно запишу тебя солистом и гитаристом в наш вокально-инструментальный ансамбль, как только утвердим его название. А время для репетиций музыкального коллектива я согласую лично с командиром корабля! — радостно воскликнул он.

И с этого момента на меня свалилась еще и общественная нагрузка по внедрению музыкальных форм из другой реальности на мое новое место службы. Впрочем, за это меня вскоре на подлодке зауважали, потому что мои песни понравились не только матросам, но и командирам. А пока для ансамбля я предложил свое название:

— А давайте, товарищ капитан второго ранга, назовем группу, вернее наш ансамбль, «Вода стекла»?

— Хм, какое-то непонятное название получается, — проворчал особист.

— Нет, что-то в этом есть. Например, когда подлодка всплывает, то вода что делает? Стекает! Так ведь? — заметил старпом.

— Правильно. Так что название необычное, но по делу. Все подводники поймут. Так и запишем, — сказал замполит.

А я про себя отметил, что мужик, похоже, не вредный, да еще и пользующийся авторитетом у экипажа. Вскоре меня познакомили с двумя другими участниками трио. Сначала с клавишником, с тощим мичманом-электромехаником интеллигентного вида Сашей Буравским, а потом и со старшим матросом-торпедистом Борей Ивановым, который умел неплохо играть на ударных. И уже на следующие сутки мы начали репетировать все вместе. Сначала получалось неважно, но постепенно дело пошло. А игра в ансамбле помогала мне все больше адаптироваться среди нового коллектива моряков-подводников.

Еще пару суток я выслушивал теоретические занятия по водолазному делу и сдавал лейтенанту зачеты прежде, чем мне наконец-то разрешили совершить первое погружение. Как оказалось, за это время наша подлодка вышла в заданный район, и нам, водолазам, предстояло выйти на разведку. Так что предстоящее погружение отнюдь не предполагалось чисто тренировочным. Что-то там на дне нам предстояло искать. Только я не знал, что именно. Димка Томченко, как командир водолазной группы, конечно, знал условия задания, но пока не говорил мне.

Почему-то лейтенант уверил сам себя, что я уже настолько все вспомнил, что никакой предварительной тренировки мне не нужно. Димке казалось, что те учебные тренировки, которые мы с ним уже провели без реального погружения, когда я сначала забирался в скафандр на сухую для ознакомления, а потом уже заново учился управлять им, лежа внутри него на тележке в большом шлюзе, заполненном водой, и слегка двигая ногами и руками скафандра, наблюдая окружающую реальность через виртуальность маски-очков, вполне достаточны, а прежние мои навыки восстановлены в полной мере. И я не мог разубеждать Димку, боясь выдать истинную причину моего «беспамятства».

Надеялся я лишь на то, что, действительно, мое новое тело имело мышечную память, оставшуюся от прежнего владельца, с помощью которой я так быстро освоил управление. Следовательно, это обстоятельство могло здорово помочь мне и в дальнейшем. Но, это не означало, что в условиях реального глубоководного погружения я сразу же смогу действовать как профессионал. А от меня ждут именно этого. Не опозориться бы! Ведь я не был до сих пор до конца уверен в себе. Все-таки я здесь теперь в теле другого человека живу! И потому, когда время погружения пришло, я сильно нервничал.

Чтобы не думать о предстоящем, я занялся разбором своих вещей. В сущности, в моем рундуке в небольшом черном чемоданчике из кожи, впрочем, не запертом на ключик, который оказался внутри, лежали даже и не мои вещи, а вещи того парня, на место которого я попал после рокового подводного взрыва. Но, в то же время, раз теперь этим парнем был я, то и все его вещи стали моими. Внутри хранилась парадная форма со всеми знаками отличия флотского старшины советского образца и даже со значком «отличник водолазной службы». Еще там лежали пара комплектов чистого белья, три тельняшки, свежая матросская роба, складной перочинный ножик с множеством выдвижных штуковин, вроде шила, отвертки, штопора и даже малюсеньких ножниц, старая книжка писателя Каверина «Два капитана» в потрепанном переплете, а также пачка каких-то бумажек, тщательно завернутая в промасленную бумагу.

Никаких гаджетов, таких привычных в моем прежнем мире, не обнаружилось. А, судя по запасному белью, парень отличался хозяйственностью и бережливостью. Ведь на подлодке чистое белье и без того выдавалось каждый раз после обязательных еженедельных банных процедур, которые моряки различных служб проходили в разные дни недели, согласно корабельному расписанию. А грязное каждый раз оставлялось при бане и, вроде бы, списывалось на ветошь. Так что хранить дополнительные смены белья большой необходимости не было. А тот факт, что чемоданчик не заперт, говорил о том, что владелец вполне доверял своим товарищам и параноиком точно не являлся.

Но, больше всего меня, конечно, заинтересовала пачка бумаг, внутри которой оказались обыкновенные бумажные письма и фотографии. С одной из них улыбалась молодая и довольно симпатичная девушка-брюнетка, сфотографированная на фоне каких-то цветущих деревьев, похожих на вишневые. На другой были немолодые люди, мужчина в классическом костюме и женщина в строгом платье, сфотографированные, похоже, в фотоателье. Наверное, родители. А на третьей запечатлелся сам этот парень, то есть я, стоящий где-то на пирсе на фоне моря в своей парадной форме, улыбаясь во весь рот и обнимая левой рукой ту самую девушку, тоже улыбающуюся, которая смотрела с первой из этих трех фотографий. Впрочем, факт, что у этого парня, то есть теперь у меня, имелась где-то любимая, сам по себе не вызывал никакого удивления. У меня тоже любовь была, даже и не одна. Вот только все те подруги теперь для меня остались в прошлой жизни.

Удивляло меня, пожалуй, только то обстоятельства, что эта девушка получается теперь моей возлюбленной, а не его. То есть, она, конечно, подумает, что по-прежнему его любимая, поскольку внешне с парнем по имени Игорь никаких изменений не произошло, а внутреннюю подмену его сущности моей не так и просто заметить. Во всяком случае, никто из боевых товарищей на подлодке подмены точно не заприметил. Даже особист, если чего-то в отношении меня и подозревал, то уже тоже отстал, как только под свое покровительство меня взял замполит, оценив мой музыкальный талант. Вот только я об этой девушке, разумеется, ничего не знал. Потому с жадностью начал читать письма, постепенно получая из строчек, написанных на тетрадной бумаге, интересующую меня информацию. Странное было чувство, словно читаю чужие письма, хотя они все, в сущности, теперь принадлежали именно мне, а не кому-то другому.

Перед погружением к нам в маленькую водолазную кают-компанию, где мы всегда принимали пищу, принесенную с камбуза, пришел научный руководитель. Михаил Семенович не просто так явился, понятное дело, а ради того, чтобы провести свой специфический инструктаж. Океанолог рассказывал и даже пытался показывать жестами рук, как устанавливать особые ловушки на глубоководных рыб, как собирать водоросли в специальные пакеты, как осторожно отделять раковины от камней, как брать образцы кораллов и донных пород. Мои коллеги слушали без интереса, поскольку, как они потом сказали, ученый перед погружением во время очередного инструктажа каждый раз рассказывает почти что одно и тоже. Мне же было интересно, потому что в подобной деятельности я еще никогда участия не принимал.

И интерес мой еще больше возрос, когда с темы подводной флоры и фауны океанолог, коротко коснувшись минералогии океанского дна, перешел к подводной археологии. Он подробно объяснял, как нужно бережно поднимать и транспортировать затонувшие артефакты из различных материалов и как потом хранить находки, очень длительное время пробывшие в соленой воде, чтобы они не разрушились в труху на воздухе. Подробно рассказал он про обессоливание деревянных предметов, про их вымачивание и промывку, коснулся и проблемы окислов, деформирующих оригинальную поверхность металлов. Из чего я сделал вывод, что нам предстоит обследовать какие-то интересные затонувшие объекты. А подводной археологией я увлекался еще с подросткового возраста.

Проживая в Крыму и будучи пловцом-спортсменом, я занялся любительским дайвингом еще задолго до военной службы, ныряя с другими парнями, в основном, за артефактами, оставшимися на дне с Великой Отечественной. Но попадались нам иногда и затонувшие предметы из античных времен: амфоры, монеты, керамическая посуда. Однажды даже мы с ребятами обнаружили и подняли небольшой бронзовый якорь какого-то очень старинного корабля. У нас тогда настоящий дайверский клуб подводных археологов-любителей сформировался. Но, находками мы не торговали, как это делали черные археологи, а сдавали их в соответствующие учреждения. С оформлением проблем не возникало, потому что у одного из ребят отец директорствовал в крупном музее.

Но, на глубинах мы тогда работали относительно небольших, «любительских», погружаясь не дальше тридцати метров и тщательно рассчитывая погружения таким образом, чтобы не приходилось проходить потом декомпрессию в барокамере. К счастью, наставники у нас были опытные. Один из них, бывший боевой пловец, и помог мне потом поступить на соответствующую службу, замолвив словечко кому надо. А тут намечалось, похоже, интересное дело. Ведь подводной археологией на больших глубинах я никогда прежде не занимался.

Глава 13

Погружение предстояло совсем скоро, а я все читал письма, найденные в чемодане. Похоже, жизнь у Игоря Миркулова складывалась непросто. Родился он в Ленинграде, который в этой реальности никто не переименовывал. Детство у парня прошло в коммунальной квартире. Отец работал электриком на железной дороге, а мать трудилась медсестрой в больнице. Вот только отец погиб в результате несчастного случая при монтаже оборудования, получив смертельный удар током. А у мамы через некоторое время появился другой мужчина, который Игорю совсем не понравился, потому что был он пьющим и мать тоже спаивать начал. Все это произошло в то время, когда парень учился в старших классах. Хорошо еще, что остался у него родной дядя, старший брат отца, заслуженный военный водолаз. Он и устроил через своих друзей, чтобы Игоря, как только он школу закончил, не только призвали на флот, но и направили в водолазную школу. Здоровье, к счастью, позволило ему пройти все необходимые медкомиссии. Все это явствовало как раз из писем, которые Игорь от своего дяди получал.

Но, в пачке с письмами обнаружилась еще и совсем другая переписка с той самой девушкой, изображенной на фотографиях. Она оказалась студенткой педагогического института, а звали ее Настей. Познакомился с ней Игорь еще в школе. И отношения между ними, судя по всему, уже были достаточно серьезными, потому что она клялась его ждать, в переписке оба признавались друг другу в любви, а в последних письмах уже даже обсуждалась предстоящая свадьба. «Вот только этого мне еще не хватало! Может, Игорь уже и готовился жениться, но я еще к такому повороту не готов! Не хочу я так рано жениться! Да и не знаю я совсем эту Настю. Это Игорь с ней со школы дружил, а не я! В конце концов, я же только недавно тут появился вместо него на его месте!» — такие мысли проносились у меня в голове, когда читал исписанные листки.

Я оторвался от чтения писем, только когда в отсеке прозвучал звуковой сигнал, возвещая, что настало время выходить на глубину. Бросив пачку писем обратно в свой чемоданчик и захлопнув его, опустив сверху крышку рундука, я поспешил из нашего кубрика, похожего на обыкновенное четырехместное купе поезда, в котором мне, как оказалось, принадлежала нижняя полка, в водолазную раздевалку. Хотя и трудно было выкинуть из головы все те подробности, которые я узнал о жизни Игоря Миркулова. Настоящего, того, который жил здесь до моего появления. Теперь, прочитав его письма, я еще больше ощущал себя самозванцем. Ведь он был другим, совсем не таким, как я. Вот, например, жениться собирался, в отличие от меня. Да и никаким спортсменом-пловцом он, оказывается, никогда не был, а в водолазы попал, скорее, случайным образом.

Залезая в скафандр, подготовленный техником и лежащий на тележке, я чувствовал серьезное нервное напряжение. Нет, я не боялся. Поскольку тот, кто давно решил посвятить свою жизнь погружениям, не боится находиться один на один с глубиной. И неважным уже казалось, сколько метров в той глубине: сто, двести, километр или три. В сущности, если технические средства позволяют находиться на глубинах без вреда для здоровья, то большой разницы нет. Все страхи давно уже были преодолены. Но все-таки не слишком приятное ощущение от мыслей, что я могу и не справиться, а значит, есть вероятность подвести новых боевых товарищей, которые надеются на меня, присутствовала. Ведь при работе на глубинах малейшие ошибки не однажды приводили к трагедиям. И я помнил об этом.

Как только моя прочная капсула закрылась герметично, перед глазами в маске-очках вспыхнули на фоне изображения окружающей обстановки, поступающего с обзорных камер, зелеными строчками ряды данных, сообщающие о готовности оборудования скафандра к погружению. Запас кислорода, система жизнеобеспечения, энергетическая установка, системы управления, наблюдения и движения были в норме. Если бы что-то вызвало нарекания бортовой электронно-вычислительной машины, здешнего советского аналога бортового компьютера, то зажглись бы красные строки. Но, ни одна красная не высвечивались. Все параметры соответствовали нормативам. Оставалось только проверить связь, включение которой осуществлялось голосом. Как только водолаз внутри скафандра начинал что-нибудь говорить, так тут же от звуковых волн срабатывала схема электронного ключа, настроенного на голос, и связь включалась.

Вместе со мной погружался лейтенант Томченко. И я сказал ему:

— Проверка связи. Я второй. Первый, как принимаешь?

— Принимаю четко, второй. Движение начинать по моей команде. Как понял? Доложи готовность! — услышал я в наушниках голос Димки. И тут же сообщил ему:

— Готовность подтверждаю.

— Тогда поехали! — сказал Димка. И шлюз начал заполняться водой.

В водолазном шлюзе резких движений делать нежелательно. Он хоть и был на «Комсомольце» достаточно просторным, чтобы вместить сразу двух водолазов в глубоководных скафандрах «Донный-14», да еще и дополнительное оборудование или грузы, если понадобится, но высоты все-таки не хватало. Если попробовать встать в тяжелом скафандре четырехметрового роста в пределах шлюза, то есть серьезный риск повредить или скафандр, или переборку. Поэтому нас и закатывали туда лежащими на тележках. И нужно было спокойно дожидаться, когда забортная вода полностью заполнит шлюз, и давление выровняется.

Наконец, мощная металлическая плита, закрывающая шлюз от внешней среды, отползла вбок. И тележка под моим скафандром скользнула наружу по направляющим. Одновременно с открыванием шлюза включилось и специальное забортное освещение. Лучи прожекторов скрестились на необычной конструкции, пристыкованной к причальной площадке перед шлюзом и напоминающей две торпеды, соединенные между собой металлическими перекладинами. Чем-то конструкция эта походила на катамаран. Впрочем, так оно и было. Передо мной находился подводный катер, похожий на двухкорпусное судно длиной метров пятнадцать, где на месте обычных корпусов находились торпеды. Лишенное всяких надстроек, это специальное плавательное средство предназначалось для скоростного перемещения глубоководных водолазов.

— Закрепляйся, второй! — произнес сквозь канал связи лейтенант.

Он поднялся в своем скафандре из стартовой тележки, осторожно перемещаясь на катер и хватаясь за те самые металлические перекладины, торчащие между корпусами. Я обратил внимание, что все движения Димки Томченко были плавными, но, в то же время, очень четкими, продуманными. Устроившись на переднем месте, он ждал, когда я тоже займу свое место. А я, не рассчитав усилие, слишком резко рванулся из тележки, всплыв над поверхностью шлюзового причала и чуть не перемахнув через катер. Но, в последний момент все-таки зацепился за металлическую перекладину стальными пальцами левой руки скафандра, постепенно подтянув себя на место, предназначенное для второго водолаза.

— Полегче надо! Ты плюхнулся, словно жаба! — посетовал лейтенант, когда катер закачался под моим весом.

Я обратил внимание, как Томченко, присев, раскорячил ноги, чтобы попасть ступнями в специальные пазы, а на корпус своего скафандра он надвинул одну из перекладин, защелкнув ее поперек наподобие ремня безопасности. И я сделал также, почувствовав себя гораздо устойчивее. А лейтенант снова спросил:

— Ну что, закрепился? Сообщи о готовности.

— Готов, — передал я.

— Тогда держись. Мы стартуем! — Томченко потянул какой-то рычаг, и катер, пришвартованный, оказывается, специальными манипуляторами, вздрогнул, освобождая захваты.

Через секунду мы закачались вместе с катером в толще воды. Сюда, на глубину двух с половиной километров, никакого света сверху не доходило. Вокруг нас была темнота, словно бы мы выходили в космос, лишенный звезд. Система подводного наблюдения скафандра «Донный-14» оказалась очень продвинутой. Она сама реагировала на контрасты освещенности, передавая на глаза уже обработанную картинку. Потому свет прожекторов, приглушенный цифровой обработкой сигналов, поступающих с видеокамер на очки виртуальной реальности, не ослеплял, а вот темнота на его фоне казалась абсолютной, создавая впечатление космической глубины и полной неизвестности.

Томченко снова что-то переключил. Водолазный катер под нами вздрогнул и завибрировал. А шлюзовой причал начал отдаляться. Мы быстро отходили от нашего подводного крейсера. И это зрелище для меня, разумеется, было непривычным. Как только мы отвалили на достаточное расстояние, прожектора погасли. После этого включилось «темноводное зрение» скафандра, строящее картинку для глаз на основании многих данных, поступающих от различных приборов сложного электронного комплекса наблюдения, непрерывно выстраивающего визуализацию подводных объектов для оператора. Я уже знал, как все это работает, сдавая зачеты лейтенанту, но до этого момента пока больше в теории. Теперь же, когда я впервые вышел за пределы субмарины, картинка, созданная ЭВМ, меня поразила. В темной синеве висел над нами абсолютно черный силуэт огромного подводного корабля.

И эта картинка создавалась не только оптическими средствами с электронными матрицами, но и специальными лазерными сканерами с невидимыми лучами, преобразовываемыми компьютерной обработкой в видимую часть спектра. А вообще, оптические свойства подводной среды создают серьезную проблему для обзора. Волны инфракрасного диапазона и радиоволны тоже серьезно поглощаются плотной водной средой. Потому, в нашем случае, проблема визуализации решалась комплексно и учитывалось множество факторов.

Глава 14

Давно пропал в темно-синей дали силуэт огромной субмарины, глубиномер показывал уже три тысячи метров, а подводный катер все не прекращал движение куда-то вниз и в сторону от своего корабля-носителя. Мы полулежали в нем в своих скафандрах в позах гонщиков, чтобы лобовое сопротивление воды было бы минимальным. И я до сих пор не имел ни малейшего представления о сути нашего задания. Справа и слева возникли какие-то подводные скалы, подсвеченные при визуализации умной электроникой оранжевыми контурами, как объекты потенциально опасные, сталкиваться с которыми нежелательно. Обзор вперед мне загораживала широкая спина скафандра Димки Томченко. Но, судя по всему, мы входили в самый настоящий подводный каньон, который сужался по мере нашего продвижения.

— Где наша цель, первый? — спросил я.

— Прямо по курсу. Сейчас увидишь, второй, — последовал ответ.

Мы спустились еще на три сотни метров прежде, чем я, выглянув в очередной раз из-за спины лейтенанта, заметил впереди между скал силуэт еще одной субмарины. Ее контуры электроника в моей виртуальной маске подсвечивала красным, как предмет повышенной опасности.

— Вот она во всей красе! Американская экспериментальная ударная атомная подлодка «Вельзевул», затонувшая год назад в Атлантике по неизвестной причине. И наша цель состоит в том, чтобы ее исследовать. Задание не только секретное, но и опасное, — наконец сообщил Димка.

— В чем опасность? Радиация, или что-то еще? — поинтересовался я.

Впрочем, судя по показаниям приборов, выведенных в виртуальность на фоне обзора, уровень радиации в моем скафандре пока оставался в норме.

Димка объяснил:

— Имеется опасность взрыва. Сюда нашему подводному крейсеру опасно даже подплывать близко. А вдруг рванет? Потому и пошли только мы с тобой, да и стартовали с приличного расстояния, не подвергая всю нашу команду риску.

— Там что, американцы реактор не заглушили, что ли? — спросил я.

Димка сообщил:

— Неизвестно. Но, обнадеживает пока отсутствие радиации. Хотя не факт, что опасности от этого для нас меньше. Может, там все на самоликвидацию настроено? Кто же это знает? Глубина здесь такая, что американцы на своих батискафах вполне могли за это время глубинные мины вокруг расставить или еще чего-то смертельное придумать в качестве ловушек для любопытных. Люди их на лодку, конечно, не проникали. Это точно. Ведь это у нас преимущество в глубоководных скафандрах, а у них похожих пока не сделали. Но, у натовцев имеются подводные дроны. Все. Прекращаем неуставные разговоры. Мы уже достаточно близко. Запеленговать враги могут.

— Погоди, так что же, нас в качестве смертников отправили сюда? И как вообще узнали местоположение этой затонувшей лодки противника? — недоумевал я.

— А разведка на что? — ответил вопросом лейтенант. И приказал:

— Приготовиться к остановке катера!

После чего мы явно сбавили скорость. И вскоре наш подводный катамаран ткнулся в грунт, остановившись и подняв вокруг нас муть со дна, а меня внутри капсулы скафандра кинуло вперед от толчка. Впрочем, несильно. Надувной внутренний комбинезон хорошо амортизировал резкие толчки. Стараясь копировать движения лейтенанта, я успешно покинул наш катер следом за командиром.

«Вот тебе и подводная археология!» — подумал я, когда муть осела, разглядывая громадный корпус вражеской субмарины, застрявший между скалами узкого подводного каньона, уходящего дальше в непроглядную глубину.

Впрочем, система визуализации подводных объектов позволяла нам достаточно неплохо видеть в этой необъятной темной глубине, похожей на космос, только вязкий, наполненный водой под огромным давлением, создаваемым ее же собственной массой. И я знал, что эта водяная масса обладает свойством поглощать электромагнитные волны различных диапазонов. Ни инфракрасные, ни ультрафиолетовые прожектора не работают в подобной плотной среде достаточно эффективно. А обычный световой поток тоже быстро рассеивается, помогая наблюдателю четко разглядывать предметы лишь вблизи, да и то, если вода не замутненная.

Лучшими параметрами проникновения сквозь воду из видимого спектра обладают световые лучи фиолетового, зеленого и синего цветов, но и они не проникают достаточно далеко. Имеется еще и паразитный эффект двойного преломления отраженного света в разных средах: первый раз на границе линзы прибора наблюдения и воды, а второй — уже внутри самого прибора от линзы до его чувствительной матрицы. И все эти факторы могут легко создавать у наблюдателя ложное представление о размерах подводных объектов и о расстоянии до них. Потому в системе наблюдения наших скафандров все это учитывалось.

В приборах наблюдения у нас использовались матрицы с большой чувствительностью, работающие в разных диапазонах, а подсветка осуществлялась лазерными лучами невидимого спектра. И эти лазерные импульсы, отраженные от предметов, попадая на матрицы, преобразовывались с помощью цифровой обработки сигналов специальными алгоритмами, создавая перед водолазом-оператором скафандра весьма четкую цветную картинку. Причем, снаружи в визуальном спектре мы никак не светились, действуя скрытно для противника, словно настоящие донные жители, таящиеся в складках местности океанского дна.

На дне мы имели полную автономность. Никакие кабели или шланги за нами не тянулись. Ощущение у меня, конечно, было необычное. Продвижение по дну в тяжелом скафандре, фактически, управляя огромным глубоководным роботом изнутри, напоминало мне больше не мою прежнюю практику аквалангиста, а перемещения космонавта на чужой планете. И, если допустить, что вода являлась здесь плотной «атмосферой», покрывающей поверхность дна, по которой мы шли на глубине почти трех с половиной километров, то впечатлению о том, что мы на иной планете, ничего не мешало.

Про то, что мы, возможно, идем в смертельную ловушку, лейтенант предпочел промолчать. Но это и без того подразумевалось. Ведь свою новейшую подводную лодку американцы очень даже могли заминировать. Но, с другой стороны, кто мы, как не смертники? Ведь для глубоководного водолаза всегда есть риск погибнуть. Если только появится где-то микротрещина в скафандре, то вода под огромным давлением, окружающая нас, сразу хлынет внутрь, и тогда конец. Но, меня немного успокаивало, что капсула этого скафандра достаточно прочная, раз выдерживает даже небольшой подводный взрыв. Ведь получалось, что я это на себе уже проверил во время прошлого боевого задания.

И теперь я уверенно шел вперед, не думая о смерти и с каждым шагом все лучше осваиваясь с управлением движениями моего скафандра-робота. Мышечная память тела все-таки очень помогала не делать резких движений. Хотя поначалу я и не слишком соизмерял усилия, подпрыгивая в длинные прыжки, словно астронавт на Луне. Но, стараясь копировать размеренную походку лейтенанта, который шел по дну четкими и выверенными шагами, не делая лишних движений, я постепенно освоился на дне.

Посередине, между острыми скалами, торчащими по обеим сторонам подводного каньона, имелась достаточно гладкая осыпь, уходящая вниз под углом не больше пятнадцати градусов, по которой мы и шли в нужную сторону. По мере приближения, вражеская затонувшая подводная лодка, застрявшая между скал над нами, становилась все больше, загораживая уже почти треть водяного «неба». Лейтенант иногда останавливался, сканируя пространство не только лазерными лидарами, но и специальными эхолокаторами-звуковизорами, использующими ультразвуковые волны, отражения которых ради построения изображения тоже преобразовывались с помощью специальной программы в бортовой ЭВМ скафандра, складывая акустические сигналы в картинку.

Эта технология позволяла выявлять скрытые объекты, проникая в глубину донных пород, пусть и на небольшое расстояние, но вполне достаточное для выявление скрытых ловушек, пустот и, разумеется, замаскированных мин. Хотя при использовании подобной техники и возрастала опасность обнаружения противником. Если только он здесь находился. Но, пока вокруг не обнаруживалось никаких вражеских происков, а только обыкновенные глубоководные рыбы, да светящиеся медузы, заменяющие звезды в нашем подводном «космосе» полуночной зоны океанских глубин.

Наконец убедившись, что прямой угрозы нет, мин не обнаружено, а затонувшую подлодку, похоже, никто не охраняет, Димка Томченко снова вышел на связь:

— Второй, похоже, они тут караулы не выставили. Да и проблематично им на такой глубине что-то делать. Это понятно. Во всяком случае, на дне опасности не наблюдаю. Если натовцы и патрулируют квадрат своими подводными беспилотниками, то, скорее всего, в верхних слоях воды. Здесь движения не обнаруживаю. Мин тоже не нашел. То, что кто-нибудь способен подойти к затонувшему кораблю со стороны дна, они, похоже, даже не берут в расчет. И это нам на руку. Мы подойдем с этой стороны. Сейчас запустим водометы и поднимемся снизу к подводной лодке. Первая задача состоит в том, чтобы тщательно осмотреть корпус снаружи. Доложи готовность.

— Готовность подтверждаю, — сообщил я.

— Тогда запускай водомет и двигайся следом за мной. Как понял, второй?

— Понял тебя, первый. Водомет запускаю.

Нащупав под пальцем в перчатке управления бугорок соответствующей кнопки, я запустил водометный движитель, расположенный в ранце скафандра, быстро начав всплывать со дна на его достаточно мощной струе следом за лейтенантом. А корпус затонувшей американской подлодки стремительно начал расти в размерах, надвигаясь на нас по мере приближения.

Глава 15

Температура воды, окружающей меня, держалась в районе двух градусов. А давление приближалось к трем с половиной сотням атмосфер. Но, несмотря на это, некоторые живые организмы присутствовали и в этих местах. Кое-где на дне росли причудливые кораллы, на камнях пристроились какие-то раковины, а в толще воды, кроме светящихся медуз, время от времени мимо нас проплывали уродливые рыбины. Все эти биологические образцы глубоководной жизни, если выполнять указания нашего научного руководителя, следовало собирать и доставлять на «Комсомолец».

Но сейчас нам было не до того. Прямо перед нами находился корпус новейшей вражеской подводной лодки. Абсолютно секретной, о существовании которой и гибели во время испытаний официально даже не объявлялось. Редчайший образец вражеской техники, уникальный, можно сказать, достался нам, скрывая внутри самые современные технологические секреты натовцев. И мы разглядывали подводный крейсер со всем возможным вниманием.

А посмотреть имелось на что. Сама форма корпуса у этой подлодки длиной в сто пятьдесят метров уже была нестандартной, напоминающей вытянутую каплю, утолщенную спереди и сужающуюся к противоположному концу, то есть, корма субмарины смотрелась значительно более узкой, раза в три уже, чем ее носовая оконечность. А еще у этого атомохода совершенно отсутствовала надстройка. Отсутствовали, к моему удивлению, и привычные винты, которыми был оснащен, например, наш атомоход. Никаких рулей, ни направления, ни глубины, тоже нигде не торчало. Зато на корпусе в районе кормы имелись одинаковые отверстия, опоясывающие корабль поперек тремя концентрическими кругами. И я решил, что в качестве движителей на погибшей лодке, похоже, использовались многочисленные водометы.

Черный корпус «Вельзевула» удивлял своей гладкостью. Он был покрыт чем-то вроде особого тефлона, раз ни один моллюск так и не смог присосаться к нему за все это время. Потому корабль снаружи выглядел так, словно утонул только вчера. Если не видеть огромную пробоину в середине корпуса, на днище ближе к правому борту, то сразу и не скажешь, что этот корабль мертв. Но, он, разумеется, погиб, потому что изнутри не доносилось ни звука. А наши приборы были весьма чувствительными.

— Похоже, что пробоину они получили не на этой глубине, а значительно ближе к поверхности. Сюда же «Вельзевул» опустился, уже наполнившись водой полностью. Иначе корпус раздавило бы. А раз он цел, значит внутри все полностью водой заполнено, — возобновил наш диалог с помощью ультразвуковой связи Димка, убедившись, что явной опасности нет.

Достигнув снизу пробоины, быстро занявшей все пространство над нашими головами, мы сразу обратили внимание на ее необычный характер. Форма у отверстия в корпусе подлодки имелась какая-то слишком уж правильная. Это был вытянутый циклоидальный овал с острыми углами оконечностей. В середине края пробоины расходились на целых шесть метров, а к краям сужались в ноль. Когда лазерным прибором лейтенант измерил длину, она составила почти двадцать два метра. Пробоина оказалась столь огромной, что мы легко поместились внутри нее даже в своих четырехметровых скафандрах. Чтобы лучше разглядеть детали внутри, нам все-таки пришлось включать обычные прожектора, отчего картинка перед глазами внутри маски виртуального обзора сразу сделалась сверхчеткой. Все-таки обычный отраженный свет гораздо лучше обрабатывался системой визуализации, чем весь спектр нашего невидимого «освещения» различных частот.

Получив возможность внимательно рассмотреть каждую мелочь, мы не понимали, что же могло оставить на днище субмарины подобный след. На обычный удар корпуса о какое-то подводное препятствие это совсем не походило. Металл не был разорван и вмят внутрь. Внутренний взрыв тоже исключался, поскольку рваные края не торчали наружу. Большой кусок конструкций корпуса просто исчез. Он словно бы испарился в этом самом месте. А края пробоины выглядели идеально ровными, словно были срезаны лазером. Причем, пробоина подобным же образом уходила и в глубину прочного корпуса. Там внутри тоже присутствовал не смятый металл, а аккуратно, словно бы, вынутый. Как будто бы вырезанный и извлеченный неведомым экспериментатором с неизвестными целями. И, надо сказать, что я никогда не видел подобного повреждения корабля. Все это немного напоминало мне то, как вырезают кусок из арбуза на пробу, чтобы определить, хорош ли этот арбуз. Вот только кто же мог сотворить такое с огромной подлодкой, сделанной из прочнейших сплавов?

Причина отсутствия огромного куска «Вельзевула» казалась мне совершенно неясной. Это просто не имело никакого логического объяснения. При взрыве какой-нибудь торпеды или глубинной бомбы, а также при столкновении с подводной скалой или с другой подводной лодкой характер повреждений был бы совсем иным. Тут же просто бесследно пропал целый кусок корабля, словно бы вырезанный исполинским ножом каким-то сказочным подводным великаном вместе со всеми отсеками и переборками, попавшими под этот «нож», и со всем оборудованием, находившимся в этих отсеках, о чем свидетельствовали не только многочисленные аккуратные срезы кабелей, труб и переборок, но и запасные генераторы, перерезанные поперек и блестящие на срезах обмотками лакированных проводов в свете наших прожекторов.

Причем, кусок из подводного корабля был извлечен не только с хирургической точностью, но и идеально криволинейно, поскольку внутренний срез повторял формой саму пробоину непростой формой заостренного овала, словно бы описавшего внутри дугу, зацепив днище «Вельзевула» подобно подводному роторному экскаватору чудовищных размеров с исполинским сверхострым ковшом необычной формы, который, забрав этот «образец» конструкций «Вельзевула», скрылся вместе с ним в неизвестном направлении, обрекая субмарину на мгновенную гибель, когда вода под давлением, ворвавшись внутрь, быстро заполнила там все закоулки, а автоматика системы автоматического задраивания отсеков просто не успела сработать. Во всяком случае, мое воображение в тот момент нарисовало такую фантастическую картину от бессилия, конечно, объяснить причину возникновения пробоины. Но, кусок подлодки, действительно, скорее всего, был вырезан. Во всяком случае, мне казалось именно так. Вот только кому и зачем подобное могло понадобиться? Да и кто же способен осуществить такое?

Тоже удивленный увиденным, лейтенант спросил у меня:

— Второй, как ты думаешь, что могло бы причинить повреждения такой формы?

Когда я рассказал ему свою догадку про гигантский подводный роторный экскаватор, гоняющийся за новейшими подлодками, чтобы ударом сверхострого ковша отковыривать от них образцы, Димка только усмехнулся, коротко сказав:

— Нет. Это фантастика. Такого не может быть! А другие версии у тебя есть?

— Ну, если только великий и ужасный Ктулху зацепил эту подлодку своим когтем, — высказал я другую догадку.

— Это еще кто такой? — не понял юмора лейтенант Томченко.

И мне пришлось объяснять:

— Ну, это монстр такой чудовищный, который спит где-то на дне океана, придуманный американским писателем Лавкравтом.

Томченко возмутился:

— Опять ты про культуру этих проклятых колонизаторов вспомнил! Говорил же я тебе, что культура пиндосов давно запрещена у нас в СССР в любом виде! Отменили ее решением Политбюро ЦК партии еще при Лигачеве. А ты ни черта не помнишь, но про вот эти их американские бредовые байки почему-то помнишь хорошо! И где ты только всей этой вражеской мути нахватался?

— А мне в детстве пацаны во дворе рассказывали, вот и запомнил с тех пор, — выкрутился я.

— Откуда обычные советские пацаны такое могли узнать? Только если родители их диссидентами были! — не переставал кипятиться Димка.

— Ну, а у самого-то какая версия по поводу пробоины? — поинтересовался я, чтобы уйти от скользкой темы, воняющей политикой.

Томченко, вроде бы, немного остыл, сказав:

— А у меня нету версии. Необычная слишком форма пробоины. Просто не знаю, почему такая ровная получилась. Это пусть наши технические спецы разбираются. А наше дело маленькое: разведать. Сейчас все зафиксируем на видео, потом образцы материалов возьмем. И обратно отправимся.

— Да, радиация внутри корпуса выше, — согласился я, глядя на показания приборов в своей виртуальности.

— Нет, ерунда. Дело не в радиации. Это, считай, почти в норме. Реактор все же заглушен. Там же такая автоматика применена, которая и под водой срабатывает, специальные стержни в реактор задвигает, чтобы ядерная реакция прекратилась. Вот только мы с тобой все-равно далеко не пролезем. Пробоина ровная, но дальше сам посмотри. Там живого места нет внутри прочного корпуса. Много чего снесло давлением воды, хлынувшей через пробоину. Это полностью мертвый корабль, — сказал лейтенант.

Отломав какие-то куски труб, кабелей и внутренней обшивки, и осторожно пятясь, выходя из пробоины, мы тронулись в обратный путь. К этому моменту я уже неплохо приноровился к управлению глубоководным скафандром, на ходу учась не делать резких движений и не путать кнопки, которые нужно было нажимать пальцами наощупь. В чем и состояло, в основном, искусство управления. И даже придирчивый Томченко пока больше не делал мне замечания. Но вот ощущение, что я больше космонавт, чем водолаз, никуда не девалось.

Аккуратно выбравшись наружу из пробоины и покинув затонувший «Вельзевул», мы, разумеется, снова выключили прожектора, отчего картинка, поступающая на маску-очки виртуальной реальности, опять сделалась не такой четкой, словно бы мы передвигались не на глубине, а сквозь снегопад. Потому что, при всем совершенстве аппаратуры, помехи и искажения при перекодировке сигналов от разных источников невидимого излучения в видимую для оператора картинку, разумеется, имели место. Особенно хорошо разница визуализации была заметна после того, как мы какое-то время внутри пробоины использовали обычные прожектора. Теперь же видимость стала гораздо менее четкой, хотя, обработанные программными алгоритмами показания приборов наблюдения и позволяли видеть в полуночной зоне на глубине гораздо дальше, чем это позволял бы простой прожектор видимого спектра, обеспечивающий гораздо лучшую видимость только вблизи от водолаза. Мы же шли по приборам из соображений сохранения маскировки. И я понимал, что боевым водолазам-глубоководникам положено передвигаться по дну именно так, чтобы не привлекать внимание противника.

Глава 16

Мы возвращались снова на подводном катере. Но, перед тем, как забраться в него, пришлось еще поработать и на нашего научного руководителя. Лейтенант Томченко приказал мне собирать со дна образцы породы, а сам набрал в специальные контейнеры, извлеченные из багажного отсека нашего подводного катамарана, несколько образцов кораллов и моллюсков. Только после этого мы запихнули обратно в «багажник» свой улов, да еще и все те железки, которые отодрали на «Вельзевуле». Багажный отсек, в сущности, отсеком назвать было трудно. Он представлял собой прочную стальную сетчатую корзину с крышкой, размером метр на два и объемом около кубометра, приваренную к металлическим поперечинам сразу за моим посадочным местом.

Снова усевшись в катер за спиной лейтенанта, я наблюдал, как Димка, ловко управляя векторами тяги водометов, расположенных на каждом из двух торпедообразных корпусов нашего подводного катамарана, стартует вертикально с грунта. Струи водометов, направленные вниз при старте, поднимали со дна такую муть, что я какое-то время ничего не мог разглядеть, несмотря на все замечательные приборы наблюдения моего глубоководного скафандра. К счастью, высоту над поверхностью дна мы набрали быстро, после чего видимость в моей маске с электронными очками восстановилась.

И все, вроде бы, складывалось неплохо. Вот только Димку зачем-то черт дернул на прощание описать пируэт на катере вокруг «Вельзевула». Лейтенант, разумеется, хотел выполнить этот маневр не из праздного любопытства, а чтобы заснять на видео затонувшую американскую подлодку со всех сторон. Ведь нам в тот момент уже казалось, что никакой опасности нет, поскольку мы к этому моменту без всяких помех проникли на вражескую субмарину, внимательно осмотрели пробоину и спокойно ушли обратно к катеру. Потому и создалось у нас ложное впечатление, что затопленный корабль на такой приличной глубине никто не охраняет. Но, не тут-то было!

Как только мы приблизились к верхней поверхности затонувшей американской подлодки, так сразу заметили еще один объект, который быстро приближался. И, судя по очертаниям, то была уже знакомая мне торпеда с тонкими манипуляторами спереди. Нас пытался догнать натовский подводный беспилотный аппарат той самой конструкции, как у того, который взорвался у меня в руках во время операции с подрывом подводного кабеля. Я обратил внимание, что во время движения оба манипулятора вытянулись вперед перед корпусом торпеды, словно руки у пловца-ныряльщика. И скорость этой торпеды-дрона была не меньшей, чем у нашего катера.

Видимо, работая на «Вельзевуле», мы все-таки растревожили какой-то натовский датчик или попали в объектив подводной камеры, размещенной скрытно, раз к нам направился на перехват этот глубоководный торпедообразный робот. Поскольку он спускался на нас сверху, я сделал вывод, что лейтенант оказался прав насчет того, что патрулирование осуществляется над «Вельзевулом» натовцами в верхних слоях воды, а не на той глубине, где лежит затонувшая подлодка. Этим, похоже, объяснялась несколько запоздалая реакция противника. Ведь не подойди мы на своем подводном катере осматривать затонувшую субмарину, и реакция подобного охранения была бы безнадежно запоздалой.

Теперь же получалось, что мы шли встречными курсами с рукастой торпедой. Можно даже сказать, что натовский аппарат пикировал на нас сверху. Но, лейтенант быстро среагировал, резко развернув катер вправо на скорости, отчего на вираже я рисковал выпасть, если бы фиксаторы не держали скафандр настолько прочно. Судя по внутреннему компасу, визуализируемому перед глазами в виртуальной реальности моей электронной маски, Томченко уводил катер в противоположную сторону от нашего «Комсомольца». Ведь вражеская умная торпеда не должна была найти нашу подлодку ни в коем случае!

Димка планировал оторваться от преследования, погрузившись на еще большую глубину. Ходили слухи, что эти натовские аппараты пока такие глубины, на которых могли работать мы в своих скафандрах, не покорили. Хотя, конечно, всех возможностей подводных дронов именно этой конструкции мы еще не знали. Ведь вражеские глубоководные автономные аппараты, управляемые искусственным интеллектом, считались одной из самых передовых разработок противника.

Томченко еще раз кинул катер в вираж, потом в другой, но это не помогало сильно оторваться от преследования. Подводный дрон беззастенчиво копировал все наши маневры. Я же ужаснулся, внимательно наблюдая за обстановкой, поскольку следом за дроном к нам неслись еще два длинных цилиндрических силуэта. То, похоже, были самые настоящие торпеды. Не привычные американские Мк50 или Мк54, предназначенные для поражения подводных лодок всего лишь на глубинах от 400 до 600 метров, а какие-то иные, явно сделанные по образцу этого самого глубоководного дрона, оснащенного лапками-манипуляторами, только без лапок и размерами побольше.

И, видимо, эти две глубоководные торпеды были начинены больше не умной электроникой, а смертоносным взрывчатым веществом. Причем, не в символическом количестве, как сам этот умный подводный беспилотник, имеющий на борту лишь заряд для самоликвидации, а в виде полноценных боеголовок, которые могли быть, наверное, даже ядерными. Длинные массивные корпуса торпед позволяли установить на них любую боевую часть. Хоть обычную, хоть специального назначения. С появлением этих двух натовских торпед, идущих с приличной скоростью следом за подводным дроном и постепенно догоняющим его, дело приняло слишком серьезный оборот. И я, и лейтенант Томченко отчетливо понимали, что те, кто запустил эти торпеды, однозначно намерены нас убить.

А это означало, что где-то наверху, на поверхности океана находился военный корабль, командир которого принял это самое решение, не просто отправив в глубину разведывательный беспилотный аппарат, а дав команду уничтожить тех, кто пытался проникнуть на «Вельзевул», не пожалев для этого свои новейшие глубоководные торпеды, которые, наверняка, считались секретнейшей разработкой и стоили очень дорого. Ведь раньше у американского флота ничего подобного не имелось. А теперь, нате вам, придумали пиндосы глубоководное оружие и, похоже, на нас и решили его испытать!

Задав бортовому вычислительному комплексу скафандра захват целей, я внимательно всматривался в силуэты торпед, которые электроника старательно выводила в увеличенном виде на центр виртуального обзора моей маски-очков, несмотря на то, что и я на катере, и они, преследуя нас, находились в постоянном движении. Эти торпеды напоминали мне внешним видом больше даже ракеты. Эдакие подводные ракеты, оснащенные заостренными обтекателями и скошенными крылышками рулей направления и глубины.

— Держись, второй! Сейчас резко попробую уйти на глубину, — предупредил лейтенант.

Он еще раз круто развернул наш подводный водолазный катер на полном ходу, одновременно направив его вниз под затонувший «Вельзевул». Маневр, конечно, казался весьма рискованным. Хотя мы уже без всяких приключений подбирались к затонувшей подводной лодке, лежащей поперек узкого подводного каньона, снизу. Но, мы тогда действовали аккуратно, да и каждый наш отдельно взятый глубоководный скафандр, хоть и был он ростом четыре метра, все-таки имел размеры гораздо меньшие, чем длинный и широкий подводный катамаран. Сам же этот каньон, поперек которого легла затонувшая субмарина, напоминал большую донную трещину с рваными краями, образованными острыми скалами, две гряды которых торчали параллельно друг другу на расстоянии метров пятнадцати-двадцати.

Под «Вельзевулом» имелось, разумеется, свободное пространство, но для немаленького катера, мчащегося на полном ходу, маневр ныряния под корпус субмарины все равно представлялся весьма рискованным. Надо было очень точно уметь управлять подобным катером, чтобы проскочить благополучно, не зацепившись, при этом, за острые скалы. Но, Томченко справился с этой задачей виртуозно. Ощущения у меня были словно на аттракционе американских горок. Но, благополучно проскочив под корпусом «Вельзевула», мы ринулись дальше вдоль наклонного дна узкого каньона, уходящего в глубину.

Одна из торпед, преследовавшая нас, не смогла повторить наш маневр, врезавшись в корпус мертвой подлодки и взорвавшись там. Взрывную волну мы все-таки ощутили, но лишь, как несильный толчок в спину. Следовательно, боеголовка глубоководной торпеды не была какой-то особой мощности, тем более ядерной. Но, нам бы, конечно, хватило и этого взрыва. Попади вражеская торпеда по нашему подводному катеру, и она разнесла бы его в клочья вместе с нами. А так основная энергия взрыва пришлась на корпус затонувшей субмарины. Металлическая махина прикрыла нас от взрывной волны, которая, ослабнув, даже не смогла сбить нас с курса.

А мы на катере летели дальше, разогнавшись до скорости в сорок пять узлов. Я даже не подумал бы, что подводный водолазный катамаран способен так ускоряться. А он, оказывается, как потом объяснил мне Томченко, имел экстренный скоростной режим, предусмотренный как раз для подобных случаев. Помимо обычных водометов, внутри каждого из двух корпусов катамарана, похожих на огромные торпеды, в качестве ускорителей устанавливались реактивные прямоточные двигатели, работающие на твердом топливе. И реактивная струя могла быстро разогнать аппарат, если нужно.

Именно благодаря такой возможности нашего водолазного катера ускоряться, Томченко в прошлый раз смог экстренно эвакуировать меня после инцидента возле вражеского глубоководного кабеля. Вот только для ускорителя предусматривалось недолгое время работы. Ведь этот подводный реактивный двигатель кардинально отличался от тех, что используются в самолетах. Рабочим телом здесь выступала сама морская вода, а в качестве топлива применялся гидрореагирующий металл. При этом, конечно, создавался такой шум, что ни о какой звукомаскировке говорить не приходилось. Но, на такой глубине нам это уже стало неважно, поскольку каньон-трещина, вдоль которого мы двигались, внезапно оборвался на краю отвесной подводной скалы в настоящую бездну, а на глубиномере цифры показывали, что мы преодолели отметку в четыре километра.