Глубина зовет

Пролог

С тех пор, как умерла Нина, я стал верить, что мы бессмертны

Записные книжки А. П. Чехова

Рождение

От жары мастихин прилипал к руке. Но это не мешало. Краски выдавливались из тюбика точными выверенными движениями и быстро отправлялись на холст. Движения были не совсем свои, восстановленные по крупицам.Теперь все казалось предельно ясным - первый слой крупными мазками, потом частично снять краску, попутно смешивая цвета. И по оставшейся размытой поверхности пройтись кистью с уже приготовленной палитры.

Маслом работалось легко. Оно не сохло, словно акрил, не твердело, как темпера и не текло подобно акварели. Даже в жару вело себя как идеальный материал. И мастихин был пластичен в меру — кончик легко гнулся под напором холста и пружинил как надо. Рука сама перекладывала инструмент из правой в левую и обратно, ритм, который невозможно было подделать, но можно было почувствовать.

На холсте проступали части будущей работы. Мастихиновые потоки, уносящие вдаль обломки деревьев и заросли сочной растительности на переднем плане. Трава была прописана тщательно и выглядела почти живой. Местами она оказалась примята, и былинки, пытающиеся распрямиться, выглядели столь убедительно, что вызывали желание прикоснуться к ним и вернуть заданное природой вертикальное положение.

Часть растений находилась в прибрежной зоне, расширяя свое жизненное пространство и меняя контуры течения. Неподвижная гладь вблизи отражала листья и стебли, свивая из них причудливый узор, а дальше начиналось постепенное таяние изображения, вплоть до неясной границы воды и неба.

Река, переходящая в горизонт, легкая рябь на поверхности, размытое безоблачное небо и несущийся в неизвестность поток.

Чего-то не хватало. Это чувство, обостренное легкостью работы, привело руку к правой верхней точке холста. Здесь хотелось высветлить пятно. Рука двинулась сама, будто повинуясь чужой воле.

Белила ложились поверх тонким слоем, легкими, почти невесомыми мазками. Рука двигалась вправо-влево, вверх-вниз, по диагонали. Постепенно пятно стало формировать очертания. Знакомые и одновременно чужие. По законам живописи полагалось усилить контраст, чтобы придать объема. Но так не хотелось нарушать этой зыбкости и, плюнув на правила, оставить все как есть. В дело снова отправился мастихин. Он превращал белоснежные мазки в сложную гамму цветов, местами оголяя грунтовку. Движения становились все менее осознанными, словно кто-то другой водил рукой, вкладывая в нее чужую память и чужое мастерство.

Теперь можно остановиться и посмотреть на результат.

Да. Все так, как и должно быть. Царапнуть кое-где кончиком мастихина, чтобы придать легкости и больше не прикасаться к холсту, не испортить.

Что поселилось там, на самом краю холста? Чья-то душа, устремившаяся ввысь, или спускающийся сверху дух? Или всего лишь облако — а остальное дело воображения? Или нечто, принимающее форму судьбы?

Мастихин задрожал в руке, словно ему передалось от пятна неопределенное чувство. Неопределимое, но отчетливое. Оно потекло по нервным окончаниям, разливалось потоком внутри, унося ощущения в самую глубину. Ухнув в этот колодец и не обнаружив там дна, эмоции метнулись назад в поисках выхода. По дороге они были опознаны сердцем, отчего главный орган забился сильнее, а потом сжался и замер в предчувствии. На мгновение показалось, что в отражении на поверхности краски мелькнуло чужое лицо, того, кто на самом деле был автором работы, и чье имя давно растворилось где-то вместе с техникой.

Захотелось избавиться от этих ощущений. Любой ценой. Лучше всего — найти дозу. Плевать на обещания. Один раз не считается. Но где искать сейчас? Голова лихорадочно переключилась на решение другой, более понятной задачи.

Телефон лежал рядом с альбомом набросков, страницы которого запечатлели попытки разгадать чужой почерк. Рука потянулась к нему, набирая номер человека, с которого все это когда-то началось.

Разлом

Молодой человек шел, пошатываясь, по середине улицы. В руке он сжимал смятый лист бумаги с набросанным на нем рисунком. Он двигался прямо по разделительной полосе, то уворачиваясь от машин, то бросаясь на них. В конце концов это сработало – одна из встречных не успела затормозить и ударила его так, что он отлетел к обочине.

К удивлению прохожих, он тут же поднялся и как ни в чем не бывало пошел к набережной. Там он спустился по ступенькам и, не останавливаясь, бросился в воду. Причина для удивления прохожих возникла еще раз. Молодой человек вскоре вынырнул и поплыл обратно. Доплыв, он выбрался на парапет, сел на гранитные ступеньки площадки и схватился за голову.

Неподалеку остановился темный джип. Из него вышел мужчина и спустился вниз. «Стас, вставай», — сказал он. Голос звучал спокойно, почти буднично, словно ничего не произошло. Парень помотал головой и пробормотал что-то невнятное.

Мужчина поднял парня на ноги, обнял за плечи и повел к машине.

Глава 1 Сигнал бедствия

Где-то звонил телефон.

Женя спала. Ей снился корабль и настойчивые звонки, словно сигналы бедствия, доносящиеся неизвестно откуда. Вода в этом сне была слишком темной, почти черной, и поднималась все выше к палубе, словно тянулась к ней.

Глаза открылись, и корабль исчез. Телефон надрывался где-то неподалеку. Знакомый до зазубрин вид, привычное расположение вещей, любимый пейзаж на стене возвращали чувство реальности. Путешествие на лайнере - всего лишь сон. Конечно, что еще может присниться человеку в такую жару.

Теплые доски пола уютно щекотали ступни, а часы мирно тикали на подоконнике. Глаза автоматически отметили время — 8 часов 14 минут. Слишком рано для человека, который лег спать, когда эти часы показывали начало третьего.

Рядом телефона не оказалось. Женя прислушалась и, определив район поисков, раскопала наконец средство связи с миром. Оно обнаружилось на кресле, зарытое под пледом, как археологическая находка под слоями времени.

— Алло, — хрипловатым ото сна голосом произнесла она, не глядя на экран.

— Ой, — пискнул кто-то и отключился, словно испугавшись собственной смелости.

— Паразиты, — пожаловалась она трубке, — зачем трезвонить, если не собираетесь разговаривать. Хоть бы доброго утра пожелали.

Одно время ее доставали по утрам, требуя то неведомый МКС, то нотариуса, а то и вовсе что-то несусветное, вроде загадочной экспедиции Воробьева. Весной звонки раздавались так часто, что она принялась отвечать страждущим, что это экспедиция Ворониной. Изыскатели удивлялись и отсоединялись, даже не успев извиниться. Когда ей захотелось узнать, что скрывалось под необычным названием, звонки прекратились. Скорее всего, и на этот раз ошиблись номером.

Женя прикидывала, не залечь ли назад, раннее вставание не входило в ее планы, спешить сегодня было некуда. Разве что к морю из сна, но туда она не торопилась. Вода в ее снах всегда была слишком живой, слишком... внимательной. Как будто наблюдала. Хотела что-то сказать.

Вялая от жары азалия терпеливо сносила нещадные лучи прямого солнца, максимально уменьшив поверхность листьев. Несчастное растение со свернутыми в трубочку производителями кислорода излучало что-то укоризненное в сторону случайно приобретенной хозяйки, и Женя передвинула горшок подальше от солнца. А затем и вовсе убрала его с окна и пристроила под вентилятором.

Прости, — мысленно обратилась она к растению. — Я такая же случайная в твоей жизни, как ты в моей.

Лопасти завертелись, и в комнате появился небольшой ветерок.

Она наконец-то глянула на высветившееся имя и нахмурилась.

Алиса, дочка подруги, которой не терпелось поговорить, должна находиться на даче у знакомых и раскатывать на велике по окрестным лесам, а не названивать в такую рань. Женя собралась узнать, что за срочное дело заставило подростка искать ее с утра пораньше, но телефон активировался сам, словно решив, что человеческое вмешательство только замедляет процесс. Или словно кто-то другой решил за нее.

— Жень, это ты? — донеслось откуда-то издалека.

— Нет, это тот, кто не любит детей, — ответила Женя, но что-то в голосе Алисы заставило ее насторожиться.

— Приезжай, пожалуйста, — потерянно произнесла Алиса, и в этой просьбе было столько тихого отчаяния, что сон мгновенно улетучился.

— Прямо сейчас? — внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. — До вашей дачи добираться часа два, а то и три. Что случилось?

— К нам домой, — голос Алисы звучал приглушенно.

— Что ты делаешь в городе? — Женя зажала телефон между ухом и плечом, протягивая руку к джинсам. Тело действовало быстрее мыслей, как будто знало что-то, чего еще не осознал разум.

— Поругалась со Светкой, — девочка была немногословна, — приехала, а здесь…

— Что-то произошло? — Женя уже знала ответ, но надеялась, что ошибается.

— Не могу… — голос Алисы дрогнул.

— Марьяна? — сказала наконец Женя. — Опять?

— Да, — одно слово, но в нем было столько усталости, сколько не должно быть у четырнадцатилетней девочки. Знание о темных сторонах жизни обычно приходит позже. Или не приходит вовсе, если повезет.

— Скоро буду, — сказала Женя, отбрасывая джинсы и прикидывая, какое выбрать такси. Петербург летом - это лабиринт перекрытых улиц, ремонтов и туристических толп. — Держись там. И не подходи к воде.

Последняя фраза вырвалась сама собой, и Женя не сразу поняла, почему сказала это. Марьяна жила далеко от реки, и в их квартире не было даже ванны, только душевая кабина. Но что-то в голосе Алисы, что-то в собственном сне заставило ее произнести это.

Женя ничего пока не поняла, кроме того, что Марьяна, подруга и по совместительству мать Алисы, принялась за старое. Обещала, что больше не притронется ни к чему. Клялась своим талантом, своими картинами, своей дочерью. Бедная Алиса… Девочке всего четырнадцать, а уже успела повидать за небольшую жизнь всякого. Стать матерью для собственной матери - странная ноша для ребенка.

Она наткнулась на свое отражение в зеркале. Волосы в художественном беспорядке. лицо припухло от жары, глаза спрятались куда-то далеко. Надо срочно реанимироваться в душе.

Соберись, — приказала себе Женя. — Алиса ждет. Нет времени на глупости.

Город встретил ее жарой, асфальт казался мягким, а воздух напоминал воду. Был таким же густым и тягучим. Но в такси, к счастью, работал кондиционер. Машина медленно ползла по утренней пробке, и Женя, прикидывая, сколько времени они будут ехать до квартиры Марьяны, раздумывала, звонить еще раз Алисе или нет. Она уже позвонила знакомому врачу, который всегда помогал в таких случаях. За окном она увидела рекламный билборд с изображением моря. Оно казалось глубоким, почти бездонным и очень темным.

Внизу шла надпись: «Глубина зовет. Ответишь ли ты?»

Реклама дайвинг-центра, наверное, — подумала Женя, отворачиваясь.

— Не любите воду? — спросил водитель, глядя на нее в зеркало заднего вида.

Женя вздрогнула, испугавшись, что водитель подслушал ее мысли.

— Почему вы так решили?

— У меня сестра тоже так смотрит на эту рекламу, — ответил он. — После того, как чуть не утонула. Вот как вы...

Женя не знала, что ответить.

— Детская травма, — коротко ответила она, стараясь переключиться на проплывающие в окне фасады петербургских домов, которые были больше похожи на театральные декорации.

Ей не хотелось говорить с водителем о своих отношениях с водой, это было лишним. Проще все объяснить травмой, как с его сестрой. На самом деле никакой травмы не было, она не тонула ни на море, ни в бассейне. Просто однажды ей показалось, что вода не ее стихия. И с тех пор она старалась держаться от нее подальше.

Она смотрела на марево за окном, которое напоминало мираж в пустыне. Но в Петербурге всегда так, он отдавал чем-то зыбким и неустойчивым, видимо, сказывалось болото, на котором он был построен. Он был похож на город-призрак, где никогда не знаешь, где заканчивается реальность и начинается фантазия.

Такси остановилось у обшарпанного дома на тихой улице. Женя расплатилась и вышла в этот уже раскаленный день.

— Удачи вам, — попрощался с ней водитель через опущенное стекло. — И будьте осторожны с водой.

Прежде чем Женя успела что-то ответить, такси тронулось и скрылось за поворотом.

Глава 2 Скелет картины

Алиса смотрела испуганно и молчала. Она сидела на подоконнике в парадной и держала на коленях книгу. Ясно было, что книга взята для прикрытия, и занимают девочку совсем другие мысли.

— Почему ты здесь? — Женя ускорила шаг, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги.

— Не могу я… там, — ответила девочка и попыталась отвернуться.

— Я уже позвонила Александру Васильевичу, чтобы забрал в клинику, — Женя полезла за телефоном, — месяца три прошло, как в последний раз…

— Без двух дней четыре, — поправила Алиса.

— Будем считать, что продержалась она достаточно, — Женя старалась говорить спокойно.

— Сейчас другое, — сиплым голосом буркнула Алиса. Она по-прежнему смотрела в сторону, как будто там, за окном, было что-то, чего Женя не могла видеть.

— Постарайся не расплакаться сейчас, пока на это времени нет, — ровным тоном сказала Женя. — Идем.

Алиса не хотела покидать спасительный подоконник, и отрывать ее пришлось почти силой. После чего она попыталась вцепиться в Женю. Глядя в это напряженное лицо, Женя забеспокоилась уже всерьез.

— Ты довольно взрослая девица, это не в первый раз происходит. Что-то не так? — в голосе Жени проскользнули нотки тревоги, которые она тщетно пыталась скрыть.

— Можно я тут побуду? — всхлипывая, бормотала Алиса.

— Нет, — Женя крепко схватила девочку за руку и потащила вверх по ступенькам. Если позволить Алисе остаться тут и расплакаться, будет еще хуже. Дверь в квартиру оказалась незапертой, как портал в другое измерение, который кто-то забыл закрыть.

— Почему ты оставила квартиру открытой? — удивилась Женя.

Марьяна с Алисой занимали комнату в коммуналке, но по факту жили одни. Бытом в семье занималась дочь, а мама ограничивала свое участие тем, что зарабатывала деньги. Как и у любого творческого индивидуума, периоды достатка сменялись полным безденежьем, но Алиса, серьезная не по годам, быстро научилась экономить и делать запасы на черный день. Она стала настолько рассудительна в свои четырнадцать, что подруг у нее практически не было. Ей приходилось сталкиваться с проблемами, которые обычно решают взрослые. О чем она могла разговаривать с одноклассницами, занятыми разными, с ее точки зрения, глупостями?

На Алисе, помимо обязанности учиться, был дом, своевременная оплата счетов, наличие продуктов и готовка, уборка и прочие хозяйственные дела. А самое главное – творческая единица со всеми слабостями и недостатками – мать. Марьяна умудрялась заниматься чем и кем угодно, только не дочерью. У нее были периоды взлетов и падений, застои и загулы, влюбленности и разочарования, она меняла виды деятельности, увлекалась росписью по стеклу и делала витражи, изучала технологию батиков, принималась за вяленые гобелены, брала заказы на оформление кафе. В общем, вела активную нескучную жизнь. Алисе досталась другая ее сторона. Но она не сетовала, наоборот, радовалась, что живет с матерью и готова была заниматься чем угодно, только бы все продолжалось.

Похоже, Алиса снова осталась одна.

Марьяна лежала на кресле и была безнадежно мертва.

Это как-то сразу бросалось в глаза, что лежит тело, оболочка… что оно какое-то пустое. То, что было раньше неугомонной Марьяной, исчезло без следа. Наверное, и астральное тело тоже куда-то убежало, подумала почему-то Женя, глядя на спокойное лицо подруги, которое при жизни никогда не бывало таким умиротворенным. Словно смерть дала ей то, чего не могла дать жизнь – покой.

Женя застыла около ширмы, которой была разделена комната. Ширму они когда-то раскопали на блошином рынке, и Марьяна придумала двухстороннюю роспись. В переплетениях линий орнамента сейчас было больше жизни, чем в художнике, их придумавшем. Все, что изображала Марьяна, практически всегда выглядело живым. В любой своей работе умудрялась оставить себя. Талант…

О чем я думаю, о чем я думаю, о чем я думаю…

Мысли никак не могли вернуться к главному – что делать. Вызывать скорую? Полицию? Хотя какая полиция…

Нежелание Алисы идти домой стало понятным только сейчас. А она тащила ее сюда почти силой. И кто она после этого?

— Алиса, ты где? — Женя выглянула за дверь, чувствуя, как внутри нарастает паника, которую нужно подавить любой ценой.

Девочка нашлась на кухне, мыла какую-то посуду. Она была сосредоточена, движения рук доведены до полного автоматизма. Это выглядело профессионально – капнуть моющего средства из пластикового флакона на губку, провести круговыми движениями по тарелке или чашке, сполоснуть. Так мог действовать робот или на худой конец андроид. Но ребенок… Процесс завораживал.

— Что ты делаешь? — невпопад спросила она, хотя ответ был очевиден.

— Не оставлять же так, — продолжала оттирать тарелки Алиса, словно чистота посуды могла что-то исправить в этом внезапно рухнувшем мире.

Женя догадалась – посуда осталась от Марьяны и чтобы чем-то занять себя, Алиса принялась за привычную работу. Работу, которая давала иллюзию контроля над хаосом.

— Оставь посуду, если можно, — на это действо было больно смотреть.

— Мне лучше что-то делать, — подняла потерянные глаза девочка.

— Когда вы с мамой говорили?

— Вчера, часов в десять, — Алиса говорила тихо, словно боясь, что громкие звуки могут разбудить то, что лучше не тревожить. — Она работала и сказала, чтобы я ее не отвлекала, — в голосе Алисы проскользнула горечь. — Про тебя спрашивала, говорила, что не может дозвониться.

— У меня какой-то глюк в телефоне, некоторые звонки не проходят, — ответила Женя. — Ночью от нее пришло сообщение, я перезвонила, она не ответила.

Женя часто бывала здесь. Титанические усилия дочери по наведению порядка всегда побеждались безалаберностью матери. Творческий беспорядок ликвидировать не удавалось никогда. И даже разделение комнаты мало помогало, Марьяна вторгалась на чужую территорию, оставляя там свои краски, кисти, растворители. Теперь же, когда Алиса отсутствовала больше двух недель, здесь воцарился полный всепобеждающий бардак. Завалы вещей и предметов непонятного назначения покрывали все имеющиеся поверхности. В этом не было, в принципе, ничего необычного, Марьяна не утруждала себя такими мелочами, как уборка. Но вот мольберт у окна…

На нем стояло то, что раньше, возможно, было картиной. Работой, как называла Марьяна свои холст-масло. Ни холста, ни масла там уже не наблюдалось. Был остов, скелет, несущая конструкция. Подрамник без холста. Просто скрепленные между собой деревяшки с обрывками холстины. Лохмотья жалобно топорщились на раме и дрожали от малейшего ветерка. Другие остатки холста лежали на полу. Место действия выглядело удручающе.

Похоже, Марьяна растерзала практически готовую работу. Что-то ей не понравилось. Или напугало. А потом умерла.

Так. Стоп. Умерла?

От чего может внезапно умереть тридцатичетырехлетняя женщина? Не от израненной картины же.

Женя не знала, что делать.

— Она умерла, да? — спросила Алиса.

Женя кивнула, не в силах произнести это вслух. Она обняла Алису, чувствуя, как та дрожит.

— Все будет хорошо, — сказала Женя, хотя сама не верила своим словам. — Я с тобой. И никуда не уйду.

За окном начали сгущаться тучи, несмотря на жару, и первые капли дождя застучали по стеклу быстро, как азбука Морзе.

Женя крепче прижала к себе Алису, глядя на безжизненное тело подруги. Что же ты наделала, Марьяна?

Глава 3 Против Системы

После того, как приехали все, кто должен появиться в таких случаях, провели необходимые процедуры и все оформили, вопрос о том, что делать дальше, оставался по-прежнему актуальным.

— У девочки есть родственники? Кто может ее забрать? — обратился к Жене один из присутствующих.

— Я могу, — ответила она.

— Вы ей кто? — в голосе звучало подозрение.

— Знакомая.

Женя сама не понимала, что толкнуло ее на это заявление.

— Сейчас приедет служба опеки, пусть разбираются, — отмахнулся мужчина.

— Алиса и так натерпелась, а тут еще и это, — внутри нее нарастало раздражение. Бюрократия в такой момент казалась особенно нелепой.

— Порядок такой. Мало ли для какой цели вам девочка понадобилась, — в его тоне сквозило недоверие.

— Так спросите ее.

— Ее слова не имеют значения. Мы не имеем права отдавать ребенка не родственникам.

Женщина из органов опеки выглядела еще несговорчивее полицейских. Хмурое непроницаемое лицо, невозмутимый взгляд, как у билетерши Мариинского театра при виде неподобающего костюма.

— Мы не можем отдать ребенка постороннему лицу, — произнесла она с интонацией, не предполагающей диалога.

— Я не посторонняя. Алиса хорошо меня знает, — возразила Женя.

— Знаю, — подтвердила Алиса. — Можно мне к Жене? Я не хочу непонятно куда.

— Любой ребенок, оставшийся без попечения родителей, получает защиту у органов опеки и попечительства, — принялась цитировать свою библию чиновница. — Теперь мы являемся законными представителями ребенка. Передать права другому лицу можно только после решения совета.

— А сейчас Алиса может пожить у меня? — спросила Женя, удивляясь собственной настойчивости. Еще вчера она бы первая предложила следовать правилам.

— Только если вы родственники, — отрезала женщина тоном, каким обычно говорят, что разговор окончен.

— Разве вы не видите, в каком она состоянии? Ей нужна помощь, в том числе и психологическая. У меня профильное образование… — Женя сама не верила, что использует свой диплом психолога как аргумент. Диплом, который был зарыт подальше, чтобы не напоминать о ее дурацких планах.

— У нас есть свои психологи.

— Наверняка их рабочее время закончилось, — Женя посмотрела на часы с видом человека, знающего, что в пять вечера в Петербурге останавливается все, кроме разводных мостов.

— Пожалуйста, разрешите мне с Женей, — тихо попросила Алиса.

Глядя на ее застывшее лицо, Женя прикидывала, можно ли рискнуть дать взятку или такая попытка еще больше осложнит ситуацию. Женщина выглядела малоинформативно для принятия решения, понять, склонна ли она к излишествам, было сложно. Именно это пристрастие нередко выдавало потенциальных взяточников. Им вечно не хватало на удовлетворение своих нужд. В их глазах присутствовала затаенная печаль. А тут на лице полное безразличие ко всему.

— Скорее всего, девочке придется уйти из гимназии, — заметила женщина, проглядывая документы Алисы.

— Почему? — удивилась Женя.

— Это частная гимназия. Бюджет такое не покрывает. Придется переводить в районную СОШ, — в голосе звучало что-то похожее на удовлетворение, как будто мысль о том, что кто-то лишится привилегий, доставляла ей удовольствие.

— Я внесу что нужно. Ей нет необходимости менять школу, она отлично учится, — только сейчас до Жени стал доходить масштаб изменений, которые должны навалиться на Алису.

— Вам надо подать заявление.

— До начала учебного года мы этот вопрос решим. А что во время каникул делают дети, которые находятся у вас?

— Что надо, то и делают.

— Я работаю в Планетарии, мы могли бы включить их в экскурсию с лекциями, пусть посмотрят на звездное небо, поднимутся в обсерваторию. Им будет интересно, — Женя сама удивлялась своей настойчивости. Обычно она избегала лишних контактов с людьми, а тут вдруг предлагает экскурсии для целой группы детей.

— Я подумаю, — в голосе женщины впервые появилась нотка заинтересованности. — А кем вы работаете?

— Руковожу клубом-галереей. Мы проводим не только выставки, но и мастер-классы, лекции, концерты. Вы можете привести своих детей на любое наше мероприятие, на следующей неделе будет мастер-класс по обучению необычной технике пейзажа.

— Я подумаю, — повторила женщина, но уже с меньшей холодностью.

— Детям это интересно. К нам приходят с детьми. Есть отдельная программа, — Женя чувствовала, что нащупала слабое место в броне чиновницы.

— А сколько человек можно привести? У нас на попечении семнадцать детей разного возрастах.

— Приводите всех. Я договорюсь.

— Посмотрим, — женщина явно колебалась.

— Не забирайте Алису. Я оставлю свои координаты, можете позвонить директору Планетария, справиться обо мне. И приду в любое время, чтобы оформить документы на опеку. Так это называется? — Женя говорила с отчаянной решимостью человека, который понимает, что переходит Рубикон, но не может остановиться.

— Мне надо позвонить, — женщина вышла в коридор, оставив Женю наедине со своими мыслями.

Женщина долго разговаривала с кем-то тем же безразличным тоном, которым общалась с Женей. После заглянула в комнату.

— Вам разрешили пока оставить девочку. Вы напишете заявление, вся ответственность за ребенка на этот период ложится на вас.

— Спасибо, — выдохнула Женя, чувствуя одновременно облегчение и ужас от осознания того, что только что сделала.

— Рано благодарить. Если с ребенком что-то случится, вас привлекут к уголовной ответственности, — предупредила чиновница.

— Постараюсь, чтобы ничего не случилось, — пообещала Женя.

— Мы будем ждать результатов заключения о причине смерти ее матери. После этого вы должны явиться с девочкой и оформить остальные документы. А потом уже будем принимать решение.

Дома Женя с Алисой оказались поздно, уставшие до одури. Сил хватило только на чай с бутербродами. Дальше надо было спать. Нашлось успокоительное, а заодно и снотворное. Это помогло, Алиса быстро уснула. Во сне она выглядела настолько растерянной, что Женя расплакалась. Наконец-то она могла себе это позволить. Перестать держать себя в руках, немного расслабиться и поплакать, как дождь, который весь день сдерживался, а к вечеру все-таки прорвался.

Она добрела до кухни и, забравшись с ногами на диван, тихонько ревела, запивая слезы остывшим чаем. От этого запасы влаги в ее организме не кончались и слезы текли снова и снова, как вода в каналах после ливня. Вопреки бесчисленным советам, облегчения это не приносило.

Впереди было много работы, потому она запила оставшиеся эмоции все тем же подручным успокоительным и решительно отправилась спать. Завтра надо быть в форме. Теперь она отвечает за Алису. Лимит на чувствительность в ближайшее время исчерпан.

Что я наделала? — думала Женя, засыпая. — Я же не умею заботиться о других. Даже цветок едва не засушила. Или все нормально, и я просто сошла с ума.

Глава 4 Источник хаоса

В дверь позвонили. От неожиданности стало тревожно. По дороге лихорадочные отблески на стенах будили воображение, и она успела представить что угодно – от органов опеки, поменявших решение до визита полиции…. Когда в дверном глазке показался Степа, бывший муж, она была даже разочарована таким обыденным поворотом.

Они расстались почти два года назад, но продолжали какие-то совместные действия. Никто не понимал, зачем. Так получалось. Все же как-никак родственники.

— Ты всегда делаешь такое скучное лицо, когда меня видишь, — начал с разбега Степан, он всегда говорил так, словно боялся, что его не дослушают.

Но что-то смутило его и даже прервало на полуслове, чего за ним практически не водилось.

— Марьяна умерла, — тихим голосом сказала Женя. — Алиса у меня, спит. Говори тише, разбудишь. Я тоже легла.

— Марьяна? — хмуро переспросил Степан. — Как это?

— Перебрала с дозой отчаяния.

— Меня почему-то это не удивляет, — он снова вернулся к своей обычной скороговорке. — Все шло к тому… так что рано или поздно…

— Заткнись, — резко прервала поток Женя. — Больше сказать нечего?

— А что, зависимые долго не живут. Или ты не знала?

— Она пыталась бросить.

— Бывших зависимых не бывает.

— Ты за этим пришел? Я бы лучше поспала, — Женя посмотрела на него с тоской.

— Как всегда, сразу в штыки. Разве я не прав?

— У меня нет желания обсуждать особенности жизни зависимых. Мне с утра документы собирать. Так что если у тебя что-то важное, говори. Если нет…

— Ну что ты за человек, — вздохнул Степан. — Как охранник на площадке. Стоит подойти, сразу «Вам сюда нельзя».

— Зачем пришел? — Женя скрестила руки на груди, демонстрируя, что ее терпение на исходе.

— Во-первых, я из командировки, можно сказать, с корабля, а ты даже не предложишь войти.

— Ты уже вошел, — заметила Женя, глядя на его кроссовки, оставляющие следы на ее чистом полу.

— А как насчет кофе? — Степан улыбнулся с надеждой.

— Ты можешь распивать кофе дома в любое время суток, но почему-то предпочитаешь идти сюда. Ты забыл, что мы с тобой… — Женя сделала паузу, подбирая слово, которое бы наиболее точно описало их нынешние отношения, но не нашла подходящего.

— Забудешь тут, каждый раз напоминаешь, — Степан скорчил обиженную гримасу. — Как будто я прихожу к тебе каждый день, а не раз в месяц.

— Степ, ну правда, что надо? Я устала очень, с полицией, врачами, с ужасной ситуацией этой, непонятной. Весь день ничего не соображала, хотела выспаться, а тут ты…

— Ну а что я? Что я? Откуда я знал. Приехал вот, привез тебе подарок, — он вытащил из сумки футболку с каким-то изображением. — Смотри, — он поднял руки, и Женя смогла разглядеть символику студии, где работал Степан, забавный логотип в виде мышки, поедающей кусок сыра.

— Ладно, проходи на кухню. Все равно не отвяжешься… — сдалась Женя, понимая, что избавиться от Степана не получится.

— Я правда по делу, — заверил он, проскальзывая мимо нее с ловкостью, которой позавидовал бы любой кот.

Женя даже обрадовалась появлению каких-то хлопот и суеты. Они отвлекали от навязчивых мыслей и образов, проносившихся перед глазами, как кадры из фильма ужасов. Больше всего почему-то пугала не лежащая неживая Марьяна, а искромсанная картина. Марьяна словно уплыла в неведомый мир, и от нее исходило умиротворение. А вот вид картины… было в этом что-то запредельное, не имеющее ответа. Иррациональное. Какой-то провал в сознании. Видно потому и пугало так сильно.

Степан требовал внимания, пытался рассказывать что-то, обжигался кофе, и от него исходила такая волна жизнелюбия, что Женя начала постепенно оттаивать. И даже испытывать благодарность к совершенно лишнему визиту мужа. Вот удивительно получается порой - то, что поначалу тяготит и от чего хочется отвернуться, в итоге оказывается настоящим благом и приносит пользу, иногда даже радость. Как сквозняк, что вначале раздражает, а потом наполняет комнату воздухом.

Женя поняла, что поговорить с кем-то было просто необходимо. То самое, проверенное веками лекарство, которое возвращает человека из гулкой пустоты к спасительной обыденности, к ощущению, что он все еще принадлежит этому земному миру.

— Если бы Алиса не сорвалась так внезапно, неизвестно, сколько времени пролежала бы Марьяна, — задумчиво сказала она. — Представляешь, какой ужас для ребенка…

— Алиса закаленный боец, но Марьяну убить мало за такое… — Степан махнул рукой.

— Ты хоть иногда думай, прежде чем что-то ляпнуть, — одернула его Женя.

— А что с Алисой теперь? — Степан сделал вид, что не заметил шпильки, хотя его уши слегка покраснели.

— Оформлю опекунство. Как только докажу, что я достойный кандидат. А у меня работа нестабильная, — Женя говорила уверенно, словно пыталась убедить не столько Степана, сколько саму себя.

— Ты же не любишь детей. Как будешь управляться с подростком? Они же непредсказуемые, — заметил Степан. — У нее должны быть родственники.

— Нет у нее родных, — Женя хотела ограничиться короткой фразой, но не смогла. — Бабушка умерла. Про отца Марьяна никогда не упоминала. Да и сам понимаешь, если отец четырнадцать лет не интересовался дочерью, вряд ли загорится сейчас желанием взять ее к себе. Ее вообще хотели забрать куда-то в систему, еле удалось отбиться.

— Соображаешь, во что ввязываешься? Зачем тебе чужой ребенок? — в голосе Степана послышались знакомые нотки. Таким тоном он обычно выводил ее из ступора.

— Не надо меня лечить, — стала заводиться Женя. — А что ребенок остался один, тебя не волнует? Я возьму ее, это не обсуждается. Если бы меня в свое время не взяла Нина... И вообще, ты мне кто?

— Я тебе все, — тут же осадил свой напор бывший муж. — Возьми лучше опекунство надо мной. Я требую больше внимания и заботы, чем любой подросток. А Нина тебе родной теткой приходилась, а не посторонним человеком. Чувствуешь разницу?

— Ты вполне взрослый, сам уже должен других опекать, — Женя покачала головой, глядя на него, как на недоразумение.

— Я ранимый творческий человек. Меня любой обидеть может, — Степан прижал руки к груди с оскорбленным видом. — Вчера ночью наша мегера устроила в гостинице концерт. Орала так, что все окрестные собаки разбежались.

— А что за съемки? — Женя невольно заинтересовалась.

Проекты, в которых участвовал Степан, всегда были настолько малобюджетными, что обычно заканчивались непонятно чем. Странным образом это не смущало заказчиков, они уходили из этих затей заинтригованными. А потом возвращались за новой порцией очередной степановой обалдуевщины.

— Добавить кое-что в рекламный ролик. Оператора взяли нового, а он тормоз космический. По часу кадр строит, а в конце выяснилось, что часть отснятого вообще не в фокусе.

— А зачем брали? — Женя подперла подбородок рукой, невольно втягиваясь в разговор.

— Ну не я же его рекомендовал, директорша. Она под два метра ростом, борцовских кондиций и голос такой, что все рядом глохнут, как после рок-концерта. Гостиницу на уши поставила. Когда портье попытался ее угомонить, она такие матерные конструкции выдавала, что Достоевский бы позавидовал ее словарному запасу.

— А вы тут при чем? Пусть бы оператора и ругала, — Женя невольно улыбнулась, представив эту картину.

— Да ей все равно кого. Я просто оказался в радиусе поражения.

— И как результаты? Сдали?

— Завтра доделывать буду, пока только черновой монтаж успел. Хотел к тебе в галерею с утра, снять несколько планов для заставки.

— Не поняла, — Женя нахмурилась, чувствуя подвох.

— Снова не помнишь? — Степан недоверчиво помотал головой.

— Этот ролик будут показывать туристам. Чтобы знали, куда пойти, что посмотреть. Твою галерею засветим как одно из таких мест. Другие, между прочим, за подобное деньги платят, а мне удалось уломать его так. Я молодец?

— Чем расплачиваться будешь?

— Натурой естественно, — попытался пошутить Степан, подмигнув с видом заговорщика. — Бесплатной съемкой, чем же еще. Не смотри так, я не продал душу дьяволу. Хотя за хороший кадр…

— А что еще? — чувство подвоха не проходило

— Да так, по мелочи.

— Степа, не темни, я тебя знаю, — напряглась Женя.

— Ну… мне кое-что. Заказчик просил рекламу, можно снять в твоем интерьере.

— Реклама чего?

Глаза Степана начали смотреть вдруг в разные стороны.

— Сантехника, — выдохнул он. – Такая… всякая.

— Что??? – подскочила Женя. — Унитазы в моей галерее?

— Почему сразу они… - забормотал Степан, — не только они…

— Значит так, — объявила Женя. — Никаких реклам. Снимешь, о чем договаривались.

— Как скажешь, — загрустил Степан.

— Мне с утра надо решить вопрос с документами. Начинай без меня, но под присмотром Авроры, — Женя потерла виски, чувствуя, как усталость снова наваливается на нее.

— Ты должна сказать что-нибудь о галерее.

— Не знаю, чем занять Алису. Она пока держится, но мало ли… — Женя бросила взгляд в сторону комнаты, где спала девочка.

— Алису я на студию могу взять. Отвлечется ребенок. А потом и ты к нам.

— Да ты стратег… — Женя не смогла сдержать улыбку. — Наполеон бы позавидовал твоим планам.

— Ну… хорошее же предложение, согласись, — Степан расплылся в довольной улыбке. — А ты собиралась дома ее оставить? Одну?

— Ей надо среди людей быть, ты прав, — признала Женя, удивляясь, что Степан иногда может сказать что-то действительно разумное.

— Я правильно все придумал?

— Так и поступим. А что ты хотел снять для заставки? — Женя потянулась за чашкой.

— «Бегство из города» и «Летчика на сеновале».

— Степан! — Женя чуть не поперхнулась кофе.

— Да?

— Таких работ у меня в галерее нет, — она покачала головой.

— А куда же они делись?

— Их и не было, — ответила Женя. — Никогда.

— Да? Ну, я пошел? – Степан стал боком двигаться к двери...

— Стой! — Женя поймала его за рукав. — Что ты задумал? Ты же знаешь, я не выношу, когда ты врешь.

— Ну, я немного перепутал.

— Степан, — Женя покачала головой. — Ты не меняешься.

— Вот доживем до пенсии, тогда увидишь, — отмахнулся Степан. — Так что, завтра в девять у тебя?

— В десять, — твердо сказала Женя. — Алисе нужно выспаться.

— Договорились! — Степан просиял. — И... Жень, ты молодец, что взяла девочку. Правда. Я бы так не смог.

Он неожиданно наклонился, чмокнул ее и выскочил за дверь. Женя смотрела ему вслед и не понимала, как умудрилась выйти замуж за это воплощение хаоса с кинокамерой.

Глава 5 Тяжелый камень

Алиса родилась, когда Марьяне было двадцать. На третьем курсе института. Студенческая жизнь художников была не такой, как у всех остальных. Вместо скучных лекций и семинаров там шел настоящий творческий поиск. Такой образ жизни, до краев наполненный впечатлениями, плохо совмещался с наличием ребенка. Марьяна считала его помехой для любых возможностей профессионального роста, как художник считает раму ограничением для холста, не понимая, что именно она придает картине завершенность.

Конечно, это была случайная беременность, обнаруженная слишком поздно для кардинального решения проблемы. И попытки избавиться тоже имели место, как рассказывала Марьяна. Она чувствовала себя заложником ситуации, такой жизненный поворот казался ей высшей формой несправедливости. Что же, все бросить теперь, когда у нее только что-то стало проясняться в голове, хотелось попробовать новую технику, съездить куда-то. Она не нашла в себе сил стать просто мамой, такой зигзаг судьбы не входил в ее планы, как не входит в планы петербуржца внезапный ремонт Невского проспекта. Пришлось помучиться, прежде чем найти решение, и для этого полностью изменить свои отношения с матерью.

Женя всегда понимала, что Марьяна недоговаривает, когда разговор заходил об Алисе, но не хотела нарушать чужие границы и заходить туда, куда ее не приглашали. Скрытная обычно Марьяна и так доверяла ей больше, чем кому бы то ни было. В основном, конечно, из-за того, что у Жени как-то сразу сложились дружеские отношения с Алисой, что само по себе было феноменом, учитывая Женину нелюбовь к детям в принципе.

За несколько лет их знакомства Марьяна рассказывала о себе всего пару раз, и то без особых откровений, скорее вскользь, как экскурсовод, который устал от своего маршрута и пропускает самые интересные детали. Об остальном Жене приходилось лишь догадываться, складывая орнамент из каких-то случайных фраз, намеков и недомолвок, вылетавших чаще даже не из уст самой Марьяны, а ее знакомых. Характер у Марьяны был трудный, ей мало с кем удавалось найти общий язык. Но надо сказать, она сама не особенно стремилась к этому.

До недавнего времени никто и не подозревал, что у Марьяны имелась дочь. В основном помнили другое, что на третьем курсе она взяла академический отпуск и уехала домой. А родом она была из какого-то южного приморского городка, места, где солнце не считается редким гостем, как в Петербурге. Через год вернулась, но с новыми сокурсниками не сошлась, жила уединенно, общалась в основном по делу. Вся ее личная жизнь протекала за пределами института. Замуж так и не вышла, хотя пару раз подходила близко к этой черте, как турист, который доходит до края разведенного моста, но не решается прыгнуть. Она говорила об этом, смеясь, словно о каком-то недоразумении, не стоящем даже упоминания. О своей творческой кухне она рассказывала на порядок серьезнее, все основные ее интересы были сосредоточены там. Чем и когда занималась, в какие эксперименты кидалась, об этом она могла говорить подробно. Иногда даже в очень эмоциональной манере.

Все знали, что периодически Марьяна куда-то исчезала, никого это не удивляло. Мало ли что ей взбредало в голову, может, искала вдохновение или удирала от него, как воздушный шар, вырвавшийся из рук.

Как стало понятно позже, она ездила к Алисе, которая жила у бабушки. Девочка росла серьезной и немного замкнутой. Но проблем с ней не было. Строптивая, непокорная и темпераментная Марьяна приносила их в полном объеме, и ее сложностей хватало с лихвой оставшимся членам семьи. В этом плане с внучкой бабушке повезло. Но заменить ей мать она не могла.

Мама не баловала дочь частыми появлениями, но ее приезды превращали жизнь Алисы в праздник, как внезапное солнце в ноябрьском Петербурге. Разноцветный ворох подарков, которые потом можно будет рассматривать долгими вечерами, веселые походы за мороженым, прогулки на теплоходике - все типичные атрибуты счастливого детства, воспоминания о которых врезаются в память, чтобы ребенок не считал себя обделенным - они присутствовали в жизни Алисы. Пусть и не так интенсивно, как у других, но все же достаточно, чтобы не вызвать в ней ощущения бесприютного сиротства. Но Марьяне приходилось потом исчезать в свою жизнь, оставляя дочь ждать следующего появления, которое будет скоро-скоро, как обещание хорошей погоды в прогнозе синоптиков. В любом случае привозить дочь ей было некуда, долгое время она жила практически в походных условиях, в съемном жилье. Было не до ребенка.

Между тем работы ее начали пользоваться спросом. Многие замечали - было в них что-то особенное, отличающее от других. Они стали продаваться в нескольких галереях.

Через какое-то время на нее свалилась большая удача, один из поклонников таланта расплатился за картины комнатой в коммуналке, и у Марьяны наконец-то появился свой угол. Но забирать Алису она все равно не торопилась. Два года назад, когда умерла мать Марьяны, вопрос решился сам собой, и Алиса переехала в Петербург.

Алиса была нетипичным ребенком для тех, кто вырос с бабушкой вместо матери. Обычно такие дети живут в состоянии незавершенного гештальта, как сама Женя, которая жила с теткой. Она старалась не думать о матери в принципе, словно той не существовало в ее жизни. Но Алиса умудрялась никого не винить, ни себя, ни мать и даже сочувствовать Марьяне.

Как-то она сказала, что была слишком тяжелым камнем на пути матери.

Женя испугалась тогда такой взрослости от четырнадцатилетней девочки, причем каким-то образом все это ставило под угрозу и ее собственное онемение. Рядом с этим маленьким мудрецом она вдруг начинала чувствовать себя неправильной.

От полного провала Женю спасло только странное увлечение Алисы криминалистикой. Раз ребенок был способен увлекаться таким неожиданными вещами, значит, это точно не робот, а живой человек. Правда, книги свои по психологии преступников, методах расследования и криминалистике она читала по строгой методике, а не абы как. Она заявила, что станет следователем, и начала подготовку к профессии уже сейчас.

Алиса сказала, что хочет понять, почему люди делают, что делают. И Женя увидела здесь отголоски ее отношений с матерью, словно она надеялась разгадать мотивы Марьяны. Что с этим ее желанием будет сейчас, Женя пока не понимала. Может быть, она еще сильнее захочет что-то расследовать, а может быть, наоборот. Время покажет. А пока нужно было решать насущные проблемы - документы, школа, психологическая поддержка.

Глава 6 Просто чтобы была

Утро принесло долгожданную прохладу. Типичная для Петербурга резкая перемена погоды радовала поначалу, а потом как-то сразу стала приводить в уныние. Оказывалось, что ожидали чего-то другого, не внезапной затхлой влажности и промозглости. Мотаться по разным инстанциям при такой погоде было занятием не менее неприятным, чем делать то же самое в жару.

Все оказалось сложнее, чем Женя себе представляла. Бюрократическая машина работала как всегда, медленно, неуклюже и с непредсказуемыми поворотами.

Место, где располагалась студия Степана, находилось неподалеку, но с транспортом как обычно все было очень замысловато. Эта типичная петербургская особенность, невозможность комфортно добраться куда-то в городе - печально известный факт. О методике проложения автобусных маршрутов впору было слагать легенды. Никаким здравым смыслом и логикой невозможно было объяснить, почему транспорт ездит по городу зигзагами, словно в неопределенности, а остановки натыканы в случайных местах. Разве только заботой о горожанах, которые выбирали пешие прогулки. Складывалось впечатление, что маршруты составляли либо работники экскурсионного бюро, либо поклонники Федора Михайловича Достоевского, чтобы пассажиры успели пережить все стадии отчаяния, раскаяния и просветления, пока добираются до нужного места.

В студии Женя, втянувшаяся по дороге в размышления, не сразу обнаружила пригревшуюся в уголке Алису. Девочка сидела, обхватив колени руками, и с интересом наблюдала за суетой съемочной группы.

— Нравится? — тихо обратилась она к девочке.

— Познавательно, — в глазах Алисы стали появляться искорки жизни.

— В следующий раз нам придется поездить вместе. Есть стандартная форма, которую тебе нужно заполнить и дать согласие на то, чтобы я тебя опекала. Ты не против?

— Я буду жить с тобой? — Алиса посмотрела на нее внимательно, словно пытаясь понять, не обманывают ли ее.

— Если хочешь.

— Хочу.

— Тогда нам надо разобрать вещи. Где твое свидетельство о рождении?

— В паспортном столе, — ответила Алиса. — Мне скоро паспорт получать.

— Как бы из-за этого у нас не возникло новых сложностей, — вздохнула Женя, представляя очередные круги бюрократического ада.

Комната, где жили Марьяна с Алисой, выглядела сиротливо. Здесь и раньше бывал беспорядок, но сейчас в разбросанных как попало вещах не наблюдалось никакой жизни. Все словно утратило смысл, казалось ненужным хламом, как театральные декорации после окончания спектакля.

Стоя посреди этой разрухи, Женя не знала, как приступить к делу, да и Алиса выглядела подавленной.

— Вспомни, что надо взять в первую очередь. И документы, — Женя старалась говорить спокойно и четко.

Алиса кивнула.

— Я сюда больше не вернусь? — в голосе Алисы промелькнуло что-то тревожное.

— Будем жить у меня, — Женя старалась говорить уверенно, хотя сама не до конца понимала, как все сложится.

— Меня отдадут в приют? — вдруг спросила Алиса, и Женя замерла, пораженная этим вопросом.

— С чего ты взяла? — она повернулась к девочке.

— Слышала, как говорили…

— Тогда должна знать, что тебе разрешили пожить у меня. До назначения попечителя, — Женя постаралась, чтобы это прозвучало как нечто само собой разумеющееся.

— А если никто им не станет?

— Кто у нас в юристы собирался? Почитай, что положено делать в таких ситуациях. А то они мне голову заморочили, я перестала соображать что к чему.

— А ты меня по-настоящему к себе возьмешь?

— Нет, понарошку, — попыталась улыбнуться Женя, но увидела, что Алиса смотрит серьезно. — Мы живем в государстве, знаешь ли… — Женя развела руками. — А что это такое? Бюрократия…

— Почему ты меня взять хочешь? — вдруг спросила Алиса, глядя Жене прямо в глаза.

— Честно? Из лени.

— Это как?

— Если тебя отдадут куда-то, мне придется приезжать, наверняка это будет не близко. А я не люблю далеко выбираться. Лучше, чтобы ты была рядом, — Женя говорила легкомысленно, но внутри что-то сжималось от собственной неспособности признаться, что просто не может представить, как эта девочка окажется среди чужих людей.

— Но мы не родственники.

— Мы из одного караса, — Женя улыбнулась, вспомнив любимую книгу.

— Как это? — Алиса нахмурилась, не понимая.

— Бывают такие люди, вроде родственников. Это из Курта Воннегута, — пояснила Женя, чувствуя себя немного неловко.

— А он кто?

— Писатель, почитай на досуге, — Женя махнула рукой. — Тебе понравится, у него странный взгляд на мир, как у тебя.

— А мама? — вдруг спросила Алиса.

— Мама тоже, — кивнула она. — Бывают кровные родственники и близкие по духу люди. Иногда их еще называют родственные души. Может мы были родственниками в прошлой жизни.

— А эти жизни правда есть?

— Не знаю, существует теория, но доказательств не густо. Приходится верить на слово

— А я могу в следующей жизни встретить маму?

— Если захочешь, наверное, сможешь, — она постаралась, чтобы это прозвучало уверенно, хотя сама не верила в подобные вещи.

— Я захочу.

— А пока давай с этой жизнью разбираться, — Женя вернула разговор в практическое русло. — У нас еще куча бумажек, которые нужно заполнить, чтобы государство признало нас официальным карасом.

— Я буду хорошо себя вести, только не отдавай меня никуда, — вдруг выпалила Алиса, и Женя не выдержала и обняла ее.

— Опять за свое. Куда я тебя отдам? Ты мне самой нужна.

— Правда? — Алиса посмотрела на нее снизу вверх с таким недоверием, что Жене захотелось найти всех, кто когда-либо заставил эту девочку чувствовать себя ненужной, и хорошенько их встряхнуть.

— Давай бросим эти дурацкие вещи и займемся твоими дурацкими мыслями. Они именно такие, — Женя постаралась говорить строго. — Самое главное, отдавать тебя куда-то уже поздно, как я поняла. После девятого класса обычно отправляют в колледжи. Так что никакой детский дом тебе не грозит. Ты вон паспорт уже получаешь. Скоро сама сможешь меня усыновить, если захочешь.

— Правда? — Алиса улыбнулась.

— Ты другие слова знаешь или забыла?

— А мне тоже надо будет в колледж?

— Зачем? — удивилась Женя.

— Раз таких как я, туда отдают.

— У нас по графику школа, потом юрфак, — начала Женя. — А в курьеры можно и без колледжа.

— Я могу работать, — Алиса оживилась, словно это было решением. — Я и так это делала, а теперь у меня паспорт будет, с ним проще.

— Час от часу не легче, — покачала головой Женя. — Ты хочешь, чтобы меня привлекли к суду за эксплуатацию детского труда?

— Это как? — Алиса смотрела на нее с недоумением.

— Скажут, наживаюсь за твой счет. Придется тебе в школе остаться, а то посадят меня, и тогда точно определят тебя куда-нибудь, — Женя говорила с преувеличенной серьезностью. — Может, даже в колледж.

— Не надо, я все буду делать правильно, — Алиса выглядела по-настоящему встревоженной, и Женя поняла, что перегнула палку.

— Ты и так все делаешь как надо, — улыбнулась она. — Я просто хочу, чтобы ты продолжала учиться. Ты умная девочка, тебе нужно хорошее образование.

— Так не бывает, — Алиса покачала головой.

— Что именно?

— Мама не хотела меня брать. И потом я ей мешала все время, — Алиса говорила спокойно. — Думаешь, дети этого не чувствуют? Еще как все понятно. Что не нужен ты… это и без слов ясно.

Женя почувствовала, как что-то сжимается внутри. Она смотрела на эту маленькую взрослую девочку и видела в ней себя, такую же брошенную, такую же ненужную. И такую же старающуюся быть сильной.

— У мамы талант был, — она подбирала слова осторожно. — Это такая штука, она убирает все остальное на второй план. Человек с талантом не принадлежит себе. У него своя жизнь. Не надо обижаться на таких людей, нам сложно их понять. Это как жить с человеком, который постоянно слышит свою музыку, он всегда немного не здесь.

— Им дети не нужны?

— Мама тебя любила, — она сказала это твердо, хотя сама не была уверена, что это правда. Но Алисе нужно было в это верить.

— Ага, даже не замечала иногда, — Алиса скептически хмыкнула. — А тебе я зачем?

Вопрос застал Женю врасплох. Она открыла рот, чтобы ответить что-то умное и убедительное, но вместо этого сказала:

— Не знаю. Чтобы была.

— Просто была? — Алиса смотрела на нее с недоверием, словно ожидая подвоха.

— Этого мало? — Женя пожала плечами. — Так, у нас кто-то юристом стать собрался…

— Ну да, я.

— Я в законах слаба. Когда возникают проблемы, теряюсь, — призналась Женя. — Теперь будет кому их решать. Я, кстати, тоже выросла без матери.

— Она умерла? — Алиса посмотрела на нее с внезапным интересом.

— Нет, до сих пор жива, слава богу, — Женя покачала головой.

— Ты тоже ей не нужна?

— Как-то так, — Женя пожала плечами, стараясь, чтобы это прозвучало легко.

— И какой у нее талант?

— Не знаю, — Женя усмехнулась. — Я с тетей жила.

— А где она?

— Умерла. Давно, я еще студенткой была. С тех пор я одна, — Женя пожала плечами, как будто это было не важно. — А теперь появилась ты.

— Ты правда этому рада? — Алиса смотрела с недоверием.

— Пока я больше напугана, — призналась Женя.

— Я тоже, — сказала в ответ Алиса. — Вдруг я сделаю что-то не так.

— Тогда нас двое, — Женя улыбнулась. — Но думаю, мы справимся. В конце концов, мы же из одного караса.

Алиса улыбнулась в ответ, и Женя почувствовала, что пока она делает все правильно. Возможно, ее семья – это действительно не кровные узы, а странный подросток, который хочет стать следователем.

— Ладно, собираем вещи, — она обвела рукой комнату. — И потом заедем в магазин. Нам нужно купить... ну, что там нужно подросткам? Плакаты с рок-звездами? Учебник по криминалистике?

Алиса фыркнула.

— Учебники у меня есть, — ответила она. — А плакаты мне не нужны. Разве что с Шерлоком.

— Значит, собираем библиотеку следователя.

— Мама смеялась над моими книгами, говорила, что я буду ловить таких как она. Но я пока выбираю между следователем и криминалистом.

— С такими познаниями ты точно будешь полезна в нашем доме, — Женя улыбнулась. — Я постоянно теряю вещи и не могу вспомнить, куда их положила. Будешь расследовать исчезновение ключей и сумок.

— Это не так работает, — со смехом ответила Алиса.

— А я-то думала, что наконец решила проблему

Они собирали вещи Алисы, и Женя заметила, как мало у девочки личных предметов. Несколько книг, одежда, школьные принадлежности, все умещалось в чемодан и рюкзак. Это было так не похоже на комнаты других подростков, которые Женя видела, где все было завалено плюшевыми игрушками, постерами, безделушками.

— Готово, — сказала Алиса, застегивая рюкзак.

— Уверена, что ничего не забыла? — Женя окинула взглядом комнату.

— Я не привязываюсь к вещам, — кивнула девочка. — Мама говорила, что вещи - это просто вещи. Важно то, что внутри.

— Мудрая женщина, — сказала Женя.

Они вышли из квартиры, и Алиса в последний раз оглянулась на дверь, прежде чем Женя закрыла ее на ключ.

— Знаешь, — сказала девочка тихо, — я думала, что буду больше грустить, уходя отсюда. Но почему-то нет.

— У нас будет новый дом.

Улица встретила их дождем.

— Черт, зонт забыла, — Женя глянула на небо, прикидывая, надолго ли зарядило.

— У меня есть, — Алиса достала из рюкзака маленький складной зонтик.

Они ждали такси, прижавшись друг к другу под маленьким зонтиком.

— Знаешь, что самое сложное в жизни со мной? — спросила Женя. — Я ужасно готовлю. Но при этом не люблю доставку и общепит.

— Я умею, — сказала Алиса. — Мама редко этим занималась, так что я привыкла.

Женя не знала, радоваться или огорчаться. С одной стороны, это решало проблему питания. С другой, ей не хотелось, чтобы Алиса чувствовала себя обязанной заботиться о ней.

— Но ты не должна...

— Мне нравится готовить, — перебила ее Алиса. — Смешиваешь и смотришь, что получится.

— Тогда мы отличная команда, — сказала Женя. — Я не привередливая, если что.

— Договорились.

Подъехало такси, и Женя вдруг поняла, что улыбается, несмотря на дождь, проблемы, неопределенность будущего.

— Готова к новой жизни? — спросила она, когда они садились в машину.

— Готова, — кивнула Алиса.

Они синхронно закрыли двери.

Глава 7 Последняя воля

Влажный душный воздух в такси буквально проникал под кожу, оставляя ощущение липкости. И даже легкий ветерок, залетавший в салон, не давал ощущения свежести, скорее дразнил. Утреннее похолодание оказалось обманчивым, градусы неизбежно ползли вверх, только вот влажность так и осталась высокой. Беда всех приморских городов, даже тех, что, как Петербург, лишь притворяются приморскими, а на самом деле стоят на болотах.

В парадную они входили уже порядком взмокшие и очумелые. В ожидании лифта Женя вытащила из почтового ящика рекламный мусор, и, проглядывая, не затесалось ли между ним что-то нужное, заметила бланк извещения. Бумажка была тоненькая, листочек почти туалетной бумаги с плохо различимыми буквами, как будто принтер почты работал на последнем издыхании, экономя чернила для чего-то более важного. Понять, о чем сообщал этот клочок, оказалось затруднительно. Заказное письмо, бандероль, посылка? Ждать подобных отправлений не от кого. Наверное, ерунда, подумала Женя и собралась выбросить бумажку. Но под внимательным взглядом девочки не решилась, как будто Алиса была ее совестью, материализовавшейся в четырнадцатилетнюю форму.

— Это будет твоя комната, — сообщила она после того как принесенные вещи перекочевали в дальнюю комнату. — Подумай, какой ты хочешь ее видеть, нарисуй. И мы посмотрим, что в наших силах. Годится?

— Моя? — недоверчиво посмотрела Алиса. — Вся комната? — она оглядывалась так, словно ей предложили целый дворец.

— Разбирай вещи, я в магазин. Надеюсь, ты ешь хлеб? Не заразилась последними веяниями? — Женя попыталась пошутить, чтобы разрядить обстановку.

— Мне не до глупостей, — Алиса покачала головой с серьезностью пожилого профессора. — Давай я схожу, а ты занимайся своими делами.

— Вещи сложишь в шкаф, тут есть место, а потом придумаем что-то другое, — Женя махнула рукой в сторону старого шкафа, который достался ей вместе с квартирой.

— Мне и так все нравится, не надо ничего, — Алиса оглядывалась с таким восторгом, словно попала в музей современного искусства.

— Мало я знаю людей, которые довольствуются тем, что имеют, — Женя улыбнулась, глядя на девочку. — Все, убежала.

— А что за извещение? — вдруг спросила Алиса, когда Женя уже была в дверях.

— Не знаю, наверное, ерунда, — она пожала плечами, вспомнив о бумажке в кармане.

— Ты получи, вдруг важное, — в голосе Алисы прозвучала неожиданная настойчивость. — Нельзя так просто выбрасывать.

— Хорошо, зайду на почту, — согласилась Женя, хотя внутренне поморщилась от мысли о потерянном времени.

В этот раз небо нахмурилось тучами, которые прятали прозрачную синеву за слоистой туманностью. Из расщелин между домами вырывались длинные пальцы ветра, принимаясь играть с одеждой, волосами, прикасались к лицу. В воздухе разливался отчетливый запах грозы. Изменчивая петербургская погода показывала свой нрав.

Пока Женя уворачивалась от чувствительных порывов и бежала в сторону почты, ругая себя, что тратит время на получение совершенно ненужного письма, раздались раскаты грома. Вначале слегка приглушенные, а потом уже настоящие, с громкими залпами и долгим отзвуком, словно кто-то наверху передвигал огромную мебель. Следом прилетел дождь, осторожные капли ложились на асфальт, превращая его в многослойное покрытие. Привычная асфальтовая дорожка оборачивалась вдруг картиной художника-фактуриста, прикидывалась явлением искусства, а не просто местом для прогулок, в ней появлялась глубина и наполненность, капли дождя как кисть опытного художника работали с холстом, в роли которого сейчас выступал асфальт. Женя по встроенной привычке тут же принялась искать ассоциации, оценивать технику мазка, оттенки. За время работы у нее уже выработался навык замечать все, что имело отношение к художникам. Она даже записывала мысли в блокнот, боясь забыть. Привычка таскать с собой бумагу для заметок во времена гаджетов вызывала у многих удивление, но ей нравился процесс. Была в нем какая-то производственная магия.

Очередь в почтовом отделении собрала не только страждущих получить посылки и пенсии, но и тех, кто укрывался от дождя. Женя вздохнула обреченно, но отступать было некуда. Алиса не приняла бы малодушного бегства с поля боя. Потому она взяла талон, пристроилась рядом с окном и принялась терпеливо дожидаться своей очереди, как буддийский монах, практикующий медитацию.

Вот она, ответственная жизнь, думала она, разглядывая буйно разросшиеся фикусы и диффенбахии, которые почему-то всегда прекрасно чувствовали себя в любых отделениях связи. То ли от больших окон, то ли от обилия пространства, но растения вольготно раскидывались в подобных местах, скрашивая однообразную жизнь почтовых работников. Было заметно, что ухаживают за ними с душой и любовью, не то что за несчастной азалией, которая второй год выживала в ее квартире, но сдаваться пока не собиралась.

Может, и мы с тобой родственные души, — мысленно обратилась она к своему растению. — Обе выживаем в неподходящих условиях.

Очередь двигалась медленно, как ледник в период глобального потепления. А когда окошко оккупировала женщина с пачкой конвертов, все заметно приуныли. На каждый конверт уходило минуты три, не меньше. Женя оценила толщину пачки, процедура растягивалась часа на два. Это уже перебор. Она затосковала и сконцентрировалась на затылке отправительницы.

Сгинь, — возопил ошалевший мозг, — изыди куда-нибудь. Призыв был идиотским, она понимала, что не является ни экстрасенсом, ни гипнотизером, но мозг в отчаянии продолжал бубнить, не обращая на нее внимания, как капризный ребенок, требующий немедленно купить ему игрушку.

Она попробовала вернуться к раздумьям о тяжелой судьбе азалии. И увидела странное – женщина с конвертами схватилась вдруг за живот, лихорадочно оглянулась, вначале в одну сторону, потом в другую, тут же охнула и, подхватив сумку, помчалась к выходу, как будто вспомнила, что оставила включенным утюг.

Неужели сработало? — удивилась Женя, глядя вслед убегающей женщине. Она почувствовала себя героиней фильма о людях со сверхспособностями, которая только что обнаружила свой дар.

— Что у вас? — неожиданно раздался вопрос, вырвав Женю из оцепенения.

— Вот, — она протянула листок, все еще пребывая в легком шоке от своих предполагаемых телепатических способностей.

— А, бандероль, — сказала девушка с той стороны стекла, — почему не заполнили бланк?

— От кого? — удивилась Женя.

Пока она вписывала нужные сведения, почтовая девушка уже успела принести какой-то сверток и попыталась положить его на столе. Тот заваливался вбок, и работница в нетерпении протянула сверток Жене.

— Забирайте, неудобная она у вас, — в ее голосе звучало раздражение человека, которому мешают закончить рабочий день вовремя.

— Спасибо, — машинально ответила Женя, принимая.

Бандероль выглядела необычно, в сером почтовом пакете лежало что-то узкое и длинное.

Первым делом в глаза бросился почерк, которым было выведено ее имя и адрес. Каллиграфическое письмо. Буквы выглядели художественно, словно некая вязь или орнамент. Дизайнерский почерк, мелькнуло в голове у Жени, и она глянула наконец на имя отправителя необычного послания.

В графе обратного адреса значилось — Марьяна Андреевна Романенко.

Женя перечитала имя, думая, что ошиблась. Но нет, почерк был слишком знакомым, слишком характерным. Это определенно был почерк Марьяны.

Глава 8 Распаковка

Мягкий полумрак кафе помогал справиться с нервной дрожью. Под потолком работали старомодные вентиляторы, еле слышно вибрируя. Их равномерный гул успокаивал больше, чем медитативная музыка, как колыбельная для взрослых с расшатанными нервами. Эклектика бросалась в глаза что в оформлении кафе, что в гастрономическом наборе. В меню мелькали блюда индийской, греческой, итальянской кухни, но исключительно в веганских вариантах, словно кто-то решил примирить все культуры мира, лишив их при этом мяса. Публика собиралась под стать - разномастные гики и косплеисты, студенты-актеры и художники, хипстеры и прочие продвинутые личности. Самым большим преимуществом заведения считалось, что тут никто не обращал никакого внимания на других, все были заняты исключительно собой, как коты в одной комнате, старательно делающие вид, что не замечают друг друга.

Женя не рискнула возвращаться домой со странной бандеролью, непонятное послание больше напугало ее, чем удивило. Оно возникло неожиданно, и требовалось время, чтобы подготовиться к чему-то, еще не вполне определяемому, зыбкому и расплывчатому. Желание настроиться на нужный лад перед открытием тайны забросило ее в первый подвернувшийся автобус, где она всю дорогу разглядывала замысловатые буквы, выведенные рукой Марьяны, как археолог, изучающий древние письмена.

Что все это значит, задавалась она вопросом, так и не решаясь заглянуть внутрь. Дата отправления – три дня назад. Это немного успокаивало. По крайней мере, тогда Марьяна была жива. Но почему ничего не сказала, не позвонила, не объяснила? Хотя, Алиса говорила, что она пыталась, и это ее сообщение, что нужно встретиться… Что происходило?

Мысли роились вокруг, принимали разные конфигурации, но ничего конкретного в голову не шло, в основном всякий бред. От некоторых приходилось отмахиваться как от надоедливых мух, чтобы они улетали подальше и не мучили непрерывным жужжанием.

Может, это завещание? Или признание в чем-то? Или... нет, глупости.

Поток мыслей был прерван официанткой. Она возникла ниоткуда, словно материализовалась из воздуха, совершенно незаметно, как джинн из бутылки, только вместо исполнения желаний требовала сделать заказ. Склонившись над Женей вопросительным знаком, работница кафе требовала внимания и заказа.

— Зеленый чай, — произнесла Женя и уткнулась в меню, как в спасательный круг.

— У нас несколько сортов, какой именно? — продолжала свой натиск официантка с настойчивостью телефонного маркетолога.

— Сенчу. Без добавок, — ответила Женя. — И что-нибудь сладкое. Что у вас тут вкусно делают?

Официантка принялась перечислять варианты с таким энтузиазмом, словно от этого зависела судьба мира. Женя остановилась на первом попавшемся знакомом названии, чтобы отвязаться от настойчивого обслуживания.

Оставшись одна, она так и не решалась открыть злополучный пакет, свалившийся откуда-то из другого измерения. Разглядывала его с разных сторон, пробовала на ощупь, смотрела на буквы, тянула время, как ребенок, который знает, что под кроватью монстр, но не решается заглянуть. Ее не покидало ощущение, что после этого действа в ее жизни что-то изменится. И изменится бесповоротно.

Хотелось оттянуть этот шаг, как визит к стоматологу.

Она пила чай, оказавшийся весьма неплохим. Его принесли в керамическом чайничке на подставке с горящей свечой. Язычок пламени жил своей жизнью, завораживал и отвлекал от мыслей, помогал отключиться от беспокойства и напряжения, как маленький гипнотизер в стеклянной клетке. Она разглядывала странноватую живопись, которой были украшены стены кафе, работы выбивались из стилистики заведения, наверное, были взяты у знакомого художника.

Наив, примитив и галлюцинации, святая троица любого кафе, претендующего на артистичность, тут же принялась она оценивать работы с профессиональным занудством.

У себя я бы не стала такое выставлять, подумала Женя. Разве что в качестве наглядного пособия «Как не надо рисовать». Зачем вводить людей в тоску? Они и так пришли в веганское кафе, разве этого недостаточно? Как, наверное, грустно живется этому художнику, унылые образы, унылые цвета, унылая жизнь… в такой ситуации можно спасаться только фантазиями или алкоголем, но судя по картинам, автор выбрал что-то третье. От образов на картинах веяло явным трансом. Но не тем радужным, который обещают, а каким-то тягостным состоянием, которое автор пытался выплеснуть на холст, чтобы избавиться от него, как от зубной боли, которую нельзя вылечить, но можно нарисовать, надеясь, что кто-нибудь другой согласится ее разделить.

Совершенно непонятно, чем руководствовались владельцы, развешивая подобные работы на стенах кафе, они вряд ли были способны завлечь или удержать посетителей, скорее, вводили их в состояние тоски. В такой обстановке аппетита не вызовешь. Живые растения, натыканные во всех свободных местах кафе, несколько оживляли вид и поднимали настроение, как зеленые островки в море уныния. Женя разглядывала зеркала, приходящих людей, вертящиеся потолочные вентиляторы… она занималась чем угодно, только бы не смотреть в сторону свалившейся на нее весточки из непонятного мира.

Дальше тянуть уже было неприлично, как затянувшийся визит к родственникам.

Она медленно положила сверток на колени, повертела его, пристраивая поудобнее, и попробовала осторожно отодвинуть полоску с клеем. Материал оказался прочным, поддаваться отказывался, как будто сама судьба пыталась отсрочить момент истины. Она попыталась проделать дырку в пакете, чтобы дальше разорвать его, но ничего не получалось. Около стола снова возникла официантка, как джинн, решивший дать второй шанс.

— Что-нибудь еще? — спросила она с улыбкой, которая, казалось, была приклеена к лицу.

— Спасибо, нет, — ответила Женя, — хотя, погодите, мороженое.

— Какое… — начала официантка…

— Без добавок. И принесите, пожалуйста, нож, — добавила Женя, глядя на упрямый пакет.

Официантка хмыкнула, но ушла, оставив Женю наедине с ее мыслями и загадочной бандеролью. Женя получила еще одну возможность оттянуть неизбежное, как студент, получивший отсрочку экзамена.

Мороженое таяло в креманке, превращаясь в белую лужицу с островками ванильной пены. Не обращая никакого внимания на десерт, духоту, людей и прочие внешние атрибуты, фигура за столиком у окна выглядела полностью ушедшей в прострацию. Взгляд, сконцентрированный в одной точке пространства, удерживался без всяких усилий одним лишь интересом к находящемуся перед глазами предмету, как у кошки, увидевшей птицу за окном.

Женя была поглощена разглядыванием внутреннего содержания почтового отправления. Когда после долгих колебаний она наконец вспорола брюхо бандероли и вытащила из почтового пакета тубус, а из него свернутый в рулон полиэтилен, прихваченный в нескольких местах скотчем, вначале не могла сообразить, как быть дальше. К свертку с одной стороны был приклеен ярко-желтый стикер с надписью: «Хотела передать лично, но не дозвонилась. Пусть побудет у тебя. Никому не говори». Как в детективном фильме, где герой получает таинственное послание.

После того, как раскрывался слой за слоем этой импровизированной матрешки, удивление нарастало. В итоге показалась свернутая трубочкой плотная ткань. Развернув ее, Женя обнаружила, что с другой стороны она покрыта слоем краски. Знакомая ситуация, она имеет с ней дело каждый день. Холст-масло. Какая-то картина. И несколько рисунков, сделанных карандашом. Отличие лишь в том, что сейчас перед ней находилась работа без подрамника. В галерею их приносят в несколько другом виде - одетыми и причесанными, а не в нижнем белье.

Ей приходилось сталкиваться с отправкой работ почтой. Обычно все делается именно так. Холст снимается с дерева, аккуратно сворачивается, иногда прокладывается предохранительной пленкой, чтобы краски не осыпались, затем заворачивается в полиэтилен, скрепляется скотчем и вкладывается в тубус. Марьяна как-то интересовалась этим способом, вдруг вспомнила она. Когда это было? Месяц назад? Два?

Зачем Марьяна послала это мне?

Что все это значит, лихорадочно думала она, пытаясь развернуть холст нужной стороной, ухватить изображение и понять, что же было там, в этой загадочной работе. Удерживать полотно в распрямленном виде оказалось трудно. Оно так и норовило свернуться в трубочку, выгибалось под пальцами, проскальзывало как живое существо, не желающее показывать свои секреты. Придерживая за концы, Женя разложила его на столе, отодвинув подальше мороженое, и прищурила глаза, стараясь увидеть как можно больше.

Примерно шестьдесят на семьдесят, автоматически отмечала она размер… масло, или нет, может, акрил? Да, больше похоже на акрил - профессиональная привычка каталогизировать все, что видишь.

Несмотря на то, что многие художники морщились от акрила, считая его недостаточно благородным, порой определить на глаз, чем написана работа, оказывалось достаточно сложно. Акриловые краски не требуют закрепления, пленка на них образуется сама собой, работа после высыхания блестит в отличие от масла. И если уж высохла, снять слой краски непросто, нужны специальные растворители, это как снимать маску, которая приросла к коже.

Некоторые художники пользовались акрилом как вспомогательным материалом, другие считали его недостойным настоящего мастера, но все же прибегали к нему, когда возникала необходимость. Женя знала это, как знала и то, что снобизм в искусстве часто маскирует неуверенность, как дорогой костюм может скрывать дешевое белье.

Единственное, что чаще всего выдавало акрил - техника. Акрил быстро сохнет и не позволяет делать неторопливые мазки, которые часто свойственны маслу. Если работа выполнена в стиле быстрого мазка, это наверняка акрил, как почерк выдает характер человека.

Тут было именно так. Мастихиновые полосы поверх тонких мазков. Ощущение спонтанной работы. Значит, акрил. Заметно, что художник торопился. И, вероятно, что-то искал. Технику, манеру, фактуру или что-то еще.

Свежая работа, явно недавняя. Техника не марьянина. Больше мягкости, плавности, текучести, чего-то неуловимо старомодного. У Марьяны все резче, контрастнее обычно. Или все же Марьяна? Экспериментировала, искала. Ее вечно заносило куда-то, то на восток, то на запад, то в древние этнические дела, как путешественника, который не может усидеть на месте.

Зачем ей понадобилось послать мне свою работу? Или не свою?

Наконец-то удалось разглядеть изображение.

Сине-зеленая мерцающая вода почти лилась из нижней части пейзажа, заставляя Женю невольно отодвинуться от стола, словно опасаясь намочить рукава. Водная гладь таинственно поблескивала, завораживала глубиной, отражала ветви деревьев и, казалось, смотрела на нее в ответ. Женя поймала знакомое ощущение, что преследовало ее после сна о воде.

Глубина зовет. Ответишь ли ты? — вспомнилась ей надпись, которую она видела по дороге к Марьяне.

Иллюзия водного пространства была почти идеальной благодаря необычайной тщательности художника, настолько реалистичной, что Жене на мгновение показалось, будто она слышит шепот, исходящий от нарисованной поверхности. Сочетание смелых мастихиновых полос с тонкими мазками и незаметными переходами производило непривычное впечатление.

На первый взгляд все выглядело спонтанным. Но при более внимательном просмотре можно было заметить, что некоторые «случайные» мазки - результат очень тщательного подбора цветов.

Это сбивало с толку совсем.

Зачем имитировать спонтанную технику? Это же адская работа, тщательно подбирать краски, которые могли производить эффект случайно подвернувшихся под руку, это как актер, который часами репетирует, чтобы выглядеть естественно.

Непонятно.

Нижняя часть холста состояла из разнообразных бликов и отражений. В некоторых местах слой краски был очень плотным, рельефным, усиливая эффект миражей на поверхности воды, словно художник хотел, чтобы зритель не просто видел, но и чувствовал эту воду.

Очень профессионально сделано в нижней части, проработка тщательная. Все, что выше словно набросок. Небо над водной гладью намечено штрихами, и по нему разбросаны разноцветные точки, в одном месте чаще, в других реже. Какие-то завихрения непонятной природы. Женя разглядывала работу, стараясь ничего не пропустить, как детектив на месте преступления.

Вода, небо, точечные торнадо… вряд ли это Марьяна, у нее другие приоритеты в изображении. И техника… стиль… сочетания цветов… все другое…

И все же в работе было что-то марьянино. Какая-то неуловимая нота, знакомый мотив в чужой мелодии.

Эта двойственность не давала Жене покоя. Из раздумий ее вывел звонок Алисы, разыскивающий свою забывчивую кандидатку в попечительницы.

Она торопливо глянула на рисунки. Жанровые сценки в реалистичной манере, ясно, что давние. Бумага пожелтела, местами даже порвалась, часть работ так и не была завершена, некоторые лица и фигуры только обозначены. Лес, берег реки, фрагмент какого-то строения.

Теней везде было больше, чем света.

На обороте, в правом нижнем углу была надпись «Весенний пленэр, 94». И рядом с ней что-то вроде монограммы, напоминающей букву Ф.

Она перевернула еще один рисунок. «Академическая дача, 95». И на следующем: «Группа 2, натурный класс, 96».

Женя еще раз проглядела рисунки. Один из молодых людей был прорисован более детально. Что-то смутно знакомое показалось ей в его лице. Мягкие черты, слегка вьющиеся волосы, характерная линия подбородка.

Похож на какого-то актера, подумала она.

На другом она узнала пейзаж. Тот самый берег реки, что и на картине, но с другого ракурса. Композиция была сделана с тем особым чувством пространства, которое не приобретается, а дается от природы.

Глава 9 Прочерк в метрике

По дороге домой Женя никак не могла решить, показывать ли все это Алисе. И вообще, рассказывать ли о бандероли. Решив пока не добавлять лишних волнений, она спрятала тубус в прихожей, за скульптурой птицы.

— Алиса, ты дома? — крикнула она.

— Я-то тут, это ты где? — послышался голос из комнаты.

Алиса сидела за ноутбуком и напряженно всматривалась в монитор. При появлении Жени она быстро свернула какой-то документ, маячивший на экране.

— Мы будем ужинать? — спросила Алиса

Жене тут же стало стыдно. Она совсем забыла, что должна заботиться о еде. Материнский инстинкт в ней все время норовил уснуть.

— Негодный из меня опекун. Но буду учиться, обещаю, — повинилась она. — Давай посмотрим, что мы можем придумать.

— Я салат сделала, — сказала Алиса, — в холодильнике стоит.

— И как я раньше без тебя жила? — улыбнулась Женя. — Наверное, питалась фотосинтезом, как моя несчастная азалия.

Спасибо быту, подумала она. Если бы мы не имели возможности отвлекаться на такие прозаические вещи, как еда, неизвестно хватило бы на всех лечебниц… Ничто так не отвлекает от экзистенциального кризиса, как необходимость решить, что приготовить на ужин.

— Я спросить хотела, — начала Алиса серьезным голосом.

— Давай, — Женя приготовилась.

— Ты не знаешь, кто мой отец?

Вопрос застал Женю врасплох.

— Нет, — растерялась она.

— Жаль, — Алиса вздохнула.

— Почему ты спрашиваешь? — Женя присела рядом.

— Мама не хотела о нем говорить.

— Значит, на то были причины, — Женя посмотрела внимательнее. — Мне она тоже не открыла этой тайны.

— Я хочу знать, — в голосе Алисы прозвучала настойчивость.

— Мы не всегда все знаем. Некоторые вещи остаются за кадром. Так устроена жизнь, — философски заметила Женя.

— Я так не могу!

— Алиса, я тебя понимаю. Но в жизни не все так, как хочется, — она пыталась говорить уверенно, хотя сама никогда не принимала эту истину до конца.

— В курсе, не маленькая. Но почему нельзя узнать, кто мой отец? — Алиса смотрела прямо на нее.

— У нас есть первоочередные задачи, с ними разберемся, потом про отца подумаем. Или… тебе не нравится здесь? Думаешь, отец тебя заберет? — Женя почувствовала укол беспокойства.

— Ничего я не думаю, — буркнула Алиса.

— Поделись уж, откуда такой интерес?

— Разве человек не должен знать своих родителей? Ну, хотя бы кто они? Половина генов как-никак.

— Я не знаю своего отца, — призналась Женя.

— Почему? — Алиса повернулась к ней, внезапно заинтересовавшись.

— Мама решила, что так лучше. Нина тоже не знала. Так что я живу тридцать лет, не имея никакого представления об этой половине своих генов, — Женя улыбнулась. — Иногда думаю, что он был пиратом или космонавтом.

— И тебе не хотелось узнать? — Алиса смотрела на нее с недоверием

— Почему же, интересно было. Но мои возможности ограничены, — Женя пожала плечами. — Я не детектив и не экстрасенс.

— А почему твоя мама не скажет?

— Она мне сказала, что он умер. Скорее всего, чтобы я не приставала больше с расспросами, — Женя вспомнила разговор, короткий и неловкий, после которого тема отца стала в их семье табу.

— А ты не пыталась узнать? — Алиса не отступала.

— Как-то было дело, но ничего не вышло. Как искать? По каким признакам? Разыскивается мужчина, который мог быть моим отцом. Особые приметы: возможно, у него мой нос? — Женя попыталась пошутить, но Алиса оставалась серьезной.

— Я потому и хочу стать юристом, они могут узнать, что нужно. Всегда есть люди, которые что-то знают, помнят. Если у них спросить, можно вычислить хотя бы примерный круг кандидатов.

— Для того, чтобы спросить, не нужно быть юристом, — заметила она.

— Они могут не захотеть что-то говорить. А попробуй отказать официальному представителю закона.

— И кого ты собралась опрашивать?

— Маминых знакомых. Кто с ней учился. Ты их знаешь? — Алиса посмотрела на нее так, словно у нее уже было удостоверение в кармане.

— Я знаю только нынешних, — призналась Женя. — И то не всех.

— А поможешь разыскать?

— Ох, нам бы с тем, что есть разобраться.

— А у тебя были проблемы из-за того, что не установлено отцовство? — Алиса перешла к практической стороне вопроса.

— До сих пор не сталкивалась, — Женя пожала плечами. — Разве что иногда в анкетах приходится ставить прочерк в графе отец. Но это не смертельно.

— Тут такое дело. Смотри, — и она протянула лист бумаги с каким-то текстом.

— Что это? — Женя взяла бумагу.

— Когда искала, как оформляется попечительство, попалось, — ответила Алиса.

«Для матери ребенка, родившей вне брака… довольно часто потом возникают трудности…

… необходимо будет получать согласие отца ребенка на определенные действия, например, поездки за границу в некоторые страны, переезд в другую квартиру, продажу собственности ребенка, изменение фамилии и т. п.»

— Так может потому мама и не хотела называть его имя? — предположила Женя. — Потом еще придется разрешение у него брать. У нас и без этого сложностей хватает.

— А почему он не даст разрешения?

— Мы не знаем, кто он, — напомнила Женя. — Может, хороший человек, а может налоговый инспектор.

— Все равно интересно, — упрямо сказала Алиса.

— Неизвестно чем это может для нас обернуться, — Женя вздохнула. — Но в любом случае придется искать знакомых, с которыми мама встречалась в последнее время.

— Что-то случилось?

— Появились некоторые не вполне понятные факты, — Женя решила рассказать про бандероль. — Мне понадобится твоя помощь.

— Какие? — глаза Алисы загорелись интересом.

— Сейчас покажу, — Женя направилась в прихожую за тубусом.

У нее мелькнула мысль о том, не связаны ли эти рисунки, что прислала Марьяна, с отцом Алисы. И что по этой причине Марьяна не хотела хранить их дома. Чтобы они не попались на глаза дочери.

Глава 10 Право не знать

Женя принесла тубус и вытащила из него картину с рисунками. Для удобства они разложили все на ковре и придавили края тяжелыми книгами, чтобы холст и бумага не сворачивались. Склонившись над изображением, Женя попробовала мазки на ощупь. В местах, где слой краски был плотным, пальцы кололись о шершавую фактуру, передавая ощущение беспокойства. Остальная часть была исполнена более ровно. Противоречивая работа, думала Женя, соединение полярных вещей.

— Что это? — спросила Алиса.

Она помогала разложить содержимое бандероли, потрогала картину по примеру Жени, но смотрела с недоумением.

— Ты видела когда-нибудь это? — спросила Женя.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Попробуй еще раз припомнить.

— Да расскажи нормально. Почему я должна была видеть их?

Алиса принялась вглядываться в изображения с интересом, стараясь понять, что все это может значить.

— Нет, не помню. Это мамина? — она показала на пейзаж, но в ее голосе прозвучала неуверенность.

— Не знаю. И похоже, и не похоже, — Женя пожала плечами.

— А где ты их взяла? И почему спрашиваешь? — Алиса рассматривала наброски с группой студентов.

— Твоя мама прислала их, — осторожно сказала Женя. — Извещение, что мы сегодня взяли из ящика. Там было это.

— От мамы? — Алиса подняла глаза. — А письма там не было?

— Только записка со словами «никому не говори», — Женя развела руками.

— Можно посмотреть?

Женя ушла за сумкой, оставив Алису наедине с пейзажем. По пути все думала, а стоило ли показывать? На решение повлияли здравые рассуждения девочки, но Марьяна просила никому о посылке не говорить. Никому - это, возможно, совсем никому.

Ну ладно, что вышло, то вышло. Она вытащила записку и вернулась в комнату.

Алиса сидела на ковре и рассматривала картину. В фигуре, в позе и во всем ее существе читалась такая печаль, что Женя тут же заволновалась снова.

— Нашла? — обернулась Алиса. Выражение лица было спокойным и твердым.

Женя протянула записку.

— Пойду на кухню, посмотрю, что там с ужином.

Она поняла, что сейчас лучше оставить Алису одну. Ей нужно было самой с чем-то разобраться. А помощь, если только понадобится. Главное правильно определить, когда ты нужен, а когда нет. Как с кошкой - иногда она хочет, чтобы ее гладили, а иногда готова укусить за попытку прикоснуться.

Женя ввязалась в ситуацию с опекунством, не раздумывая, повинуясь спонтанному порыву. Все казалось естественным, Алиса осталась одна, кто-то должен был взять на себя ответственность за нее. Ни секунды не потребовалось на раздумья или оценку, чем все это может обернуться. На осознание своего шага тоже времени не было. Оставался лишь вопрос - вправе ли она распоряжаться чьей-то судьбой? Или это судьба распорядилась ею, подсунув ей Алису, как кота в мешке, только вместо кота оказался маленький следователь.

— Мы должны составить план действий, — Алиса появилась на кухне так неожиданно, что Женя вздрогнула. В руках девочка держала один из рисунков, и ее лицо выражало решимость.

— В любой непонятной ситуации действуй по плану, — машинально ответила она. — Особенно если понятной ситуации не предвидится до конца жизни.

— Надо разобраться, почему мама прислала это тебе. Так? — Алиса положила рисунок на стол. Это был набросок группы студентов, и девочка указала на одного из них, того, что был прорисован лучше всех.

— Примерно, — кивнула Женя.

— Я думаю, это связано с моим отцом.

Женя вздохнула.

— Последний месяц мама была какая-то странная, — продолжила Алиса. — Когда я звонила, она говорила об Академии. Спрашивала, не хочу ли я стать художницей. Что у меня наследственное… а потом... — она запнулась, — потом она сказала, что скоро что-то может измениться.

Женя посмотрела на рисунок.

— Ты думаешь, что...

— Я думаю, что мой отец как-то связан с этими рисунками, — сказала Алиса. — И что он тоже художник. Может быть, даже этот…

Женя молча смотрела на девочку и думала, что именно поэтому Марьяна отправила все это подальше от дочери. Чтобы Алиса не догадалась раньше времени...

Она хотела скрыть от нее имя отца, — подумала Женя. — Почему? У них что-то произошло сейчас? Поэтому Марьяна так нервничала, что сорвалась?

— Хорошо, — сказала наконец Женя. — Давай составим план. Но учти, это всего лишь гипотеза.

— Я знаю, — кивнула Алиса. — Но надо ее проверить. Мама хотела, чтобы я знала. Иначе зачем бы она отправила это тебе?

А может как раз для того, чтобы ты не узнала? — мелькнуло в голове у Жени.

Женя посмотрела на девочку с сомнением. Но, возможно, отца действительно надо найти. Правда, непонятно для чего. А главное - как? По этому рисунку?

Глава 11 Эскизы прошлого

Аврора рассматривала работы долго. Женя успела за это время обойти галерею, поговорить с начальством, сменить объявления о мероприятиях, встретиться с представителями осветительной фирмы, написать завещание, выучить китайский и состариться лет на десять, а Аврора по-прежнему сидела в кабинете и вглядывалась в рисунки с сосредоточенностью хирурга, готовящегося к операции на мозге.

Галерея, которая свалилась на Женю несколько лет назад, оказалась одновременно спасением и головной болью, как неожиданное наследство от богатого, но эксцентричного дядюшки: вроде и приятно, но что с этим делать, непонятно. Она не предполагала, что ее работа будет иметь какое-то отношение к искусству, хотя с детства привыкла к общению с художниками. А, может быть, именно по этой причине она не стремилась к творческой профессии. Когда видишь, что жизнь художников совсем не так романтична, как принято думать, быстро возвращаешься с небес на землю, как турист, впервые увидевший Венецию во время наводнения.

Нина Романова, воспитавшая Женю, зарабатывала на жизнь иллюстрациями, это считалось хорошей стабильной работой, которая давала возможность жить, не испытывая постоянного беспокойства о будущем. Книги выходили с завидной регулярностью, Романова была на хорошем счету у издательств и проблем с заказами у нее обычно не возникало. Но вот ее друзьям-коллегам приходилось труднее. Они довольно часто имели перерывы в работе и от этого впадали в разного рода нервяки и депрессии, приходили с жалобами на тяжелую судьбу, а также с просьбами помочь, как будто у Нины был не дом, а приют для бездомных художников.

Женя выслушивала рассказы, которыми творческие натуры щедро делились, забывая, что перед ними ребенок, который способен воспринимать все своеобразно. Истории о том, как один художник пропил аванс и рисовал иллюстрации к детской книжке в состоянии жесточайшего похмелья, или как другой поссорился с редактором и нарисовал его в виде свиньи на последней странице, не были предназначены для детских ушей, но оказались отличной прививкой от романтических иллюзий.

Она с детства усвоила, что быть художником нелегко. Но сами люди казались ей необыкновенно интересными и не похожими на других, и как-то ей даже захотелось разобраться в природе этого отличия. Да еще и отношения с матерью не складывались, что угнетало довольно долго, как заевшая пластинка, которую никто не может выключить. Все это в итоге привело ее на факультет психологии. Нине это было не по душе, но навязывать свое она не стала, хотя передала ей слова матери, которая предложила пойти в экономисты, потому что это надежно. Экономистом Женю не видела ни Нина, ни она сама, так что этот вопрос он быстро закрыли.

Женя получила диплом, удовлетворила свое любопытство и проработав некоторое время, поняла, что приехала куда-то не туда, как турист, который долго готовился к путешествию, а приехав на место, обнаружил, что он представлял себе что-то другое.

После того, как заболела Нина, о профессиональной реализации пришлось и вовсе забыть. Ее заменили случайные заработки и консультации. Болезнь на них обрушилась неожиданно, и тяжесть диагноза изменила все дальнейшие планы. Когда самый близкий человек заболевает, становится не до своих проблем. Все силы уходят на поиск способов лечения, хорошего врача, новых методик, традиционных и не очень, ведь когда дело касается родных и близких, ты готов поверить в любое чудо, которое их может спасти. Почти два года борьбы за жизнь Нины полностью изменили Женю, на многие вещи она стала смотреть иначе. И перестала видеть сны, как будто подсознание решило дать ей передышку от дополнительных переживаний. А если и видела, то только воду, которая вглядывалась в нее.

Оставшись без Нины, она долго не могла вернуться к обычной жизни, и не знала, что ей делать дальше. Все разом утратило смысл. Оказалось, что человеку на самом деле почти ничего не нужно, если он один. До этого момента Женя почему-то была уверена в обратном. Она не тяготилась одиночеством, не стремилась к активной жизни. И вообще считала себя одиночкой, способной прекрасно обходиться без людей. Все оказалось иллюзией. Находиться в вакууме в какой-то момент стало невыносимо, как в космосе без скафандра.

В этот период и появился Степан, его природное жизнелюбие и способность получать удовольствие от всего оказались для Жени спасением, как глоток воды в пустыне. Она даже не заметила, как стала его женой. Все происходило в каком-то ненастоящем мире, где-то по ту сторону экрана, и она не столько участвовала в происходящем, сколько наблюдала. Не думала ни о любви, ни о семье, ни о чем не мечтала. Она всего лишь хотела вернуть происходящему хоть какой-то смысл. И если не смысл, то вкус. Позже она поняла, что поступила тогда неправильно, но Степану удавалось смешить ее и удивлять практически детским восприятием жизни. С присущим всем детям здоровым эгоизмом, как у щенка, который не понимает, почему хозяин не хочет играть в четыре утра.

Они прожили несколько лет, прежде чем Женя наконец-то смогла разглядеть, что за человек с ней рядом. И насколько велика их несовместимость, как между пингвином и кактусом. Но она была ему благодарна и не рискнула сразу что-то менять. Они прожили еще несколько лет, но через некоторое время все точки соприкосновения испарились, и продолжать совместное существование стало невозможным.

После развода они сохранили хорошие отношения и продолжали общаться, такое положение нравилось Жене больше, чем их совместное проживание. Это как дружба с бывшим одноклассником, с которым приятно иногда встретиться, но жить вместе невыносимо.

Не склонный к философствованию Степан не задавался экзистенциальными вопросами и ни в малейшей степени не испытывал проблем со смыслом существования, считая себя при этом человеком творческим и занятым. Он намертво прилепился к ней на какой-то выставке, как репейник к шерсти собаки. К тому времени уставшая от внутренней неприкаянности Женя начала появляться на каких-то мероприятиях. Ее по старой памяти приглашали куда-то. Раньше они бывали на выставках с Ниной, это было весело и легко – смеяться над ехидными комментариями, знакомиться с художниками. Нина умела говорить иронично, но без злобы, подмечая любопытные детали.

Когда к ней подошел Степан, она тут же отметила про себя – гедонист. От него веяло здоровьем, физическим и психическим, никакой склонности к рефлексии и подтекстам. С ним можно было не притворяться, оставаться такой как есть, как в компании золотистого ретривера, который любит тебя просто за то, что ты существуешь.

Он пытался развлекать ее забавными историями из киношной жизни, какими-то рассуждениями, больше похожими на анекдоты. Для нее такой стиль общения был непривычным, среди ее знакомых преобладали более рефлектирующие личности. Степан ничего не оценивал и не примерялся, не задумывался о последствиях, а просто делал что хотел, без оглядки на чье-то мнение. Такой способ жизни оказался для Жени неожиданным, а сам факт существования подобных людей удивительным, как открытие новой формы жизни.

На какой студии он режиссерствовал, она так и не поняла. Возможно, это была воображаемая студия в его голове, где он был и режиссером, и оператором, и главным героем одновременно.

Аврора, студентка «академки», работала у них второй год. Она пришлась очень кстати и галерее и самой Жене. Улыбчивая хрупкая девушка оказалась ответственным работником и, самое важное, знала живопись не формально. Аврора готовилась к аспирантуре, и в вуз попала из художественной среды. Это была большая удача, найти такого сотрудника, как иголку, которая сама выпрыгивает из стога сена и говорит «вот и я!»

Женя принесла в галерею марьянину бандероль с надеждой, что знания искусствоведа Авроры позволят сделать предположения, с чем они имеют дело. Решение стоило ей раздумий, но разобраться без чужой помощи шансов не было, как у человека, пытающегося самостоятельно починить квантовый компьютер.

— Это точно написано разными художниками, — первые слова, которые произнесла Аврора после долгого разглядывания. — И в разное время.

— А подробнее.

— Пейзаж явно недавний…

— Я заметила, — улыбнулась Женя. — Краска еще не успела высохнуть.

— Необычная техника, но есть в ней какая-то странность, — Аврора наклонила голову.

— Не тяни, — Женя подалась вперед.

— Такое ощущение, что его писал не один человек, — Аврора хотела дотронуться до холста, но быстро увела руку. — Ой, что это я… нельзя…

— Совместная работа? — спросила Женя. — Зачем?

— Может эксперимент… про наброски могу сказать, что восьмидесятые или девяностые, скорее всего, академка, их стиль. Похожи на учебные.

— Я так и подумала, — кивнула Женя. — А ты в архиве можешь поискать? Вам разрешено работать в архивах?

— Попробую. Но тут еще… не знаю, как сказать… — Аврора вдруг замялась.

— Что такое?

— Вот эта девушка очень похожа на мою маму, — Аврора протянула один из карандашных набросков.

— Так это же здорово, — Женя помнила, что мать Авроры имела какое-то отношение к живописи, но никогда ее не видела. Та была счастлива в повторном браке и пребывала все время в разъездах.

— Я могла бы у нее уточнить, но она на Байкале, там связь плохая, — Аврора вздохнула.

— А если послать фото? — предложила Женя.

— У нее телефон кнопочный, — Аврора закатила глаза. — Из тех, что помнят динозавров.

— А на что они снимают? — удивилась Женя.

— На зеркалки.

— Они же тяжелые.

— Без зеркалки ты не фотограф, — ответила Аврора.— Она теперь по этой части.

— И как быть? — Женя постучала пальцами по столу.

— Спрошу у знакомых, — ответила Аврора. — Мир художников как коммуналка, все друг друга знают, и друг о друге тоже знают.

— У мамы тоже.

— Это само собой, — кивнула Аврора. — А можно будет выкупить этот рисунок?

— Вначале давай разберемся, что это такое, — Женя покачала головой.

— Поняла, у кого спрошу. У Рафалова, — сказала Аврора. — Вот этот на него немного похож, — она показала на молодого человека, который был прорисован лучше всех. — Они с мамой знакомы, и наверняка он многих знает. В те времена все художники были как семья. Ссорились, мирились, воровали друг у друга идеи и жен. Мама рассказывала.

— Рафалов? — спросила Женя. — Тот самый?

— Он иногда заходит в Академию, консультирует дипломников, — кивнула Аврора. — И не такой высокомерный, как многие думают.

— Узнай, что сможешь, если он будет говорить с тобой.

Когда Аврора ушла, Женя еще раз глянула на рисунок. Пока ничего не складывалось. Почему Марьяна отправила ей все это? Неужели дело действительно в отце Алисы?

Но рисунки явно были сделаны в девяностые. Людям, изображенным на них, сейчас должно быть около пятидесяти. Могла ли она быть знакома с кем-то из них? Хотя… возможно, кто-то был ее преподавателем.

И если так... могла ли она иметь отношения с ним? Зная Марьяну, Женя бы не удивилась такому повороту, для нее не существовало ограничений. И это как раз хорошо бы объяснило, почему она никогда не говорила об отце Алисы. Такая связь могла повредить репутации обоих. Особенно преподавателю…

Женя достала телефон и набрала номер Алисы.

— У вас есть старые письма или фотографии? — спросила она. — Что-нибудь, связанное с учебой мамы в Академии…

— Ты говоришь почти как мама, — ответила Алиса. — Зачем они?

— Хочу проверить одну догадку, — сказала Женя.

— Я посмотрю, — сказала Алиса. — Но ты должна сказать, что нашла.

— Договорились.

Женя положила трубку и снова посмотрела на рисунок. В стилизованной подписи художника проглядывала буква «О» и еще какая-то. Если это инициалы, то нужно искать человека с фамилией или именем на «О», который учился в Академии в 94-96 годах. И он мог оказаться либо отцом Алисы, либо изобразить его на одном из своих рисунков. Марьяна скрывала имя отца от Алисы, но возможно, собиралась его назвать. Зачем?

Глава 12 Вэл

После того, как Аврора провела разведку, дальнейшие действия перетекли к Жене, как эстафетная палочка, которую ей передали без объяснения правил.

Вэл Рафалов любезно предложил встретиться на нейтральной территории. Он обитал на улице, которая практически вся состояла из таких нейтральных территорий, приспособленных под любые встречи. В каждом доме находился какой-нибудь ресторан, кафе, бар и прочие места современного общепита. На любой вкус и уровень дохода от демократичных сетей фастфуда и до пафосных ресторанов, где даже вода стоит как бутылка шампанского в обычном месте. Встреча должна была состояться в заведении с названием «Радость поутру», что звучало как издевательство над всеми, кто знаком с петербургскими утрами.

«Утренняя радость» оказалась ненавязчивой. Два панорамных окна, кадки с бурыми метелками вейника вместо привычных цветников и почти тотальное отсутствие людей внутри, как в музее современного искусства. Женя огляделась - из троих кандидатов на известного деятеля искусств не походил никто. Имя Вэла было на слуху, он считался одним из самых успешных художников поколения со своей школой, галереей, фондом, программой помощи одаренным детям и чем-то еще, не столь широко афишируемым. Наверняка были и проекты, о которых знал только его личный юрист. Он коллекционировал звания и награды, ладил с властями и умел найти со всеми общий язык. Несмотря на некоторую одиозность, мало кто открыто злословил в его адрес, и не столько из-за страха ответных мер, а за счет его умения располагать к себе. Он считался фигурой публичной, но его внешний вид не отпечатался в памяти Жени, как лицо актера, которого постоянно видишь в рекламе, но не можешь вспомнить, как его зовут.

Когда из-за углового столика ей помахал рукой человек в светлой одежде, она поняла, что сама бы ни за что не опознала его, как не опознаешь знаменитость без макияжа в очереди супермаркета.

Она предполагала увидеть человека с восточным колоритом, но вопреки ожиданиям он оказался почти блондином со светлыми глазами. Выгоревшие длинные волосы, расслабленный взгляд, мягкие движения.

— Вы звонили мне? От Авроры? — спросил он бархатным голосом, вставая при ее появлении. Он говорил как человек, привыкший работать на публику. Скорее всего, голос был поставлен профессионально, и из него вытащено все, что можно. Мягкие интонации и легкая хрипотца, которые должны были обволакивать собеседника.

— По поводу работ, — Женя поймала себя на том, что непроизвольно начала улыбаться.

— Давайте не будем торопиться, — Вэл чуть прищурился, — располагайтесь, здесь чудесный кофе и булочки с корицей, — продолжал он, галантно отодвигая стул для Жени, как в старом фильме о светских манерах.

Все эти стандартные действия в его исполнении выглядели искренними и естественными. Словно он всю жизнь провел, ухаживая за дамами, а не создавая шедевры современного искусства. Рядом с ним возникала небольшая зона комфорта, попадая в которую люди начинали радоваться жизни, как в рекламе, где все вокруг внезапно становятся счастливыми.

— Еще кофе и… — произнес он материализовавшейся из воздуха официантке и повернулся к Жене, — а вам?

— Тоже кофе, — ответила она, чувствуя себя немного неловко.

Официантка бесшумно исчезла. Мир Вэла явно отличался от мира Жени. Все здесь было ему послушно и происходило по его желанию. Не часто приходилось встречать людей с подобным даром, словно вокруг него существовало особое гравитационное поле, притягивающее удачу и отталкивающее помехи.

Кофе появился настолько быстро, что Женя не успела ничего толком спросить и завязать разговор, как будто официантка все это время стояла за углом с готовыми чашками.

— Пробуйте, не буду мешать, — нараспев сказал Вэл и погрузился в смакование напитка с видом дегустатора.

Судя по всему, он был из гурманов. Сколько ему лет, прикидывала Женя, если начинал в девяностые, должно быть не меньше пятидесяти. Это как раз близко к тем, кто на набросках. На свой возраст Вэл явно не выглядел. Подтянутый, ухоженный, с неместным загаром, он был из породы мужчин, которые следят за собой и стремятся получить от жизни наибольшее количество радости. Ему очень подходило слово «буржуазный». Словно картинка из фильма о красивой прошлой жизни, которую в России почему-то всегда снимают в Петербурге.

В помещении легко дышалось, спокойная прохлада приятно обволакивала, мягкая ненавязчивая музыка тихонько журчала из непонятного места, как фоновый саундтрек к идеальной жизни. «Радость» оказалось тихой, как ненавязчивое счастье. Все слагалось из незаметных на первый взгляд мелочей, создавая атмосферу приятной расслабленности – полная противоположность обычным петербургским кафе, где музыка слишком громкая, официанты слишком медленные, а кондиционер либо не работает, либо превращает помещение в филиал Арктики.

— Атмосферное место, — заметила Женя, — жаль, не знала о нем раньше. Обычно в таких заведениях либо пусто, либо не протолкнуться.

— Я тут имею… у меня мастерская, — снова улыбнулся Вэл, как будто признаваясь в маленькой слабости. — Завтраки здесь отличные.

— Вы ведете образ жизни, далекий от большинства соотечественников, — заметила Женя, думая о своих завтраках, состоящих из кофе и бутерброда, наспех проглоченных перед выходом.

— Я ценю комфорт, — доверительно сообщил Вэл. Он немного растягивал слова, как нередко делали южане. При этом речь его была правильной, но какой-то осторожной, словно он подбирал нужные слова. Возможно, жизнь в другой стране наложила свой отпечаток на его манеру говорить. Как у любого человека, который долго жил за границей, и теперь иногда переводит фразы в уме, прежде чем произнести их.

Вэл сделал едва уловимое движение глазами, и Женя поняла, что фаза знакомства закончена.

— Могу я показать вам кое-какие работы? — спросила она.

— Аврора сказала, что речь о девяностых, — Вэл слегка наклонил голову.

— Она решила взять с запасом. Пока в качестве предположения.

— Ничего не обещаю пока.

Женя достала смартфон, нашла нужные фото и повернула экран к Вэлу.

— Речь об этом, — сказала она, наблюдая за его реакцией.

Вэл мягко взял ее за руку с телефоном и придвинулся ближе. Жене вдруг стало неловко, ситуация получилась несколько двусмысленной, она застыла, не зная, как правильно повести себя, чтобы не увеличивать дискомфорт.

Надо же, удивилась она, чего я испугалась.

Напряжение, возникшее вдруг, было почти осязаемым. Вэл, видимо, тоже что-то почувствовал, перестал быть расслабленным и как-то подобрался, словно заметивший опасность кот.

— Можно? — он показал, что хотел бы взять телефон и рассмотреть фото поближе.

— Конечно, — благодарно кивнула Женя. Ситуация перестала казаться неловкой, видимо, у художника был огромный опыт по разрешению возникающих пауз, не хуже, чем у опытного дипломата.

Вэл долго рассматривал снимки. Жене показалось, что даже дольше, чем Аврора. То ли он искал в них что-то конкретное, то ли прикидывал художественную ценность.

— Откуда у вас это? — наконец задал он первый вопрос, и в его голосе прозвучало то ли беспокойство, то ли любопытство, то ли все сразу.

— Сама не знаю, — развела руками Женя, решив придерживаться легенды. — Случайно попали.

— И все же? — Вэл смотрел на нее с легкой улыбкой, но глаза оставались серьезными.

— Принес какой-то человек, сказал, что разгребал завалы, хотел узнать, имеет ли это ценность, — Женя старалась, чтобы это прозвучало естественно.

— Что за человек? — Вэл продолжал улыбаться, но в его взгляде появилось что-то цепкое.

— Представился Иваном, обещал перезвонить, потом не появился, — пожала плечами Женя. — Обычная история для галереи, люди приносят всякое, а потом исчезают в тумане.

— Странная история, не находите? — Вэл слегка наклонил голову, как будто пытался увидеть Женю под другим углом.

— Вы же знаете, в нашем мире возможны и не такие коллизии, — Женя вспомнила о записке Марьяны и постаралась, чтобы это не отразилось на ее лице.

— Понимаю, тайна происхождения работ почти то же самое, что и тайна исповеди, — Вэл наконец улыбнулся по-настоящему.

— Вы принимаете меня за кого-то другого, — отмахнулась Женя. — Я просто хотела узнать, кто автор.

— А кто вы на самом деле? — Вэл прищурился и принялся смотреть сквозь Женю каким-то странным, почти гипнотизирующим взглядом.

— Наша галерея практически не занимается продажами, у нас, скорее, клуб, — ответила она, отводя глаза. Пристальное внимание несколько напрягало.

— В природе не существует галеристов, которые не занимаются продажей работ. И не мечтают о находке, которая сделает их богатыми. Или известными. Другие не оказываются в этом бизнесе, — продолжал Вэл с легкой иронией.

— Я случайно начала заниматься всем этим. И бизнесом то, что делаю я, назвать сложно. Скорее, это хобби, которое оплачивается, — Женя пожала плечами.

— Муж подарил, чтобы дома не скучали? — в его голосе прозвучала снисходительность, как у человека, который точно знает, как устроен мир.

— Практически угадали, — рассмеялась Женя, решив не уточнять, что муж уже бывший.

Глава 13 Звездная карта

Действительно, к галерейно-клубному делу ее привлек Степан, да и соображения у него были иными, нежели желание вытащить ее из дома. Скорее, это напоминало ситуацию, когда человек, не умеющий плавать, предлагает другому, тоже не умеющему, поучаствовать в заплыве через Неву. Это была авантюра чистой воды, если можно так выразиться.

Когда он явился с предложением заняться галереей, она только рассмеялась, глядя на его довольное лицо ребенка, который нашел в песочнице ржавую монету и считает себя миллионером. Женя в очередной раз сидела без работы и каких-либо перспектив, а, главное, без понимания, чем бы хотела заниматься. Приглашение ввязаться в дело, в котором она ничего не смыслила, выглядело смехотворным, но Степан со своей уверенностью, что это то самое, подходящее для нее занятие, отступать не собирался. Как выяснилось позже, он пообещал директору Планетария, что найдет человека для галереи, тот любил живопись, но опасался дельцов от искусства, поэтому не знал, как подступиться к затее. Степан расписывал заманчивость своего предложения как умел, а это было похоже на криптоинвестора, который убеждает вложиться в токен с изображением мопса.

— Я не встречал человека, который бы лучше разбирался в живописи, — уверенно заявил Степан. — Ты же выросла среди художников, кому еще заниматься галереей?

На первый взгляд, все выглядело довольно любопытно. Степан снимал рекламный ролик для Планетария, и ему нужен был доступ к особым помещениям, которые директор не хотел показывать. Тогда Степан вспомнил о Жене и ее психологической подготовке и решил привлечь к делу. А интерес директора к искусству быстро подсказал ему способ, как совместить свои интересы с чужими.

В планы директора входило открыть во вверенном ему заведении некий очаг культурной жизни, клуб, где проходили бы концерты, встречи, лекции, мастер-классы, соединенный с художественной галереей. Чтобы там забурлила интересная жизнь, создавая идеальный баланс между сухой астрофизикой и эмоциональным фильтром чистого искусства.

Самой трудновыполнимой задачей на этом пути оказался поиск кандидата на роль руководителя клуба… Идея могла умереть, так и не родившись, но тут подоспел Степан и предложил Женю. И все сложилось. Так выходит, когда люди оказываются на своих местах или когда у Вселенной особенно ироничное настроение.

Галерее досталось помещение неправильной формы, состоящее из кривых и косых линий, как будто архитектор проектировал ее после особенно бурной вечеринки. Дизайнер обыграл непривычность конструкции, отчего при входе сразу же возникало легкое чувство изменения реальности. Женя решила сохранить и даже усилить это ощущение для галереи, что было довольно нетрадиционным, обычно для демонстрации картин стараются использовать места, где много света и воздуха, как будто произведения искусства – это комнатные растения, которым нужен фотосинтез. Тут не имелось ни одного окна, зато психоделики было хоть отбавляй, как на концерте Pink Floyd.

Сюрреалистических русалок, выныривающих из стен, пришлось изъять из экспозиции, они могли вызвать у посетителей неуместные ассоциации, но сами стены, затянутые темно-синим бархатом, пришлись очень кстати. И подиум с зеркальной аркой, в которой отражались таинственные блики и переливы, тоже. Он оказался удобной сценой для лекций, концертов и других выступлений, и мягкий пушистый пол, имитирующий песчаное дно небольшого водоема, тоже прекрасно вписался в общую картину, как будто кто-то специально создавал это пространство для галереи, а не для чего-то иного.

Женя ходила с блокнотом и постоянно делала пометки, что еще можно придумать для превращения данного ей помещения в атмосферный клуб, куда бы хотелось приходить. Так режиссер обычно готовится снимать фильм в необычной локации. Параллельно она штудировала и книги по дизайну, искала неожиданные решения по световому оформлению, изучала историю вопроса. То, что она выросла в среде художников, помогало ей ориентироваться в новом деле, Степан оказался прав.

Жаль, Нина не видит, — не раз мелькала у нее мысль, — ей бы понравилось то, чем я занимаюсь.

Она практически переселилась в галерею тогда, но полученный результат того стоил.

Как только галерея открылась, довольно быстро она стала привычным местом отдыха посетителей планетария. Туда заглядывали выпить кофейку, полистать книжку в расслабляющей обстановке, посидеть под обволакивающую музыку. И посмотреть картины, которые привлекали внимание к себе, как магниты. В галерее все было подчинено одной цели - дать возможность зрителю войти в резонанс с выставленными работами. Темно-синий бархат скрадывал стены, удаляя пространство, где таинственно высвечивались какие-то яркие объекты и живописные пятна. Картины казались парящими в невесомости, возникающими ниоткуда, и это создавало иллюзию попадания в другой мир, словно посетитель не просто заходил в комнату, а совершал путешествие в параллельную вселенную. Работы подсвечивались невидимыми светильниками, и от этого внимание не рассеивалось, а приковывалось прямо к изображению. Музыка дополняла восприятие, усиливая эмоциональное воздействие на зрителя, как саундтрек в фильме, который говорит зрителю, что именно он должен чувствовать.

В общем, Женя надеялась, что справилась с задачей создания атмосферного места. Выставки проходили с неизменным успехом, концерты, лекции, мастер-классы и встречи собирали все больше зрителей, появились даже добровольные помощники, галерея стала местом, притягивающим творческих людей. Жизнь наладилась, работа приносила не только удовлетворение, но и радость, чего уж там, планов было много. Но в связи с последними событиями пришлось на время притормозить. Вернее, перекинуть текущие дела на помощников, особенно на Аврору, а самой заняться тем, что было на данный момент актуальнее.

Глава 14 Фигура умолчания

— Я слышал о вашей галерее, но никогда там не был. На самом деле в России я провожу не так уж много времени, почти ничего тут не успеваю, — Вэл махнул рукой в сожалении. — Вы пригласите меня?

Его глаза на мгновение блеснули каким-то особым интересом, который Женя не смогла расшифровать.

— У нас свободный вход, Аврора будет рада, все покажет и расскажет, — сказала Женя, стараясь выглядеть непринужденно.

— Я бы предпочел, чтобы это сделали вы, — Вэл улыбнулся своей фирменной улыбкой. Жене некуда было деваться, пришлось согласиться. Хотя ничего против того, чтобы показать галерею Вэлу, она не имела.

— А что все-таки с работами? Вы знаете, чьи они? Хотя бы предположительно? — вернулась к теме разговора Женя, стараясь не поддаваться этому странному обаянию.

— Я не сужу по фото, — он слегка покачал головой. — Надо вживую. Они в галерее?

Что-то в его тоне заставило Женю насторожиться.

— Давайте сделаем так, — продолжил Вэл. — Сегодня у меня много дел, я освобожусь ближе к вечеру, и мы встретимся в галерее. Я посмотрю работы, чтобы как это… подтвердить свои подозрения, а дальше будем думать.

— Подозрения? — удивилась Женя. — Какие?

— Преждевременно о них, все может оказаться иначе, — он мягко улыбнулся.

— Мне и так не по себе после смерти подруги, а теперь еще и подозрения какие-то.

— У вас недавно кто-то умер? — в его голосе прозвучало удивление.

— Марьяна, — ответила Женя, глядя на него. — Романенко. Художница. У нее осталась дочь… все так внезапно… не понимаю, что там у нее произошло.

Вэл резко отвернулся к окну, делая вид, что там его что-то заинтересовало.

— Дети платят за грехи родителей, — тихо сказал он прямо в окно. Фраза прозвучала странно, почти зло. — Надеюсь, о ней есть кому позаботиться.

— Да, — кивнула Женя, не сводя с него глаз.

— Что с ней случилось? — он повернул голову и внимательно посмотрел на Женю.

— Не рассчитала дозу отчаяния, — коротко ответила она.

Вэл немного расслабился.

— Я боялся этого, — произнес он. — Она ходила по краю. Это был лишь вопрос времени. Тем более талант, непростая ноша.

— Вы ее знали? — спросила Женя прямо.

— Я иногда подбрасывал ей работу, чтобы она могла как-то выживать, — ответил Вэл.

— Когда вы встречались в последний раз?

— Дайте подумать… месяц-два, — он слегка нахмурился, пытаясь вспомнить. — Я заказал ей копию для мероприятия в Карлсруе, мне нужно было срочно и качественно. Марьяна это умела.

— Вы давно знакомы?

— Художники все знакомы между собой, разве не так? — улыбнулся он, уходя от прямого ответа.

— Не уверена. А она успела ее сделать? — Женя не собиралась отступать.

— И даже получить за нее деньги, — ответил Вэл. — Если нужна помощь... с организацией, — он сделал паузу, словно подбирал слова, избегая любых личных местоимений. — Кто сейчас... с девочкой? То есть, кто занимается похоронами? Родственники?

Этот резкий переход показался Жене странным.

— Никого не нашлось пока, — ответила она, продолжая наблюдать за ним.

— Тогда наш фонд возьмет на себя организацию и расходы по похоронам, — предложил Вэл.

— Спасибо, — кивнула Женя, не показывая своего удивления.

— Мне очень жаль. И если у нее нет никого, мы должны сделать это сами. Я поговорю в Союзе, — его взгляд на мгновение стал отстраненным. — Встретимся вечером в галерее.

Когда Вэл ушел, Женя выдохнула и стала собирать все в единую картину.

Он был знаком с Марьяной, это оказалось неожиданным. Был в курсе ее проблем. Аврора сказала, что человек с наброска похож на молодого Вэла. Возможно, потому его лицо показалось ей знакомым, он же медийная персона, часто светился в разных СМИ. Давал ей работу, значит, они общались.

А его реакции было что-то личное, особенно когда он говорил о ребенке.

Итак, что мы имеем.

Известный художник. Преподавал в Академии, до сих пор консультирует, как сказала Аврора. У Марьяны был роман с преподавателем? Потому она скрывала от Алисы имя отца. Берегла его репутацию? Хотела рассказать Алисе, но не успела.

Он явно чего-то испугался. Возможно того, что Марьяна могла что-то рассказать подруге об отце ребенка. Или чего-то еще. И решил откупиться похоронами.

Но что-то все равно не сходилось.

Глава 15 Царевич на заставе

Вэл Рафалов - яркий художник, создатель оригинальной техники и собственной школы, получил признание за рубежом, а потом стал известным в России, на его счету работа в кино и театре, сотрудничество с журналами и издательствами, фонд помощи одаренным детям, центр помощи художникам...

Женя просматривала материалы о Вэле, надо было попытаться увидеть хоть что-то за его фасадом. У него была слишком гладкая биография, стремительная заграничная карьера, благотворительный фонд помощи художникам. Все, что выставлено напоказ, выглядело безупречно.

И все же...

— Жень, что читаешь? — голова Алисы появилась в дверном проеме.

— Да так, — Женя отвлеклась от экрана. — Ищу информацию о художнике, который может знать что-то о тех рисунках.

— Я нашла, что ты просила, — Алиса держала в руках коробку.

Женя отложила ноутбук и подвинулась, освобождая место на диване. Алиса села рядом и открыла коробку.

Внутри лежали альбомы с набросками, блокноты, старые фотографии в прозрачной папке, какие-то полоски ткани и что-то еще малопонятное.

Алиса вытащила фото.

— Тут их группа вроде бы.

На фото компания молодых людей расположилась на скамейке около сфинкса. Они плотно облепили грифона со всех сторон, но не нарушили композицию. Женя улыбнулась, сразу понятно, что художники. Внизу большие папки с эскизами.

Марьяна стояла немного особняком, но именно она притягивала взгляд на фото. То ли южной яркостью, то ли улыбкой, то ли особым светом в глазах. Женя никогда не видела Марьяну такой, беспечной и радостной.

— Она поддерживала с ними связь?

Алиса покачала головой.

— К нам ни разу никто не приходил, — ответила она. — Она говорила о них, но так, словно они были ненастоящие.

— Это как? — удивилась Женя.

— Ну какие-то прозвища что ли, словно в сказке бывают.

— Прозвища? — удивилась Женя. — Я помню, что она говорила, что некоторые мужчины больше всего на свете боятся стать принцами… или нет, как-то иначе…

— Царевич на заставе, — сказала Алиса. — Кажется, из какой‑то сказки. Стоит на границе и охраняет свои правила. Сдвинуть нельзя, даже если вокруг конец света. Он скорее умрет на посту.

— Не принц, — оживилась Женя. — Царевич на сером волке! Странное сравнение.

— И еще какой‑то «тот самый Иван, который не зашел в чулан».

— Похоже, насолил он ей чем-то, этот Иван-царевич.

— Мама говорила, что лучше сгореть, чем жить так.

— Точно, — засмеялась Женя. — Человек, который боится любых искр, превращается в огнетушитель.

— Да!

— В общем, по таким признакам мы ее героя не найдем, — вздохнула Женя. — Хотя я думала, художники совсем другие, вроде твоей мамы.

Женя снова уткнулась в фотографии. Ни одного лица, похожего на Вэла. Что логично, если он был преподавателем. Или кем‑то, кого нельзя было оставлять на памятных снимках. А эти сказочные прозвища, огнетушители, заставы, волки звучали так, будто в жизни Марьяны кто‑то действительно не хотел нарушать правила. И именно это ее злило.

— А это что? — Женя указала на блокнот с потертой обложкой. По виду очень старый.

— Какие-то записи, — Алиса открыла его. — Я не читала... не знаю, можно ли.

— Наверное, придется глянуть, — вздохнула Женя.

Она начала листать страницы. Скорее всего, это был рабочий дневник, где вперемешку шли заметки о технике, мазках, пигментах, обрывочные записи о выставках, классификация кистей и мастихинов. Женя поняла, что ничего полезного они тут не найдут. Старые заметки времен учебы.

В конце блокнота записи были сделаны обратным ходом. Женя перевернула его и открыла с другого конца. Тут уже было что-то другое, более личное. Можно ли это прочитать? Поможет ли это им? Раздумывая, Женя увидела даты и фамилию. Это могло оказаться кстати.

11 мая. Наконец-то Третьяков назвал мои наброски перспективными и предложил развить тему дальше. Я становлюсь популярной, даже ледяной В. проявил к ним интерес. А ведь раньше они с А. смотрели на меня только свысока.

Я никогда не привыкну к этому городу, здесь так холодно, что они экономят тепло на всем, даже на именах. Зачем называть друг друга по фамилиям, словно они боятся подойти ближе. Как жить в этом инее?

— Ты слышала что-нибудь о Третьякове? — спросила она у Алисы.

Та покачала головой.

Женя глянула дальше.

16 мая. В. предложил поработать на его проекте. Назвал это сотрудничеством. Все очень перспективно, можно выйти на городскую выставку, глупо отказываться от такого, до персоналки мне еще жить и жить.

Но И. категорически против. Просит держаться подальше от В. Надеюсь, что он ревнует.

А.А. слишком занята своими манерами, в простоте слова не скажет. Она, кстати, тоже против, но это понятно.

Алиса сидела молча. Женя повернулась к ней.

— Тут не имена, а инициалы. Пока не нашли никого.

Она пролистала дальше.

20 июня. Рисовала до рассвета. Это что-то новое, но очень горячее. Словно через меня прорывается. Хорошо, что я согласилась на этот проект.

И чуть ниже:

15 июля. Он уничтожил их. И меня вместе с ними. Сказал, что они зло… несут зло… мои девочки… наши девочки…

Зря я не слушала И. Он всегда прав, но лучше бы ошибся. Я не могу…

Поняла, мне надо уехать, хотя бы на время… а там увидим… я и моя девочка, только она у меня и осталась. Начну все заново. Никто не может указывать мне что делать. Никогда.

Женя читала и чувствовала, что в ее голове все путается. Какие-то инициалы, намеки на ужасную ситуацию, беременность… ничего не складывалось в четкую картину. Кто все эти люди? А главное, имеют ли они какое-то отношения к рисункам, что послала ей Марьяна?

Что за девочки, о которых она так болезненно писала? У нее был еще один ребенок? Или это про работы? Алиса одна из тех девочек или это о чем-то другом?

Живая Алиса ждала ответов, но Женя ничего не могла ей предложить. Эта головоломка из инициалов и недомолвок ничего не проясняла, наоборот. В. мог быть Вэлом, но мог быть и кем-то с фамилией на В. Очевидно, речь о беременности. Но кто отец? В.? Ясно только, что не А.А., это женщина с манерами.

Она посмотрела на Алису, которая перебирала вещи в коробке. Девочка мало походила на Марьяну, разве что неуловимо… Могла ли она быть дочерью Вэла? Женя вспоминала, как он выглядел, пыталась почувствовать, есть ли между ними сходство? Других загадочных людей, обозначенных лишь инициалами, она не знала. Можно ли было Вэла назвать огнетушителем? Какие правила он охранял? Свою репутацию?

— Алиса, — начала Женя, — вспомни что-нибудь о том времени.

Алиса подняла голову, задумалась.

— Была какая-то картина, из-за которой мама все время расстраивалась. Она говорила, что ее украли или испортили, не помню уже. И что не повторить, и она никогда не сможет больше так…

— А про людей?

— Про Ивана царевича я уже сказала, еще про того, кто на заставе, не знаю, это один человек или разные. Но это не имена, так что не знаю, — ответила Алиса. — Вспомнила, еще был зимний.

— Просто зимний?

— Талантливый, но замороженный своей снежной королевой, — сказала Алиса, припоминая что-то. — Но это же тоже не имя. Нам ничего это не даст?

Женя задумалась.

Зимний? Ледяной В. из записей? Вэл? Или кто-то другой?

Женя покачала головой, не зная, что делать дальше. Есть ли у нее право копаться дальше в прошлом Марьяны, вытаскивать то, что она так тщательно скрывала? И главное, связано ли все это с тем, что произошло с Марьяной сейчас? Старые наброски, люди из прошлого, возможно, связь есть.

Но с другой стороны, если Вэл действительно отец Алисы, это могло бы многое объяснить. У них были разногласия по Алисе? Не похоже, чтобы Вэл претендовал на дочь, что еще может быть? Почему она прятала рисунки?

— Жень, ты какая-то странная, — заметила Алиса. — Что-то не так?

Женя заколебалась. Что она могла сказать?

Я думаю, что твой отец может быть известным художником, который не может признать тебя дочерью.

— Просто задумалась, — ответила она.

— Там что-то было? — спросила Алиса. — В записях. Важное.

Женя понимала отчаяние Алисы, которой хотелось найти хоть одну причину, что смерть матери была не случайной. И в ней был хоть какой-то смысл. Она бы и сама этого хотела.

— Не знаю, — честно ответила Женя.

— Я посмотрела как следователь… — вдруг сказала Алиса.

— Только этого не хватало.

Алиса нахмурилась и замолчала.

— Прости, — сказала Женя, — может, так и надо. Что ты нашла?

Лицо Алисы оживилось.

— У нас была полиция, но ты же не маленькая, знаешь, как они обычно смотрят. Да я бы на их месте тоже не копалась, все ясно, — она говорила так серьезно, что Жене стало не по себе.

— Ты это к чему?

— Они увидели, человек лечился от зависимости, неоднократно. Все так, — Алиса кивнула. — Но они смотрят по факту.

— А как надо?

— Они не знали о работах, что мама послала, о том, что происходило в последние дни, — Алиса загибала пальцы, перечисляя упущенные полицией детали. — Они видят только то, что лежит на поверхности.

— А ты знаешь, что внутри?

— Пока нет, но собираюсь узнать, — ответила Алиса. — Мама в последнее время была какая-то... другая. Все время что-то искала в своих старых вещах.

— Каким образом ты собираешься узнавать? — Женя постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно.

— Обычно ищут свидетелей. Я так и буду делать, — ответила Алиса. — В любом случае хоть что-то узнаю. Я знаю, что она звонила каким-то старым знакомым, ездила в Академию как раз в тот день, когда я на дачу собиралась…

— Не уверена, что это хорошая идея, — Женя покачала головой. Мысль об Алисе, которая ходит по городу, расспрашивая незнакомых людей о своей матери, ее напугала.

— А ты не сомневайся. Узнаем и поймем, — сказала Алиса.

— Давай твои факты, — сдалась Женя. Лучше быть в курсе планов Алисы, чем позволить ей действовать в одиночку.

— У человека появляются рисунки, он их зачем-то отправляет другому с припиской «никому не говори». Разве не подозрительно?

— Это может быть опасно, — ответила Женя. — А мама могла пошутить. В своем стиле. Ты лучше вот что скажи, ты видела Вэла Рафалова?

— Как он выглядит?

Женя развернула экран, показывая фотографию Вэла. Он улыбался с экрана, транслируя в мир образ успешного художника.

— А, этот, — Алиса мгновенно узнала его. — Он приходил. Это было связано с работой. Они с мамой долго разговаривали на кухне. Я подслушала немного...

— И что?

— Мама сказала, что эта работа сложнее, чем она думала, — Алиса задумалась. — Он еще сказал, что она должна держать свое обещание. Они почти поссорились, но потом он стал извиняться. Я запомнила, потому что это было как-то странно. Вроде мама была в чем-то виновата, а прощения просил он.

Женя добавляла факты к уже имеющейся картине. Это могли быть обычные деловые переговоры, если ему срочно нужна была та копия, а Марьяна артачилась. Но обещание выбивалось из рабочих договоренностей. Может быть, имелось в виду обещание о дочери? Если он отец… Марьяна хотела рассказать ей об отце, а он был против…

— Я показывала ему фото рисунков, он захотел посмотреть на них вживую, — сказала Женя. — Он должен прийти в галерею и попробовать вспомнить, кто их делал.

— А можно мне пойти? — спросила Алиса. — Кто сегодня у вас выступает?

— Какие-то знакомые Степы, — ответила Женя.

Женя кивнула, понимая, что Алиса все равно найдет способ попасть в галерею, если захочет. Лучше держать ее рядом, а то неизвестно куда ее понесет.

К тому же, мелькнула у нее циничная мысль, если Вэл боится разоблачения, это заставит его нервничать. И его страх перед публичным скандалом станет лучшей гарантией безопасности Алисы. Он будет вынужден играть роль до конца. А Женя посмотрит, как у него это получится.

— Ты будешь держаться рядом со Степой и не привлекать внимания, — сказала она. — И если я скажу уйти, ты уйдешь без вопросов. Договорились?

— Идет, — кивнула Алиса.

Глава 16 Генератор хаоса

— Когда вы поймете наконец, кого надо выставлять? — в помещение, которое служило Жене кабинетом, подсобкой, местом хранения работ и всем остальным сразу, ворвался человек с портфелем, похожий на взъерошенного медведя, внезапно решившего заняться искусствоведением.

Матвей Ильич был хорошо известен всему планетарию. Охранники на входе давно махнули на него рукой, он просачивался сквозь любые преграды с упорством квантовой частицы. Позади его кряжистой фигуры маячила Аврора, беспомощно разводя руками.

— Не хотите в своих увлечениях проявить некоторое разнообразие? — Женя вышла из-за стола и направилась к выходу, надеясь, что намек занятость сработает.

— От правды уходите? — Матвей Ильич загородил проход. — Хотите подсунуть мне одного из этих бездарей? Нормальных художников уже не осталось...

— Вы чересчур категоричны, Матвей Ильич, — Женя поняла, что разговора не избежать.

— Исчерпались все ваши-то. Рисуют одно и то же - натюрмортики да пейзажики. Ни ума ни фантазии...

Сзади послышались сдавленные звуки. Матвей Ильич оглянулся. Около двери стояла Аврора, зажимая рот ладонью.

— Вот, — голос Матвея Ильича стал набирать мощь, — видите, молодое поколение даже не способно понять, о чем я. Оболванивают с младенчества. Чему учат в академиях? В искусстве они точно не разбираются. Сколько показывал картины – не понимает. Мимику делает, а сказать нечего.

— Простите, — пробормотала Аврора и скрылась за дверью.

— Матвей Ильич, — попыталась в очередной раз увернуться от разговора Женя, — давайте вернемся к обсуждению позже, у меня начинается мероприятие.

— Не тем занимаетесь, Евгения, — продолжал Матвей Ильич, — пытаетесь идти по пути развлечений. Неправильно это. Мыслителей среди художников не осталось, один Белкин. Кто-то из этих слаборазвитых додумался бы до картины «Громовержец Илья на пути к осознанию сути греха»?

— Из слаборазвитых лишь Пикассо, — согласилась Женя. — «Авиньонские девицы» поначалу назывались «Философским борделем», хотя вряд ли эту работу можно считать исследованием природы греха.

— Вот видите, — Матвей Ильич решил принять должную случаю позу и махнул рукой, но слегка не рассчитал траекторию и зацепил новый стеллаж, который еще не успели до конца закрепить.

Стеллаж покачнулся, словно решая падать или нет, и выбрал компромисс: остаться стоять, но сбросить все содержимое. Папки, альбомы и рулоны полетели на пол.

Женя с плохо скрываемой радостью бросилась собирать разлетевшиеся предметы. Наконец-то появился шанс отвлечь неугомонного ценителя искусства от его миссии.

— Не могли бы вы, пожалуйста... — Женя протянула часть собранного.

Матвей Ильич, подхватив охапку рулонов, огляделся в поисках места. Заметив диван, он с облегчением свалил туда всю коллекцию, но половина тут же соскользнула обратно на пол.

— Тьфу ты, — пробормотал он, снова наклоняясь. Один из рулонов развернулся в его руках, и Матвей Ильич замер, разглядывая изображение.

Женя, воспользовавшись моментом, быстро собрала оставшееся без комментариев о деградации современного искусства.

— Откуда это у вас? — Матвей Ильич повернул рулон в ее сторону. Это оказался присланный Марьяной холст.

— Второй человек сегодня задает мне один и тот же вопрос, — заметила Женя. — Уж не хотите ли вы сказать, что это работа Белкина?

— Что за глупости, — возмутился Матвей Ильич. — Совсем не похожа.

— Почему тогда спрашиваете? Вы знаете автора?

— Я недавно видел это в одном месте, — пробормотал он.

— И где же?

— Все вам расскажи, — Матвей Ильич отчего-то смутился, как будто его застали за чем-то неприличным. — Мне надо идти.

— Погодите, я вас не отпущу, пока не узнаю.

— У меня дела.

Ситуация развернулась, и теперь уже Женя преследовала Матвея Ильича, не желая упустить ниточку.

Матвей Ильич не имел никакого отношения к искусству. Большую часть жизни он посвятил строительству – занятию прозаическому, но прибыльному. Однако к пятидесяти годам в нем проснулись дремавшие таланты.

Одно время он работал в команде московского градоначальника и всем сердцем прикипел к идее пчеловодства, которую активно пропагандировал тот. Перебравшись в Санкт-Петербург, Матвей Ильич сначала приобщал к пчеловодству северо-западный регион, а затем, двинулся дальше на север.

Со свойственным ему размахом он затеял проект под названием «Заполярная пчела», пытаясь разводить пчел в условиях, где даже белые медведи жалуются на холод. Этот проект вызвал столько насмешек, что хватило бы на целый сезон стендап-шоу. Но, несмотря на это, Матвей Ильич умудрялся находить поддержку и финансирование, в результате чего его затея балансировала на тонкой грани между гениальностью и безумием. Впрочем, все, чем занимался Матвей Ильич, приобретало статус «почти гениально, но с уклоном в дурь».

После заполярных пчел настали времена художника Белкина, которого Матвей Ильич выкопал там же, как археолог окаменелость неизвестного вида. Художник сбежал от семьи, жил в небольшом городке и зарабатывал на жизнь портретами местной элиты, которая в тех краях состояла из трех чиновников и нескольких бизнесменов.

Свободного времени у Белкина было достаточно, поэтому он успевал углубляться в изучение философии и воплощать свои размышления в суперполотна. Необычайная мешанина стилей в его работах вводила многих в ступор. Парадный реализм надоел Белкину до тошноты, и он не мог видеть ничего нормального в принципе. Ему хотелось искажать все до неузнаваемости, что, впрочем, отлично маскировало тот факт, что рисунок у него хромал на обе ноги. Трансформированные до геометрических форм фигуры людей давались ему легче, но он изворачивался как умел, выдавая техническую беспомощность за новаторство.

Портреты свои, по слухам, он рисовал с увеличенной и расчерченной на квадраты проекции на холст. Метод, который использовали бы еще пещерные художники, если бы у них были фотоаппараты. Но проверить эту версию возможности не представлялось, Женя не видела ни одного портрета, ей доставались исключительно «пути греха».

Где-то в этих северных краях Белкин встретил Матвея Ильича, и произошло то, что психологи называют «взаимным усилением особенностей личности». Матвей Ильич впечатлился живописью, скупал работы пачками, заказывал картины на свои сюжеты и пытался достучаться до знатоков, мечтая сделать Белкина всемирно известным художником.

Его деятельность носила анекдотичные формы, но поскольку Матвей Ильич был мужиком колоритным, как персонаж Шукшина, кое-что ему удавалось. Он не догадывался, что Женя со своей галереей не участвовала в гонке за художественными звездами. Но Матвей Ильич свято верил в свою теорию и продолжал атаковать Женю с упорством, достойным его заполярных пчел.

— Я вас не отпущу, пока не скажете, где видели работы, — теперь Женя заняла стратегическую позицию у двери.

— Это мое личное дело, где и когда я бываю, — Матвей Ильич не сдавался.

— Пожалуйста, это очень важно.

В это время раздался стук, дверь приоткрылась, и в проеме возник господин Рафалов с букетом странных цветов.

— Я повсюду ищу вас, и вот, кажется, нашел, — Вэл остановился. — Вы заняты?

— Мне пора, — Матвей Ильич, воспользовавшись моментом, проскользнул мимо Жени с ловкостью, неожиданной для его комплекции, и скрылся за дверью.

— Матвей Ильич, погодите, — Женя бросилась следом, — почему вы не хотите сказать? Мне нужно, очень...

Но Матвей Ильич уходил, не оглядываясь.

Глава 17 Белая цапля

— Ну что за человек, — Женя оставила попытку догнать беглеца и повернулась к Вэлу. — То не избавиться от него, а как понадобился - сбегает. Простите, что встречаю вас так.

— Кто этот смешной господин? — на лице Вэла снова возникла фирменная улыбка, и его голос зазвучал вальяжно.

— Вроде безумного коллекционера, — попыталась дать определение Матвею Ильичу Женя, — проходите, пожалуйста, и извините, что держу вас у порога, видите, у нас тут беспокойно.

— Не волнуйтесь, я догадываюсь, что вы некоторым образом на работе, — Вэл снова улыбнулся и протянул Жене букет, — это вам.

— Спасибо, — она растерянно приняла цветы, — а что это? Никогда не видела ничего подобного. Тяжелые.

Замешательство Жени было вызвано не самим фактом подарка, а тем, что у нее были сложные отношения со срезанными цветами. Никому из знакомых не пришло бы в голову дарить ей букеты, разве что растение в горшке. Ставить Вэла в неудобное положение не хотелось, хотя внутренний психолог уже отметил: он явно пытается создать ситуацию, где она будет чувствовать себя обязанной.

На высоких изящных цветоносах покачивались легкие изрезанные лепестки, своим видом напоминая крылья какой-то птицы. Цветы парили в пространстве, создавая полную иллюзию полета птичьей стаи.

— Это редкий вид орхидей, ее называют «белая цапля», — произнес Вэл тоном экскурсовода в ботаническом саду. — Согласитесь, похожи?

— Неожиданно, — Женя внимательно посмотрела на Вэла. Его выбор был слишком продуманным для случайного подарка.

— С ними связана японская легенда.

— Орхидеи из Южной Америки, насколько я помню, — заметила Женя, наблюдая за его реакцией.

— Это японская орхидея, ее родина там, — в голосе Вэла промелькнуло легкое раздражение, будто его сценарий пошел не по плану.

— У японцев все не как у людей, — улыбнулась Женя. — А что за легенда?

— Как благодаря красоте этого цветка бедный японский пастух смог постигнуть суть учения Будды.

— А можно подробнее? — Женя решила посмотреть, насколько далеко он готов зайти в своем спектакле.

— Сама легенда незатейлива, не ожидайте чего-то особенного.

— Мне интересно, — она приняла позу внимательной слушательницы.

Вэл начал рассказ, и Женя заметила, как его голос приобрел особую мелодичность, словно он читал заранее отрепетированный текст:

— В далекой стране жил бедный пастух. Он мечтал о пути самурая, но не мог стать воином, потому что был не знатен и не богат...

Женя делала как могла удивленное лицо, не забывая ахать в нужных местах и хлопать глазами. О восточных подкатах она слышала, но самой сталкиваться с ними раньше не доводилось. Интересно, сколько женщин уже слышали эту историю про пастуха и цветок?

— ...Однажды, глядя на цветок, он услышал голос Будды: «Все в этом мире преходяще как полет этих птиц, вечна только красота». Все остальное - люди, чувства, обязательства - лишь пыль на ветру, — закончил Вэл, глядя ей прямо в глаза.

Женя почувствовала, что все это явно имеет какой-то еще подтекст, помимо попытки произвести впечатление. Тут не просто легенда. Это что-то вроде декларации. И чтобы ее произнести, ему и понадобилась эта икебана с цаплями.

— Удобная философия, — заметила она. — Позволяет оправдать любую жестокость ради красоты.

Вэл улыбнулся.

— Природа не жестока. Это целесообразность.

— Надеюсь, финал у этой истории хотя бы счастливый?

— На самом деле, это не букет.

— Неужели икебана? — рассмеялась Женя. — Или метафора моей жизни?

— Эти цапли продолжают жить, — улыбнулся Вэл. — Так что никто не пострадал за красоту. Цветы находятся в специальном контейнере. Но чтобы они продолжали летать у вас, потребуется изучить их нрав.

Чтобы не изучать ваш, — подумала Женя, но вслух сказала:

— Вы необычный человек.

— Мне жаль, если красота пропадает ни за что, — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на искренность. — Вы обещали показать работы.

Дверь распахнулась, и в кабинете появился администратор Дима с Алисой. Следом заглянула Аврора, спасая Женю от необходимости продолжать этот странный разговор.

— Ой, здравствуйте, — она увидела Вэла, — вы на концерт?

— И на концерт тоже, — ответил он с легкой досадой

Аврора подошла к Вэлу, и они о чем-то заговорили. Женя заметила, как меняется его поза и выражение лица, с Авророй он держался иначе, более естественно. Интересно, почему? Может быть, она не входила в круг людей, которых нужно очаровывать?

— Женя, — администратор требовал ее внимания, — раз ты здесь, может, представишь ребят? Пора начинать концерт.

— Ты вроде сам хотел.

— Им будет приятно, если это сделаешь ты, как-то солиднее.

— Ну тогда пойдем, — согласилась Женя. — Аврора, отведи, пожалуйста, нашего гостя в зал, а потом вернемся к нашему разговору. Извините, Вэл, у нас начинается мероприятие.

— Не волнуйтесь, я могу подождать вас здесь, — в его голосе прозвучала настойчивость.

— Послушайте, не пожалеете, — Женя не собиралась оставлять его одного в кабинете. — Алиса, ты где там прячешься?

— Я тут, — откуда-то вынырнула Алиса, продолжая смотреть на экран планшета.

— Это что такое? — удивилась Женя.

— Мне Дима дал поиграть.

— Дима, не порть ребенка.

— Да ладно, что такого.

— Вэл, — Женя обернулась в сторону художника, — это Алиса, дочь Марьяны.

— А мы и так знакомы, — заявила Алиса, — вы приходили к маме.

— Я тоже помню вас, серьезная девочка. Ты всегда сидела на подоконнике. В наушниках.

Жене стало не по себе. Он приходил к ним, видел девочку, которая закрывается наушниками, пока мать то и дело нарушала свои запреты и срывалась. Если он знал, что она его дочь, то почему не попытался хоть что-то сделать. Наверное, он действительно ледяной, если мог так со своим ребенком поступать.

— Мы идем? — спросил Вэл. — Здесь душно.

Все двинулись к выходу.

— Жень, давай скорее, — Диме хотелось начать концерт.

— Аврора, возьми мои ключи, закрой кабинет, — Женя протянула связку девушке и, прихватив Алису, отобрала у нее планшет.

— Алиса, мы потом все обсудим.

В зале народ пребывал в напряженном ожидании. Музыканты — пара универсалов, играющих на многих инструментах и в разных стилях, уже находились на сцене. Женя поднялась к ним, удостоверилась в готовности ребят и подошла к одному из микрофонов.

— Добрый вечер. Мы рады видеть вас в нашем клубе. Сегодня у нас выступает замечательный дуэт…

Дальше концерт пошел по накатанной. Ребята заиграли, зал начал реагировать, выступление нравилось, все были довольны. Через некоторое время Женя успокоилась и собралась уйти, чтобы продолжить разговор с Вэлом. Она осторожно стала пробираться в его сторону, показывая, что можно покинуть концерт. Он увидел ее знаки, тихо встал и принялся продвигаться к выходу.

— Извините еще раз, — уже за дверью сказала она, — пришлось задержаться дольше, чем я рассчитывала, но теперь мы можем вернуться к нашему делу.

— Мне понравились музыканты, даже хотел попросить о знакомстве, — сказал Вэл, явно пытаясь сменить тему. — Вы не против, если я приглашу их на свое мероприятие?

— Буду только рада, — Женя улыбнулась.

Около кабинета Женя вспомнила, что ключи остались у Авроры.

— Подождите, я скоро, — попросила она.

Авроры не было.

Ни в зале, ни в холле, ни в соседних помещениях обнаружить ее не удалось. Женя набрала ее номер. Длинные гудки уходили в пустоту.

Глава 18 ЧП в мужском туалете

Женя побежала вниз за запасными ключами, перепрыгивая через ступеньки. Охранник только развел руками - Аврору никто не видел, ключей она не отдавала. Ситуация становилась все более странной, как сюжет в сериале, где зритель уже догадывается о подвохе, а герои еще нет.

— Вэл, вы все время были вместе? — спросила Женя, вернувшись наверх.

— Мы сели где-то сбоку, — он пожал плечами, — потом она сказала, что скоро вернется, и... растворилась в воздухе.

Женя в который раз набирала номер Авроры. Телефон отзывался длинными гудками, как будто издевался.

В кабинете по-прежнему был беспорядок. Он даже как-то усилился, словно в отсутствие людей вещи решили устроить вечеринку. Книги, афиши, рулоны валялись где попало, как после студенческой попойки.

— Вот это да, — пробормотала Женя, — погулял пчеловод. Теперь сложно будет найти что-то.

— Кто? — Вэл поднял бровь.

— Вы столкнулись с ним, когда пришли. Активный деятель и покровитель муз, — Женя начала собирать разбросанные вещи. — Он ходит сюда с надеждой устроить выставку своему протеже, и каждый раз уходит с видом оскорбленного гения.

— И потому устроил погром?

— Это вышло случайно, но в результате мы имеем хаос космического масштаба. Кстати, где-то среди этого бардака находятся работы, которые вы пришли смотреть. Аврора их днем разглядывала, я не успела убрать подальше, о чем теперь жалею.

— Давайте поищем, — в голосе Вэла прозвучало что-то похожее на нетерпение.

Они перебрали рулоны, заглянули под диван, проверили стопки бумаг - работ нигде не было, словно их проглотила черная дыра.

— Даже не знаю, что и думать, — растерялась Женя. — Матвей Ильич, помнится, держал холст в руках, когда помогал мне собирать упавшие вещи, но куда он положил его…

— Женя, Женя! — в дверь заглянула одна из работниц планетария, с лицом человека, только что увидевшего аномалию, — пойдемте скорей, там такое…

— Что случилось?

— Матвей Ильич… Аврора… — женщина взволнованно пыталась что-то рассказать, но слова выскакивали из нее, не конца оформившимися в связные мысли.

Женя быстрым шагом двинулась к двери, Вэл следом.

Около лестницы толпился народ. Все что-то активно обсуждали, хаотично передвигаясь, как муравьи, чей муравейник разворошили палкой. Люди все прибывали.

— Я же объясняю вам, что все так и было, — раздавался громкий голос Матвея Ильича.

Женя подошла ближе.

— Пропустите, пропустите, — просила она по пути. Вэл помогал ей протиснуться сквозь толпу, как ледокол, прокладывающий путь через арктические льды.

Центром столпотворения оказались Матвей Ильич и сидящая на полу Аврора. Девушка выглядела как марионетка с обрезанными нитками - безвольная и потерянная.

— Матвей Ильич, что случилось? — Женя наконец-то смогла приблизиться.

— Вот, Женя, послушайте хоть вы, никто мне не верит, — в его голосе звучало возмущение человека, которого обвинили в чем-то ненадлежащем.

Сзади раздавался многоголосый разноречивый хор. Понять что-либо было так же сложно, как расслышать отдельные голоса на футбольном матче.

— Аврора, — Женя присела рядом с девушкой, — что с тобой?

Аврора сидела будто в прострации и смотрела на собравшихся с непониманием. Она пыталась что-то сказать, но слова застревали где-то между мозгом и губами.

— Развелось уродов, — послышался сзади чей-то голос, полный праведного гнева, — кидаются в общественных местах на людей. В полицию сдать его надо.

— Скорую лучше вызовите, — буркнул Матвей Ильич, — не видите что ли, плохо человеку.

— А чего плохо-то, — раздался сзади голос, — сам, наверное, и придушил ее…

— Что?! — заорал Матвей Ильич и бросился в сторону голоса, как бык на красную тряпку. Сзади началась потасовка.

— Ребята, — крикнула Женя охранникам, — успокойте там всех!

Пока охрана разнимала противников, Женя пыталась хоть что-то узнать у Авроры. Состояние девушки действительно вызвало беспокойство, и Женя начала вызывать скорую, путаясь в словах от спешки.

— Я их встречу, — увидев ее растерянность, сказал Вэл, — оставайтесь здесь, так будет надежнее.

— Спасибо, — Жене было неловко, — я не понимаю, что с ней такое.

— У нее шок или сосудистый спазм, не будем гадать, врач определит, — в голосе Вэла звучала уверенность человека, привыкшего командовать. — Повреждений вроде не видно. Не трогайте ее и не давайте говорить, мало ли что. И пусть разгонят толпу, а то тут дышать нечем.

— Извините… спасибо.

— Аврора мне не чужая, мы знакомы с ее матерью, — добавил он и ушел встречать врача.

Охранники оттеснили людей, как полицейские на митинге. Матвея Ильича отвели в кабинет, возле Авроры остался кто-то из работников планетария. Жене наконец-то удалось узнать, что произошло.

Одна из служащих увидела Матвея Ильича, который странно согнувшись, выходил из мужского туалета. Шел он спиной вперед, как краб, пытающийся скрыться от опасности. Служащая задержалась и увидела, что Матвей Ильич тащит какого-то человека. После того, как тело появилось из-за двери, стало понятно, что из мужского туалета он выволок Аврору. Женщина подняла крик, сбежался народ, и началась шумиха, едва не перешедшая в потасовку.

— Матвей Ильич, — обратилась Женя к пчеловоду, который сидел под присмотром охраны с видом оскорбленной невинности, — что произошло?

— Я и объясняю, — возмущенно ответил Матвей Ильич, — но никто слушать не хочет. Придумали черти что…

— Вы мне расскажите. Я выслушаю. Как вы оказались здесь?

— Забыл пакет с каталогами, — он развел руками, как актер в трагической сцене. — А здесь открыл кабинку, там эта ваша девушка, на полу в отключке. Вот уж не думал, что она из этих.

— Что вы такое говорите, — Женя почувствовала, как внутри закипает гнев.

— Ну не знаю, выглядела как они. Я хотел вытащить ее и позвать кого-нибудь, но тут на меня накинулись и стали обвинять черт знает в чем. А еще просветительское учреждение, чем вы тут занимаетесь?

— Скоро приедет врач, тогда и будет ясно, что с ней, — Женя старалась говорить спокойно, хотя внутри все клокотало. — Но вы тоже хороши, Матвей Ильич, надо было сразу позвать кого-нибудь, зачем вы потащили Аврору? А вдруг у нее приступ, и ее трогать нельзя? Вы же взрослый человек, а ведете себя…

— Я и собирался позвать кого-нибудь, но надо же ее в другое место… не дело это - девушке валяться в мужском туалете, мало ли кто туда войдет?

— Ну вот ты и вошел, — с агрессией в голосе заметил охранник, похожий на бульдога, которому наступили на лапу, — надо полицию вызывать, пусть разберется.

— Вы не верите ему? — обратилась Женя к охраннику.

— Мне положено никому не верить. А факты странные, обстоятельства тоже. Надо разбираться.

— Вы лучше с персоналом разберитесь, наберут кого ни попадя, а мне отвечай, — снова завел свое пчеловод.

— Хватит бузить, Матвей Ильич, — не выдержала Женя, — сидите тихо, а то действительно вызову полицию.

— Что? Вы меня пугаете? — он вскочил, как ужаленный. — Да вызывайте, вызывайте, я расскажу, что у вас тут за бардак…

У Жени зазвонил телефон, спасая ее от необходимости продолжать этот абсурдный разговор.

— Иду, — ответила она и повернулась к охраннику, — подержите пока нашего деятеля у себя, я узнаю, что с Авророй, приехал врач.

Врач, похожий на уставшего Шерлока Холмса, косвенно подтвердил версию Матвея Ильича. Девушка либо находилась под действием какого-то вещества, либо у нее случился гипогликемический шок. Она почти ничего не помнила, только смутно, что ей стало плохо, она собралась в дамскую комнату, но все последующее терялось в тумане, как пейзаж в петербургской дымке. Как она оказалась в мужском туалете, сколько там пробыла, выяснить не удалось.

Вэл поехал в больницу с Авророй, Женя вернулась в зал, чтобы отыскать Алису. Она была рядом со Степаном.

— Не отпускай Алису, ладно?

— Почему?

— Потом объясню.

В коридоре ее перехватил охранник.

— Евгения Александровна, там этот... пчеловод ваш... рвется уйти. Говорит, что если его не выпустят, он адвоката вызовет и всех засудит.

— Я сейчас… приводите…

Глава 19 Место для нервных дамочек

Женя осторожно развернула букет и пригляделась к цветам. Что-то в них казалось странным. Слишком вызывающим.

Зачем он притащил эту икебану?

В этот момент в дверь постучали, и на пороге появился охранник.

— Матвей Ильич рвется уйти, решайте, что делать.

Следом вошел раздраженный пчеловод, который выглядел так, будто его оторвали от важнейшего дела в мире.

— Матвей Ильич, вы случайно не забрали с собой работы, которые подняли с пола? — Женя решила начать прямо, без обиняков.

— И это я? — разозлился пчеловод. — Ишь, надумали... Не буду отвечать...

— Спокойней, пожалуйста, — Женя испугалась, что на его крики сбегутся люди и все вернется в исходную точку. — Мы одни, никто нам не мешает, я хочу понять, куда делись работы. Вы их держали перед уходом, помните? — Женя сделала знак охраннику, что он может уйти.

— Вот же ввязался на свою голову... отстаньте от меня с вашими идиотскими работами, не помню...

— Воля ваша, Матвей Ильич, в этом случае я вызываю полицию, пусть разбирается...

— Я ничего не сделал, требую, чтобы меня отпустили. Меня не приплетайте. Это у вас бардак, о чем я вам давно говорю. Выставляете в галерее черт знает кого... ерунду… лютики-цветочки, почеркушки...

— Вот-вот, давайте о почеркушках. Вы где-то видели работы, но отказываетесь назвать место. Почему?

— Потому что не хочу. Точка.

Женя поняла, что прямым давлением ничего не добьется. Нужно сменить тактику.

Она подошла к дивану.

— Помогите, — попросила она и взялась за один конец дивана.

В задиванном пространстве обнаружилось множество разных предметов, но работ Марьяны среди них не оказалось.

— Жаль, — огорчилась Женя, — больше негде.

— Да чего вы переживаете, — решил утешить ее Матвей Ильич, — так, почеркушки одни, новые нарисуют...

— Матвей Ильич, — возмутилась Женя, — во-первых, это материальные ценности, я несу ответственность за них, а во-вторых, я не знаю автора этих работ, что осложняет мне и без того трудную ситуацию. А вы совсем не хотите помочь. Для меня все очень серьезно. Скажите, где вы их видели?

Матвей Ильич задумался. На его простецком лице отражалась вся работа мысли, сомнения и колебания. Он не был похож на притворщика, и Женя верила в похожую на бред историю с Авророй, и что он действительно не знал, куда пропали работы.

— Ладно, — принял решение пчеловод. — Я скажу, но обещайте не смеяться и никому не говорить.

— Даже не знаю, что и предполагать, — изумилась Женя, — что за шпионские игры?

— Пообещайте, иначе не скажу.

— Клянусь, — Женя для убедительности подняла вверх правую руку.

— Мне их показывали в одном месте.

— И...

— Такие места обычно посещают нервные дамочки.

— Ну...

— Психоаналитик.

— Что???

— Да ладно, — махнул рукой пчеловод. — Только никому не говорите. Не хочу, чтобы люди думали, что я того... — он покрутил пальцем у виска.

— Конечно, — кивнула Женя. — Это останется между нами.

Глава 20 Консультант

Психоанализом в наше время сложно кого-нибудь удивить. Разве что Матвей Ильич как-то совсем не совмещался с ним, они как две параллельные вселенные, живущие на разных концах мироздания, вряд ли могли когда-либо встретиться. Однако пути их пересеклись.

Ведомый желанием познакомить мир с художником Белкиным, ни одной возможности Матвей Ильич старался не упускать. На каком-то мероприятии он столкнулся с психологом, который совмещал психоанализ с искусствоведением. Матвей Ильич, узнавший о новых технологиях то ли продвижения художников в современном арт-мире, то ли лечения умалишенных, решил сделать заход и в эту смутную для него область — и обратился к непонятному специалисту. Что он узнал у него, осталось загадкой, но как раз в его кабинете он и увидел работы, которые достались Жене в наследство от Марьяны.

Что он узнал у этого специалиста, осталось загадкой, но именно в его кабинете пчеловод и увидел работы, которые достались Жене в наследство от Марьяны. Вероятно, это был единственный конкретный результат визита, если не считать очередного удара по самолюбию Матвея Ильича.

Пчеловод не любил вспоминать об этом визите. Его любимого художника в очередной раз не поняли, а в качестве примера хорошей работы показали вот эту, с точки зрения пчеловода совершенно никакую. В чем заключалось ее преимущество над «осознанием пути греха», понятнее ему не стало.

Звонить специалисту Матвей Ильич отказался напрочь, ограничившись тем, что вручил Жене визитку, держа ее двумя пальцами, словно нечто потенциально опасное.

Поговорив с Вэлом и убедившись, что с Авророй все в порядке (насколько может быть в порядке человек, найденный без сознания в мужском туалете), Женя решила выпустить Матвея Ильича на свободу. Один из охранников выразил недовольство, но предъявить пчеловоду было нечего, кроме сомнительного обвинения в спасении девушки из неподобающего места.

Пришлось вернуть ему свободу перемещений, но с условием, что при необходимости он тут же примчится в галерею. Бурча и ругаясь терминами, которые, вероятно, были понятны только его заполярным пчелам, Матвей Ильич быстрым шагом удалился из поля зрения, как только услышал о том, что его больше не задерживают.

Глядя на эту поспешность, Женя подумала, что теперь он будет обходить их галерею десятой дорогой, но держать его взаперти до того, как что-то станет ясным, было себе дороже. Матвей Ильич в заточении мог оказаться опаснее, чем Матвей Ильич на свободе. С другой стороны, на какое-то время он прекратит донимать ее своими художниками, что было приятным бонусом к этому странному дню.

Музыка еще доносилась из галереи, когда следы беспорядка в кабинете постепенно сошли на нет, но пропавшие работы так и не нашлись, словно их унесли невидимые духи искусства. Все надежды на неразбериху, в результате которой они завалились куда-то, оказались напрасными, приложенные усилия не помогли.

Женя в задумчивости глянула на визитку, которую Матвей Ильич вручил ей с таким видом, будто передавал секретные коды от ядерного чемоданчика.

Иван Корсаков. Консультант.

Никаких регалий, опознавательных знаков, никаких указаний, в какой области простирались консультации господина Корсакова. Ни малейшего намека.

Или скромен, или чересчур крут, подумала Женя. Не похоже на психоаналитика, они обычно украшают свои визитки степенями и званиями, как новогоднюю елку игрушками. Что-то тут не то.

Надо узнать, каким образом к нему попали работы Марьяны.

Расскажете, господин психоаналитик? — мысленно обратилась к неизвестному консультанту Женя и набрала указанный на визитке номер, готовясь к долгим гудкам или автоответчику.

— Алло, — послышался спокойный голос после первого же гудка, как будто человек сидел с телефоном в руке, ожидая именно этого звонка.

— Меня зовут Евгения Романова, — чуть сбиваясь с намеченного ритма начала она, удивленная такой оперативностью. — У меня ваша визитка. И мне нужна ваша помощь.

— Судя по всему, помощь вам требуется прямо сейчас, — голос слегка окрасился иронией, как чай, в который добавили каплю лимона, но по-прежнему не утратил доброжелательности.

— Вы правильно догадались, — Женя почувствовала, что разговор пошел не по заготовленному ею сценарию.

— Набережная Мойки, номер на визитке, внутренний двор. Жду, — ответил голос с лаконичностью телеграммы и отключился.

Женя осторожно пробралась в зал, где продолжалось выступление, и, лавируя между зрителями, как опытный серфер между волнами, отыскала Степана, который снимал концерт с видом самого важного дела.

— Степ, ты не мог бы отвезти Алису? У меня дело образовалось. Срочное, — шепнула она ему на ухо.

— Ну, раз надо, — он пожал плечами. — Ты куда?

— Потом объясню. Ключи у Алисы.

Глава 21 Безопасный режим

Несмотря на достаточно позднее время, в городе было светло и людно. Разнообразные запахи вперемешку с музыкой доносились из уличных кафе, опоясывавших весь Александровский сад. Вечерние гуляния, традиционные для летнего Петербурга, набирали обороты. Казалось, весь город собирается на набережных, чтобы почувствовать вкус лета. За долгую промозглую зиму и полное отсутствие весны все успевали так соскучиться по свету и теплу, что готовы были не спать сутками, лишь бы ухватить долгожданную возможность показываться на улице без верхней одежды и наслаждаться жизнью.

Конечно, по большей части это была молодежь, живущая с ощущением бесконечного праздника. Попадающиеся люди походили на забавных жизнерадостных щенков, скачущих по траве. Кто-то раньше вылетал из этой эйфории, кто-то позже, а кто-то так и оставался вечно молодым и вечно пьяным. Жене достался вариант — рано. Она и в юные годы не отличалась умением развлекаться, а после и вовсе перестала понимать, зачем это нужно. Заразиться чужими эмоциями не удавалось, а свои не отличались разнообразием.

Вначале на нее спустилось усталое равнодушие, потом некоторая отстраненность от происходящего. Она словно прикрыла что-то внутри себя и перестала радоваться или огорчаться на полную мощность. Чтобы осмыслить это, ей пришлось загнать себя в жесткие рамки. Сузить весь поток до небольшого русла проложенного когда-то давно безопасного канала. И курсировать по нему строго по расписанию.

Проходя мимо переполненных жизнью людей, она ловила обрывки их эмоций, страхов и надежд, беспричинного веселья и такой же беспричинной печали. Эти чужие волны проходили сквозь нее, оставляя легкие мерцающие вспышки, которые довольно быстро гасли, ей даже не требовалось прилагать каких-то усилий, чтобы оставаться в равновесии. В принципе, она понимала, что многое упускает, оставаясь лишь наблюдателем, но ей совершенно не хотелось возвращаться назад, во времена обостренных чувств и безразмерной эмоциональности.

Снова грабли? Нет, лучше вот так, в вялотекущем режиме, — думала она, шагая по набережной.

Именно в состоянии своей отстраненности она и заинтересовалась психоанализом, надеясь найти в нем союзника и помощника если не для решения, то хотя бы для понимания каких-то проблем.

Там предполагалось, что поведение человека в основе своей определяется иррациональными факторами, которые бессознательны и практически не ведомы самому человеку. Если же, хорошенько покопавшись в разных ассоциациях, эти смутные мотивы удается вытащить на поверхность и зафиксировать, произойдет желанное освобождение от власти бессознательного, и вечный конфликт между сознательной и бессознательной жизнью исчерпается.

Но это в теории. А на практике...

Концепций на тему - что такое человек и как его приручать, оказалось великое множество, и все они наперебой предлагали свои варианты, порой настолько противоположные, что оставалось только гадать, как они уживаются между собой в одной психоаналитической семье. Некоторые из представителей клана укатились так далеко от этого древа познания, что в них с трудом можно было опознать схожие черты или хотя бы отдаленное родство типа седьмой воды на киселе.

На практике выяснилось, что правит в этом мире не метод, а личность психоаналитика. В его задачу входит интерпретирование происходящего с человеком. По этой причине ему приходится навязывать свое видение, что не всегда работает на пользу. Психоаналитик не Бог, психоанализ не религия, хотя именно в этом направлении стремится двигаться и в идеале не прочь бы занять это место. С собственными храмами, жрецами и обрядами.

На практике выяснилось, что правит в этом мире не метод, а личность психоаналитика. В его задачу входит складывание картинки из разных ассоциаций и интерпретирование происходящего с человеком. По этой причине ему приходится навязывать свое видение, что не всегда работает на пользу. Психоаналитик не Бог, психоанализ не религия, хотя именно в этом направлении стремится двигаться и в идеале не прочь бы занять это место.

Сложно назвать научным метод, для применения которого необходимо обладать специфическим набором, причем даже не навыков, а врожденных способностей. Хороший психоаналитик - своего рода талант, и сам психоанализ имеет больше сходства с шаманством, чем с наукой. В этой зыбкой области почти все зависит от личности того, кто практикует психоанализ.

Обращение к психоаналитику всегда лотерея, тут как повезет - можно вытянуть счастливый билет, а можно и пустышку. Сам по себе метод не работает. Это как знание нот или оттенков цветов и законов композиции. Оно мало способно помочь тем, кто не обладает художественными или музыкальными способностями. В сделанной по правилам музыке не окажется жизни, в примененном механически психоанализе не будет никакого толку, если он не подкреплен чем-то еще. И чем является это «еще» в случае психоанализа - сложно определить конкретно. Критерии расплывчаты и туманны. Есть только результат. На него и ориентируются.

Женя хотела тогда воспользоваться психоанализом, чтобы разобраться с совершенно практической ситуацией. Собственной. У нее не вышло.

Ей было любопытно посмотреть на того, кто практикует психоанализ в наше время. Большинство ее знакомых по психфаку разбрелись по более практичным, востребованным нишам – когнитивно-поведенческой терапии, нейропсихологии, корпоративному коучингу.

Классический фрейдистский анализ с его поиском скрытых смыслов казался анахронизмом, почти артефактом. В России таких специалистов можно было пересчитать по пальцам, и половина из них давно не практиковала, предпочитая писать статьи о кризисе субъекта в постмодернистскую эпоху.

Глава 22 Аномалия (часть первая)

— Вижу, инструкция сработала, — встретил Женю открывший дверь консультант. — Быстрее, чем я ожидал, — он отступил, пропуская ее внутрь. — Значит, действительно срочно.

Голос был тем же, что и по телефону - спокойным и доброжелательным. А вот с внешностью вышла промашка. Женя представляла, что увидит уверенного в себе человека средних лет, солидного, с бородкой и очками, классического психоаналитика, который смотрит на тебя поверх оправы и задумчиво постукивает карандашом по блокноту.

Перед ней стоял совершенно другой человек, если не полная противоположность этой картинке, то уж точно весьма удаленный от стандартного образа человек. Женя не сразу поняла, что именно нарушило ее ожидания: в его движениях не было ничего особенного, и все-таки выглядело аномалией, считываемой на уровне спинного мозга.

На вид почти мальчишка, высокий, с легкой небрежностью в осанке и полным отсутствием напряжения. Он внезапно оказался рядом, но Женя совершенно не помнила, как он шел. То ли ее сознание отключилось, то ли он умел двигаться незаметно. Он выглядел спокойным, но при этом собранным.

Лицо с тонкими чертами казалось подвижным, как вода, выражение постоянно ускользало, не давая себя зафиксировать. Есть такой тип людей, они как хамелеоны, их практически невозможно описать, у них все меняется в зависимости от настроения или состояния. Глаза то темнеют, то светлеют, цвет их так и остается неопределимым, как и оттенок волос. Такое впечатление, что они надевают их вместе с одеждой или манерой поведения.

Женя поймала себя на том, что слишком долго рассматривает его, и отвела взгляд.

В просторном холле имелась лестница, ведущая на второй этаж, где, скорее всего, находились жилые комнаты, а пространство первого было отдано под кабинет, который виднелся из-за приоткрытой массивной двери. Сам кабинет оказался двойником хозяина, такой же трудноуловимый по стилю.

— Вас что-то смущает, Евгения? — он показал ей на кресло. — Может быть, начнем с кофе? Этот напиток способен разрядить любую атмосферу. Меня можно называть Иваном.

— Не откажусь, — ответила Женя, удивляясь тому, как легко согласилась. Обычно она избегала таких неформальных начал с незнакомыми людьми.

Когда Иван ушел, Женя огляделась внимательнее и попыталась сориентироваться. Кабинет как кабинет, книги, рабочий стол с ноутбуком, кресла и диван, который, видимо, с успехом заменял кушетку. Но было в этом пространстве что-то неуловимое, и она не могла это даже сформулировать.

Единственное, что хоть как-то могло охарактеризовать хозяина - картины на стенах. Они были современными и выглядели явно не дизайнерским решением по украшению интерьера, а отражением предпочтений хозяина. Работы выполнены в разной манере, отличались по технике, стилю, настроению, но совершенно точно были оригинальными, никаких копий или подделок под старину. Жене захотелось рассмотреть их поближе.

— Кто вам дал мой номер? — спросил Иван, возвращаясь с двумя чашками кофе.

На этот раз Женя наблюдала за тем, как он идет, и поймала себя на том, что снова куда-то проваливается. Ни одного лишнего движения, и это завораживало.

— Матвей Ильич... — начала Женя, принимая чашку и отмечая, что кофе пахнет иначе, чем обычно, с какими-то незнакомыми нотами.

— Можете не продолжать, — выражение лица Ивана моментально изменилось, — надеюсь, вы не станете убеждать меня в гениальности художника Белкина?

— А есть шанс? — Женя сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по телу.

— На что?

— Убедить кого-то в гениальности художника, если он этому кому-то не нравится?

— Современное искусство построено на подмене понятий, — Иван сел напротив, и свет из окна создал вокруг его фигуры странный ореол. — Так что успех обычно зависит от того, кто и кому станет объяснять. Некоторые бывают очень... убедительны.

— Даже так? — Женя почувствовала, что разговор уходит куда-то в сторону, но ей было интересно следовать за ним.

— Люди внушаемы.

— И вы?

— Само собой. Но в разумных пределах, — он улыбнулся. — А чем вы занимаетесь, Евгения?

— Художниками, — ответила она.

— Значит, все же по поводу Белкина, — он откинулся в кресле. — Матвей Ильич решил подогнать тяжелую артиллерию?

Женя видела, как на его лице проявилось профессиональное любопытство.

— Речь вовсе не о нем… — поспешно сказала она. — У меня другая цель, и к Матвею Ильичу она имеет лишь косвенное отношение, — Женя поставила чашку на столик. — Он просто случайный проводник.

— Слушаю внимательно, — Иван подался вперед.

Она старалась придумать нейтральное вступление, что‑нибудь вроде «меня интересует одно направление в современной живописи, и мне посоветовали обратиться именно к вам».

Но все мысли рассыпались в пыль при виде его внимательного взгляда.

Сказать просто «я видела картину»? Слишком в лоб.

Мне попалась работа, похожая на вашу?  Слишком рискованно, он спросит, где.

Притвориться, что речь идет об исследовании? Притворщик из меня еще тот.

Оставалось только импровизировать, и заранее принять, что импровизация ее погубит.

— Вы, кажется, интересуетесь современными авторами? — спросила она и тут же пожалела, это звучало так же неестественно, как все, что репетируешь заранее.

Он продолжал смотреть на нее с профессиональным вниманием, и она поняла, что провалилась полностью.

— А у вас есть кто‑то на примете? — наконец спросил он.

— Вот, — Женя вытащила телефон, нашла снимки и протянула ему.

— Откуда у вас это? — он удивился по-настоящему. Женя обрадовалась, что теперь она знает одно его настоящее выражение.

— Вы сговорились что ли? — улыбнулась она. — Третий.

— Не понял.

— Человек, который задает мне этот вопрос.

— Давайте спокойно во всем разберемся, — Иван вернул ей телефон, но его пальцы на секунду задержались.

— Неплохо, чтобы хоть кто-то понимал, в чем надо разбираться... я стала… путаться, — Женя отвела глаза, старалась справиться с неожиданно возникшим волнением.

Ее пальцы липли к обивке кресла, запах кофе мерцал где-то внутри, мягкий свет обволакивал снаружи, и слова отказывались произноситься. Она внутренне ахнула от такой беспомощности и попыталась собраться.

— Признаюсь, я пока тоже мало что понимаю, — Иван говорил ровным голосом, но Женя чувствовала, что его спокойствие только внешнее.

— Ну хоть что-то вы можете сказать?

— Предлагаю договориться, — он наклонился ближе, и Женя почувствовала легкий запах его одеколона, что-то с морскими нотами, и в памяти мгновенно всплыла реклама со словами «глубина зовет». Ей стало не по себе. — Вы рассказываете мне, что считаете нужным, а я постараюсь честно ответить на ваши вопросы.

— Какие гарантии? — заинтересовалась Женя, понимая, что речь не только об обмене информацией.

— Никаких, — он улыбнулся. — Вы либо принимаете условия, либо нет. Проблема выбора.

— В первую очередь меня интересует авторство.

— Вы не скажете, как они к вам попали?

— А кто говорил, что они у меня? — нашлась Женя. — Здесь просто снимки.

— Ну где-то же вы их сделали.

— Мало ли.

Он откинулся в кресле, и Женя наблюдала, как аккуратно он выстраивает дистанцию, словно по учебнику -  шаг вперед  шаг назад, проверка реакции.

— Не хотите говорить. Взаимно.

После небольшой паузы он чуть сдвинулся назад, и между ними словно выросла невидимая стена, противореча словам о взаимности.

— Что?

— Я тоже умолкаю, предмета разговора у нас нет.

— Мне их показал один человек, — сдалась Женя, понимая, что  происходит что-то странное. — Так подойдет?

— Проясняем ситуацию, — Иван начал говорить быстрее. — Вам показывают некие работы с целью установления авторства. Вы кто? Эксперт?

— Я руковожу клубом-галереей в Планетарии, — Женя почувствовала, что начинает говорить в его ритме. — Выставочная деятельность не основной наш профиль.

— К вам обратились как к специалисту для оценки работ? Или предложили выставить? И кто их принес, могу я узнать? — его вопросы звучали как музыкальные фразы, одна перетекала в другую.

— Все запутаннее, — Женя сделала паузу, чувствуя, что ей все труднее удерживать «никому не говори» Марьяны. — Человек ничего не объяснил. Может быть такое?

— Верится с трудом, — Иван покачал головой, и свет снова создал вокруг него странный ореол. — Чтобы один человек передал другому ценные вещи без всякого повода и пояснений... У нас два варианта. Вы рассказываете мне хоть что-то или я вряд ли смогу чем-то помочь в данном случае.

— А как они оказались у вас? — спросила Женя. — Кто вам их дал и с какой целью? Или это врачебная тайна?

— Скорее уж тайна исповеди... — он произнес это так тихо, что Женя скорее прочитала по губам, чем услышала.

— Не вдаваясь в подробности, — она тоже понизила голос. — У вас эти работы были? Это-то вы можете сказать, не выдав тайны своего клиента?

— Могу сказать, что были, — Иван смотрел ей прямо в глаза, и Женя почувствовала, что не может отвести взгляд. — Мне тоже их оставляли без какой-то цели. Я люблю живопись, вы сами это сказали. Такой ответ вас устроит?

— Другого, похоже, у вас не будет, — Женя улыбнулась, чувствуя странную легкость. — Они хоть вам понравились?

— Видна рука талантливого художника, — он говорил медленно, словно вспоминая. — Своеобразие манеры, редко встречающиеся приемы...

— А автор?

— К сожалению, нет, — он покачал головой, и этот жест показался Жене удивительно знакомым. — Собственно, ко мне обращались по поводу авторства. Но я ничем не смог помочь. Тогда.

— Значит ли это, что вы продолжаете искать? — Женя почувствовала, что у нее есть шанс хоть что-то узнать.

— Любопытство, — он развел руками. — Мне хотелось бы. Может, попробуем сложить наши знания, раз уж этот таинственный «кто-то» решил обратился не только ко мне. И дело бы двинулось. Я рассказал что мог, в отличие от вас. Не хотите рискнуть?

— Ко мне никто не обращался, — Женя почувствовала, что между ними возникает какое-то особое понимание, словно они говорят не только словами. — Мне передали работы на хранение, вот и все.

— Без объяснения причин, я уже слышал, — он наклонил голову, изучая ее с интересом, который выходил за рамки профессионального. — Почему же тогда вас заинтересовал вопрос авторства?

— Мне правда ничего не объяснили.

— А почему вы принимаете работы без каких-то объяснений? Это несколько легкомысленно, — в его голосе не было осуждения, скорее искреннее любопытство.

— Мне их дал человек, с которым я хорошо знакома, — Женя сделала еще глоток кофе, который уже остыл, но почему-то казался вкуснее.

— Тем более. Почему нельзя у него спросить?

— Он умер, — слова прозвучали в тишине кабинета как-то особенно резко. — А работы оказались у меня.

Глава 22 Аномалия ( часть вторая)

— Кто умер? — Иван встал и принялся ходить по кабинету, и в его движениях была какая-то сдерживаемая энергия. — Погодите, вы можете назвать имя вашего знакомого?

— Знакомой. Ее зовут Марьяна.

— Марьяна умерла? — он остановился так резко, словно наткнулся на невидимую стену. — Что случилось? Когда?

— Позавчера, — Женя наблюдала за его реакцией. — Перебрала с дозой… отчаяния.

— Так-так. Стоп, — Иван замер, но голос звучал по-прежнему ровно, с тем особым спокойствием, что дается большим усилием. — Вы говорите о Марьяне Романенко?

— Да.

— Я звонил ей вчера, — произнес он, глядя сквозь Женю. — Думал, она снова прячется.

Когда он опустился в кресло, на мгновение Жене показалось, что он стал меньше, словно что-то внутри него сжалось.

— Вы были знакомы?

— Мы давние друзья, — он смотрел куда-то мимо нее, в пространство. — Но я... нет, верится с трудом, в ней всегда было столько энергии... Мы давно не виделись, я вернулся несколько месяцев назад. Она как-то позвонила, — он говорил быстро. — А вам она, похоже, доверяла. Вы были близки?

— Вряд ли у той Марьяны, которую я знала, могли быть близкие друзья.

— Так и есть. Она в них не нуждалась.

— Марьяна мне нравилась, и я могла общаться с ней без внутреннего конфликта, мне было интересно, — Женя поймала себя на том, что говорит вещи, которые обычно держала при себе. — Но дружила я скорее с ее дочкой.

— У Марьяны есть дочь? — изумление Ивана было неподдельным. — Почему она ничего мне не сказала? Не понимаю. Большая?

— Четырнадцать лет.

— Как это? — он подался вперед, и его лицо оказалось так близко, что Женя могла видеть золотистые крапинки в его глазах. — Погодите, такого не может быть.

— Почему?

— У нее не было никакой дочери четырнадцать лет назад, — он произнес это с такой уверенностью, что Женя на мгновение усомнилась в собственных знаниях.

— Вы так давно знакомы?

— Со времен учебы, — он откинулся назад, и между ними снова возникло пространство. — Она никогда не говорила о дочери.

— Она скрывала ее долгое время, — Женя почувствовала, что разговор уходит далеко от цели визита. — Дочь жила у матери Марьяны до тех пор, пока та была жива. Два года назад Марьяна забрала девочку, так что дочь существует.

Иван слушал, глядя в одну точку. Он явно пытался сопоставить даты.

— Скажите, Иван, — решилась Женя, — а Вэл Рафалов... он был в вашем кругу тогда?

Иван глянул с непониманием.

— Вэл?

— Я слышала, что он преподавал у вас.

Иван покачал головой.

— У него другое направление, глянцевое. И тусовка такая же. Марьяна терпеть его не могла. Называла салонным павлином.

Женя замерла.

— Терпеть не могла?

— Ну они точно не общались, по крайней мере во время учебы. У нас была своя компания, довольно закрытая. Вэл туда не входил.

Женя вздохнула. Ее версия о студенческом романе с преподавателем рухнула куда-то вниз. Выходит, Вэл вообще ни при чем…

— И что с дочерью Марьяны? — спросил Иван.

— Я оформляю опекунство, — ответила Женя. — Надеюсь, мне удастся доказать, что Алисе будет лучше со мной, чем где-то еще.

— Значит, Алиса... — он произнес имя нараспев, словно что-то вспоминая. — Можете рассчитывать на мою помощь. У меня есть знакомые… в этой сфере…

— Спасибо, — Женя не знала, чему удивилась больше – его предложению или ее готовностью его принять.

— А могу я познакомиться с Алисой? — спросил он.

— Если хотите.

— Можно еще раз посмотреть фото?

Она отдала телефон, и их руки на мгновение соприкоснулись.

— Здесь все?

— В смысле?

— Это все работы, которые вам отдала Марьяна?

— Да.

— Мне она показывала больше, — он внимательно изучал изображения.

— С этими бы разобраться, — вздохнула Женя.

— Пейзажей было два, — Иван показал на воду, и его палец задержался на экране.

— У меня лишь такой. Вернее, и этого уже нет.

— И где они сейчас?

— Работы пропали из моего кабинета сегодня вечером, — она почувствовала странное облегчение от того, что может поделиться этим. — Правда, я все еще надеюсь, что они просто закатились куда-то во время чересчур большой активности Матвея Ильича.

— Какое отношение имеет Матвей Ильич к этой истории?

— Думаю, никакого. Случайно затесался, — Женя поднялась, чувствуя, что пора уходить, хотя странным образом ей хотелось остаться. — Мне пора, извините. Алиса ждет.

— Нам надо встретиться и во всем разобраться, — он тоже встал, и они оказались лицом к лицу, ближе, чем предполагают формальные отношения. — Завтра во второй половине подойдет?

Она кивнула, ощущая, что весь их разговор не вписывается в привычные координаты.

— Где вас найти?

— Дом с совой, — ответила она. Это вырвалось само собой.

— До завтра, — кивнул он.

— Созвонимся, — Женя направилась к выходу, уже не помня, что только что назвала код своей крепости.

В голове шумело. Мысли путались. Она думала о Вэле, об Алисе, о странном притяжении... И адрес вылетел из памяти, как незначительная деталь.

Она чувствовала его взгляд на своей спине.

Ей захотелось увидеть выражение его лица, и она обернулась. Он стоял неподвижно и был нечитаем.

На набережной, вдохнув влажный воздух с Мойки, Женя попыталась сбросить это наваждение. Она шла медленно, стараясь дышать ровно, и хоть как-то упорядочить мысли, которые кружили в голове как чайки над водой. Их крики разрезали пространство и пугали людей на теплоходике, что тихо катился по темной воде.

Иван Корсаков...

В записях Марьяны эти буквы мелькали довольно часто. Корсаков. Иван. К. И.

Женя чуть было не стала причиной столкновения. Она остановилась так резко, что идущий сзади человек почти налетел на нее и ушел с траектории движения с традиционными ругательными словами. Женя пробормотала извинения и взялась за перила. Она смотрела на воду, и в голове вертелось только одно.

Неужели Марьяна писала о нем?

И понимала, что права, это тот самый человек, который всегда прав, и который носился с ней по выражению самой Марьяны. А его провал на новость об Алисе...

Боже мой, а если он отец Алисы?

А она сидела там, в его кабинете, и чувствовала... что? Волнение? Притяжение? Интерес, выходящий далеко за рамки расследования?

Успокаивало только, что она понятия не имела, что он мог быть парнем Марьяны или отцом Алисы. И пока она ничего не нарушила из своих собственных табу, которые многие считали надуманными. Но она давно определила для себя, что у нее свои правила, и этих линий она не пересекает. Другие пусть как хотят. Но не она.

Эту тему нужно закрыть. Немедленно.

Версия с Вэлом тоже отпадала. Он боялся чего-то, но явно не отцовства. А здесь совсем другое. Человек, чья реакция на новость о дочери была похожа на контузию.

Марьяна скрыла ребенка от него. Почему?

Она ускорила шаг, словно пытаясь убежать от собственной неразберихи. На Невском она снова наткнулась на билборд с рекламой аква-центра Атлантида, где счастливая семья с ребенком неслись по водной горке.

Она отвернулась, но образ, как они тоже вместе катятся по этому водному лабиринту, уже ярко вспыхнул на подкорке. Ощущения были такими реальными, что ей стало страшно.

Что происходит?

Она решила перечитать записи, разобраться, о ком там написано. Возможно, она ошиблась в своих выводах. Но в любом случае надо держаться как можно дальше от этого К.И. Хотя бы какое-то время. Пока она не научится держать дистанцию. Некоторые границы нельзя пересекать, даже если очень хочется узнать, что находится по ту сторону.

Глава 23 Временный хранитель

Вместо того, чтобы проясниться, ситуация еще больше запутывалась. Чем занималась Марьяна в последнее время, оставалось загадкой, достойной детективного романа средней паршивости. Судя по всему, к ней каким-то образом попали работы неизвестного художника, и она пыталась определить их автора. Но к чему эта конспирация в стиле шпионских фильмов?

Вопросы множились, наслаивались друг на друга, а ответов к ним не находилось. Марьяна уже ничего не сможет рассказать, даже о том, почему вдруг сорвалась. Во что она ввязалась? Зачем? Оставила Алису одну… кто теперь будет разбираться со всем этим? Иван?

Его имя тут же вызвало ненужное волнение внутри.

Все, хватит, одернула она себя, не время впадать в эмоции, надо думать о деле.

Женя смотрела на проплывающий за окном автобуса город и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще неделю назад у нее была размеренная, предсказуемая жизнь одинокой женщины с работой, которая ее устраивала, и кругом общения, который не требовал особых эмоциональных затрат. А теперь у нее почти дочь, которую нужно защищать и о которой нужно заботиться. И еще Иван, человек, что странно действовал на нее, но который, возможно, связан с Марьяной и Алисой.

После всех лет, когда она так тщательно выстраивала свою систему равновесия, это было похоже на большой провал…

Как в дурацкой мелодраме, — подумала Женя с иронией, но где-то глубоко внутри ощущала странную смесь грусти и счастья.

Грусти от того, что нельзя, и счастья от того, что такое чувство вообще возможно. Как будто она долго жила в черно-белом мире, а потом вдруг увидела цвет и тут же узнала, что смотреть на него запрещено.

Автобус дернулся и остановился на светофоре. Прямо перед ней оказался огромный рекламный щит. Женя поскорее отвернулась, пока очередная порция водного счастья не накрыла ее с головой. Слишком много сегодня на рекламных щитах этих счастливых семей и водной стихии. Ее же предупредили, держись подальше от воды. Надо следовать подсказкам мироздания.

По версии Жени, Марьяна могла делать что-то тайно по нескольким причинам - если ввязалась во что-то предосудительное или имела некую цель, афишировать которую до поры до времени ей не хотелось.

Если бы у нее на руках вдруг оказались работы неизвестного художника, предположила Женя, как бы в подобной ситуации действовала она? Надо исходить из того, что работы попали не вполне стандартным путем. То есть, не официальным и открытым, потому можно было привлекать к делу ограниченный круг доверенных людей.

Если бы Марьяна хотела их спрятать, могла бы положить в банковскую ячейку. Не доверяла? За ней следили? Боялась чего-то?

Так, стоп. А не опасно ли все это? Алису нельзя втягивать в истории с сомнительными рисунками. Даже Марьяна при всей своей материнской безответственности не сказала дочери ничего.

Автобус остановился, и Женя вышла на своей остановке. Вечерний воздух был наполнен запахами цветущих лип и выхлопных газов, типичный летний коктейль. Она шла домой, где ее ждала девочка, которая теперь была ее семьей, хотела она того или нет.

Марьяна, конечно, способна была выкинуть что угодно… Иван  тоже из тех, кто способен. Только иначе, через сдержанность, а это бывает страшнее.

Если он действительно был тем самым, из дневника, если он действительно отец Алисы... то не стала ли она, Женя, невольной участницей еще одной игры Марьяны? Игры, в которой ей отведена роль временного хранителя не только рисунков, но и дочери?

Эта мысль была неприятной, как укол под ребро.

Глава 24 Трофей от Серого Волка

— И на что это похоже? — Степан кипел от непонимания. — Ты исчезла, ничего не объяснила, на звонки не отвечаешь, а мы тут должны гадать, что происходит. Может, тебя инопланетяне похитили?

— Прости, наверное, телефон разрядился, — Женя пропустила мимо вопросы, хотя понимала, что накосячила по полной программе. Вот она, ирония судьбы - только что фантазировала о счастливой семье, а вернулась к реальной, где все недовольны и обижены. — Где Алиса?

— Ушла в комнату и не разговаривает. Видишь, до чего довела ребенка. Еще немного, и она начнет слушать депрессивную музыку и писать стихи о тщетности бытия.

— Что-то случилось?

— Ты случилась, — Степан скрестил руки на груди. — Делаешь вид, что кто-то тебе нужен, а по факту ни до кого дела нет. Занимаешься только собой. Конечно, люди обижаются. Даже маленькие.

— О чем ты?

— Угадай с трех раз. Или с пяти. Или с десяти. У тебя все равно не получится.

— Что с Алисой? — Женя начинала терять терпение. Только что она мучилась угрызениями совести из-за своих фантазий, а теперь ей приходилось оправдываться перед Степаном, который вел себя как обманутый муж из бразильского сериала.

— А то же, что и со мной. Ее взяли и бросили на произвол.

— Степ, не смеши, ты взрослый мужик, на какой произвол я тебя бросила? Тебя что, кормить с ложечки нужно?

— Ты не поймешь, — он вздохнул.

— Нам, гагарам, недоступно, проходили уже, — Женя махнула рукой и отправилась в комнату к Алисе.

По дороге она пыталась собраться внутренне, как-то сориентироваться, чтобы объяснить девочке, где была и почему так срочно уехала. Только что она представляла себя идеальной матерью, а теперь не могла придумать, что сказать реальному ребенку, о котором должна заботиться. Вот она, жизнь, всегда готова подставить подножку твоим фантазиям.

Она остановилась перед дверью, вдохнула и осторожно постучала. Никакого ответа. Она постучала чуть громче.

— Алиса?

Снова тишина. Можно было подумать, что в комнате никого нет, если бы не тонкая полоска света под дверью.

— Алиса, я войду? — Женя тихонько открыла дверь.

Алиса смотрела на экран ноутбука. Хмурое сосредоточенное лицо. Все видит, все слышит, молчит от обиды, поняла Женя.

— Чем занимаешься? — спросила Женя.

— Ищу работу, — ответила Алиса, не отрывая взгляда от экрана.

— Мы вроде договорились, что пока ты сосредоточишься на учебе, — Женя присела на край дивана. — Хочешь что-то купить? Планшет? Мотоцикл? Маленький остров в Тихом океане?

— Не хочу ни от кого зависеть, — Алиса наконец оторвалась от экрана. — Мне пора начинать свою жизнь.

— Вот закончишь школу, тогда начнешь, — Женя попыталась улыбнуться.

— Я тебе мешаю.

— Что?

— У тебя дела и личная жизнь, — сказала Алиса. — А тут я под ногами путаюсь. Давай ты отдашь меня, куда там положено.

— Алиса, ну что такое? — растерялась Женя. — Ты сама сказала, надо выяснить, чем занималась мама. Я ездила к человеку, с которым мама встречалась недавно, чтобы узнать про работы, те самые...

— И кто он? — в голосе Алисы появился интерес.

— Его зовут Иван Корсаков, он ее знакомый по Академии.

Алиса замерла.

— Иван? Я думала, это мамины сказки про царевича. Он художник?

— Нет, психоаналитик.

— Как ты?

— Намного круче.

— Но он учился с мамой?

— Он старше, но хорошо ее знал. — Женя подалась вперед. — Ты слышала эту фамилию когда-нибудь?

— Только имя. Но я не думала, что оно настоящее… мама все в шутку переводила, на сказки…

— Видишь, он оказался настоящим.

— Ну раз настоящий, тогда эта книга была его.

— Какая книга? — спросила Женя. — И почему его?

— Основы конструктивного анализа, вот.

— У мамы?

— Вот и я не понимала, зачем ей это. Она терпеть не могла учебники, говорила, что форму надо чувствовать. Накидаешь пятен, а потом из них форма сама вырастает. А мне нравилось, как там все объясняется, а пятна не очень.

— И зачем тогда ей нужен был этот анализ?

— Там внутри была странная надпись. Не выносить из аудитории. И.К. Теперь понимаю, что это видно книга этого Ивана. Это же его инициалы?

— Похоже на то.

— А как-то она сказала, что это «трофей от серого волка».

— Волка?

— Говорила, что когда кони дохнут и принцы разбегаются, надо звать волка. Он угрюмый, кусается, но вывезет.

Женя рассмеялась. Это описание подходило Ивану идеально.

— Тогда это точно про него, — сказала Женя. — Но почему же она его не позвала?

— Он спасет, но заставит жить по уставу. А мама этого не выносила.

Заставит жить по уставу.

Теперь хоть что-то становилось понятным, почему Марьяна скрыла дочь и сбежала тогда. Эти ее записи в дневнике, что никто не будет ей говорить, как жить. Скорее всего, это про него. Она не могла признать свое поражение. И считала, что лучше погибнет на свободе, чем будет искать спасения в его правилах.

— А что мама делала с книгой? — спросила Женя.

— Она ее гладила и называла моя улика, — ответила Алиса. — И смеялась еще, что это единственная вещь, что он потерял за всю жизнь. Пусть ищет, ему полезно знать, что в мире есть хаос.

Женя улыбнулась. В этом была вся Марьяна, украсть книгу, чтобы только разрушить чей-то идеальный порядок.

— Так на нее похоже, — сказала Женя.

— А как-то она сказала, что это единственная вещь в доме, у которой есть твердый переплет и четкие правила. И что иногда кто-то просто должен сказать тебе как надо.

Она все понимала, но жить по правилам не могла. Даже ради дочери. И теперь все выглядело еще более ужасным. А может и главной ошибкой в ее жизни. Свобода обернулась безденежьем и зависимостью. И она не знала что делать. Искала спасения в книге, но так и не пошла к Ивану. Она умерла, потому что у нее не было правил. Не было опоры. И не было Ивана. Но и с ним она тоже не могла…

— Какой он, этот Иван? — спросила Алиса. — Настоящий, а не из маминых сказок. Он правда знает, как надо?

Женя замерла.

— Господи, Алиса... — она запнулась. — Я видела его пять минут.

— И? — Алиса не отступала.

— Он хочет познакомиться с тобой, — попыталась уйти от ответа Женя.

— Это не характеристика, — отрезала Алиса. — Даже наш школьный психолог хочет со мной познакомиться. А он зануда и пахнет валерьянкой.

Женя фыркнула.

— Иван не пахнет валерьянкой, это я могу гарантировать.

— Он маму любил?

— Алиса! О таком не спрашивают.

— Почему? Это же не про секс, — пожала плечами девочка.

— Прекрасно, — Женя закатила глаза. — Теперь у нас философские беседы о любви и валерьянке.

— Так любил или нет?

— Думаю, да. Очень.

— А мама не хотела жить по правилам?

— Похоже на то, — кивнула она. — Твоя мама была как... как инди-рок. А он больше похож на классику.

— Значит, нудный.

— Ну нет, — Женя ответила быстрее, чем успела подумать.

— Он тебе понравился? — следом прилетел вопрос Алисы.

— Я его едва знаю.

— Это «да» в переводе со взрослого, — Алиса подняла палец в подтверждение своих слов.

— Это «дай выдохнуть».

— Темнишь, — прищурилась Алиса. — Глаза блестят.

Женя подавила смешок.

— Ты невыносима, знаешь?

— Угу, — кивнула Алиса. — Мама тоже так говорила. Так что в нем такого? Кроме того, что он знает, как надо?

Женя задумалась.

— Ну… он... — слова не находились, — надежный.

— Нам бы пригодился кто-то такой, — неожиданно сказала Алиса. — С инструкцией к жизни. А то у нас одни художники, киношники и призраки.

Женя рассмеялась и встала, чувствуя, что еще немного, и она выдаст себя с головой.

— Может, на кухню пойдем? — спросила она. — Мне бы съесть чего-нибудь. А то я сейчас сама завою. Как волк.

Она понимала, что еще немного и не выдержит, и действительно станет выть. Но не от голода, а от того, что впервые поняла, насколько одинокой была ее подруга. И как ей приходилось выживать с этим всем…

— Мы ужинали уже, — Алиса закрыла ноутбук. — Ладно, и тебя покормим. Так и быть. Раз уж ты вернулась.

Глава 25 Взлом системы

Степан сидел на кухонном диване и возился с планшетом, бормоча какие-то ругательства. Рядом лежала камера.

— Чего тебе не хватает?

— О, тут, оказывается, трудовые будни в разгаре, — заметила Женя, входя на кухню, — у тебя срочная работа? Спасибо за помощь...

— Ты меня типа освобождаешь? — Степан поднял голову. — Больше не нужен и могу валить на все четыре стороны?

— Уже готов и благодарность превратно истолковать, — Женя покачала головой.

— Пытаешься вытолкать меня?

— Степ, ты как ребенок, ну кто тебя выгоняет? — Женя открыла холодильник, чтобы скрыть улыбку. — Я просто поблагодарила.

— Теперь будешь помогать в качестве ответного жеста.

— С чем?

— Жень, ты что будешь? — спросила из-за дверцы холодильника Алиса, — салат или бутерброд?

— Все буду, — ответила Женя, — а вы со мной за компанию. Одной скучновато.

— Мне кофе, — заявил Степан. — Двойной.

— Сейчас, — сказала Алиса и начала проверять кофеварку.

— Ну вот, теперь на детской шее двое взрослых, — вздохнула Женя. — Алиса, я помогу.

Пока они возились с ужином, Степан не прекращал своих манипуляций с камерой и планшетом, не переставая при этом ругаться.

— Да что у тебя происходит? — не выдержала Женя.

— Пошло все в пень, — огрызнулся Степан и чуть не сбил чашку. — Странно, раньше с этой камеры все читалось.

— Не удалась съемка?

— Я должен показать тебе одну штуку.

Он повернул к ней планшет, на котором виднелись записи звуковых волн.

— Эта железяка, — он постучал по камере, — начала фонить. У вас в галерее такого сроду не водилось. — Он сделал паузу. — Ну, я полез проверять. Думал, может, где-то проводка оголилась, наводки дает.

Женя пыталась понять, к чему он ведет.

— И знаешь, что я там откопал? — Степан понизил голос. — Между панелями, между прочим. — Он полез в сумку и вытащил устройство. — В твоей галерее,

Женя и Алиса замерли, уставившись на него.

— Степа, может, это что-то другое? Старый датчик какой-нибудь.

— Как только я эту радость от стены отсоединил, все утихло, — ответил он. — Вспоминай, кому ты могла насолить.

Женя задумалась. Кандидатов наметилось трое, но по другой части. Директор Планетария мог прослушивать их с целью контроля. Или Матвей Ильич пытался найти к ней подход. Ну и Вэл, которого было слишком много везде.

— И давно это происходит, можешь сказать?

Степан задумчиво покрутил устройство в руках. Его пальцы двигались осторожно, почти брезгливо, словно он держал что-то живое и неприятное.

— Трудно сказать наверняка. Но батарея почти новая. Такие обычно держат месяц, максимум два. И пыли почти нет.

— Значит, недавно, — Женя машинально оглянулась на дверь.

— Я бы сказал, не больше недели.

— Наверное, все же директор, — высказала предположение Женя. — Мы для него темный лес, вот он и хочет быть в курсе.

— Я завтра пройдусь по всем углам, — пообещал Степан, вставая и потягиваясь. — Только, ради всех святых, будь на месте. А то найду еще чего, а тебя опять носит неизвестно где.

— Хватит страдать, ужин мерзнет, — Алиса села за стол.

— Лучше скажи, где тебя носило, — сказал Степан, устраивалась рядом с Алисой.

Женя о некоторых вещах умолчала, все ее эмоции казались особенно нелепыми здесь, на кухне, в компании обиженной Алисы, раздраженного Степана и его находки в стене галереи.

Степан, узнав, что она ходила узнавать про присланные работы, глянул скептически.

— Ты не любишь, когда я что-то надумываю, а сама? — спросил он. — Ну прислала тебе подруга рисунки, просто хотела сохранить. Без каких-то тайн. Но сказать забыла, ты же знаешь Марьяну. Что ты стала носиться с ними?

— Там была записка, никому не говори, — ответила Алиса. — А потом они пропали. И ты сам прослушку нашел.

— Ну мало ли кто что написал, пошутила. Или боялась, что Женя их выбросит, — ответил Степан. — А что пропали, это еще не факт. А вот прослушка… это уже другое… она не связана с рисунками.

— А если связана? — спросила Алиса.

— Сдаюсь, — Степан поднял руки. — Пусть будет заговор, мне все равно.

— Это не твоя мама умерла, — тихо сказала Алиса.

Женя посмотрела на них, которые еще недавно притворялись чем-то похожим на семью. Ужин на кухне, разговоры, каждый со своим мнением. Но на деле тут была только девочка, которая осталась без матери, и она, которая неуклюже пытается эту мать заменить. Но не знает как.

— Прости, — пробормотал Степан. — Я не подумал.

— Как всегда, — сказала Женя. — Алиса, он не со зла, не бери в голову. Нам нужно узнать, что это за рисунки. Завтра я договорилась встретиться еще с одним человеком, который может что-то знать. Мы разберемся.

— А можно мне с тобой, — спросила Алиса.

— Нет, — покачала головой Женя. — Ты остаешься дома. Со Степаном.

Степан поперхнулся кофе.

— Со мной?

— Ты же мой друг, — сказала Женя. — А друзей не бросают в трудное время. Так ведь?

Степан вздохнул и посмотрел на них.

— Будешь мне должна.

— Кто о чем, — сказала Женя. — Договорились.

Когда все разошлись, Женя собиралась еще раз заглянуть в записи Марьяны. Смотрела на этот потертый блокнот, но так и не решилась его открыть. Ей было страшно найти в дневнике разгадки своих подозрений. Хотя чего именно она так испугалась, так до конца не и поняла. Что Иван может отобрать у нее Алису или что Алиса сама уйдет от нее? В любом случае ей придется отступить. Пусть пока все останется неопределенным…

Глава 26 Соус и гарнир

Принтер заурчал и выдал лист бумаги, на котором перечислялись имена и фамилии. Среди них не оказалось ни одного знакомого, хотя, по определению таковые должны были быть. Список являлся результатом совместной работы Жени и Алисы и отражал все найденные контакты Марьяны. Больше всего Женю удивило, что среди найденных контактов Марьяны не оказалось ни одного человека, с которым она была знакома лично. У них выходила странная дружба, словно Марьяна общалась с ней отдельно от остальных.

— Ничего не понимаю, — покачала головой Женя. — Ну хоть кого-то я же должна была знать.

— Мама говорила, что надо держать все отдельно, как соус и гарнир.

— Интересно, по какому разряду я у нее проходила, — усмехнулась Женя. — Наверное, гарнир.

— Тогда я была соусом, — сказала Алиса.

— А может мы вообще были салатом, не имеющим отношения к основному блюду. Мы же сами смешались между собой.

Список был результатом их совместной работа. Они выгребли все контакты Марьяны из соцсетей, но там не оказалось ничего интересного. Телефон пуст, все почищено.

— Она даже журнал звонков чистила, — Женя покачала головой. — Кто так делает в наше время?

— Те кто хочет что-то скрыть, — сказала Алиса.

Марьяна не давала возможности пересечься своим знакомым даже случайно.

— Знаешь, что самое странное? — сказала Женя. — Я знаю твоих друзей, одноклассников, учителей и даже участкового терапевта. И никого из друзей твоей мамы. А ты? Кого-нибудь видела?

— Мама говорила, что люди как шум, который надо уметь фильтровать. Кто-то приходил к нам иногда, но они же фамилии не называли.

— Придется теперь нам этот шум персонифицировать, — Женя взяла ручку и блокнот. — Для начала попробуем определить категории. Личные, деловые и неизвестные.

Деловые контакты выделились быстро - о ком-то Женя слышала, о других знала Алиса, некоторые были помечены припиской «работа» самой Марьяной. Среди недавних, с кем Марьяна общалась в последний месяц, значились несколько человек, которые могли быть зацепкой. А главное, некоторые с номерами телефоном. Она отмела контакты с пометкой краски-кисти, коллекционеров, Вэла, с ним они уже познакомились. Была еще какая-то Ия со странной пометкой «био», но без номера, и деканат Академии Художеств. Все это вряд ли имело отношение к рисункам. Хотя может она узнавала что-то в Академии про них? Женя сделала пометку, что надо узнать у Авроры, хранятся ли там работы учеников.

— А кто такой Джон? — спросила Алиса, показывая на имя, отмеченное каким-то символом. — Тут ни телефона, ни фамилии, только это, — она показала на значок, где точка была обведена несколькими кружочками. — Что это, ты знаешь?

Женя пригляделась. Внутри кружочка, была стилизованная буква о или еще один кружочек с точкой внутри. Какая-то матрешка из кружочков.

— Странный символ, — ответила Женя. — Мне кажется, что-то из алхимии. Или… погоди, на книгах так отмечают право владения, таким же кружочком. Только там буква внутри. А здесь точка.

— А что значит право владения? С картинами тоже так?

— Вроде нет, — ответила Женя. — Картину просто продают и все. Мама говорила, что у нее есть постоянные покупатели, которые живут в других странах. Может она отметила какие-то сложности с оформлением? Для вывоза за границу нужно специальное разрешение. Может оно этим знаком помечается.

— Значит, это не то, что нам нужно.

Личные контакты составляли самую малочисленную группу. В нее были включены Алиса, Женя и некий Стас, о котором Женя слышала, но никогда не видела.

— А, Стас, — Алиса изобразила что-то презрительное. — Мамин вечный «почти бойфренд». Они то сходились, то расходились. Он таскал ее по клубам, а она его на выставки.

— Его можно отмести, как я понимаю.

— Про работы он вряд ли знает. Да и где его искать? Я видела его мельком пару раз.

Третья категория казалась пока самой перспективной. Здесь снова мелькнуло имя Джон, и по соседству с ним некий Вадим Петрович и Макс.

— Макс... — Женя подняла руку.— Мне кажется, твоя мама упоминала это имя. Или у нее был какой-то собирательный образ, она говорила – наступил полный макс… ты не знаешь, о чем это? Может, это и не человек вовсе?

— Мама говорила, что имя дурацкое, Штирлиц не мог быть Максом, и странно, что никто этого не понял. Нельзя давать трусливое имя разведчику.

— Трусливое? — удивилась Женя. — Я думала, что это такой образ апокалипсиса у нее. От слова максимум, а не от имени… но может у нее был какой-то личный максимус…

— Она никогда не рассказывала ни о каком Максе, — ответила Алиса. — Но надо будет попробовать узнать.

— Только телефонные звонки, — сказала Женя. — Никаких встреч.

Они разделили список и обзвонили всех, кто в нем был. Ничего полезного узнать не удалось, многие вообще не отвечали, что понятно, в наше время люди не отвечают на звонки с незнакомых номеров. Но Женя все время возвращалась мыслями к Ивану, прикидывала, насколько он заслуживаем доверия. Он точно мог знать кого-то из людей из списка Марьяны и что-то рассказать о них. Уж Иван-то не был ни соусом, ни гарниром в жизни Марьяны. И на салат не походил, скорее на основное блюдо.

На крае сознания у нее мелькнула мысль, что ей просто хочется увидеть ее снова, но она загнала ее подальше, чтобы не думать о том, что это значит.

Глава 27 Детектив без лицензии

Женя стояла посреди своего кабинета после третьего обыска всех удаленных мест рабочего места. Результатов не было, пейзаж с рисунками словно испарились в петербургском тумане.

— Итак, что мы имеем? — пробормотала она. — Исчезнувшие рисунки, бессознательную помощницу, подозрительного пчеловода и ноль улик. Прекрасное начало карьеры частного детектива.

Проверка галереи на предмет прослушки дала отрицательный результат. Найденное Степаном устройство оказалось единственным. Кто бы это ни был, теперь он в курсе, что они обнаружили его закладку. Но Степан привык вначале действовать, а думать. И переиграть все было уже нельзя. Если бы он вначале сказал о прослушке, они бы придумали какой-то план, как определить того, что это сделал. Но теперь уже они не узнают…

Она упала в кресло и закрыла глаза. Внутри нарастало напряжение, чувство вины и досада. Она проявила беспечность, и вот чем это обернулось - потерей работ, которые даже не принадлежали ей.

Женя попыталась вспомнить загадочный пейзаж. В памяти всплыло изображение. Странное, противоречивое, словно его писали два разных человека. Один мазок робкий, следующий резкий, уверенный, почти агрессивный. Как будто художник страдал раздвоением личности или вел внутренний диалог с кем-то через холст.

Иногда попадаются работы интересные, талантливые. Взгляд скользит по ним, отмечая приятные глазу нюансы и яркие находки. Порой сталкиваешься с такими, к которым подходит определение «вкусные», они предполагают смакование цветом, переливами ощущений и плавными переходами. Изредка встречаются и вовсе острые, жгучие, напряженные, будоражащие. Эмоции в них собраны в концентрированном виде, выплеснуты в порыве от невозможности держать их внутри.

По тому, как художник пишет, можно узнать многое о его характере и состоянии, оно проглядывает в деталях, фиксируется на куске холста, за картиной сложно спрятаться.

В том пейзаже имелась своеобразная аномалия, он был противоречивым. Словно его по очереди писали несколько человек. Или художник наносил краски на холст в состоянии активности то одной, то другой своей части. Один пишет, другой ждет. Возможно ли такое?

Женя достала блокнот и написала:

Аврора

Слишком очевидно, у нее были ключи, могла взять тихо и не устраивать шоу с обмороком.

Матвей Ильич

Вел себя слишком вызывающе для вора, мотив непонятен, видел рисунки у Ивана, ценности в них не видел.

Вэл Рафалов

Мог просто сказать, что рисунки принадлежат ему, и он давал их Марьяне для работы, явно что-то скрывает, ведет себя подозрительно.

Случайный посетитель

Как попал в кабинет, и почему схватил именно рисунки, а не что-то более ценное?

Телефон зазвонил, вырывая ее из размышлений. Аврора.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Женя.

— Лучше, спасибо. Врач сказал, что это был приступ гипогликемии, резкое падение сахара в крови. Странно, у меня никогда такого не было.

— А он не сказал, что могло это вызвать?

— Предположил начало диабета… хотя в таком возрасте он вроде иначе проявляется.

— А ты не заходила в мой кабинет после того, как я дала тебе ключи?

— Нет, — в голосе Авроры прозвучало удивление. — А должна была?

— Нет-нет, просто уточняю, — поспешно сказала Женя. — Слушай, я заеду к тебе сегодня, хорошо? После обеда?

— Конечно, буду ждать.

Женя положила трубку и посмотрела на свой список. Похоже, Аврору можно исключить, гипогликемию вряд ли можно разыграть перед врачом.

Дверь кабинета резко распахнулась, и на пороге возник Степан.

— Теперь мы так, заходим с ноги, — спросила Женя.

— Извини, — он уселся на диване. — Не нашлись твои рисунки?

— Как сквозь землю провалились.

— Что в них может быть такого?

— Нужно поговорить с Иваном, — неожиданно сказала Женя.

— Иваном? — Степан прищурился. — Это тот, к кому ты ходила? Ты ему доверяешь?

— Не знаю, — ответила Женя. — Но он учился с Марьяной, и может что-то знать, а других зацепок у нас нет.

— Я могу поехать с тобой, — предложил Степан. — На всякий случай.

— Нет, — Женя покачала головой. — Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Алисой.

— Как скажешь, — усмехнулся он. — Я же просто на подхвате.

— Алиса, — сказала Женя, — это главное. Я доверяю тебе самое ценное, что есть.

Глава 28 Тень павлина

Дом Авроры показался в глубине улицы, скрытый за разросшимися липами. Свежескошенный газон и цветы придавали этому месту совсем не городской вид. Запахи вошедшего в свою силу лета были здесь особенно сильны. Дом отделялся от улицы решеткой, внутри текла своя, не столь шумная и суетливая жизнь. Построен он был в стиле русской дворянской усадьбы и имел собственное пространство, раньше заброшенное и неухоженное, а сейчас превращенное в зону отдыха жителей дома.

Женя набрала код и толкнула решетку. Течение времени сразу замедлилось, желание куда-то спешить пропало. Хотелось сесть на лавочку и вдыхать яркие запахи лета, смотреть на горделивые папоротники, выпустившие свои стрелы в небо, ловить оттенки зелени и цветов, играющих красками под лучами солнца, которое проникало сквозь липовую листву и придавало дворику вид картины импрессионистов.

В глубине на скамейке сидели Аврора и Вэл.

— Приятного дня, — сказала она, подойдя ближе, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

Аврора и Вэл обернулись.

— Женя, — растерянно пробормотала Аврора.

— Ты должна налечь на витамины, — Женя протянула туесок с клубникой. — Чтобы не пугать людей своим состоянием.

— Вот и я ей твержу об этом, а еще уговариваю отдохнуть и полечиться, — добавил Вэл. — Добрый день, Женя. Я как раз собирался вам звонить.

— Что-то случилось?

— К счастью, нет, — Вэл улыбнулся. — Вы не отпустите Аврору? Я могу предложить вам человека на замену. Ей нужен отдых и полноценное обследование.

— Не делайте из меня инвалида, — запротестовала Аврора. — Я нормально себя чувствую.

— Аврора, ты молода и легкомысленна, — сказал Вэл. — Со здоровьем нельзя шутить.

— Конечно, я отпущу ее, — кивнула Женя. — А что сказал врач?

— Они подозревают, что у нее была гипогликемия, — ответил Вэл.

— Это что-то по линии диабета?

— Нет у меня ничего, — снова запротестовала Аврора. — Все со мной хорошо.

— Потенциальная опасность есть, — Вэл говорил с уверенностью. — Резкое падение уровня глюкозы в крови и начинается шок. Человек теряет сознание или появляется спутанность, дрожание и тошнота. Потом организм будет пытаться повысить глюкозу и состояние стабилизируется.

— Вы говорите как человек, который знаком с этим не понаслышке, — заметила Женя.

— Я хорошенько потряс врача, и он популярно мне все объяснил, — ответил Вэл. — Хочу, чтобы она поняла серьезность положения. Показать ее врачам. Помогите уговорить.

— Я на вашей стороне, — кивнула Женя. — Аврора, у тебя каникулы, почему ты не хочешь ехать?

— А как же галерея?

— Мы справимся, — заверила ее Женя. — И ты нужна нам здоровой. Так что иди собирать вещи. Но вначале расскажи, что там было. Ты хоть что-то помнишь?

— В зале было душновато, — Аврора нахмурилась, вспоминая. — Я вышла. Дальше провал.

— Вэл, спасибо вам, — Женя повернулась к художнику. — Не знаю, как бы мы справились, если бы вас не было тогда. Я так растерялась.

— Это пустяки, но мы не закончили с работами. Я их увидеть?

— Это невозможно, — покачала головой Женя. — Они пропали.

— Вот как?

— Я думала, они завалились куда-то, но увы. Их нигде нет.

— Подозреваете кражу?

— Не знаю, что и думать, — честно ответила Женя.

— Заявите в полицию? — спросил он. — Вряд ли там станут заниматься подобным.

— Почему вы не хотите ничего сказать про них?

— Потому что я не видел их вживую.

— Это так важно?

— В данном случае да, — ответил Вэл.

— Я же не выставлять их собралась, — сказала Женя. — Хоть направление определить.

— Вы так и не сказали, как они оказались у вас, — продолжил Вэл, глядя Жене прямо в глаза. — Вы же не украли их, надеюсь?

— Я похожа на похитительницу картин?

— У каждого есть нечто, перед чем он не способен устоять, — улыбнулся Вэл.

— Я бы поискала другой способ добиться желаемого.

— Не зарекайтесь, Женя. Никто не может быть уверен до конца, — Вэл неопределенно улыбнулся.

— Вы уверены?

— Я знаю жизнь, — ответил он. — И старше, видел всякое.

— Их оставил неизвестный человек, — Женя решила придерживаться легенды.

— Это как?

— Назвался Иваном, — начала Женя. — Попросил установить авторство. Я отказывалась, предлагала сходить к экспертам. Он говорил что-то о недоверии. Оставил работы, обещал вернуться. Не пришел. Телефона не оставил. Загадочная история. Потому и стала искать, кто автор работ, кто владелец и кто их принес мне.

— Детектив какой-то, — Вэл покачал головой, в историю он явно не поверил. — А не мог тот же человек просто забрать их?

— Теоретически, — согласилась Женя. — Но если он вернется, совершенно не знаю, что ему сказать.

— Как он выглядел?

— Довольно высокого роста, за тридцать, — Женя поймала себя на мысли, что представляет Ивана. — Не похож на вора.

— История довольно странная, не находите?

— Нахожу, — согласилась она.

— Почему вы согласились взять их? Они же могли оказаться крадеными.

— В голову не пришло, — призналась она. — Не приходилось сталкиваться с ворами, которым негде хранить награбленное.

— А почему он пришел именно к вам?

— Он сказал, что не доверяет экспертам, назвал имя моей тетки, сказал, что был с ней знаком. Возможно, это и стало решающим фактором, — продолжала сочинять свою легенду Женя.

— Я бы тоже согласилась, — сказала Аврора, приходя на помощь. — Что тут такого? Мы же не присваивали чужое, не пытались продать, всего лишь хотели определить авторство.

— Нельзя брать работы у неизвестно кого, это опасно, — Вэл покачал головой. — Как теперь будете их отдавать? Придет этот господин и потребует назад. Что вы ему скажете? Существует такой прием - дать ценности на хранение, потом украсть их и требовать возмещения ущерба. Можно и сумму увеличить в разы.

— Ой, неужели мы во что-то вляпались? — испугалась Аврора. — Тогда я никуда не еду.

— Не выдумывай, — ответила Женя. — Вэл, зачем вы пугаете ее? Она и так уже надорвалась на работе. Для того, чтобы требовать от меня возмещения ущерба, надо доказать, что работы мне передавались. Они не были оформлены, никаких документов нет. Мало ли что кто может заявить. Вина моя, чем смогу, компенсирую, но дойдет до крайностей, обратимся в полицию.

— Я, конечно, преувеличиваю, — снова улыбнулся Вэл. — Всего лишь хочу показать вам, что ситуация может обернуться чем угодно.

— Но теперь переиграть уже нельзя. Скажите хоть что-то о них, почему важно увидеть их живыми?

— Я видел что-то похожее, — Вэл откинулся на спинку скамейки. — У кого-то в мастерской, но мы часто собирались, всего не упомнишь. Просто знакомое изображение, где-то попадалось. Но я художник, мне важно видеть фактуру, живой цвет, мазок. Мы запоминаем не только сюжет, а и некоторые технические детали, по ним можно вспомнить что-то. А на фото этого не разглядишь. Некоторые картины могут изображать одно и то же, но отличаться кардинально. Вот ставлю я своим ученикам натюрморт, и все пишут разное... наброски могли быть зарисовками на пленере, где несколько человек писали с натуры. Потому я мог видеть работы, но не именно эти, а другого участника, понимаете? А живые не спутаешь, если видел, то вспомнишь.

— Интересно, — заметила Женя, чувствуя, что разговор наконец-то становится более профессиональным. — Выходит, может быть несколько вариантов. А если поискать участников пленера?

— Пока никто не приходит на ум, — Вэл пожал плечами.

— А пейзаж? — Женя решила зайти с другой стороны.

— Это современная вещь, но несколько вторичная, — ответил Вэл с видом эксперта. — Такая техника давно уже используется. Думаю, ценности она не представляет. Наброски чего-то стоят уже в силу возраста. Но не думаю, что цена на них будет высока, если это только не зарисовки кого-то известного. Но, повторяю, мне сложно судить по фото. Я должен видеть вживую.

— Ну, теперь это невозможно, — вздохнула Женя.

— Аврора, — Вэл повернулся к девушке. — Всего лишь консультация у хорошего специалиста.

Аврора неуверенно кивнула.

— Я позвоню, — Вэл поднялся. — А сейчас, боюсь, мне пора.

— Я провожу, — Женя тоже встала.

Они пошли к выходу, оставив Аврору на скамейке. У выхода Вэл остановился.

— Женя, — обратился он, — я понимаю, что вы рассказываете мне не все. И у вас есть на то причины. Но будьте осторожны.

— Это что? — спросила Женя.

— Просто совет, — он улыбнулся. — И присматривайте за Алисой.

— Почему вас интересует Алиса?

— Я знал ее мать, — ответил Вэл. — И хочу, чтобы с девочкой все было в порядке.

Жене вдруг пришло в голову, что Марьяна украла работы или впуталась в историю с перепродажей краденного, чтобы заработать. И использовала для этого какие-то связи Вэла.

И если так, то он боится, что Алиса может что-то знать об этом. И его имя всплывет в связи с какой-то мутной историей. И тогда ему надо найти эти чертовы рисунки и уничтожить, пока они не ударили по его репутации. Ну Марьяна, удружила, ничего не скажешь.

— До встречи, Женя, — попрощался Вэл. — Если рисунки найдутся, дайте мне знать. Лучше, если они попадут ко мне, а не к кому-то другому.

Женя кивнула и проводила Вэла взглядом.

Она продолжала складывать картинку из имеющихся деталей. Вэл точно не отец Алисы, это можно отмести. Он просто боится, что где-то есть рисунки, которые для него представляют угрозу. Что в них такого? Краденые или компромат? Ему надо понять, что о них знает Алиса.

Она вернулась к Авроре, которая все еще сидела на скамейке, задумчиво глядя на клубнику.

— А теперь расскажи мне еще раз, что произошло вчера. Все, что помнишь.

Глава 29 Нежняк и нетленка

Первым из списка, кто согласился встретиться, был Роман Генрихович Стильман, владелец небольшого антикварного салона в Перинных рядах. Об этом сообщила радостная Алиса. После получасовых споров о том, можно ли Алисе тоже пойти на встречу, вторая победа была одержана Женей. Но временная, пришлось пообещать, что на следующую встречу она возьмет ее с собой. Надо было спешить, Роман Генрихович куда-то торопился, и у Жени в распоряжении имелось не больше пары часов, чтобы узнать, зачем недавно обращалась к нему Марьяна.

В метро веяло прохладой, несмотря на столпотворение. Люди ехали, уткнувшись в смартфоны или планшеты, мало обращая внимания на окружающих, разве только поглядывая по сторонам, чтобы не сталкиваться при перемещениях. Новые технологии разобщали, каждый уходил в свой мир и вел там свою, отдельную от других жизнь с воображаемыми персонажами.

Женя смотрела на эти склоненные головы, на светящиеся экраны, отражающиеся в стеклах вагона, и думала о Марьяне. Она никогда не была рабом гаджетов.

Я живу в реальном мире, — говорила она. — Виртуал для тех, кому нечего делать со своими руками.

Женя вышла на «Гостинке» и стряхнула наваждение, казалось, что она ехала уже не с людьми, а с существами, которые только с виду были похожи на человеческие особи, начинка же у них уже давно была заменена. Петербург встретил ее солнцем, пробивающимся сквозь облака, типичным для летнего города, где постоянно шла борьба между теплом и холодом.

Пока Женя шла по центральному проходу, отметила любопытную тенденцию. Места в самом начале были завалены откровенно сувенирной продукцией — глянцевый Петербург, гламурно-нимфеточные барышни в изысканных интерьерах и переливчатые закаты с восходами, короче все, что у художников обычно проходило по разряду «нежняк» и «нетленка» и считалось способом заработка, не требующим особых навыков и владений художественным ремеслом, главное, чтобы было красиво.

Марьяна презирала такой способ заработка. «Это проституция, — говорила она. — Продаешься за гроши, и даже без удовольствия».

Сами художники чурались всей этой невыразимой патоки и даже подписывали такие работы каким-нибудь псевдонимом или не подписывали вообще, чтобы дистанцироваться от своих «нетленок». Но именно эта разновидность как бы искусства пользовалась неизменным спросом у желающих приобщиться к прекрасному.

Чем дальше от входа, тем выше был класс работ. Скорее всего, аренда места у входа была по карману только торговцам ширпотребом. Женя шла, отмечая понравившиеся работы и разнообразие стилей. Порой даже заглядывала в какой-нибудь отсек, интересовалась именем художника и ценой.

Приобрести хорошую живопись оказалось по карману только состоятельным посетителям, нежняки с нетленками обходились на порядок дешевле. Но состоятельных в этот день не было видно. Разномастная любопытствующая публика не вызывала интереса у продавцов прекрасного, на потенциальных клиентов они не тянули. Потому отвечали им неохотно, с трудом отрываясь от любимых игр или фильмов.

Женя отыскала секцию с номером, который назвал ей антиквар. Она оказалась на другом, антикварном этаже, почти в самом конце длинного ряда застекленных отделов, которые отличались друг от друга лишь выставленными экспонатами, но с первого взгляда казались настоящими близнецами, которых путает даже родная мать.

Стеклянная коробка, заставленная антикварной мебелью и разнообразными предметами старины, выглядела нелепо. Вычурная резьба, позолота и бархатная обивка плохо сочетались с лаконичностью новых форм из стекла. Все же предметы с историей требовали другого антуража, некоторой таинственности, чтобы органично вписываться в пространство. А тут открытый всему миру аквариум, все на виду, никакого подтекста и интриги.

Но вот сам Роман Генрихович не подкачал, оказался довольно колоритным персонажем, правда, нисколько не похожим на антиквара. Женя смогла его рассмотреть, пока он разговаривал с кем-то у старинного комода. По тому, как вели себя переговорщики, быстро становилось понятно, кто из них хозяин салона, а кто посетитель. Тут не требовалось особой наблюдательности, хозяин демонстрировал товар во всей красе, показывая скрытые механизмы и другие достоинства комода.

Роман Генрихович, немолодой, но подтянутый и спортивный, слегка загорелый, двигался как теннисист на корте, и все выдавало в нем человека, ведущего активную жизнь.

— Теперь мы можем спокойно поговорить, — он улыбнулся, когда клиент ушел. — Это вы хотели встретиться? Спрашивали про Марьяну. Но через полчаса мне надо на вокзал. Завтра книжный аукцион, ловлю издание, которое обещали выставить. После того, как однажды вышел скандал с подлинностью некоторых автографов, приходится все смотреть самому.

— Это я вам звонила, вы проницательны, — заметила Женя.

— Как любой старьевщик, — улыбнулся Роман Генрихович. — А что с Марьяной? Неужели правда?

— К сожалению, — Женя кивнула. — Она встречалась с вами не так давно…

— Я забирал столик, — он произнес это так, будто это все объясняло.

— Что?

— Заказывал ей роспись столика для нашего клиента, — пояснил Роман Генрихович. — Она делала для меня иногда кое-какую работу, ей хорошо удавалось имитировать разные стили, мы давно сотрудничали. В последний раз ей особенно удалась роспись, хотя это не было реставрацией в чистом виде, она сама придумывала ее.

— А увидеть ее творение можно? Или его уже забрали?

— Столик еще у меня, — антиквар кивнул в сторону подсобки. — Так что пойдемте, покажу.

Они прошли в некое подобие подсобного помещения, которое мало чем отличалось от основного — большую часть занимали предметы старины. Некоторые были прикрыты пластиковыми полотнищами, имитирующими ткань. Безнадежная попытка спрятаться от посторонних глаз, сохранить хоть какую-то тайну.

— Смотрите, — Роман Генрихович снял покрытие с небольшого овального столика. — Конечно, получилось не совсем в том варианте, который задумывался, но вещица любопытная.

Столик оказался очень занятным и явно не предназначенным для приема пищи, чтения журналов или чайно-кофейной церемоний.

Небольшую столешницу целиком покрывала роспись. Причем, не просто орнамент, а сюжетные картинки. Содержание их оказалось довольно неожиданным для предмета мебели, но выглядело гармоничным.

По всему периметру столика протекала река. Она замысловато петляла и местами раздваивалась. Берега реки поросли деревьями и кустарниками опознанных и не очень пород. Те места, которые можно было условно назвать полянками, оказались заняты парочками в замысловатых позах.

Персонажи действа были решены в технике китайской миниатюры. Удачный ход, подумалось Жене. Все остальные варианты выглядели бы тут на редкость пошло. А растительность написана в манере русской реалистической школы. Вышло затейливое сочетание разных народных техник, в общем и целом даже симпатичное и веселое. Ножки и боковины покрыты витиеватым сложным орнаментом с повторяющейся символикой и приглушенными цветами.

Женя заметила еще одну деталь, скорее всего, в грунтовку стола были добавлены светящиеся пигменты, отчего вся природа выглядела несколько призрачной и таинственно мерцала как лунный свет у Куинджи, придавая объема фону за березами и рябинами. Выписана растительность была прозрачными красками послойно. Один слой просвечивал сквозь другой, да еще и глубинное свечение усиливало эффект. А река серебрилась и таяла, уплывая в неведомые миры.

Фигуры же, наоборот, написаны были красками плотными, непрозрачными и выглядели на редкость материально и жизнеутверждающе. Хоть и немного плоско, все-таки решение фигур в большей степени было графичным. Эдакое торжество китайской плоти среди призрачных русских берез. На фоне реки времени.

Два разных мира и способа жизни. Такой, в общем, философский столик получился. Несмотря на явную эротичность, он имел множество подтекстов и вариантов для толкования.

— Нестандартное решение, — призналась Женя, проводя пальцем по краю столика, словно пытаясь почувствовать присутствие Марьяны. — Никогда не думала, что эротику можно так подать.

— Я, признаться, сам удивлен, — Роман Генрихович смотрел на столик с выражением восхищения и недоумения. — На первый взгляд Марьяна удружила мне нечто спорное, антикварный китч, так, наверное. Новодел очевиднейший. Но знаете, всем он нравится. В итоге даже если клиент его не заберет, желающие найдутся. Хотел поставить на поток, все, кто видел роспись, приходили в восторг. Марьяна могла бы очень неплохо заработать. Хотя, когда я предлагал ей сделать что-нибудь еще в подобной технике, она отказывалась, говорила, что ей это скучно. Не могу понять, почему.

Женя могла понять. Марьяна всегда была такой - загоралась идеей, воплощала ее с блеском, а потом теряла интерес. «Повторение подобно смерти для художника, — говорила она. — Как только начинаешь делать одно и то же, все, можно ставить клеймо ремесленника».

— А кроме столика она ничего не делала для вас? — спросила Женя, все еще разглядывая роспись. — Или, может, показывала что-нибудь?

— В последнее время нет. Только столик. Хотя, погодите, — Роман Генрихович задумался. — Она говорила, что у нее возникла какая-то щекотливая ситуация, нужен надежный эксперт. Я обещал подумать.

— И больше вы не общались.

— Нет, — покачал головой анктиквар. — А что все же случилось с Марьяной?

— Беда многих талантов, — ответила Женя. — Слишком много всего приняла.

— Надо же, она не была похожа… — он покачал головой. — Хотя сейчас сложно угадать. Молодая, талантливая, столько еще могла сделать.

— Я хочу сделать выставку, — сказала Женя. — Не поможете найти коллекционеров, у которых имеются работы Марьяны?

— Где?

— Галерея в Планетарии.

— Это где клуб и концерты?

— Да.

— После возвращения, — он кивнул. — Обязательно помогу. У меня есть несколько контактов. И я бы хотел, чтобы этот столик тоже был на выставке. Думаю, клиент не будет возражать.

Когда Женя вышла из Перинных рядов, солнце одержало временную победу над дождем. Она шла по Невскому, думая о реке на столике Марьяны. Река текла по кругу, без начала и конца. Может быть так и выглядит вечность.

Глава 30 Бешеный троллейбус (часть первая)

Женя свернула на тихую улочку, ей хотелось найти место, где не толпился народ, и можно было спокойно сложить некоторые детали. А заодно определиться с дальнейшим планом действий. В галерее сегодня концертов нет, можно считать себя свободной.

Петербургское солнце играло на фасадах, воздух пах нагретым камнем, выпечкой из ближайшего кафе и едва уловимым ароматом цветущих лип. Женя остановилась на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора. В отличие от других пешеходов, она предпочитала правила. Правила создавали иллюзию контроля, а контроль был тем, за что она держалась последние годы.

Держи дистанцию, — повторила она свою мантру.

Зазвонил телефон. Она выудила мобильник, увидела, что звонит Алиса и вернулась к действительности.

— Женя, ты где? — раздался в трубке голос.

— В центре. Что случилось?

— Тут пришел какой-то Иван, говорит, что вы договаривались, — начала Алиса. — Это тот самый? Мне впускать его? Когда ты будешь?

В это время загорелся зеленый, Женя краем глаза отметила это и сделала шаг на проезжую часть, продолжая разговаривать. Имя Ивана отдавалось в ушах, заглушая звуки города.

Внезапно из-за угла на приличной скорости вынырнул троллейбус. Он несся прямо на нее, не собираясь не только уступать дорогу, но даже снижать скорость. Женя застыла, как загипнотизированная, и лишь в последний момент отпрыгнула назад на тротуар.

— Ты чего молчишь? Впускать его? — продолжала Алиса.

— Подожди, — выдохнула Женя и принялась махать рукой водителю троллейбуса, который оказался прямо напротив нее. Его лицо не вызывало сомнений - он находился явно в другом измерении. От возмущения Женя показала ему кулак, в ответ водитель повел себя еще более странно - принялся корчить рожи.

Порода лихачей-отморозков, которые любят нервировать пешеходов, попадалась довольно часто, но среди водителей общественного транспорта подобный тип встретился впервые. Обычно пугать народ любят водители грузовиков или молодежь. А тут нормальный с виду человек… впрочем, уверенности в этом не было.

Земля вращалась вокруг своей оси, дома соответствовали нумерации, а безумный троллейбус с кривляющимся водителем уносился дальше по улице.

— Алиса, повтори. Кто пришел? — Женя поднесла трубку к уху и услышала голоса, видимо, с другой стороны шли какие-то переговоры. — Ау, ты там где?

— Женя, это Иван, — раздался в трубке спокойный голос.

Что-то внутри нее замерло, мысли заметались в панике, сталкиваясь друг с другом.

Он пришел к ним. Без предупреждения. Рядом с Алисой. Один. Зачем? Почему не дождался ее? Почему не позвонил?

Догадка обрушилась лавиной - он пришел увидеть Алису. Без свидетелей. Она бы… могла помешать или …контролировать встречу? Он все спланировал. Он манипулирует…

— Какой Иван? — закричала она. — Где Алиса?

— Иван Корсаков. Вы помните меня? — он говорил спокойно и даже с улыбкой. — Алиса рядом, все хорошо. Я стою у вашей двери, входить не буду, не волнуйтесь. Мы договаривались, вы забыли?

— О чем? — Женя лихорадочно пыталась вспомнить, действительно ли они о чем-то договаривались или это тоже манипуляция.

— Встретиться, познакомиться с Алисой, обменяться информацией, у меня есть кое-что, — он говорил так уверенно, словно так и было. — Или вы передумали?

— Почему вы пришли к нам домой?

Прежде чем он ответил, она успела поймать себя на том, что говорит слишком резко, словно обвинитель. Хотя так, наверное, и было. Но при этом она была очень далека от равновесия. Тело давало сбой, но она даже не успела испугаться, мир вокруг словно съехал куда-то.

— Дом с совой, вы сами сказали, — спокойной ответил он. — Женя, что-то случилось? Почему вы так кричите?

Она мгновенно успокоилась и тут же подумала, что это ненормально, так реагировать на чей-то голос. Он умудрялся взламывать ее защиту даже через телефон. Одним голосом. Так нельзя, нельзя верить этому импульсу…

— Давайте встретимся на нейтральной территории, я не собираюсь никого пугать, — предложил он. — Вы где?

Женя назвала адрес, прошла дальше и устроилась в летнем кафе, спрятанном в тени старых лип. Терраса была обсажена геранью всех оттенков красного, розового и лилового, создавая впечатление, что ты сидишь внутри экзотического цветка. Воздух напоен ароматом кофе и свежей выпечки.

Как в пьесе Шекспира, — подумала Женя с иронией. — Быть или не быть... доверять или не доверять... влюбляться или держать дистанцию...

— Вы замаскировались, сходу и не найдешь, — услышала Женя и обернулась.

С другой стороны цветочных ограждений стоял Иван. Его лицо в обрамлении пышно цветущей герани выглядело забавно и не излучало никакой угрозы. Волосы, слегка растрепанные ветром, падали на лоб, придавая ему мальчишеский вид, который странно контрастировал с внимательным, изучающим взглядом.

Как он может выглядеть так безобидно и в то же время заставлять меня подозревать его во всем подряд? — подумала Женя, и тут же одернула себя.

— Присоединяйтесь, — пригласила она. Ей надо было с кем-то поговорить. Только вопрос о доверии так и не разрешился.

— Чудесная девочка, — сказал Иван, появляясь с другой стороны кафе. Он двигался с уверенностью человека, привыкшего контролировать ситуацию. — Только совсем не похожа на Марьяну.

Значит, он хотел увидеть Алису, я была права.

— Почему вы пришли без предупреждения? — спросила Женя, надо было посмотреть, что он ответит.

— Мы договаривались, неужели не помните? — он смотрел на нее с легким удивлением.

— Вылетело из головы, — соврала Женя. Она была уверена, что они ни о чем не договаривались. Она бы это запомнила. Или заставила себя забыть?

— Я звонил, — он смотрел внимательно. — Женя, что с вами? У вас растерянный вид. Попробуйте рассказать хоть что-то.

Его голос снова принес ей внутреннее спокойствие, она почти не понимала смысл слов, а слышала только звук, который звучал как шум моря.

— Вы ведете себя как заполошная мамаша, — продолжил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. — Алисе что-то угрожает или в вас говорит материнский инстинкт?

— У меня отсутствует материнский инстинкт, — ответила Женя, удивляясь, как легко соскальзывает в откровенность с этим человеком.

— Принято считать, что он заложен на уровне физиологии у всех женщин, — Иван улыбнулся.

— Вы цитируете учебники прошлого века.

— Инстинкты вообще штука, не вполне поддающаяся определению, — он откинулся на спинку стула.

— Разве? — включилась она.

— Обычно мы называем инстинктом нечто, заставляющее человека вести себя определенным образом, — Иван говорил тоном лектора, но в его глазах плясали смешинки.

— В чем это нечто?

— Единой теории пока не существует, — он сделал паузу, чтобы отпить кофе. — Мак-Дугалл связывал его с эмоциями.

— И что за эмоция лежит в основе инстинкта матери? — Женя поймала себя на том, что ей нравится этот разговор и их игра.

— По тому же Мак-Дугаллу - нежность, — Иван смотрел на нее так, словно ему все это тоже нравилось.

— Она теперь занесена в разряд базовых? — Женя скрестила руки на груди.

— Вы неплохо подкованы, как я вижу, — он улыбнулся, и на мгновение его пальцы едва заметно постучали по столу. — Интересуетесь психологией?

Держи дистанцию, — напомнила она себе.

— Уже нет, — она сделала еще глоток кофе, чувствуя, как горечь напитка отрезвляет. — Психология не всегда эффективна, по моим наблюдениям.

— Если микроскопом забивать гвозди, он тоже окажется неэффективным.

— Вам удалось кому-то помочь?

— Несомненно, — он ответил.

— Было бы интересно узнать подробности.

— Например, художникам, — ответил он, слегка меняя позу и выпрямляясь. Ей был знаком этот защитный жест.

— Это как?

— Помогаю продавать работы, психологически близкие моим подопечным, — ответил он. — Своего рода арт-терапия с коммерческим уклоном.

— Посредничество?

— Не без этого, — он улыбнулся. — Сейчас вам подойдет спокойный пейзаж. Что-то с водой. Озеро в лесу, возможно.

Женя вздрогнула.

— А кому-то может не подойти нейтральный пейзаж?

— Некоторым необходима наскальная живопись.

— Она обходится дороже, — сказала Женя. — Вы всегда так работаете?

— При случае расскажу, — он сделал паузу. — А что у вас за распря с материнским инстинктом?

— Хотите сделать меня одним из клиентов?

— Конечно, — радостно согласился Иван.

И тут он на долю секунды вышел из формата деловой встречи и посмотрел на ее губы. Это было на грани фола, но настолько быстро, что даже возмутиться было нельзя.

— Но не волнуйтесь, — он чуть наклонил голову. — С вами как раз сложнее всего держаться в профессиональных рамках.

— В смысле? — Жене потребовалось усилие воли, чтобы сохранять невозмутимость.

— Мы уже опасно близко к двойным границам, — сказал он почти небрежно, но при этом не отводил глаз, и его взгляд был почти осязаем.

— Вы хотите сказать, что у нас тут полевой эксперимент? — Женя поспешно спряталась за иронией. — С границами у нас обоих, кажется, не все идеально.

— Тогда придется хотя бы следить, чтобы никто из нас в этом не утонул, — сказал он. — Профессиональные деформации - они такие.

— Будем считать, что это наш общий профессиональный риск, — откликнулась Женя.

— Все равно я в выигрыше, — он подмигнул ей, и этот жест, почти мальчишеский, мгновенно сбил пафос момента. — Материал для анализа тоже неплохая добыча для нашего брата.

— Ищете мышку-полевку для опытов? — Женя наклонила голову.

— Найти правильную полевку - большая удача, — он произнес это с видом заговорщика.

— Затрудняюсь с типом реакции на данный комплимент, — Женя непроизвольно улыбнулась. — То ли благодарить, то ли обидеться. Вы что предпочитаете?

Что ты делаешь? — спросил внутренний контролер. — Ты флиртуешь? С человеком, который может быть отцом Алисы?

— Первая реакция обычно вернее.

— Тогда вам повезло, — она отвернулась, глядя на официантку, которая собирала чашки с соседнего столика. — Так что там с инстинктами?

— Материнский инстинкт – территория спорная, — он откинулся на спинку, прячась в тени листьев. — До сих пор нет согласия в вопросе – врожденный он или приобретенный, и на чем держится стремление опекать других. Его основой принято считать желание общения с более слабым, помощь, защита и наставление на путь истинный, — он словно цитировал учебник, но в его голосе Женя уловила нотку иронии.

— Видите, фундамент - желание опекать, а не нежность, — отметила Женя. — Вы сами себе противоречите.

— Разве помощь всегда связана с покровительством?

— Но речь идет о потребности в подобном взаимодействии, — ответила Женя. — Одно дело – видеть кого-то в затруднении и помочь ему. И другое – искать более слабых, чтобы почувствовать свою силу.

— У вас нетипичное видение проблемы, — Иван поднял руки, показывая, что капитулирует, и Женя обратила внимание на его часы. Дорогие, но сдержанные, с темным кожаным ремешком, потертым на сгибе. — Не рассматривал вопрос в подобном ключе, каюсь.

Люди с дорогими часами и отточенными манерами обычно не уступают так быстро, мелькало в голове у Жени. Это тактика?

— Есть множество теорий, — она рискнула немного потроллить его, — и почему-то выдвигают их в основном мужчины. Как вам одна из них – женщины нуждаются в детях, чтобы иметь возможность хоть кем-то командовать. И материнский инстинкт базируется на ощущении власти и чувстве собственничества.

— Это крайние проявления, по ним нельзя судить, — он покачал головой. — Хотя мне доводилось видеть такие проявления материнской любви, которые больше напоминали попытку задушить.

— И что это?

— Кое-кто считает материнство разновидностью аддикции, — продолжил он, возвращаясь к своему обычному тону. — Мать не отделяет себя от ребенка, считает его частью себя, причем лучшей. Вы совсем не любите детей? — он неожиданно повернул разговор на нее.

— Я испытываю к ним нечто среднее между равнодушием и нелюбовью, — ответила Женя, удивляясь, как спокойно говорит о том, что всегда старалась не афишировать. — Они не вызывают у меня ни восторга, ни умиления, увы.

Почему я рассказываю ему это?

— А с матерью у вас какие отношения? — спросил он.

— Вопрос на засыпку, — улыбнулась она. Запах герани вдруг стал сильнее, почти одурманивающим. — Вы правы, ноги оттуда. С матерью у меня никаких отношений.

— Вы совсем не общаетесь?

— Формально и редко, — она покачала головой. — Она живет в другом городе, так что это несложно.

— У нее есть семья? — он продолжал спрашивать, а она его не останавливала, хотя вовсе не собиралась говорить на эту тему. Они мигрировали в формат сеанса психотерапии.

— Ей есть куда приложить силы, — Женя отвела взгляд, наблюдая, как воробей прыгает по соседнему столику. — И я благодарна, что росла в другой среде. Мне ее способ жизни внутренне чужд, несмотря на кровное родство.

— Простите, — Иван чуть улыбнулся, опуская взгляд на чашку. — Похоже, я снова начал вести себя, как на приеме.

— Я заметила, — улыбнулась Женя.

Глава 30 Бешеный троллейбус ( часть вторая)

— Обычно я аккуратнее с границами, — в его голосе прозвучала легкая самоирония. — С вами, кажется, уже злоупотребляю контрпереносом.

Он признает, что теряет контроль, но в контролирующем языке, — подумала она. — Парадокс.

И тут она поняла: он даже о своих чувствах говорит как ученый. Диагностирует вместо того, чтобы признать. Это касалось ее? Скорее всего, это было про его собственный страх потерять контроль.

— Главное, — пожала плечами Женя. — Чтобы это было полезно не только вам. Хотя бы для Алисы.

— Как же при отсутствующем материнском инстинкте вы решили взять Алису? — он задал вопрос так мягко, что Женя не почувствовала в нем подвоха.

— Тут особый случай, да и она практически взрослый человек уже. Мне интересны люди, которые что-то собой представляют.

— В смысле? — он наклонил голову.

— Не пустые, у которых есть что-то за душой. Талант, внутренний стержень, стремление к чему-то, — Женя почувствовала, как слова сами находят ее. — Их не так уж много. Я отношусь к ним уважительно независимо от возраста. Мне хорошо знакомы проблемы Алисы, я вижу, что могу как-то помочь. Речь не идет об удочерении или чем-то подобном, просто ее нужно несколько лет поддержать и только. Это несложно и не требует от меня чего-то героического.

— То есть вы делите людей на категории?

— А вы?

— В принципе, вы правы, — он кивнул. — Люди не могут относиться ко всем одинаково. Но Алиса – подросток.

— Что это меняет?

— Вы уверены, что справитесь? — спросил он. — Подростки кажутся себе очень самостоятельными, а на самом деле дураки доверчивые. Могут влипнуть во что угодно.

— Алиса на самом деле самостоятельная, — Женя почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на защитный инстинкт. Или материнский?

— Это может оказаться видимостью.

— Посмотрим.

— Вам никогда не хотелось своих детей? — он задал вопрос так естественно, словно они были старыми друзьями.

— Не задумывалась, если честно.

— И все же вы не бросили Алису, — сказал он. — Тогда должны и меня понять, я не могу все оставить без продолжения.

— Почему?

Вот таким голосом он и разговаривает с клиентами, наверное. Обволакивает в несколько фраз. Я рассказала ему то, что вовсе не собиралась.

— Марьяна была мне не чужим человеком.

— И ничего вам не рассказала?

— А вам?

— Ваша правда, — согласилась Женя. — Ничего не объяснила, но оставила разбираться. Знаете, как попали работы ко мне?

— Оставила в вашем тайном месте? — он произнес это с легкой иронией.

— Прислала бандеролью с запиской «никому не говори», — Женя развела руками, задев герань, и тут же получила головокружительную смесь аромата. — Что хочешь, то и думай.

— В каком случае вы бы поступили подобным образом? — спросил Иван.

— Я бы так вообще не поступила, — она покачала головой, и несколько прядей выбились, упав на лицо. Она машинально заправила их за ухо, и заметила, как взгляд Ивана задержался на этом жесте. — И уж точно бы не влезала во что-то незаконное.

— Почему сразу нарушение закона? Разве нет других вариантов?

— Вы знаете причины, по которым надо было прятать работы?

Женя на мгновение закрыла глаза, пытаясь сбросить непонятное ощущение от разговора. Оба делали вид, что держат дистанцию, и оба уже знали, что каждый из них провалился.

— Марьяна любила эффектные выходы, — он улыбнулся, словно вспоминая что-то. — Могла обнаружить, что они принадлежат кому-то известному, но ей требовалось время, чтобы сложить два и два. Потому затаилась.

— И послала их мне?

— Не хотела держать все в одном месте, — он слегка развел руками. — И это говорит о том, что она вам доверяла.

— Могла бы и больше доверить, — заметила Женя. — Вы, кстати, новости обещали.

— Я нашел остальные работы. Вернее, я знаю, где она их оставила.

— Марьяна вам что-то сказала?

— У нас в свое время было место, где мы хранили какие-то вещи, — он снова улыбнулся.

— Надо же, какие секреты, — усмехнулась Женя. — А где гарантия, что никто их не забрал оттуда?

— Кому попало не отдадут, — он наклонился, и Женя почувствовала уже привычный морской запах его одеколона. — Хранитель требует вас и Алису, Марьяна оставила распоряжение.

— Все так серьезно?

— Похоже, история все же есть, — он кивнул. — Не на пустом же месте она столько сил потратила, чтобы их спрятать.

Женя вспомнила Вэла и его слова: «Эти рисунки могут быть опасны». Вэл знал, что история есть. И он ее боялся.

Надо сказать Ивану, — мелькнула мысль. — Предупредить, что Рафалов что-то знает о работах, и, возможно, тоже ищет их.

Она посмотрела на Ивана. Он ждал ответа, чуть наклонив голову.

Что сказать – Вэл как-то причастен к этой истории, потому что я думала, что он отец Алисы? Это всего лишь ни на чем не основанное подозрение. А теперь я думаю, что ее отец ты, а Вэла интересуют рисунки. Как-то все глупо. И надуманно.

— Так вот зачем мы вам понадобились, — улыбнулась Женя, пытаясь скрыть смешанные чувства. — Чтобы получить доступ.

— Конечно, — в тон ей ответил Иван.

Женя смотрела, пытаясь понять, кто он на самом деле. Обаятельный психоаналитик, который просто хочет помочь? Человек из прошлого Марьяны, хранящий какие-то тайны? Отец Алисы, пытающийся восстановить связь с дочерью? Или кто-то совсем другой, с мотивами, о которых она даже не догадывается?

И что еще более важно - почему ее так тянет к нему, несмотря на все попытки держать дистанцию?

— Когда мы можем увидеть эти работы?

— Завтра, если вы готовы, — Иван посмотрел на часы. — Хранитель принимает только до обеда.

— Кто этот таинственный хранитель?

— Наш старый друг, — ответил Иван. — Человек, которому она доверяла. Как и вам.

— Но мне она не рассказала ничего, — Женя покачала головой, и ее волосы подхватил ветер, но она не стала их поправлять. — Ни о работах, ни о вас, ни о хранителе.

— Может быть, просто не успела, — сказал он. — Или не хотела втягивать вас во все это. Марьяна всегда была... сложной.

— Почему вы не общались?

— Она уехала, не сказав куда. Я искал ее, но... потом уехал сам.

— И вы не знали об Алисе?

— Нет, — он покачал головой. — Но я хотел бы ее узнать. Если вы позволите.

— Это решать не мне, — ответила она наконец. — А Алисе.

— Конечно, — он кивнул. — Если она захочет.

Алиса уже решила, что ты ей нужен. Она захочет. Еще как захочет.

— Завтра в десять, — наконец сказала она. — Мы с Алисой будем готовы.

— Буду ждать у дома с совой.

С другой стороны навеса закапал дождь, превращая улицу в размытую акварель. Женя наблюдала, как капли барабанят по листьям герани и рикошетом попадают в чашку с остывшим кофе. Иван расплатился за кофе, несмотря на протесты Жени, и предложил подвезти ее, но она отказалась, сославшись на еще одну встречу.

Глава 31 Тьма между строк

Этим вечером Женя все же открыла дневник Марьяны, хотя сама уже не понимала, что именно она собирается там найти. Имеет ли она право на то, чтобы копаться в чужой жизни, оправдываясь тем, что это поможет. Чему именно? Разгадать тайну картин? Тайну отца Алисы? Или ее собственную?

14 мая. Сегодня было солнце. Настоящее. Мы с И. весь день бродили по островам. Он единственный, кто всегда остается… С ним я не «подающая надежды», а просто я.

27 мая. И. не должен знать. Это разделит нас. Или уничтожит. А я не хочу его терять. Иногда кажется, что мы с ним … это как измена. Даже если он никогда не будет моим.

17 июня. В. снова говорил о своей технике, как будто это какое-то откровение. Но я видела похожие работы у Р. еще два года назад. Интересно, знает ли А.А., что ее муж не такой уж оригинальный творец? И. считает, что я должна молчать. Может, он прав. Но что делать с тем, что происходит между нами? Кажется, во мне растет новая жизнь, и это не метафора, как бы А. этого ни хотелось.

29 июня. М. обещал поговорить с А.А., но я знаю, что он этого не сделает. Трус. Всегда был трусом. И. не простит мне, именно из-за А.А. не простит… Что у них произошло с А.А.?

17 июля. Беру академический отпуск. Мама поможет с ребенком. Больше всего жаль, что ничего не могу сказать И. На В. и на А.А. плевать. Но потерять И. все равно что потерять себя…

...Когда она дошла до последней строки «потерять И. все равно что потерять себя…», блокнот выпал у нее из рук. Глухой звук прозвучал как хлопок дверцы, которую пытались закрыть слишком резко, но она дернулась и распахнулась настежь.

И., очевидно, Иван.

Иван и Марьяна. Марьяна и Иван.

Внутри поднималась волна, та самая, которую она столько раз наблюдала у других, когда рука пациента тянулась к пачке салфеток или к двери. Смешно. В этот раз «пациент» и «аналитик» сидели в одном теле. И это не выглядело благородным самонаблюдением, больше напоминало попытку спрятаться за знакомыми словами, лишь бы не чувствовать до конца.

Женя поймала себя на том, что ревнует к женщине, которой уже нет в живых. Как глупо. Как мелочно. И все же…

Все попытки обозначить по классике – ревность без прошлого, перенос ничего, кроме отвращения к собственному голосу не принести. Невозможно комментировать свое состояние, пока внутри все рвется на части.

Она закрыла глаза, чтобы успокоиться, но это вызвало обратный эффект – перед ее внутренним взором ярко вспыхнула картинка. Иван, не этот, нынешний, сдержанный и осторожный, а молодой, легкий, смеющийся, солнечный день, прогулка по островам…

Ревность оказалась мучительным чувством. Она была похожа на удар кулака под ребра, от которого становилось невозможно дышать. К горлу подкатывала тошнота, а почва куда-то девалась из-под ног. С этим невозможно было что-то сделать, можно было только наблюдать.

Телу было плевать, как она все это называет, оно запустило свой цикл – руки мелко дрожали, во рту пересохло, в глазах темнело, а в груди что-то сдавило.

…Что происходит между нами? Во мне растет новая жизнь.

С этим было ясно – речь о беременности. Но дальше начинался лабиринт, где каждая дорожка вела в тупик.

Если ребенок Ивана… он мог знать. Нет. Тут противоречие.

… И. не должен знать. Это разделит нас.

Если Марьяна не хотела, чтобы он знал, значит, правда могла быть и другой. Она действительно скрыла, и он сейчас оказался в ситуации хуже не придумаешь. Но как ребенок мог разделить их?

Марьяна спрятала Алису от человека, которого любила так, что потерять его было равносильно потере себя. Какая сила могла заставить ее молчать?

Женя узнала этот страх. Она сама уже пропиталась им. Липкий, прямо под кожей он не давал ничего сделать и шептал – молчи, молчи, если скажешь, будет еще хуже.

Даже если он никогда не будет моим.

Эта строчка была страшнее всего. Из нее вырастал чудовищный пазл: она любила его (это чувствовалось в каждом слове), была беременна (тоже очевидно), но ребенок как измена. Значит, отец не он. Должен быть кто-то другой.

В записях был еще ледяной В. Сотрудничество, от которого ее пытался отговорить Иван. Неужели Алиса – его дочь? Того, кого сама Марьяна считала холодным и чужим. Внутри что-то протестовало против этой версии, отталкивало ее как несправедливую. Пусть уж лучше она будет дочерью Ивана. Алиса, которую она знала, не могла родиться от холодного прикосновения, этого просто не может быть…

Ничего не сходилось, несмотря на даты в дневнике, выглядело как-то криво.

Ее стало накрывать новой волной, на этот раз со стороны вины.

Она сидела в тишине своей квартиры и ворошила самые сокровенные, самые болезненные строки умершей женщины как вещественные доказательства. Искала подтверждение собственным догадкам. Препарировала чужую любовь и чужую боль, чтобы хоть как-то удержать контроль над собственной.

Ни черта это не работает, отметила она. Прости, Марьяна. Я просто должна понять. Должна защитить ее. Нашу девочку.

Она понимала, что мысли все равно возвращаются к завтрашней поездке, к Ивану, который появится со спокойным, немного отстраненным лицом.

Так кто же ты, Иван Корсаков?

Лжец небывалого масштаба, который все знал. И за этим стоит какая-то игра или право собственности.

Или тот, от кого скрыли правду, и которому сейчас еще тяжелее, чем ей. И что ей делать с этими обрывками правды в дневнике? Сказать или промолчать. Непонятно, чего бы хотела сама Марьяна. Сейчас, а не тогда. Она же встречалась с Иваном, но ничего не сказала.

Самое непонятное, что вариант, который должен был бы принести облегчение, почему-то не его не приносил. Если он не отец, то кто он тогда для них и зачем делает все это? Из чувства долга перед памятью женщину, которую любил?

Правда ускользала, а перед ней было несколько иллюзорных дорог. И куда они вели, никто не мог ей сказать, даже дневник Марьяны. Оставалось двигаться на ощупь и довериться тому, чему она никогда не доверяла – интуиции.

Глава 32 Романтик в бронежилете

Машина с двумя пассажирами двигалась в направлении Сестрорецка, где обитал таинственный хранитель. Алиса сидела сзади, радуясь перспективе приключения. Женя устроилась на переднем сиденье, небольшая, но мера предосторожности. Вопрос доверия к Ивану до сих пор висел в воздухе, она так и не определилась до конца.

Почему она согласилась ехать неизвестно куда с человеком, которого практически не знает? Да еще и с Алисой? Не безумие ли это? И не могла ответить честно. Что послужило причиной? Разговор в кафе? Надежда узнать правду? Или модель его автомобиля?

Когда они вышли, и Женя увидела машину, вопрос о том, садиться в нее или нет, отпал сам собой.

Отношения с автомобилями у нее складывались трудно, можно сказать, не складывались совсем. Ее часто укачивало в легковушках, в них было неудобно, тесно, возникало немотивированное напряжение, когда она садилась в салон. Считать это клаустрофобией было бы перебором, скорее она испытывала в автомобилях дискомфорт. Только в них. Ни лифта, ни других замкнутых пространств это не коснулось.

Виновником приобретенной особенности она считала Степана, выбиравшего машины, мало пригодные к эксплуатации. Его приверженность к корытообразным моделям не имела никаких объяснений. Жене казалось, что ни один нормальный человек не стал бы и близко подходить к машине странного дизайна, больше напоминающей каракатицу, однако Степан испытывал к ним непонятную тягу. И где-то даже любовь. Это было сродни интересу некоторых людей к искусственно выведенным породам кошек и собак, имеющих изначально извращенную внешность - лысым, непропорциональным или раздутым уродцам.

В начале нового века автомобильный дизайн на какое-то время выдохся, и производители сделали вдруг странный ход - начали выпускать уродливые модели. Утюгообразные и нелепые, они походили на что угодно, но только не на нормальное представление о машинах. Наступил звездный час Степана, у него появился огромный выбор. К счастью, длилось это недолго, производители одумались, но Степана уже понесло. С тех пор он ездил только на колымагах.

Жене в его неизбывной тяге к машинным уродцам виделись проблемы с психикой, однако во всем остальном он оказался на редкость здоровым типом. Ну, бывает, нравится человеку что-то нестандартное, что тут поделаешь.

Однако ездить на агрегатах, которые появлялись в их семье, она в скором времени перестала к огромному неудовольствию Степана, который не мог понять причин происходящего. Но ей казалось, что садясь в машину, она становится персонажем какого-то комикса, настолько порой попадались гротескные средства передвижения. Салоны большинства авто были на редкость тесными и неудобными, а если и попадались элементы простора, то обязательно в неожиданных местах. Притерпеться к ним так и не удавалось.

Вдобавок ко всему манера вождения Степана имела неприятные особенности и отличалась неровностью, что создавало дополнительные трудности для привыкания. Соблюдая, казалось бы, правила, он двигался по своим законам: мог заводиться от какой-то ситуации и идти вразнос, часто дергался и был непредсказуем, что создавало дополнительную нервотрепку ему самому и водителям всех машин поблизости. Сидя рядом, ей приходилось постоянно смотреть на дорогу, с тревогой следя за происходящим, чтобы в случае чего попытаться воздействовать на ситуацию. Хотя что можно было исправить, непонятно, разве что заорать…

Нахождение в машине со временем превратилось для нее практически в пытку и отбирало так много нервных клеток, что она изобретала поначалу разные уловки с целью уклонения от совместных поездок, а потом и вовсе прекратила недоговаривать.

Степану собственная манера вождения провокационной не казалась нисколько, и ему, как и любому другому человеку подобного типа, ни за что не удавалось объяснить, что своими неровными действиями он создает сложности остальным, заставляя их дергаться, сигналить и поминать его чем ни попадя. Он этого просто не замечал, искренне полагая, что гудки соседних машин всего лишь традиция отечественного вождения, не более.

Понимание других не входило в его жизненные приоритеты. По натуре своей он был не в состоянии поверить, что вообще может быть в чем-то виноватым или кому-то мешать. Он злился, обижался, осыпал упреками Женю, но добиться изменения ее отношения так и не смог, после чего его манера общения с ней приобрела навеки сложный характер.

Сожалением по этому поводу она мучилась не слишком продолжительное время, увидев, что ничего изменить нельзя. Это не поддавалось воспитанию, разве что небольшой корректировке, да и то при желании самого Степана. А раз он всем доволен и не считает нужным что-то в себе менять, то и она вольна выбирать тактику поведения. Через какое-то время его реплики перестали восприниматься ею всерьез, шли привычным фоном. Она отстранялась от любых попыток высказывания обиды и та летела мимо нее куда-то в пространство, что добавляло непонимания. На что-то вроде анализа причин возникшей ситуации Степан был не в состоянии, и способов добиваться желаемого в его арсенале было немного, и все из далекого прошлого. Несмотря на немаленький возраст и приличные габариты, Степан так и не повзрослел, и продолжал воспринимать мир в контексте детского эгоцентризама, считая себя центром, вокруг которого обязано крутиться все остальное.

Пройдя через разные стрессовые ситуации на дорогах, Женя так устала от всего, связанного с автомобилями, что решила держаться от них как можно дальше и списывала все на свои личные особенности. Отстраненным взглядом она глядела на любопытные по дизайну авто, на безликие середнячки эконом-класса, и даже знаменитые спортивные красавцы не вызывали в ней никаких эмоций. Машина и машина, средство передвижения из пункта А в пункт Б. Существуют люди, совершенно чуждые данной стороне жизни, тоже бывает. Она прожила довольно долго с уверенностью в своем равнодушии к этой части мира.

Но было одно исключение.

Пару лет назад, когда она осваивала велосипед, ее подрезали на перекрестке. Она упала, ободрав колено, прямо под колеса огромного внедорожника. Водитель не вышел ругаться. Он просто опустил стекло и молча ждал, пока она поднимет свой драндулет и убедится, что цела.

Но тогда Женю удивила даже не выдержка и олимпийское спокойствие водителя, а машина, за рулем которой он находился.

На первый взгляд, гость из бандитских девяностых, угловатый черный монстр, словно вырубленный из скалы. Chevrolet Tahoe. Что-то в этой модели сошлось правильно, она поражала своей завершенной иррациональностью. Машина не пыталась казаться дороже, чем есть. Или быстрее. Она выглядела несдвигаемой. Это была какая-то угрюмая надежная душа, которая была понятна Жене. Внутри нее хотелось укрыться от всего как в бункере.

Потом уже она узнала, что это любимая машина спецслужб, что в былые времена считалась престижной, и что сейчас ее место заняли более легкие внедорожники. Сейчас джип в той, классической разновидности, заводили исключительно по любви. Другие соображения вряд ли могли склонить выбор в его пользу. Это был выбор романтика, даже если ему приходится носить бронежилет. Человека, который ценит что-то эфемерное и пытается его сохранить.

Когда они подошли к машине, той самой, что когда-то вызвала неожиданный эмоциональный отклик, у Жени словно включилась опознавательная система «свой-чужой» и она признала собрата по духу. Сложно не доверять человеку, который любит то же, что и ты.

— Удобно? — спросил Иван, когда она посмотрела, как устроилась Алиса, и захлопнула тяжелую дверь, отрезая их от уличного шума.

В салоне пахло старой кожей и тем самым морским одеколоном. И было тихо и безопасно, как в танке.

— Вполне, — ответила Женя, и едва ли не в первый раз за последнее время поняла, что привычное напряжение от дороги растворяется.

Манера вождения тоже внушала доверие, никакой спешки и суеты и никакого дискомфорта от нахождения в машине. Иван не боролся с дорогой, как ее бывший муж, он с ней договаривался. Создавалось впечатление, что Иван держит под контролем все, и пассажиру можно спокойно думать о чем-то своем, разглядывать проплывающие мимо картинки уличной жизни города, подставлять лицо врывающемуся в салон ветру, и вообще быть расслабленным. К таким перемещениям в пространстве она не привыкла. Не требовалось напряженно вглядываться, следить, не взбрыкнет ли в очередной раз водитель и не понесет ли его непонятно куда и неизвестно зачем.

Сидеть в машине и не волноваться - это были непривычные ощущения, и они ей нравились.

Женя скосила глаза на его профиль. Спокойный, сосредоточенный.

Но в то же время внутренний наблюдатель не позволял до конца отпустить контроль. Перемены, которые постоянно происходили с Иваном, настораживали. Одно лицо, другое, третье - он все время был разным, она не могла уловить его сути, хотя чувствовала, что в нем не должно быть никакого подвоха. Все эти разноликие Иваны объединялись одним качеством, и оно было стержнем, главным свойством натуры. А такие люди, как ей казалось, не могут нести угрозы, не должны по крайней мере.

Можно ли так искусно изображать доброту, думала она недремлющей своей частью, можно ли имитировать нужные реакции, вооружившись знаниями о природе людей, психологии и психоанализе? Подсознание не отвечало.

Такой человек не мог бросить ребенка, — подумала она вдруг. — Он мог не знать. Или его могли заставить. Но бросить, никогда. У него другая конструкция. Несущая.

Глава 33 Совпадение дыхания

Ровный гул двигателя заменял им слова. Женя поймала себя на том, что начинает жить в заданном ритме. И что пугало ее больше всего, так это то, что ей все это нравилось. И сложно было понять, то ли это ее собственный ритм, и потому ей так привычно в нем, то ли она мгновенно подстроилась под его.

— В Европе на таких моделях не поездишь, — заметил Иван, не отрывая взгляда от дороги. — Они помешаны на экономии. А здесь... здесь можно позволить себе быть собой.

Женя кивнула. Это ей было знакомо.

«Потерять И. — все равно что потерять себя...» — всплыла в памяти строчка из дневника Марьяны.

И теперь Женя понимала, почему.

Никогда и ни с кем она не чувствовала себя настолько защищенной. Это было почти физическое ощущение на уровне гравитации. Теперь смысл выражения – за ним как за каменной стеной стал ей понятен до прозрачности. Это было то самое ощущение укрытия, где можно переждать любой апокалипсис. Теперь она лучше понимала Марьяну, почему она так отчаянно тянулась к этому порядку, и почему одновременно боялась, что это не даст ей возможности творить.

Она украдкой продолжала разглядывать его профиль. Он был таким же надежным, под стать машине.

— Не надо так внимательно меня изучать, — вдруг сказал Иван. — Я не представляю угрозы.

— Простите... — смутилась Женя. — Профессиональная деформация.

— Вы ищете подвох, — констатировал он спокойно. — Пытаетесь понять, можно ли мне доверять.

— А можно?

— Смотря в чем. Довезти вас в целости - да. Рассказать правду о прошлом... — он сделал паузу. — Я сам пока не знаю всей правды.

— Ну тогда расскажите про хранителя.

— Вадим Петрович Третьяков, — ответил Иван. — Он когда-то учил нас с Марьяной рисунку.

Еще одно имя из дневника Марьяны. Все они, Иван, Марьяна, ледяной В. и А.А.там были. Это и был их круг, как сказал Иван. Надо спросить про остальных.

— Я попал туда, можно сказать, по протекции, — продолжал Иван, пока они стояли в гигантской пробке на выезде из города, — мои родители были знакомы с ним, вот и замолвили слово. Тогда я был одержим желанием стать художником.

— А что случилось потом? — осторожно спросила Женя.

— Понял, что это не лучшее занятие для меня.

— Каким образом?

— Познакомился с Марьяной.

— Марьяна отговорила вас? Звучит невероятно. Скорее, наоборот, не могу представить…

— Увидел, что такое настоящий талант… — он чуть запнулся, будто хотел подобрать другое слово, — и понял, что мне лучше заняться чем-то другим.

И. не должен знать. Это разделит нас. Или уничтожит, — снова всплыла в памяти строчка из дневника. Что именно не должен был знать Иван? О беременности? О том, кто отец? Или о чем-то совсем другом?

— Вот прямо так сразу и увидели? — поинтересовалась Алиса.

— Понадобилось время, — улыбнулся отражением в зеркале Иван, — вначале поупирался, конечно, сразу сдаваться неправильно. Но в процессе переключился на другое. Далось непросто, не буду обманывать.

— На что переключились? — спросила Женя.

— На Марьяну. — Иван глянул на Алису, раздумывая, стоит ли продолжать.

— Это как? — Алисе хотелось узнать подробности. — Расскажите, не думайте, что я не пойму.

— Увидел в ней подходящего ученика. Решил попытать свои силы.

Между нами? — вспомнила Женя еще одну фразу из дневника. Что происходило между ними?

— Вы же сказали, она была лучшая, — не поняла Алиса. — И она согласилась?

— Твоя мама была очень непростым человеком. В ней много чего скрывалось помимо таланта. А некоторые черты характера могли бы помешать развиться в полной мере ее способностям. Я не хотел, чтобы так произошло.

Мы с И. весь день бродили по островам. Он единственный, кто всегда остается… с ним я не «подающая надежды», а просто я.

Женя почувствовала укол ревности. Они были близки. Очень близки. И Марьяна ценила это.

— Непривычно, — покачала головой Женя. — Мужчины обычно переключаются на что-то свое.

— Это и было свое, исследовательское. Захотелось узнать, из чего состоит талант.

— Чтобы разложить на молекулы? — улыбнулась Женя.

— Даже на атомы.

— И как, удалось?

— С переменным успехом, — Иван повернулся к ней и подмигнул. — Зато в процессе я нашел дело, которое увлекло меня больше занятия живописью.

Женя вдруг поняла, что Иван говорит о Марьяне с какой-то особой нежностью. Не как о бывшей возлюбленной, а скорее как о... сестре? Подруге? Человеке, которого он глубоко уважал и любил, но не той любовью, которую она себе вообразила, читая дневник.

— Не жалеете, что забросили художества?

— Если на меня нападает приступ творчества, я вполне могу его реализовать. Мне польза есть, но другим показывать не обязательно. Они вполне могут прожить без моих художеств.

— Некоторые ведут дневники или пишут романы для себя, чтобы разобраться, — сказала Женя, думая о дневнике Марьяны. Писала ли она его для себя? Или надеялась, что кто-то прочтет?

— Сейчас подобной отсебятиной завалены все полки в книжных магазинах, — подхватил тему Иван. — Люди стремятся одарить других своим глубоким внутренним миром. Каждый может поиграть в творца. Да это и не так уж плохо. Лучше, по крайней мере, чем копить в себе ненужный потенциал.

— Если смотреть с этой точки зрения, возможно, вы и правы, — кивнула Женя. — Но я о другом. Людям хочется верить, что их жизнь не была совсем уж напрасной. И от них что-то останется, пусть и небольшие простенькие записи в виде дневника. Их эмоции, которые вдруг кому-то интересны.

И. не простит мне, именно из-за А.А. не простит… Женя снова вспомнила эту странную фразу. Кто эта А.А., и какое отношение она имеет к Ивану? И что Марьяна сделала такого, что Иван мог не простить?

— По мне намного приятнее быть довольным жизнью психологом, который разбирается в живописи, чем вечно неудовлетворенным творцом, постоянно завидующим более талантливым коллегам.

— Можно подумать, психологи лишены зависти.

— У них более четкая система ориентиров. Опираться на знание легче, чем на неуловимый талант, который невозможно синтезировать рациональным способом.

Женя вдруг поняла, что Иван говорит не столько о себе, сколько о ком-то другом. О ком-то, кто завидовал таланту Марьяны. Кто это мог быть? Тот самый М. из дневника?

— Тяжело отказаться от мечты? — Женю очень интересовал ответ на этот вопрос.

— В процессе приобретаешь опыт прохождения кризиса, — вполне серьезно ответил Иван. — Это ценно, поскольку кризисы сопровождают любого человека всю жизнь. Если научится правильно их использовать, можно далеко шагнуть. Мир, к счастью, не исчерпывается занятиями искусством. В нем много чего любопытного.

Женя смотрела на него и думала: вот человек, который сумел отпустить свою мечту и не озлобиться. Нашел в себе силы двигаться дальше. Который, возможно, любил Марьяну, но не стал цепляться за эту любовь, когда понял, что она любит другого. И несмотря ни на что, продолжает заботиться о ее дочери.

— Но все равно ваша жизнь крутится вокруг искусства? — спросила Женя. — Или я что-то неправильно поняла?

— Одно время хотел уйти в сторону. Сложно переключиться, если вырос среди этого. И захочешь, а не сможешь соскочить. Уже сформировалась определенная система координат.

— А что говорил ваш Третьяков? Считал, что вы все правильно сделали?

— Изначально это была его идея объединить нас и посмотреть, что выйдет. Он считал, что Марьяне не хватало вкуса и элементарных знаний, — Иван снова глянул на Алису. — Прости, что говорю о твоей маме так… и вообще… вспоминаю далекие времена.

— Нормально, — кивнула Алиса. — Мне интересно, какая она была.

— Она тогда с трудом ориентировалась в образах, многое воспринимала как ребенок - буквально, напрямую. А моей сильной стороной всегда была матчасть, тут я плавал как рыба. Разбираться в нюансах меня учили с детства. Марьяна была смешная, дико одевалась, во все яркое, с избытком. И работы у нее тогда были такие же, с упором на броскость или эпатаж, чтобы сразу все на виду.

Женя слушала и пыталась представить ту, молодую Марьяну - яркую, непосредственную, талантливую. Такую непохожую на закрытую женщину, которую она знала. Что изменило ее? Предательство этого загадочного М.? Рождение ребенка? Или что-то еще, о чем Женя пока не знала?

Кажется, во мне растет новая жизнь, и это не метафора, как бы А. этого ни хотелось. Эта фраза из дневника вдруг приобрела новый смысл. А. — это не кто-то еще, возможно та самая А. А., которая как-то связана с Иваном. Кто-то, кто не хотел.

— Вам не кажется, что это был эксперимент с заранее известным результатом? — спросила Женя. — Понятно, что могло дать Марьяне образование и прививка вкуса, но вы изначально были обречены на выход. Жестоко со стороны преподавателя.

— В любом случае мне это помогло.

— Чем?

— Понять, чем заниматься дальше. Мне при любом раскладе пришлось бы выходить из игры, но здесь я получил направление в какую сторону.

В зеркале отразилось лицо Ивана с тревожным выражением, он словно соображал, не наговорил ли чего-то лишнего, учитывая, что в салоне сидела дочь Марьяны.

Женя поймала его отраженный взгляд и почувствовала странное единение. Словно они оба хранили тайну, которую нельзя было раскрыть при Алисе. Но какую? Что он знал такого, чего не знала она? И что знала она?

— А вы с мамой дружили? — вдруг спросила Алиса, нарушая затянувшееся молчание.

Иван на мгновение замер.

— Да, — наконец ответил он. — Мы были друзьями.

— Хорошими друзьями? — настаивала Алиса.

— Практически родственниками.

Иногда кажется, что мы с ним … это как измена. Даже если он никогда не будет моим. Женя вспомнила эту странную фразу из дневника. Измена кому? Этому М.? Или... себе?

— А почему перестали общаться? — не унималась Алиса.

— Это было ее решение, — ответил он. — Она уехала, никому не сказала куда.

— Из-за меня? — спросила Алиса.

— Нет, — ответила Иван. — Из-за себя. Я тоже уехал.

Алиса замолчала, словно пыталась что-то вспомнить.

— Мама иногда говорила про какого-то Ивана, но я так, словно он не человек, а герой какой-то сказки. По ее словам он всегда... держал потолок.

Иван резко повернул голову. В его глазах мелькнуло удивление.

— Потолок? — спросил он. — Или крышу?

— Когда стены падают, кто-то должен держать крышу. Я выбивала опоры, а он продолжал ее держать.

Женя не знала, понимает ли Алиса, что именно говорит. Но ей и Ивану стало ясно, что Марьяна описала их ситуацию – она все рушит, и его в том числе, а он держит конструкцию. Это очень укладывалось и в их характеры, и в то, почему они не могли все же быть вместе.

— Она так сказала? — голос Ивана прозвучал глухо.

— Да. И еще... ей жаль.

Иван отвернулся к окну.

Теперь все становилось все более четким. Он просто держал удар. Был в ее жизни несущей стеной. И это, видимо, его суть.

Справа резко закончился сосновый лес, и машина свернула к Сестрорецку. На повороте в салон залетел ветер, смешал их запахи в общий фон. Женя зажмурилась от странного чувства, что они только что на мгновение стали семьей, той самой, которую она видела на билборде, и что тогда возникла у нее перед глазами. Но можно ли стать семьей не по крови, а по совпадению дыхания?

Глава 34 Комадир художников

Они миновали церковь с переливающимися на солнце куполами, и вслед им полетел тягучий колокольный звон. За соснами показался дом, где жил учитель, и стало понятно, что к перезвону примешиваются еще какие-то совершенно необъяснимые звуки.

Иван осторожно приоткрыл калитку, и перед ними предстало необычное зрелище. По аккуратному газону носились два черных лабрадора и выли во весь голос, совершая непредсказуемые пируэты в поисках места, куда можно было бы спрятаться.

— Я посмотрю, в чем дело, — сказал Иван. — А вы вернитесь к машине.

Женя взяла за руку Алису и повела обратно. Они ходили кругами около машины в ожидании вестей. Когда через некоторое время показался Иван, обе уже были готовы к чему угодно, несмотря на его на удивление спокойный вид.

— Все в порядке, — сказал он.

На этот раз во дворе никаких собак уже не было, хотя следы их деятельности имелись. На крыльце стоял человек неопределенных лет, мало походящий на преподавателя. Художником он тоже не выглядел. Загорелый, в бейсболке, сдвинутой козырьком назад и тельняшке, он больше всего напоминал отставного военного или моряка.

— Ну проходите, гости дорогие, — громким командным голосом сказал он, — и дайте мне посмотреть на дочку Марьяны. Сама-то она ни разу не удосужилась ее показать.

Он спустился вниз и принялся рассматривать Алису. Девочка не знала, куда деться от такого внимания, она не любила быть на виду.

— Не пугайте ребенка, — запротестовала Женя. — Лучше скажите, что у вас с собаками происходит?

— Да тут такое «неладно» делается по два раза на день. Как привезли эти колокола, так и началось. Не могут выносить эти звуки, вначале скулят, потом убегают куда-то и прячутся. Не знаю уж, что там за частоты получились на колоколах, только от звуков этих того и гляди звери наши скоро с ума сойдут.

— А мне тоже не по себе было, — сказала Алиса.

— Понимаю, — согласился Вадим Петрович. — Вера дело серьезное, я сам на старости лет крестился. Только слишком пронзительно у них получилось. Мастер, когда отливал, хотел, наверное, чтобы так и вышло. Но собак жалко.

— Ладно, в ногах правды нет, — обратился он ко всем. — Проходите на веранду, там удобнее. Ваня, ты знаешь, где что, изобрази нам чая.

Иван, которому так не подходило имя Ваня, улыбнулся, кивнул и скрылся где-то в глубине. Верандой оказалось полукруглое помещение, состоящее из одних окон. Скорее, оно напоминало студию обилием света и воздуха, сложенными в углу явно художественными принадлежностями.

— А вы, значит, и есть та самая Евгения? — теперь настала очередь Жени ежиться под взглядом командира в тельняшке.

— Та самая была Татьяна, — отшутилась Женя, — я по другому разряду.

— По какому же, можно поинтересоваться?

— Евгении, как водится, всюду лишние люди. Я одна из них.

— Ага, — чему-то удовлетворенно кивнул бодрый морячок, — значит, умная. Жаль. Когда приятная на вид девушка кидается в науку, пиши пропало.

Женю удивила манера Вадима Петровича разнообразить свою речь приговорками. Совершенно непонятно, где преподаватель рисунка с художественным образованием и замашками военного командира мог подцепить такой способ изъяснения.

— Образованная девушка что обезьяна с гранатой, — отмахнулась Женя, ей не хотелось вступать в разговоры феминистской направленности, желательно не забывать о цели поездки. — Правильно, надо держать нас в высоких темницах, чтобы не заходили куда не следует.

— Разумные слова, — согласился Вадим Петрович, — толку было бы больше. Ладно, пока чай не подоспел, скажу вот что. Можно, конечно, мимо ушей пропустить, но моя совесть будет спокойна. Я отдам все, что оставила Марьяна, она сказала вам отдать, если что, но не лезьте вы туда, мой вам совет. Марьяна по дурости затеяла непонятно что, слушать ничего не хотела, носилась с каким-то разоблачением.

— Разоблачением? — удивилась Женя. — Не понимаю, о чем речь? Мы бродим вслепую, это еще хуже.

— Значит, я была права, — сказала Алиса. — Все не просто так.

— Что такое, и ты туда же? — повернулся к ней Вадим Петрович. — А вам, юное создание, надо думать о будущем, а не дурить. Тоже упертая?

— Не знаю, — ответила Алиса, — но все равно докопаюсь до правды.

— Вот-вот, и эта туда же. Узнаю Марьяну, слово в слово повторяет. Но вы же взрослый человек, Евгения, должны понимать, куда ребенка толкаете.

— Больше не буду, обещаю, — хмуро ответила Женя. Эта история нравилась ей все меньше. — А как мне понять, что происходит, если я ничего не знаю?

— У вас есть факты, на основании которых можно обратиться в полицию, чтобы провели расследование? — вмешалась Алиса.

— Однако, — удивился командир, — тебе откуда известно о таких вещах?

— Алиса хочет стать юристом, — объяснила Женя, — у нее подход ко всему основательный. Так что, ей вполне можно доверять.

— Наснимают сериалов, а дети головы себе забивают, — пробурчал Вадим Петрович. — Ну зачем девке в таких вещах копаться? Дурь одна. А ты совсем не рисуешь? — обратился он к Алисе.

— Мне нравится в графической программе, на бумаге не очень.

— Вот куда это годится, скоро люди разучатся руками что-то делать, — буркнул Вадим Петрович. — И куда запропастился чай?

— Расскажете, что затеяла Марьяна? — вернула разговор в русло Женя.

— Марьяне где-то Бог послал кусочек сыра, — снова завел свои присказки преподаватель. — Принесла работы, глаза горят, руки трясутся. Вадим Петрович, это бомба. Это перевернет все.

— Что?

— Да кто ж ее знает. Арт-рынок, наверное. Или чью-то жизнь. Сказала: «Я нашла доказательство. Скоро будет большое разоблачение». Я ей говорю: «Марьяна, остынь, ты же вляпаешься». А она: «Нет, я должна. Ради справедливости».

Женя переглянулась с Алисой. Справедливость - опасная штука.

— А вы видели работы?

— Девяностые навскидку, академическая школа, автор - мужчина до тридцати.

— Как вы определили пол и возраст художника?

— Понять это легко, но объяснить не так просто. У меня большой опыт работы с художниками, я вижу нюансы. Женщины не пользуются некоторыми приемами, они против их природы. Вы же видели наброски, насколько я понимаю, там именно мужское видение, других вариантов нет.

Женя вспомнила рисунки, действительно, в них было что-то... жесткое. Не женское.

— А возраст?

— Со временем почерк меняется, тут явно молодой, — ответил Вадим Петрович. — Она решила разделить работы, хранить их в разных местах. И никого не посвящать в подробности. Мне она просто оставила папку.

— А вот и чай, — на веранде появился Иван с подносом.

— Что ты так долго?

— Искал тот самый бергамот, — улыбнулся Иван, ставя поднос на стол. — Но папку я не нашел.

— А как ты хотел? — сощурился преподаватель. — Я знаю правила. Пейте чай, сейчас принесу.

— Видите, я и говорил. Настоящий хранитель, — улыбнулся Иван.

— А из меня хранительница никакая, работы я прошляпила, и сама не заметила как.

Она посмотрела на Ивана, пытаясь понять, что он думает обо всем этом. Его лицо, как обычно, было спокойным, но в глазах читалось напряжение.

И. не простит мне, именно из-за А. не простит… — снова всплыла в памяти строчка из дневника. Что если А. - автор тех работ? Что если Иван знал его?

Вадим Петрович вышел и вернулся с большой папкой.

— Вот, — сказал он, кладя ее на стол. — Все, что оставила Марьяна. Но я вас предупредил - не лезьте в это дело. Ничем хорошим оно не кончится.

Глава 35 Евгений Онегин

Внутри обнаружилась пластиковая папка с креплениями, в подобных художники переносят работы. Из нее Женя вытащила еще одну, поменьше, самодельную, потрепанную, склеенную из нескольких листов плотной, чуть серебрящейся бумаги. В правом верхнем углу замысловатой вязью значилось: «Евгений Онегин». Папка была сделана в виде конверта, не имела ни завязок, ни защелок, ни других креплений. Сама по себе она уже привлекала внимание.

Россыпь листов разного формата веером улеглась на столе, открывая взору фрагменты. Разноцветные, но приглушенных тонов, со множеством оттенков и переливов.

Акварели, карандашные и перьевые рисунки, наброски, несколько листов с какими-то заготовками, похожими на раскадровки. Большинство работ казались незавершенными, словно кто-то торопился запечатлеть некие образы и старался сделать это, пока они были свежи в памяти. И в этом была какая-то магия.

Женя затаила дыхание. Перед ними лежала целая жизнь, словно бумага вобрала в себя все, что скрывалось за этим словом. Жизнь текла на бумаге, преломлялась, играла красками и вибрировала. Это и было самым удивительным - ощущение, что все, изображенное на бумаге - живое.

Незавершенность являлась частью замысла, эскизы только казались незаконченными, но в этом и состояла задумка. Ни единого штриха добавить к ним было нельзя, иначе они потеряли бы что-то важное. Художник останавливался в нужном месте, в нужный момент и с нужным нажимом.

— Вот это да, — не сдержала восхищенного возгласа Женя.

Точность, выверенность линий поражали. Легкие, воздушные, летящие образы загорались и исчезали, таяли в пространстве, уносились куда-то в свои неведомые миры. Завораживали как картинки в калейдоскопе.

Если все они имели отношение к пушкинскому роману в стихах, то художник был на редкость не привязан к тексту. Скорее вольно фантазировал на тему. Линии рисунков, стремительные и легкие, почти пушкинские. Казалось, рисунки сделаны одним росчерком пера, словно кто-то просто обвел видимый ему контур. Никакого напряжения или ощущения работы, экспромт, возникший за мгновение и тут же перенесенный на бумагу.

— А кто это? — спросила Алиса у Вадима Петровича.

— Судя по названию, персонажи из «Евгения Онегина», — ответила за него Женя. — Ты помнишь там кого-то?

— Даже я помню, хоть мне и сто лет в обед, — заявил хозяин, — но разобраться в этой фантазии сложновато. Давайте попробуем.

Они разложили содержимое по группам - отдельно карандашные, отдельно перьевые, акварель. В каждой стопке тоже сделали разделение - изображения людей, жанровые зарисовки, сценки, пейзажи. В отдельное место сложили работы, которые условно можно было назвать декорациями, очень уж все изображенное напоминало их.

Женя внимательно вглядывалась в рисунки, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Что в них было такого, что Марьяна решила их спрятать?

Три женских изображения, четыре мужских. Две женщины очень похожи, явно сестры. Татьяна и Ольга? Внешнее сходство и удивительная разница внутри. Как это удалось передать, непонятно. Легкие штрихи и намеки, чуть другой изгиб бровей, линия губ и уже совсем другой образ, хотя черты лица почти одинаковы. Взгляды разные, а разрез глаз похож.

— Больше похожи на персонажей Серебряного века, — предположила Женя и глянула в сторону Вадим Петровича.

— Я и говорю, вольная фантазия, — ответил он.

— Здесь есть кое-что, что можно считать хоть какой-то зацепкой, — вмешался Иван.

— Что?

— Часть лиц написана с некоторой долей отстраненности. Это явные образы фантазии, возможно, на тему литературного источника. А вот эти - он показал на условных Татьяну и Ольгу - они более конкретны, заметили? Мало похожи на воображаемых, думаю, у них должны быть реальные прототипы.

— И что это дает? — спросила Женя. — Найти тех, с кого их могли писать — задача еще более сложная, чем отыскать автора работ.

— Если это делалось для театра или кино, под конкретных актрис, можно поискать, вдруг отыщутся наши сестрички.

— Актрисы-сестры? — спросила Женя. — А это мысль, таких, наверное, немного будет.

— Не обязательно сестры, может быть, одна актриса играла две роли, такое практикуется.

— Шекспировские мотивы с разлученными близнецами, — задумчиво произнесла Женя, — но при чем тут «Евгений Онегин»?

— Не обязательно близнецы, могут быть две стороны одной личности, интересная работа для актера. Джекил и Хайд как крайний вариант. Ну и множество промежуточных стадий.

— Иван, не задуривай голову своими теориями, давайте лучше к работам вернемся, — проворчал Вадим Петрович.

Алиса, которая до этого молча рассматривала рисунки, вдруг подняла один из них.

— Она похожа на маму, — сказала девочка.

Женя взяла рисунок и внимательно вгляделась. Действительно, что-то неуловимо напоминало Марьяну. Не столько черты лица, сколько выражение, взгляд, поворот головы.

— Ты права, — медленно сказал Иван. — Есть сходство.

— Но это невозможно, — возразил Вадим Петрович. — Эти работы сделаны в лучшем случае, когда Марьяна только родилась.

— И как тогда это можно объяснить? — спросила Женя.

— Не знаю.

Женя посмотрела на портрет.

Это было очень похоже на Марьяну, ввязаться в опасную историю просто потому что картинка совпала.

— Эскизы и наброски принадлежит одному художнику? — решила перевести тему Женя.

— Похоже на то, — ответил Вадим Петрович.

— Но погодите, — заметила Женя, — пейзаж недавний. Он акрилом написан.

— Каким акрилом? — удивился Вадим Петрович. — Масло, и работа явно давняя. Что у вас за эксперты?

Что-то здесь не сходилось.

— Сейчас, — Женя потянулась за телефоном, — мы об этой работе говорим?

Вадим Петрович принялся разглядывать снимки.

— Похожа, но не она. Вероятно, делалась другим художником.

Женя и Иван переглянулись.

— Так, стоп, — сказала Женя. — Была еще одна работа? Похожая на эту, но старая, написанная маслом, так?

— По крайней мере, я видел ее. А эту, — он показал на фото, — нет.

— И где же она находится сейчас?

Вадим Петрович пожал плечами.

— Марьяна забрала ее вместе с другими работами. Сказала, что хочет показать кому-то.

Женя снова посмотрела на рисунки, разложенные на столе. Что в них можно было найти такого, чтобы тянуло на разоблачение?

Глава 36 Эффект торнадо

Выходило, что коллекцию разделили не на две, а на три части. А может и больше. Словно сама Марьяна инсценировала не детектив, а абсурдистский спектакль о тщете человеческих усилий. Как удалось унести их незаметно? Кому она могла отдать ту работу, которую показала Вадиму Петровичу, оставалось только гадать. Но искать надо было среди тех, с кем она встречалась в последнее время. Женя ловила себя на мысли, что разгадывает не судьбу подруги, а сюжет плохой пьесы, где все герои носят чужие имена или фигурируют под инициалами.

Разные работы, художник один. Где она нашла их, в одном месте? Или собирала в разных, пытаясь доказать, что они принадлежат одному автору? Все запутывалось еще больше. Но пока надо было разбираться с великим, могучим и до невозможности назойливым Евгением Онегиным.

Персонажей семеро. Две сестры, и в приложение к ним инфернальная красавица, холодная и бесстрастная. Равнодушные пустые глаза неживого существа, которому ни до чего дела нет, но у которого имеется власть и сила.

А.А., — тут же щелкнуло в голове у Жени. Жена «ледяного В.». Ходячая визитная карточка. Отлично сработано, Марьяна.

Мужчины. Один явно романтик, юноша бледный со взором горящим, вероятно Ленский, кудри до плеч.

«И.», — беззвучно прошептали губы. Иван. Ленский. Обреченный на смерть от руки друга. Тревожные линии обрыва над водой, темные волны внизу. Предчувствие или воспоминание?

Другой больше походил на актера немого кино, чем на Онегина. Выхолощенный и сумеречный, явно скептик и меланхолик, под стать безразличной красавице, из них бы получилась отличная пара.

«В.»? Возможно.

Остальные двое имели условные обозначения - мужчина в годах, уставший и несколько обреченный. Годился на роль генерала Гремина.

Вадим Петрович? Третьяков? Слишком буквально.

И еще один загадочный персонаж, названный спортсменом. Прекрасный развитый торс, взгляд умного зверя.

«М», — внезапно и безошибочно подсказала интуиция.

Этого вообще непонятно куда можно было отнести, разве только к персонажу из сна Татьяны, где Евгений возглавляет сборище разномастной нечисти.

Женя чуть не рассмеялась. Великий русский роман в стилистике ар-деко, разыгранный ее покойной подругой с таинственными инициалами вместо друзей. Гениально и безумно. Декорации, решенные в стилистике немого кино, замысловатые линии времен модерна, платья в стиле Ламановой… Что-то непонятное вырисовывалось из всей этой мешанины, персонажи собирались вместе, расходились, но определить, кто кому кем приходится, не получалось. Ясно было только, что жизнь у них там протекала насыщенная и непростая. Как и у их прототипов. Как и у нее самой сейчас.

На одном из рисунков условный Онегин слегка обнимал условную Татьяну, но от него исходила какая-то явная угроза. За типичным жестом расположения скрывалось что-то другое, затаившееся внутри, еще не проявленное снаружи, но уже отчетливо ощущаемое.

И тут ощущение стало физическим. Женю на мгновение пронзило чувство тревоги. Оно взялось ниоткуда, но первая мысль была об Алисе. С чего бы это. Она ведь тоже «Татьяна» в этой пьесе. Юная, доверчивая, вступающая в чужой, взрослый и опасный мир.

— Где Алиса? — спросила она, оглядевшись вокруг и не увидев девочку. Голос прозвучал хрипло.

— Я отвел ее во двор, она хотела позвонить, тут связь плохая, — ответил Иван.

Ленский. Друг. Или тот, кто стреляет в друга?

— Кому?

— Не спрашивал.

— Алиса! — позвала Женя в открытое окно.

Обнаружить девочку удалось не сразу. Она отошла от дома на приличное расстояние в поисках места, где телефон ловил бы сигнал.

— Алиса, почему ты не отвечаешь? — спросила Женя, хватая ее за руку. — Пожалуйста, не пропадай так.

— Ну я же тут.

Алиса смотрела на нее с удивлением. Но у Жени стучало в висках - она не читала эту пьесу. Она не знала, чем она заканчивается.

— Кому звонишь?

— Всем.

— Ты обещала все записывать. Может, лучше я возьму свой блокнот?

— Найти пропавшую работу или узнать, кто и когда ее видел, - это раз. Два - какие в девяностые годы были спектакли по Евгению Онегину, ну или фильмы. Что время зря терять, расписывать что-то…

— Вот поколение растет, — засмеялся Иван. — Правильно, зачем разговоры разговаривать, действовать надо. Но попрощаться не мешало бы.

— Конечно, — Алиса побежала на веранду.

И тут пьеса закончилась. Началось нечто настоящее.

— Все оказывается серьезнее, чем я предполагала, — сказала Женя, глядя ей в спину. — Надо придумать, как отговорить Алису от затеи продолжать поиски.

— Тут нужна хитрость.

— Например?

— Дать поручение, которое безопасно.

Они вернулись на веранду. Вадим Петрович что-то объяснял Алисе, показывая какой-то рисунок.

— Непонятно, как художник с таким почерком умудрился не быть на слуху. Хотя бы среди коллег, — услышала Женя, подходя ближе.

Он обернулся к Жене с Иваном.

— Вот что думаю, — сказал он. — Спился, умер или уехал.

— А вдруг человек решил заняться чем-то другим? — спросила Женя.

— Этот вряд ли. Он был востребован, эскизы же кто-то заказывал. Да и талант, обычная жизнь не для них, — Вадим Петрович посмотрел в сторону Ивана. — Как-то я видел такое. Резкую смену курса. После чего ты сбежал, Джон, помнишь еще?

Иван как-то помрачнел лицом и застыл, словно отгородился от мира. Видно было, что ему не хотелось говорить на эту тему, он бы предпочел уйти от ответа. Но командир уже набрал высоту.

— Это девочки, так? — Вадим Петрович не сдавался.

— Не надо, — голос Ивана стал совсем бесцветным.

— Девочек трудно забыть, я до сих пор…

— Мы уходим, — обратился Иван к Жене и двинулся к двери. Женя сделала знак Алисе, приглашая ее следовать за собой.

— Я как раз вспоминал недавно, — не унимался Вадим Петрович, — после того, как Макс позвонил и спрашивал про Марьяну.

— Макс? Он здесь? — подозрительно спокойным голосом поинтересовался Иван. — Спрашивал о ней? Когда?

— Месяц назад примерно, может больше.

— Если он снова втянул ее в историю, я его убью, — Иван на мгновение утратил самообладание, и в его лице проступило что-то жесткое. — Почему вы мне не сказали?

Женя в который раз поразилась столь резкой перемене в облике. Перед ней оказался совершенно другой человек, ни следа от спокойной расслабленности и способности к пониманию. Не Ленский, Не Иван, а кто-то другой. Он выглядел так, словно действительно способен был реализовать свою угрозу. Тут же.

Странный огонь, загоревшийся в обычно спокойных глазах, какой-то животный магнетизм напополам с угрозой, сделал его совершенно неузнаваемым. Женя замерла, происходящее явно выходило за рамки. Снова накрыло волной тревоги. В этом внутреннем смятении она первым делом подумала об Алисе, хотелось схватить ее и куда-то бежать. Спасти свою Татьяну от этого непонятного, кипящего яростью Онегина.

Алиса стояла у окна, застывшая в недоумении. Чтобы подойти к ней, Жене пришлось протиснуться рядом с Иваном, она старалась двигаться тихо и спокойно, как мимо спящего зверя.

Иван вдруг глянул на нее темными от гнева глазами. Она не понимала, что происходит, но внутри постоянно стучало - Алиса, Алиса, Алиса.

Вибрация нарастала, мир менял очертания, становился расплывчатым и очень далеким, она словно летела в пустоту, сопровождаемая ударами сердца, которое билось с лихорадочной скоростью, стараясь как можно скорее прогнать через себя всю кровь. Быстрей, быстрей, а то не успеешь, опоздаешь…

Она куда-то провалилась. Внутри оказалось темно и холодно. И, как ни странно, тихо. Никаких тебе сердечных выстукиваний, ни других посторонних звуков. Вообще ничего. Постепенно темнота принялась светлеть, оборачиваться туманом, который клубился где-то на периферии, собираясь вокруг непонятного образования, то ли завихрения, то ли воронки, и скорость вращения этого импровизированного торнадо постепенно увеличивалась. Поначалу казалось, что этот вихрь кружится где-то далеко, но неожиданно он оказался где-то рядом. Он наступал со всех сторон, свистел в ушах, касался лица, скользил вдоль рук. Она находилась в эпицентре бури, которая вот-вот обернется чем-то разрушительным.

Страха не было, вокруг кружил непонятный вихрь уплотненного воздуха темно-серого цвета, затем структура торнадо стала походить на дымку. В какой-то момент все вдруг вспыхнуло ярким светом, ослепило на мгновение и отпустило.

Мир вокруг перестал выглядеть напряженным. Что-то изменилось в раскладе сил, сработало громоотводом и увело большую часть разряда в землю.

Иван неуловимо двинулся и ударил по стене. По-военному, точно и жестко, боковой поверхностью ладони, словно собирался разломить стену надвое. Глаза в тот момент были сосредоточены на какой-то невидимой точке пространства и совершенно выключены из реальности.

— Джон, — крикнул Вадим Петрович, — не круши мне дом. И не пугай девушек, а то подумают о тебе неизвестно что, — добавил он более спокойно. Происходящее его не напугало.

— Простите, — пробормотал Иван, поворачиваясь в сторону преподавателя, и глаза приняли осмысленное выражение.

Ленский вернулся. Но Женя уже знала, что под маской Ленского живет Джон.

В обшивке стены образовалась вмятина, от которой лучами расходились трещины, обозначая места разломов.

— У тебя есть вкус, — улыбнулся Вадим Петрович, — это вышло художественно.

— Джон? — переспросила Женя. — Почему вы назвали его Джоном?

— Я все исправлю, — сказал Иван.

— Пусть останется, — заключил преподаватель, — это даже оригинально.

— Почему Джон? — снова спросила Женя.

— Так меня называли когда-то.

— И Марьяна?

— Да.

— А кто такой Макс?

— Он тоже из той жизни.

Из той жизни, в которой у Марьяны был полный макс. А она думала, что это не имя… из той жизни, где были Иван-Джон, Макс и А.А.. Где были тайны, от которых сбегают в другую страну. И ломают стены одним ударом.

Трещина в стене походила на провал, куда они все только что рухнули. И оттуда потянуто холодом. Но самое страшное заключалось в том, что в центре этого провала стояла Алиса.

Глава 37 Девочки в арке

Что это, черт возьми, было, пыталась разобраться Женя, пока они шли к машине. Никто не затрагивал тему внезапной вспышки и причин, ее вызвавших, хотя вопросов было навалом. Но спрашивать она пока не могла. Ее мозг работал в режиме протокола и хватался за привычную рационализацию.

Первое и главное - разговор надо перенести. Алиса не должна находиться рядом с человеком, чье состояние может внезапно измениться. Вряд ли, конечно, Иван мог чем-то навредить, но страх иррационален, тут не стоит анализировать. Раз за нее страшно, надо убирать ее из опасной зоны. Некоторые вещи не решаются разговорами.

Второй момент. Пока все ошарашены и сбиты с толку, никто не заметил изменений в ее состоянии. Конечно, правильнее было задавать вопросы сразу, по горячим следам, может, это какие-то тайные практики психоанализа, особый вид гипноза? Но пока Алиса была важнее.

К тому же никаких признаков растерянности после случившегося у Ивана заметно не было. Он выглядел таким, как и раньше. Джон растворился где-то в пространстве, словно его и не было никогда.

Что все это значит?

Иван молча завел двигатель. Женя глянула на Алису. Та сидела, не пристегнувшись. Она хотела сделать замечание, но передумала.

— Это было из-за мамы? — спросила Алиса.

Иван встретился с ней глазами в зеркале заднего вида.

— Что именно? — спросил он спокойным тоном.

— То, что вы сделали со стеной. Это из-за нее?

Женя внутренне собралась.

Иван молчал, но Женя видела, как он напряжен, видимо, старался подобрать слова.

— Да, — сказал он наконец. — Из-за нее.

Он выехал на дорогу, и он решил продолжить.

— Твоя мама всегда стояла на краю, а Макс этим пользовался. Я думал, что все в прошлом. Но если он снова появился…

— Мама говорила, что вы правильный, — сказала Алиса. — Но по каким правилам надо бить стены?

— Я испугал тебя?

— Нет, — Алиса покачала головой. — Но с мамой правда все случилось из-за этого Макса?

— Я выясню, — ответил Иван. — Но сейчас мы и едем к Степану. Нам нужна информация.

Алиса кивнула и пристегнулась.

— Мама просто не знала, что вы можете бить стены, — сказала она, глядя в окно.

Женя решила вмешаться и принялась объяснять Алисе, что она должна узнать у Степана, старалась дать подробные инструкции, как-то переключить. Она говорила, как важно узнать о спектаклях, актрисах и всем остальном, что было связано с рисунками.

Степан ждал у парадной. Увидев машину, из которой вышли Женя с Алисой, он сделал независимое лицо.

— В следующий раз вы приедете на танке, — откомментировал он их появление.

— Степа, пожалуйста, — попросила Женя.

— Какие мы вежливые.

— Мне нужна твоя помощь.

— С каких пор ты стала нуждаться в ней?

Женя начинала злиться, но постаралась сохранить нейтралитет.

— Алиса тебе все расскажет. Вот, держи, — она протянула ему папку с рисунками, взятую у Вадима Петровича. — Скорее всего, подготовительный материал к фильму или спектаклю. Девяностые. Узнать что угодно, хоть какую-то зацепку.

— И где я это должен выяснить?

— У тебя же были знакомые на Ленфильме. Прошу, это важно. Я потом к вам присоединюсь. И береги рисунки. Никому не отдавай.

— Вот как, — загрустил Степан. — Взяла ребенка, называется. А сама его снова бросаешь и бежишь неизвестно куда.

— Стоп, хватит нести чушь, — разозлилась Женя. Если бы ситуация могла ждать, она бы взяла Алису и ушла. Но медлить нельзя, иначе узнать что-то о Максе и Джоне станет проблематично.

— Скажешь, я не прав? — наседал Степан.

— Ты сам это сказал, — ответила Женя, глядя ему прямо в глаза. — Не заметил разве, Алиса на нас смотрит. Может, не стоит при ней устраивать непонятные разборки? Неужели так трудно просто взять и помочь? Поверь, если бы могла сама сделать, не просила бы. Я все потом объясню. Правда. Не злись, пожалуйста, — она глянула на Степана с надеждой.

Обещание «все объяснить» стало ее новой валютой. Она раздавала его всем, не зная, чем придется расплачиваться.

— Попробую, — он сдался на удивление быстро, — но чтобы пришла и объяснила.

— Спасибо.

— Пойдем, ребенок, — жестом защитника угнетенных Степан подал руку Алисе. — Мы сами во всем разберемся.

— Идущий на смерть приветствует тебя, — ответила Алиса и гордо вскинула голову. Ребенок быстро схватывал ситуацию.

— Непонятно, кто из них больше ребенок, — сказала Женя, забираясь в машину. — У Алисы взрослый тип поведения. Сразу все поняла, не обиделась, не потребовала объяснений. Вот оказывается, в чем секрет воспитания. Всего-то и надо иметь инфантильную и занятую собой мать.

— Есть такое дело, — рассмеялся Иван.

И снова идеальное попадание в тон. Ни тени напряжения. Поверить в то, что этот человек мог быть подвержен вспышкам ярости, казалось невероятным.

— А считается, что дети перенимают модель поведения родителей, — продолжила она, уже как психолог, наблюдающий за интересным случаем.

— Если живут с ними. Но это сильно преувеличено, обычно воспитывает среда. Алиса, насколько я понял, с Марьяной почти не жила. Вероятно, на нее оказало влияние что-то другое.

— Как вам это удается? — спросила Женя.

— Что? — не понял Иван.

— Так быстро меняться. Вы же сейчас спокойны не только снаружи, но и внутри, так?

— А… это, — улыбнулся Иван. — Долгие годы тренировок.

— Поделитесь опытом?

— Обязательно. Но, может быть, нам пора перейти на «ты»? После всего нас сложно назвать малознакомым людьми.

Женя усмехнулась про себя. Это было иронично, менять форму обращения после всего, что было. Сближение на фоне внезапной ярости, это что-то новое в психологии. Либо высший пилотаж, который ей недоступен, либо клиническое бесчувствие. И то, и другое пугало.

— Пусть будет «ты», — согласилась Женя. Но она понимала, что это что-то другое, вроде изменения дистанции в бою.

— Женя, я понимаю, ты не можешь мне доверять, не имеешь права, исходя из твоей ситуации. Но мы можем договориться о некоторых деталях, — он говорил как-то слишком дипломатично, и Женя снова напряглась.

— Например?

— Когда у людей есть общая цель, они вполне способны кооперироваться на ограниченных условиях. Можно рассказывать только то, что относится к делу и является важным.

— А откуда мне знать, что цель у нас общая?

— Резонно. Я расскажу историю, после которой ты решишь - будешь доверять мне дальше или нет. И в какой степени. Понимаю, что избежать этого нельзя, хоть и надеялся.

Он произнес это с легкой, почти театральной грустью. Начался спектакль в спектакле. «История Джона и Макса». Действующие лица: художник-манипулятор, влюбленная студентка и рыцарь-хранитель. Сюжет классический. Только Женя знала, что в этой пьесе есть акт под названием «Торнадо», который в программе не указан.

Он рассказывал ровно, без пафоса. Про моду на «Джона», про деда за границей. Фон. Декорации. Потом появился Макс. Женатый на его подруге детства, той самой А.А. из записей Марьяны. Талантливый. Беспринципный.

— Он каким-то образом уговорил ее сделать рисунки для проекта, в котором участвовал, и выдал за свои. Потом принялся воровать идеи… то, что он с ней делал, было похоже на гипноз.

Женя слушала, мысленно сверяя с дневником.

Вроде все сходилось, но для Марьяны было как-то слишком банально и скучно. Женя не представляла, что ее подругу мог соблазнить какой-то завистливый плагиатор, не складывалось картинка. Она не могла заинтересоваться пустотой. Ну или он был выдающимся…

— Он отсекал ее от знакомых, запрещал любое общение, — продолжал Иван. — Не знаю, как ему это удалось, но Марьяна собиралась бросить все и посвятить свою жизнь Максу.

— Не могу представить Марьяну в такой роли, — произнесла Женя. — Совершенно не вяжется с тем, что я знаю о ней. И что помешало такому повороту судьбы? Ты?

— Макс не собирался уходить от жены. Та тоже была ему нужна.

— И чем все закончилось?

— Он остался с женой, а Марьяна устраивала демарши. Думала, что жена его не отпускает. Всем пришлось нелегко.

— Марьяна смирилась?

— Не уверен. Но когда он уничтожил девочек, что-то в ней сломалось.

При слове девочки голос Ивана изменился. В нем появилось что-то… почти религиозное.

— Каких девочек?

— Марьяна устала сидеть без дела и написала работу. Когда она показала ее, у меня дух захватило. Ни новаторства или особой техники, ни чего-то необычного, композиция довольно проста, но в ней… имелась та самая искра божия, о которой я много слышал, но…

— Почему девочки?

— Кусок дома, темный проем, выхваченные светом две фигурки девочек лет десяти, которые держатся за руки и смотрят на зрителя. Девочки чем-то походили на танцовщиц Дега, только проще. Фигурки незамысловатые, позы тоже. Но лица… выражение определить совершенно невозможно, такого у людей не бывает, у ангелов тоже не бывает, ни у кого не бывает.

— Как это?

— Ничего особенного на первый взгляд, но цепляешься за загадку, смотришь и не понимаешь, но оторваться невозможно. Затягивает и завораживает. Словно дверь в другой мир…

Женя не услышала конца фразы. Она словно провалилась в этот мир, и узнавала арку, была там, внутри этой картины. Но теперь она слышала, как где-то капает вода, пахнет мокрой штукатуркой, и свод арки слегка вибрирует.

Она видела эту картину, чувствовала ее и понимала, что уничтожить такую вещь было чем-то большим, чем просто разрушение холста и масла. Это смахивало на ритуал.

— Почему Макс уничтожил работу?

— Не знаю. Вначале она попросила меня сохранить работу. А потом потребовала вернуть. И заявила, чтобы я не вмешивался в ее жизнь. Она была в истерике, и я испугался, что она совсем съедет с катушек. Поэтому отдал… вышло на заклание Максу…

— Должен же он был как-то объяснить свой поступок.

— Он твердил что-то про плохую энергетику картины, разрушительную. На языке искусства это всегда означает одно. Картина перестала быть картиной. В ней завелся разум. То, чего боятся все творцы, что нарисованное начинает оживать. Я хотел набить ему морду, но ограничился предупреждением… Марьяна заявила, что я разрушил ей жизнь, взяла академку и уехала. Перед отъездом потребовала, чтобы я не пытался ее искать.

— И ты послушался?

— Вообще-то нет, — Иван криво улыбнулся. — Когда понял, что она живет у матери, уехал из страны.

История подходила к концу. Развод Макса. Новая женщина, полезная для карьеры. И тут Женя задала главный вопрос, ради которого, казалось, все и затевалось:

— Вы считаете Макса причастным к тому, что случилось с Марьяной?

— Ты, — поправил он мягко. — Не могу исключить. Он был способен влиять на нее… да еще и обида. Это страшная штука, делает человека зависимым. А Марьяна не умела прощать.

— У тебя тоже обида?

— Хуже.

— Месть?

— Восстановление гармонии мира, — сказал он словно это было что-то само собой разумеющимся.

— Считаешь, что мир Макса лишен гармонии?

— Мне плевать, что происходит в мире Макса, я о своем пекусь, — хмуро заметил Иван. — В любом случае я буду докапываться до сути. Вдвоем удобнее это делать.

— Хорошо, будем кооперироваться. Мне тоже надо понять.

Вопрос доверия был решен. По крайней мере, на ближайшее время. Но Женя отдавала себе отчет, что заключила договор с человеком, чье представление о гармонии мира включало в себя торнадо ярости и вмятину в стене.

Глава 38 Архивный шифр

К вечеру позвонил Степан и обрадовал, удалось найти информацию по эскизам. Марина Денисовна, работавшая редактором на киностудии, хоть и находилась на пенсии, но выразила готовность встретиться. Задача найти автора показалась ей интересной, она скучала по прежней, наполненной и сумасшедшей жизни, по своей работе и с большим энтузиазмом взялась помогать.

Через некоторое время появились первые результаты. Работники кино привыкли все делать быстро, и для них невозможных задач практически не существовало. Они не имели права болеть, не понять задачу, не добиться результата. Потому лентяи и бездельники не приживались в индустрии, они просто не были в состоянии выдерживать бешеный ритм, в котором приходилось работать.

Марина Денисовна выложила перед ними полный отчет, к чему могли иметь отношение показанные наброски.

Режиссер Платов подавал заявку на фильм о судьбе сестер Лохвицких, поэтессы с трагической судьбой Мирры и Надежды, пишущей под псевдонимом Тэффи. Фильму вначале дали «добро», но в производство он так и не был запущен. Материалы долго пролежали в архиве, а после были востребованы тем же режиссером. Он использовал их для другой работы, действие которой проходило в тот же период начала двадцатого столетия. Но и этот фильм не был закончен, режиссер был к тому времени болен, и фильм пришлось остановить. Через несколько лет из отснятого материала друзья режиссера сделали фильм, который вышел под названием «Особняк».

Что касается набросков, они были сделаны для первого фильма. Но художник не работал на студии, а был другом или знакомым режиссера и по документам не проходил. Снова тупик.

Все, что удалось выяснить про художника, это что режиссер называл его гений академий и мой Вирджинал. Он прошел тенью и исчез, словно его и не было.

Женя поражалась, художник без имени, неизвестный никому гений, невероятные работы и полное забвение…

Она понимала, почему Марьяна могла зацепиться за его судьбу. И хотела разобраться, как так вышло, что о нем никто не знает. Его судьба странным образом перекликалась с судьбой Марьяны, такой же талантливой, и такой же по сути непризнанной. Или ее жизнь разрушилась после отправления в небытие Девочек? И после этого в ней погас тот огонь, который Женя видела на старых фотографиях. Скорее всего, Марьяна наткнулась на старые эскизы, захотела показать его миру, но кому-то это не понравилось. И потому она принялась их прятать.

Глава 39 Тот самый Макс

— Простите, зашиваюсь, — сказал Макс, не глядя на Женю. — Если бы не ужасное известие о Марьяне, не стал бы встречаться ни с кем. Через неделю прогон, а ничего не готово, всех надо строить и заставлять.

Огромный ангар на территории давно закрытого завода был превращен в выставочное пространство. Подготовительный период концептуальной акции под названием «А также в области балета…» находился в самом разгаре. Всего лишь выставкой данную затею назвать можно было весьма условно, как и все нынешние арт-события она старалась совместить все сразу в одном флаконе - картины, плакаты, куклы и манекены, пачки и пуанты, эскизы декораций - все, что могло иметь прямое и не совсем отношение к балетной теме.

В ангаре пахло фреоном, и создавалось ощущение, что ты попал внутрь холодильной камеры. Действительно ледяной, Марьяна верно подметила.

Строить и заставлять. Хороший девиз для потенциального манипулятора, подумала Женя, следуя за его нервной походкой.

— Постараюсь быть лаконичной, — ответила Женя.

— Можно вот тут пристроиться, — Макс показал на угол, в котором сгрудились кресла, не до конца освобожденные от упаковочного полиэтилена. Они напоминали синих невылупившихся бабочек. — Здесь тише и спокойнее. Нет! — закричал он и сорвался с места, — Не туда, не туда. Вот же разметка, где надо сверлить.

Идеальная метафора для всего его недоарта, отметила про себя Женя.

Вдоль одной из стен монтировалась импровизированная сцена, на которой в день открытия предполагались выступления артистов балета. Над сценой уже установили огромный экран, который должен был транслировать балетное действо в самые удаленные точки ангара, а в последующие дни дополнять выставленные арт-объекты записью спектакля-импровизации.

Макс уже успел рассказать о готовящейся выставке, и пока он носился в запарке приготовлений, Женя постаралась потихоньку разглядеть его.

Не сходилось. Образ, нарисованный Иваном, рассыпался в прах.

Да и то, что она нарисовала себе по телефону, тоже не вырисовывалось. Он говорил уверенно и долго не соглашался на встречу, ей пришлось звонить ему не один раз, применять обходные приемы, заходить с разных сторон, чтобы он в итоге согласился. Она должна была увидеться с ним лично, поговорить, составить мнение.

По дороге Женя представляла ярко выраженные мужские качества, что-то волевое и решительное в облике. Серьезный человек, которого нельзя отвлекать сторонними разговорами. Продумывала свое поведение, сложно было понять какой линии надо в итоге придерживаться, чтобы узнать степень причастности Макса к истории с Марьяной. Ясно было, что он не будет откровенничать, делиться предположениями или вообще выкладывать известные ему факты, как сделал это Иван. И все же наблюдение за его реакциями могло прояснить некоторые моменты, именно на это Женя и надеялась.

Но нарисованный воображением образ оказался не более чем очередной иллюзией. Жизнь, как всегда, преподносила сюрпризы.

По ангару бегал долговязый, слегка сутулый человек, совсем не похожий на брутального сердцееда. Коротко подстриженные русые волосы, никакой пронзительности во взгляде, глаза довольно светлые, совершенно неопределенного оттенка, черты лица слегка размыты. Разве что взгляд с небольшой стеклянностью. Не отстраненный, а именно с некоторой пустотой. Словно за глазами имелось пространство, куда входил поток и застывал там кусками оплавленного кварца. Сами глаза были лишь таможней, которая либо пропускала что-то внутрь, либо отфутболивала назад. Ничего личного, просто загрузка данных. На такого мужчину вряд ли обратишь внимание на улице, он бы не выделялся из толпы таких же пропускных пунктов, бороздящих улицы всех городов.

— Ну вот, у меня появилось небольшое окно, — сказал Макс, приглашая устраиваться в кресле прямо поверх голубоватой прозрачной упаковки. Слово окно прозвучало как выделенное место в расписании. — Что случилось с Марьяной?

— Зависимость, — устало ответила Женя.

— И давно она в теме? — слегка прищурив глаза, повернулся в сторону Макс. Выражение его лица изменилось, словно он фиксировал факт.

— Уже да. Она боролась с переменным успехом, но «тема» оказалась сильнее.

— Мне очень жаль. Но что вы хотите услышать от меня? — во взгляде не было ни капли эмоции, он просто запрашивал техзадание.

Женя чувствовала себя девчонкой, тыкающей в чучело. Она приготовила план, который оказался просто неуместным в случае Макса.

— Вы встречались недавно, — осторожно начала она, продвигаясь буквально на миллиметр к цели.

— Полагаете, наше общение может иметь отношение к тому, что случилось? — удивился Макс. Выглядел он при этом вполне искренне. В глазах наметилось легкое движение, словно он хотел сбросить попавшую соринку.

— Понятия не имею, — с такой же искренностью ответила Женя. — Но я разговариваю со всеми из ее записной книжки.

— И как успехи? — на этот раз движение наметилось в области губ. То ли усмешка, то ли сожаление, какой-то неопознанный смайлик.

— Она всем показывала какие-то работы, пыталась узнать их авторство. Мне бы хотелось найти концы этой истории, — забросила первый крючок Женя.

— Вряд ли я смогу помочь. Мне ничего не известно… об этом. Мы встречались по… можно сказать, личному делу.

Он говорил с легкими запинаниями. Дыхание сбивалось, чтобы предъявить осторожные слова. Но за этим точно стояло не волнение, скорее, зависание, поиск безопасных формулировок.

— Она ничего вам не показывала?

— Нет, — ага, легкая растерянность промелькнула. И что-то еще. Что? Удивление? Тревога? Внутри явно шла какая-то борьба и наконец слова были вытолкнуты на поверхность. — Я собирался привлечь ее к работе над нашим проектом, вот основная цель моего интереса к ней.

Вопреки первой человеческой реакции формулировка была нечеловеческая. Марьяна плохо сочеталась с понятием – цель интереса. Женя физически ощущала, что там, в заглазном пространстве куски стекла принялись шевелиться. Глаза уже не были никакими, они стали набирать цвет и стремительно темнели.

— Она согласилась?

— Сказала, что будет участвовать. — Макс прикрыл веки и вздохнул, словно перезагружаясь. — Но потом начались ее дежурные приветы, объявила, что передумала. Ждала, начну уговаривать. Но… у нас уже началась запарка.

Макс изобразил взгляд уставшего от капризов примы режиссера.

— Мне стало некогда думать о ней. Скорее всего, она обиделась. Я ей даже пару раз звонил, она бросала трубку, — снова быстрый взгляд, похожий на проверку. — И я решил отказаться от идеи совместной работы.

Он не выходил из образа человека, который строит и заставляет, и ему некогда думать о чем-то сверх этого. Все было слишком гладко, и Женя решила сменить тактику.

— Вы знакомы с дочерью Марьяны?

— Шутите? — вот он, проблеск жизни. Реакция была мгновенной и живой, изумление неподдельным. Искра в стеклянных глазах. Он не знал. — У Марьяны есть дочь?

Женя видела, как его удивление нарастает, а в глазах замигал жадный интерес. Новая информация требовала обработки. Но вот о человеке или факте?

— Алисе четырнадцать, — спокойно сказала она.

— Не может быть, — он поднял глаза вверх, словно проводил внутренний поиск по папке с датами.

— Значит, она вам ничего не сказала, — констатировала Женя.

— Простите, я сейчас вернусь, — Макс сорвался с места и убежал к монтировщикам сцены. Там он снова принялся что-то кричать про разметку. Скорее всего, новые вводные требовали обработки.

Она отстраненно смотрела на метания Макса, ловила обрывки фраз, но пребывала в это время в параллельном мире, где реальность казалась довольно странным и слегка непонятным местом, смысл всей этой приготовительной суеты все больше ускользал от нее. Мир начинал искажаться. Все начинало терять смысл. Вряд ли удастся добраться до правды, а общаться с людьми, которых постоянно надо было в чем-то подозревать, оказалось весьма утомительно.

Особенно если ты пытаешься выведать тайны у человека, чья главная тайна в том, что у него внутри ничего нет. Только папки, файлы и списки задач. Он не манипулятор, не соблазнитель и уж точно не злодей. Он не мог использовать Марьяну в романтическом смысле, просто не знал, что это такое. Она была для него ресурсом. Перспективным, но нестабильным. И когда ресурс стал менее перспективным, его просто отключили от проекта. Эффективный менеджмент как он есть.

Харизматичный Макс, который якобы производит на женщин неизгладимое впечатление, похоже, являлся персональным изобретением Ивана. Женя усмехнулась, понимая, что Иван не мог представить себе того, кто сломал жизнь Марьяне, пустым и расчетливым менеджером.

Усталость и отупение накатили волной. Ей вдруг стало жаль Ивана. Его ярость и восстановление гармонии мира било в пустоту. Макс уже забыл о Марьяне, улаживая вопрос со сверлом. Или вообще просто удалил поврежденный файл под именем Марьяна.

Ей захотелось встать и уйти. Подальше от этого холода и пустоты.

Она встала. Макс, заметив движение, обернулся.

Глава 40 Тяжелый люкс

— Простите, приходится работать с тяжелым люксом, это накладывает отпечаток, — сказал непонятную фразу Макс, вернувшись к ней. Женя на всякий случай кивнула.

Тяжелый люкс?

Это про балетные пачки или про что-то еще?

— А где сейчас дочь Марьяны? — взгляд сосредоточенный и очень внимательный. Слишком внимательный. — Что с вами?

— Здесь душновато. Алиса у меня, — Женя смотрела в сторону, на огромный экран, где балерина замерла в неестественном, болезненном шпагате.

— Хотите выйти? — Макс приближался, и Женя инстинктивно отступила. Ей не хотелось сокращать дистанцию, впускать в свое пространство эту странную смесь усталости и вдруг проснувшегося интереса.

Он двигался плавно и безошибочно, но совсем не так как Иван. Тому приходилось сдерживать внутреннюю энергию, а здесь было ощущение пустоты под оболочкой. Ему просто нечего было контролировать, заранее рассчитанная траектория.

— Сейчас пройдет.

— Воды? — Макс больше не приближался.

— Пожалуй.

Рука с бутылкой медленно поплыла в ее сторону. Ни одного лишнего движения, никаких резкостей, все плавно и мягко, взгляд, полный участия.

— Спасибо, — она отпила и немного смочила лицо водой. Физически сразу стало легче.

— А что с ней будет? — осторожно начал Макс. — Есть родственники?

— Никого, кроме меня, — Жене не хотелось пускаться в объяснения.

Я ее родственник поневоле, ты возможный родственник по биоматериалу.

— Вы в родстве с Марьяной? — напор становился сильнее, уже чувствовался нажим.

— Я в родстве с Алисой, — попыталась отшутиться Женя.

— Можно с ней увидеться?

Объект требуется для осмотра и опознания.

— И как вас представить?

— Что-нибудь придумаем, — короткий острый взгляд, оценка.

Как коллегу по цеху? Как спонсора? Как внезапно воскресшего папу? Выбери вариант, Жень, время пошло.

— У девочки нелегкая жизнь, ей и так досталось.

Дорогой Макс, аргументов недостаточно. Ну, давай, что там у тебя в запасе?

— Я должен ее увидеть.

На секунду ей показалось, что она слышит другой голос. В нем было что-то живое, даже растерянное. И от этого мысль об их встрече почему-то показалось особенно невыносимым.

— Можно узнать почему? — отбила она подачу.

Макс стоял молча и хмурился. Он застыл, взвешивая про себя варианты. Стрелки весов покачивались, но никуда не склонялись. Пауза затягивалась.

На Женю снова напала усталость. Она взяла бутылку, глотнула воды и смочила лицо. Можно еще немного поиграть в чудовищную игру, угадай, кто папа.

— Вам придется ответить, — все, теперь можно и выруливать на прямую дорогу, игры заканчивались. — Если вы действительно хотите увидеть Алису.

— Это долгая история…

— Я постараюсь вникнуть. Надеюсь, мне это удастся.

Надеюсь, Алисе не придется вникать.

И он начал. Это было похоже на речь адвоката, который выстраивает линию защиты. Марьяна и я… был женат… банальная история… Его слова были сухи, без лишних подробностей и деталей. Ни одной эмоции, пока не дошли до девочек в арке.

— Так и знал, — голос куда-то рухнул, но не от удивления, а от того, что именно это он и боялся услышать.

Девочки были угрозой стабильности системы.

— Она не забыла, — сказала Женя, и сама не поняла, зачем.

— Я не мог тогда поступить иначе, — с нажимом сказал Макс. — Не мог, понимаете? Аня с ума сходила… грозила… кричала, что сделает что-то с собой.

— При чем здесь картина? Не из-за нее же она была расстроена?

— Аня возненавидела картину. Считала, что через нее входит что-то плохое. Билась в истериках, требовала уничтожить,— Макс говорил, мучительно подбирая слова, а глаза уже были похожи на провалы с густой примесью антрацита. — И что мне оставалось? — глухо спросил он.

— Вы предпочли убрать из уравнения Марьяну, — выдавила Женя.

— Да все не так! — его голос впервые сорвался. — Аня бегала с ножницами, пытаясь ранить себя, Марьяна смотрела дикими глазами и бормотала мои девочки, мои девочки…

— А вы искали ее потом? — спросила Женя.

— Пробовал, но не нашел.

— Не нашли или не хотели найти?

Молчание было красноречивее любых слов.

— Однако это не помешало вам увидеться сейчас?

— Прошло время. Теперь многое воспринимается иначе… но почему она не сказала про дочь?

Как они в этом похожи с Иваном. Одни и те же слова… но подтекст все равно разный…

— Полагаете, Алиса ваша дочь? — спросила она.

— Есть такое подозрение.

Дальше он говорил про образование и стабильность, перспективы и ресурсы, про то, что у него нет детей.

— Вы можете еще много раз выйти замуж и завести своих детей.

— Вы собираетесь объяснять мне, что я должна делать? — она тоже не выдержала. — Вы бросили молодую девушку… вам было все равно, что с ней произошло, а теперь хотите уверить меня, что вас волнует судьба ее дочери?

Боже, что я несу.

Но она несла правду. Грязную, неудобную, не упакованную в красивую концепцию, как его балетная инсталляция.

— Вы забываете, что это может оказаться и моя дочь.

— Которая вам была не нужна столько лет, — устало сказала Женя. — Но если Марьяна не сказала вам о дочери, значит, не хотела, чтобы вы встречались.

— Откуда вы знаете, — разозлился вдруг Макс. — Может, она искала способ, как это мне сказать.

— А если Алиса окажется не вашей дочерью? Представляете, что девочка будет чувствовать? Она живой человек, а не картина, которую надо проверять на подлинность.

— Я ничего не знал о ее существовании. Теперь мог бы исправить. Почему вы не хотите дать мне даже гипотетического шанса? Может быть, это оправдает все, что случилось.

— Алиса не должна быть оправданием чьей-то жизни. Ей нужна поддержка, ее и так было мало.

— Вы считаете меня не способным на это?

— Мне надо подумать. Я вам позвоню.

Женя не могла больше вести этот странный разговор, он забрал все имеющиеся на данный момент силы. Ее выжали до предела, ощущения притупились, и состояние отрешенности снова захватывало в крепкий плен.

Она повернулась и ушла. Без раздумий, каких-то лишних слов и пояснений.

Свалившиеся новости требовали осмысления. Все снова выворачивалось наизнанку, непонятно где были правда и ложь.

Она почти бежала по этому холодному ангару мимо голубых кресел-бабочек, замерзших в шпагате балерин, мимо всей этой престижной мишуры…

Тяжелый люкс, — прошило в мозгу.

Любая ярость Ивана меркла на фоне этой бесконечной пустоты. На улице воздух с размаху ударил ее по лицу. Ей надо убежать от этого вывернутого мира, где Макс, возможно, отец. Но это было невыносимо и жутко.

Вот ты какой, зимний из дневника Марьяны. Рядом с тобой все живое становится замороженным полуфабрикатом с неясным сроком годности. Даже Марьяна, с ее горячим южным теплом, не смогла растопить эту вечную мерзлоту. И то, что фамилия Макса была Винтер, становилось еще одним капризом мироздания. Зима как она есть. Марьяне даже придумывать не пришлось.

Сейчас главное - успеть уйти. Она почти неслась. Спасалась бегством.

По дороге она придумает, как ей сказать Алисе о том, что ее цивилизованное будущее упаковано в стерильный пластиковый контейнер под названием Макс Винтер.

Глава 41 Воронья голубятня

Как ни хотелось зарыться в первую же попавшуюся нору и затихнуть там до наступления следующей геологической эры, с этим пришлось повременить. Надо было в галерею. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что привычный мир с выставками, счетами и каталогами все еще существует, а не рассыпался в прах после разговора с Максом.

В парке, который окружал Планетарий, сегодня оказалось неожиданно тихо. Обычно летом там переливалась бурная жизнь, открытые кафе заполнялись под завязку, люди торопились использовать по максимуму погожие дни, которых в Петербурге набиралось не так уж много.

День выдался заманчивым, солнечным с небольшим ветерком, приветливо разгоняющим жар и приносящим ощущение свежести. Но никак не удавалось сбросить взвинченное состояние, которое появилось после разговора с Максом. Оно не просто тревожило, а потряхивало и качало, словно она только что сошла на землю после прохода по подвесному мосту и никак не могла уловить новый ритм передвижения тела в пространстве. Все же небольшое укрытие надо было найти.

Она свернула на дальнюю дорожку, в воронью республику, куда приходила, когда требовалось не думать, а наблюдать. Вороны не ждали от нее никаких решений, только хлеба.

На траве кучковалась знакомая стая, они оживленно спорили о чем-то на своем каркающем языке. Женя порылась в сумке. Там нашлась булочка, скорее всего подкинутая Алисой. Женя раскрошила мякиш и бросила в траву. Птицы тут же сорвались с места и принялись выяснять, кто имеет больше прав на еду.

Прямо как мы все, — улыбнулась Женя.

Непонятно, почему люди так не любят ворон. Остальные птицы как птицы, а тут всегда настоящие спектакли со своей драматургией, выразительной походкой, мимикой и своеобразными манерами.

Женя выискивала среди них свою любимицу, которую называла Матильдой. Та стояла в стороне, не участвуя в общей дележке.

— Хорошая птица, самостоятельная, — раздался голос рядом.

Женя обернулась. Рядом стоял Матвей Ильич. Именно его сейчас не хватало.

— Что вы тут делаете? — спросила она.

— Да так… шел тут мимо… смотрю...

— Вы любите ворон?

— Птица любопытная, ее бы к делу пристроить, был бы толк, — серьезно сказал он, глядя на стаю.

— Как можно пристроить к делу ворон? — удивилась Женя. — Дрессировать собрались?

— Да ну, что за глупости. Хотя надо подумать. Прямая выгода - содержать не надо, кормить тоже, все сами добудут. Не тех птиц голубятники прикормили… — закончил он.

Воронья голубятня. Звучало многообещающе.

— Может, вам к ним податься? — Женя почувствовала зарождающуюся надежду.

— А живопись на кого оставить? — надежда умерла, не успев родиться. — Каждый должен заниматься своим. Вы, например, ворон прикармливаете вместо того, чтобы мужа нового искать. Полезнее было бы.

Женя растерялась. Логика Матвея Ильича была непредсказуема.

— Матвей Ильич, вы меня смущаете.

— Да нет же! Вам счастья привалит, вот увидите. Вы мне давеча своим Пикассо угрожали… а ведь он много в чем начудил, не большого ума человек. Представляете, что было бы, если бы он не голубку нарисовал, а ворону?

— Теряюсь в догадках, — честно призналась Женя, чувствуя, как траектория диалога уходит в абсурд.

— История пошла бы другим путем! — торжественно провозгласил он. — Эффект бабочки, строго по Брэдбери. Раздавили бабочку и понеслось. А тут ворона! Глядишь, не Пикассо ваш был бы в классиках, а иные гении.

— Не на Белкина ли намекаете? — улыбнулась Женя, уже вовлекаясь в игру.

— Ну… и мы с ним.

— И вы тоже? — на лице Жени расплылась улыбка.

— А кто, по-вашему, этому оболтусу картины придумывает? Пушкин, что ли? Я, может, и не гений, но воронежский… есть немного.

— Да вы гигант… — ее восхищение было уже почти искренним. В этой альтернативной реальности все было проще.

— Есть немного. Вам бы еще одуматься. Не тем вы заняты, Евгения… — он приблизил к ней свой пытливый лик, — не тем…

Женя не знала, как реагировать. Непонятно, всерьез он или это такая манера шутить. Он сбивал ее и отвлекал от процесса. На всякий случай она решила сделать вид, что уходит.

Сейчас ей требовалось уединение. И чтобы никаких вороньих голубятен… Небольшая передышка, отдых. Минут на десять хотя бы…

— Не тем… — повторил он шепотом и отступил. — Ладно, не буду вас смущать. Птичек покормите. Они, между прочим, умные. Чужаков сразу видят. И подлецов… тоже.

Он кивнул и зашагал прочь, оставив Женю в полной прострации.

Чужаков видят.

А кого видит она? Макса? Ивана? Саму себя, прикидывающуюся непонятно кем.

Она не была готова, что Макс окажется пустой оболочкой, а не носителем зла, которым он выглядел в интерпретации Ивана. Просто слабый человек, который выбрал путь наименьшего сопротивления когда-то. А теперь увидел способ что-то наверстать. Это было не страшно, а горько и по-человечески мелко.

Она злилась на Ивана. Если бы она не считала Макса такой отъявленной беспринципной сволочью, разговор дался бы легче. Не пришлось бы думать о подтекстах, вторых и третьих смыслах, играх на выбывание и способах лжи.

Но больше всего удивляло, что они с Иваном были неуловимо похожи. Это что-то объясняло, но больше настораживало. Они, каждый по-своему, решили проблему. И дальше жили как умели, прикидываясь живыми. Один сжег себя дотла и перенес фокус на других, а другой заморозил и поместил в контейнер. Защиты разные, но суть одна. Они оба не выдержали столкновения с Марьяной. С ее талантом, хаосом, нарушением любых правил. И теперь ей придется находить общий язык с обоими, потому что и тот и другой имели отношение к Алисе. И судя по всему, любой из них мог оказаться ее отцом.

Она сидела тут, среди ворон, решала судьбу ребенка, а жизнь подкидывала ей разговоры об эффекте бабочки. Девочка хотела найти отца. Отец, возможно, хотел найти дочь. Казалось бы, хэппи-энд. Но почему он царапал душу, как этот вороний крик? В этой истории не хватало самого главного, без чего никакой счастливый конец невозможен - Марьяны. Любой финал в ее отсутствии выглядел предательством.

Привычная суета, когда она добралась до галереи, включила ее в нормальную жизнь. Она тоже спасалась работой, когда становилось слишком трудно. Каталоги и папки не требовали сложных решений о чьей-то судьбе. По инерции обшарила кабинет на случай завалившихся работ, словно надеялась найти не пропавшие работы, а свою прежнюю понятную жизнь. В которой самой большой проблемой была выставка протеже Матвея Ильича.

Она пришла в себя после звонка от администратора Вэла. Похороны послезавтра. Регламент, список, место. От нее требовалось дополнение по фамилиям. Внутри все сжалось. Мир напоминал о себе самым жестким и бесцеремонным образом. Она взяла себя в руки, дополнила список. Последним в нем значился Иван. Не позвонить ему лично было бы некрасиво.

Глава 42 Анатомия предательства

— Ты встречалась с Максом, — услышала Женя после небольшой паузы, которая потребовалась Ивану, чтобы принять сообщение о похоронах.

— Нужно было составить независимое мнение, — она не стала увиливать.

— И как, удалось?

— Дописываю заключение, — ответила она.

— Не поделишься?

— По телефону? — удивилась Женя.

— Могу подъехать, скажи куда.

— Я в галерее.

Женя начала прикидывать, какое решение подошло бы для выставки Марьяны. Как назвать, расположить работы, какой вариант подсветки. Хотелось чего-то жизнеутверждающего, а не печального. Нужно что-то камерное, но в то же время броское. А чего бы хотела сама Марьяна? Конечно, ей по душе было бы что-то яркое и переливающееся, ей нравилось быть замеченной.

Что сделать центром? Портрет самой Марьяны, выставленный на подиуме? Чтобы в лучах подсветки она выглядела живой, присутствующей на своей выставке? Но где найти такой портрет, чтобы он подходил по требованиям?

— А у вас красиво, — услышала она голос и обернусь. В арке галереи стоял Иван. Свет падал сзади, очерчивая его силуэт и оставляя лицо в тени.

Надо же, все это уже где-то было. Я это видела, темноту, свет в арке, фигуру на границе двух пространств… что-то нехорошее…

Ну да, вспомнила она, это же работа Марьяны. Та самая, уничтоженная Максом. Девочки в арке. Именно так она представляла себе ее по рассказам Ивана. Темнота, арка и нечто, выхваченное светом.

— Не двигайся, — попросила Женя, отступая назад. Потом переместилась влево, чтобы лучше рассмотреть фигуру из этой точки. — Показалось, что вижу ту работу с девочками.

— Пока мало что понял.

— Давай поменяемся местами. Я встану в арке, а ты посмотри. Скажешь, похоже или нет.

— Ты не тянешь на маленькую девочку со своим ростом, — он улыбнулся.

— Я имею в виду состояние, ощущение.

Они поменялись местами. Иван встал на ее точку, замер. Женя закрыла глаза, стоя в арке, пытаясь прочувствовать, каково это - быть выхваченной светом, оставаться единственным ясным пятном в темноте.

— Что-то есть, да, напоминание, образ. Ты права, — сказал он тихо.

И тут ей пришла идея, смешная и трогательная одновременно.

— А ты не мог бы написать кое-что для выставки? Эту арку и фигуру в ней. Чтобы создать эффект присутствия Марьяны.

— Женя, я не пишу картин, — он покачал головой. — Это было давно. И это… не то, что я умею.

— Ты говорил, что учился…

— И бросил. Понял, что из меня выйдет отличный ремесленник и посредственный художник. У меня нет той самой искры. Я могу идеально выстроить композицию. Но я не могу заставить ее дышать. Макс, кстати, мог. Воровать чужие искры - это его специализация.

Он сказал это без злости.

— Я не нашла в Максе ничего из того, что ты так красочно расписал, — рискнула продолжить тему она.

— И что же ты увидела?

Женя медленно выдохнула, закрыла глаза, будто пытаясь поймать равновесие.

— Ты будешь злиться, наверное, но мне показалось, что вы с ним похожи.

Она ждала взрыва. Но Иван лишь глубоко вздохнул, как человек, уставший от давней, ноющей боли.

— Что он тебе сказал? — спросил Иван

Она пересказала. Версию Макса про Аню, ножницы, истерику, про невозможность выбора.

— Что? Аня не трогала девочек, — сказал Иван тихо, глядя куда-то мимо нее.

— Ты откуда знаешь?

— Я хорошо знаю Аню, мы прожили несколько лет после того…

— Вы выбираете одних женщин, а говоришь, нет сходства.

— Ты пытаешься меня спровоцировать?

Она сама не понимала, что делает, и что именно хочет узнать. И вдруг она увидела эту сцену, с ножницами в новом ракурсе.

— Ты… ты был там?

Он не стал отрицать.

— Я пришел позже, ближе к ночи, — тихо сказал он. — Собирался забрать картину от греха подальше, подозревал что-то. Дверь была открыта, Марьяна уже убежала. В комнате стоял Макс с безумным видом и завершал свой ритуал. Он кромсал картину ножницами, а Аня плакала на диване.

Женя закрыла глаза, представляя себе происходящее.

Все снова переворачивалось с ног на голову. И она уже не знала, хочет ли узнавать что-то еще. Все теории рассыпались. И о слабом Максе, и о защитнике Иване, и об истеричной жене…

Что же там было на самом деле?

— Почему ты не сказал мне этого сразу?

— Потому что это только половина правды, — Иван посмотрел на нее.

Женя хотела что-то сказать, но не смогла.

— Что еще? — спросила она наконец.

— У меня тогда был шанс это прекратить. Если бы я врезал ему, хоть что-то от картины бы еще осталось. Но я просто стоял и смотрел на это…

— Ты винишь… себя?

— В каком-то смысле я понимал, что он делает. Чтобы не было так мучительно… ощущать себя ремесленником рядом с этим… это было непереносимо… для меня тоже…

Женя поняла, что для нее тоже непереносима такая степень откровенности. Это было страшно… и непонятно… он винил себя за то, что был отравлен этим ядом… считал соучастником, хоть и не сделал ничего…

— И потом, — продолжил он, — когда она уехала, я… искал ее, хотел увидеть, осталась ли в ней после всего та самая искра… но опоздал… как всегда…

Он отвернулся, подошел к картине на стене.

— Ты сказала, мы похожи, — проговорил он, не оборачиваясь. — Так и есть. Мы оба любили ее. И каждый по-своему предали. Он действием. Я бездействием. Разница только в степени подлости.

Эта неудобная правда действительно меняла все. Теперь Женя понимала, что Марьяна оказалась в центре странного любовного треугольника, замешанного на зависти. Мужчины, которые любили ее, не смогли вынести таланта любимой. И каждый из них нес теперь свое наказание за этот грех.

— Поедем ко мне, поговоришь с Аней, — сказал Иван.

— Она у тебя?

— В наше время для разговора существуют мессенджеры. Просто здесь говорить будет не слишком удобно. Все выводы сделаешь потом.

— Хорошо, — наконец сказала Женя. — Поговорим, если ты считаешь это важным.

Иван кивнул, не оборачиваясь.

Так вот откуда возникло это ощущение призрачности, этого зыбкого мира, в котором она теперь жила. Когда в эпицентре происходит предательство, особенно тихое и молчаливое, то реальность вокруг этого места заболевает. Она становится проницаемой для призраков, для образов из уничтоженных картин, для невысказанных обвинений. Они не просто разрушили жизнь Марьяны, они пробили дыру в обыденности, и теперь в эту дыру затягивало всех, кто к ним приближался. Главное, чтобы туда не попала Алиса.

Глава 43 Отец Джон

Иван шел, не оглядываясь. Казалось он идет не куда-то, а чему-то навстречу, не давая ни единого шанса сомнениям. Непонятное напряжение выдавала взвинченная походка, наклоненная вперед голова и странноватые манипуляции с руками, словно он не знал, куда их пристроить. Что-то он прилично разнервничался, думала Женя, глядя на танцы руками, неладно это.

Сумрачный холл встретил их тишиной, и неясные блики скрытой подсветки выхватывали временами вытянутый силуэт, стремительно приближающийся к выходу. Расстегнутая рубашка, надетая поверх футболки, не успевала за хозяином, плыла позади импровизированным шлейфом, мягко обтекая воздушные слои. Фигура слегка вибрировала, вокруг нее явно сгущалось пространство, становилось тягучим и плотным.

Женя шла следом, глядя как завороженная на эту спину, которая, казалось, существовала сразу в нескольких измерениях. То мелькнет четкий контур, то вдруг все становится зыбким и дрожащим. Голубоватый туман делал его фигуру практически нереальной, больше похожей на призрачное видение. Он словно жил сразу в двух реальностях – сегодняшней и параллельном коридоре того самого вечера, о котором только что говорил.

Ох уж эти психоаналитики… — попыталась она мысленно пошутить, но шутка застряла в горле комом.

Это не были какие-то психотехники, все больше походило на сбой. Человек, посвятивший жизнь починке чужих душ, нес в себе такую трещину, что она начинала искривлять мир вокруг.

Прохладный воздух улицы принес облегчение. Впустив в легкие несколько порций свежести, Женя почувствовала себя лучше и к ней вернулась способность соображать. Она остановилась около машины, раздумывая, стоит ли заглядывать дальше в эту бездну или вежливо отказаться?

Она дышала, подставляя лицо мягкому движению воздуха с легким ароматам полыни и можжевельника, с горьковатыми и терпкими нотами, все это что-то ей напоминало, но картинка в памяти так и не появлялась. Где-то она уже стояла так, ловя запахи и тоже что-то пытаясь понять. Но где это было?

Надо отойти в сторону, — решила она. Сейчас придумаю вежливый повод и уеду домой, к Алисе, к нормальным каталогам и счетам.

— Прошу тебя, садись.

Женя увидела его растерянный взгляд, и ей стало не по себе. В конце концов, он не просит о чем-то ужасном, всего лишь выслушать историю с другой стороны, если для него это так важно, я сделаю это. Если это поможет с чем-то разобраться.

В этот миг она поняла, что не может винить его в чем-то, даже если он сам себя не простил. Но она знала, что такие раны невозможно вылечить, с ними надо просто научиться жить.

Она села в машину, прикрыла глаза.

— Я устала сегодня, извини. Вот кто, спрашивается, тянул меня за язык? Зачем я сказала Максу про Алису?

— Что?!!

— На дорогу смотри, пожалуйста.

— Я не допущу этого.

— Интересно, каким образом?

— Разберусь как-нибудь.

Фраза прозвучала жутко. Потому что в его терминологии это означало, что он снова станет Джоном и примется крушить стены.

— А вдруг она действительно его дочь? Может, так будет лучше для нее?

— Нет.

— Можно подумать, тебя кто-то будет спрашивать. И почему ты ведешь себя так, словно имеешь права на Алису. Она хотела найти отца, я и не думала, что это возможно в принципе. Проводила беседы, что не обязательно знать и все такое. А тут…

— Скажу Алисе, что я ее отец.

— Здравствуйте, отец Джон.

— По-моему, нормальная идея.

— Вы как дети, все пытаетесь поделить игрушки. О ребенке бы подумали.

Он резко повернул к ней голову. Машина дернулась.

— А о ком я думаю, по-твоему?! — его голос сорвался. — Я думаю о ней каждый день. И о том, что если бы я тогда… если бы я был хоть немного другим… может, она была бы жива. И ее дочь не осталась бы сиротой…

— Она и при ней была сиротой, — тихо сказала Женя, понимая, что это правда.

— Алиса - последнее, что от нее осталось. И я не допущу, чтобы она попала в его руки, ни за что, — он резко вывернул руль и припарковался на первой же пустой площадке, заглушил двигатель.

Он смотрел куда-то за лобовое стекло, и, очевидно, видел там что-то свое.

— Он уничтожил Марьяну, — наконец сказал он. — Через картину. Она была доказательством, что в мире есть что-то настоящее, не украденное, не вымученное, а подлинное, рожденное из любви. А я смотрел на это и ничего не сделал. Наблюдал. Великий наблюдатель. Отец Джон.

Женя молчала. Что можно было сказать человеку, который приговорил себя к пожизненному чувству вины?

Она осторожно дотронулась до его руки, сжатой на руле. Просто чтобы обозначить, что он не один. Она тут, с ним и его ужасом. Он вздрогнул, медленно разжал пальцы и повернулся.

— Прости, — прошептал он. — Я не должен… это не твоя история.

— Уже моя, — ответила Женя. — Потому что теперь в ней есть Алиса.

Глава 44 А.А.

— Привет, Джон.

На экране появилось лицо. Изображение то появлялось, то исчезало, вибрируя неясными контурами, и наконец установилось. Женщина с убранными наверх волосами, светлым взглядом и тихими движениями улыбалась с экрана монитора. Она выглядела идеальной картинкой из журнала. Рядом мелькнуло детское личико, послышался смех.

— В этом возрасте им не нравится, когда мама занята кем-то другим, — сказала Анна с легким, извиняющимся вздохом. — Сейчас я его переключу на что-нибудь.

— Не извиняйся, мы в курсе проблем молодой матери, — отозвался Иван.

— Особенно ты, — засмеялась Анна. Смех был легким, серебристым и звучал как дополнение к идеальному образу.

Женя наблюдала. Старые друзья, связь между которыми сохраняется, даже ели они не общаются годами. Они обменивались репликами, задавали вопросы, но все это больше напоминало отлаженный ритуал, где Анна играла роль немного уставшей всепрощающей подруги, а Иван вечно извиняющегося друга.

— Аня, я хочу тебя кое с кем познакомить, — Иван обернулся и помахал рукой в ее сторону. — Это Женя.

— О, неужели? — улыбка Анны стала чуть шире, в глазах промелькнуло что-то цепкое.

Иван обернулся и помахал рукой в ее сторону.

— Это не то, о чем ты подумала. Женя, — позвал он, видя, что она не решается двинуться дальше, — иди сюда.

Иван подвинул ей кресло.

— Женя – подруга Марьяны, — продолжил Иван, опускаясь в кресло рядом.

— Джон… зачем это нужно?

— Марьяна умерла. Обстоятельства… странные. Мне нужна твоя помощь.

— Я живу далеко. И не хочу… — Анна отвела глаза, поправила прядь волос. Жест был слишком естественным. — О, господи, я давно все забыла.

— Макс находится здесь.

— При чем тут Макс?

— Он сказал Жене, что это ты уничтожила картину Марьяны.

— Ну, значит, ему так проще, — вздохнула Анна. — Вань, пусть говорит, что хочет.

— Хочешь взять на себя его грехи?

— Я не буду ввязываться в споры о том, кто и что делал когда-то. И ты бы оставил. Сколько можно себя винить?

И тут Женя заметила нестыковку. Анна говорила о прощении, но ее глаза были холодными, словно она забывала включать подходящее выражение. И ее слова звучали как заученный текст.

— Почему ты не можешь просто сказать, как все было? — спросил Иван.

— Мы же не в зале суда, где свидетели обязуются говорить правду и только правду.

— А в остальное время нужно лгать? — устало поинтересовался Иван.

Выглядел он каким-то разбитым, или, скорее, бесцветным, словно в одночасье из него ушли все краски разом, оставив только сизую дымку. Нажатый кем-то стоп-кран перекрыл какие-то артерии в его организме и загрузил в непонятной точке пространства, где происходили одному ему ведомые преобразования.

Они говорили, и в голове у Жени мелькали разные картинки, где ножницы переходили из рук в руки, и обе версии были правдой. Но главное, что Женя поняла отчетливо – Ивана там не было. И его вина взялась из чего-то другого.

Он смотрел потухшими глазами перед собой, и во всей его позе ясно читалось уныние. Женя не понимала, как реагировать на все это.

— Ваня, это было ужасное время, все были не в себе. Творили ужасную дичь. Я вообще смутно все помню, и вообще… это выше моих сил, вспоминать…

— Прости, я не хотел причинять боль, — виноватым голосом сказал Иван.

С какими бы демонами он ни сражался, сейчас он готовился принять свое поражение, отступить, чтобы никому не сделать еще больнее.

Боль эта ощутимо разливалась вокруг, становясь черной дырой, способной свернуть мир. Горьковатый запах появился где-то неподалеку, снова повеяло чем-то смолистым с легкой примесью дыма, словно где-то уже зажигали погребальный костер. Кого надо будет оплакать на этот раз?

Боль разливалась по оголившимся нервам, палила клетки, которые взрывались яркими фейерверками памяти и исчезали в бархатно-синем небе, оставляя за собой тающие светящиеся следы. Звездная пыль наших желаний. Несбывшихся надежд. Ненужных ожиданий. Разбитых сердец. Яркие подпалины радужных эмоций вспыхивали фантомными искрами на сетчатке, прыгали внутрь глаза, заползали на подкорку, чтобы навечно поселиться там, в глубинах памяти, и обжигать леденящим холодом каждый раз, когда в воздухе повеет можжевельником.

Наблюдать за этим самоистязанием было выше ее сил.

— Аня, выслушайте меня, — осторожно произнесла она, глядя на напряженное лицо по ту сторону монитора. — Макс виделся с Марьяной.

— И как я должна реагировать? — Анна была готова отключиться без объяснения причин.

— Марьяна не идеальна, мы все это знаем. Но она была живым человеком, который что-то чувствовал и чего-то хотел. Ее не любили окружающие, и она не слишком баловала их своим участием, но ей многое прощалось за талант. У нее имелись разнообразные заскоки, но это ее личное дело, я не собиралась туда влезать, так вышло. Она собрала какие-то работы, хотела установить авторство. Потом сорвалась и оставила мне в наследство все это. Но главное, что у нее есть дочь, и из-за нее я не могу бросить все, как бы мне этого ни хотелось.

— У Марьяны есть дочь?

— Алисе четырнадцать, и когда сегодня я сказала Максу о ней, он решил, что она его дочь и захотел взять к себе.

— Вот как? — лицо Анны застыло, она стала похожа на манекен.

— Я ничего не знаю о Максе, но мне не хотелось бы отдавать девочку человеку, который может поиграть в папу, а потом бросить. Именно потому я и хочу узнать о нем больше. Можно ли ему доверять?

— На вашем месте я бы не рискнула отдавать ему ребенка.

— Можно подробнее?

— Ладно, я скажу, хотя обещала молчать. Макс связывался со мной недавно как раз по причине установления авторства работ.

— Почему ты мне ничего не сказала? — отмер сидевший изваянием Иван.

— Он просил молчать, говорил, это очень важно.

— Понятно, — ровным голосом сказал Иван.

Что-то рушилось в его мире, это отчетливо ощущалось по напряженной позе, бесстрастному лицу и отстраненному голосу. Он старался ничем не выдать эмоций, только глаза замерзали с каждой минутой.

— Прости, я дала слово. Я не могла.

— Ну да, все вокруг повязаны словами.

— Вань, ну откуда мне было знать, что тут такая история.

— Макс сказал, что встреча с Марьяной из-за его проекта, — задумчиво сказала Женя. — Значит, обманывал.

— Я предупреждал, — Иван говорил словно бы самому себе.

— Он умеет быть убедительным, это так, — включилась в разговор Анна. — Я тоже долго верила…

— Как насчет авторства? Тебе удалось узнать, кому они принадлежали? — сменил тему Иван.

— Я отправила его к отцу, он должен был помочь. Хочешь, позвоню, узнаю. А лучше сам с ним свяжись.

Анна оживилась, словно хотела показать лояльность. Спектакль продолжался. Женя была в нем лишь зрителем. Но картину она уже сложить могла. Макс советовался с Аней по поводу работ, значит они в контакте, и ее нежелание что-то ворошить выглядело на этом фоне стратегией защиты. Она словно пряталась за ним как за ширмой, и чему на самом деле верила, и что хотела скрыть, в принципе было уже не так важно. Иван все это время считал Анну жертвой, но сейчас ему сложно было продолжать смотреть на нее так. Он понимал, что она лгала ему. И возможно, не только в этом.

Когда связь прервалась, в комнате стало очень тихо. Иван продолжал сидеть, глядя на темный экран, из которого тянуло холодом. В приглушенном свете кабинета он выглядел изваянием.

Теплым летним вечером среди мягких полутонов белой ночи в отдельной квартире образовалась арктическая тьма. Холод ощутимо сочился из щелей, вымораживая все подряд не хуже фреона из ангара Макса. Призрачное голубоватое свечение, казалось, дрожало вокруг экрана, посылая в мир очередную порцию сухого льда.

— Ни слова, — сказал Иван, глядя в пустоту. — Или я нагрублю тебе сейчас.

Он вышел, чтобы заварить чай и найти номер Андрея Ивановича. Но Женя понимала: он сбежал, чтобы не разбить монитор.

Женя звонила Алисе, вела дурацкий разговор про тату и Гринуэя, и этот бытовой абсурд держал ее на плаву в реальности, которая только что перевернулась с ног на голову.

Глава 45 Полевой дневник

В ожидании Женя принялась читать подвернувшийся текст, который лежал на столе около монитора. Распечатка местами была помечена желтым маркером, выделяя некоторые моменты.

Первое, что бросилось в глаза, было слово «созависимость».

Не похоже на научные журналы, подумалось ей, скорее черновик. Может, это личное, а я взяла?

…чувства замораживаются, появляется ощущение ответственности за других и обязанность помогать им. Перенос фокуса внимания с себя на других… это всегда удобно, иметь рядом человека, который проявляет эмпатию по отношению к тебе…

Перед ее внутренним взором встал Иван. Не сегодняшний, а тот, что был в начале: спокойный, готовый помочь, тренированный. Удобно. Да. С ним было чертовски удобно, пока не выяснилось, что за этим удобством пропасть.

Она перечитала эту фразу и вдруг поняла, почему ей так не по себе. Это было и про нее.

Она тоже становилась стеклом: через нее можно было смотреть, но нельзя дотронуться. И чем незаметнее она становилась, тем безопаснее это казалось.

… Он переходит в позицию наблюдателя, старается стать как можно незаметнее, уйти на второй план, чтобы не думать о том, что с ним что-то не так...

Великий наблюдатель. Так он сам себя назвал. Тот, кто стоял и смотрел.

Так же она когда‑то шутила о себе: «я камера». Только сейчас шутка почему‑то не смешила.

И она вдруг поняла: это ее паттерн тоже. Она переходила в позицию наблюдателя, когда с мужем становилось невыносимо. Уходила на второй план, когда нужно было чувствовать.

Но он еще и картографировал свой ад, или это была инструкция по выживанию, где самые опасные участки помечены желтым маркером.

Она тоже чертила карты, больше похожие на таблицы. Списки, где было подробно указано, что и в каком случае делать. Или структуры, за которыми паттерны, или разбор ситуации. Но на самом деле они занимались другим - учились удерживать дыхание под водой, чтобы не захлебнуться.

Они оба пытались выживать. Каждый по своей методике. Но совпадения до мельчайших деталей удивляли.

… Рано или поздно ему придется столкнуться с кем-то или чем-то, что начнет разрушать сформированный за посттравматическое время комплекс защит.

Вот они и столкнулись и кем-то, и с чем-то, и по отдельности, и вместе. И что теперь? Они перестанут быть удобными даже друг для друга?

— Собираем информацию? — тихий голос за спиной заставил ее вздрогнуть.

— Зачем так подкрадываться? Это новое слово в психотерапии?

— Ты увлеклась, — он улыбнулся.

— А что это?

— Полевой дневник, — подтвердил он. Не стал отнекиваться, не выхватил листы. Допустил ее внутрь.

И это было еще хуже, потому что теперь невозможно было претендовать даже на иллюзию объективности. Она оказалась внутри его лабиринта с разрешения хозяина.

— Кое-что показалось знакомым, — честно сказала Женя, вставая.

Слишком знакомым, — добавила про себя, но вслух не рискнула.

Дома ее ждала Алиса, с которой можно было спорить о татуировках или фильмах, обо всех этих простых вещах, почему в четырнадцать не обязательно ходить во всем черном и рано еще рано смотреть Гринуэя. А здесь, в этом кабинете, где боль была проанализирована до состояния белого шума, можно было только умирать. Как он вообще остался жив?

— Мне надо бежать, пока Алиса не послала такую опекуншу куда подальше.

— В любом случае я тебя провожу. И прости, какой-то день выдался неправильный.

Он извинялся. За что?

— Убегаю.

— И чая не выпьешь?

— Увы.

— Я отвезу.

— На метро быстрее.

Она собралась уходить, но рука сама потянулась к бумагам.

— Можно? — спросила она.

— Держи, на досуге полюбопытствуешь, — он отобрал листы.

— С досугом в последнее время сложно, — она попыталась улыбнуться. — А что там с… Андреем Ивановичем?

— Возможно, он спит уже.

— Позвонишь, если что-то узнаешь?

— Обещаю, — улыбнулся он. — И если ничего не узнаю, тоже позвоню.

Она знала, что стоит за этим обещанием. Я не умею жить иначе, это мой патологический способ существования, считать, что ты всем что-то должен и в чем-то виноват. Прости.

Глава 46 Наследница дара

Женя тихо открыла дверь, предполагая, что застанет Алису с подругой за каким-нибудь занятием. Стараясь производить меньше шума, она скинула обувь у порога и босиком двинулась в сторону комнаты. Дверь закрыта, внутри ни звука. Женя потопталась на месте, прислушиваясь, и в лучших традициях всех любопытствующих приложила ухо к двери, но так ничего и не услышала. С той стороны матового стекла двери по-прежнему разливалась тишина.

Мягко, почти невесомо она прикоснулась к теплому косяку прогретого за день дерева, другой рукой легко нажала на ручку и плавно двинула дверь вперед, стараясь незаметно проскользнуть в сумрак комнаты. Ей удалось проделать все практически беззвучно.

Внутри оказалось не только тихо, но и темно. Задернутые плотные шторы с легкой бархатистой зеленоватостью, напоминающей стволы замшелых деревьев, создавали странную атмосферу пещеры, в которой, казалось, кто-то укрылся от опасности. Пока невидимой и не вполне понятной, но уже отчетливо проступающей сквозь серо-зеленые расплывчатые тени комнаты.

Из этого плотного сумрака выпрыгнул страх, запоздалая реакция на напряжение последних дней, с ней не стоит бороться и придавать особого значения, надо просто подождать, и наваждение через какое-то время пройдет. Это нервное, тихонько повторяла она себе, эмоция, реакция…

Она приоткрыла шторы и наваждение пропало. Предметы вполне различимы, знакомы и выглядят совершенно дружелюбно. В полном соответствии с Алисой.

Девочка лежала на диване, уткнувшись в подушку, и спала. Она выглядела ребенком, который набегался за день, и в какой-то момент просто упал от усталости и тут же выключился. Сон, по всей видимости, был глубоким.

Женя осторожно подошла ближе, девочка не реагировала на звуки, видно, день прилично измотал ее. Женя наклонилась, чтобы попробовать осторожно поднять ее руку с пола, и наткнулась на что-то, напоминающее блокнот или книгу, лежащую рядом. Стараясь не сильно тревожить спящую, она потянула предмет к себе. То ли записная книжка, то ли альбом зашуршал у нее в руке. Алиса не проснулась, а просто перевернулась на другой бок.

— Это не я, — вдруг громко сказала она сонным голосом, — не я сделала, я не умею так, — продолжила она свою непонятную речь, а потом затихла.

— Не ты, не ты, — успокоила ее Женя. — Спи давай.

Уже потом, удобно устроившись на кухонном диванчике, она решила, что ей нужен какой-то восстановительный ритуал. Хотелось чего-то одновременно освежающего и спокойного, а для таких случаев нет ничего лучше мяты. Она считалась обережной травой, создавала чистое поле вокруг себя и при этом была неагрессивна и ненавязчива.

В прозрачный чайник отправилась щепотка белого чая и несколько разновидностей мяты. Женя закрыла глаза, вдохнула аромат и взялась за чайник. Вода заструилась и принялась наполнять жизнью высушенные листья, чаинки разворачивались и раскрывались, листья танцевали в воде, внутри прозрачной колбы происходило таинство сродни творческому процессу. Мысли куда-то ушли, внутри была лишь тишина. Когда колдовство свершилось, за стеклянными боками чайника все замерло, как вода в уединенном озере. Напряжение отступало, согласие с миром было достигнуто, и Женя принялась рассматривать блокнот, найденный в комнате Алисы, запивая его чаем.

На вид это был альбом из тех, что художники берегут для особого случая. Чаще всего они так и лежат, нетронутые, годами, в ожидании шедевра, сохраняя свои высококачественные листы в девственной чистоте.

Страницы этого альбома были заполнены. Там была и она с уставшим взглядом, и Степан с независимым лицом, и даже Аврора в необычном ракурсе. Несколько версий Ивана.

А еще вариации на тему «Евгения Онегина». Алиса явно играла с образами, добавляла современные детали, меняла выражения лиц. Там были и девочки в арке. Иногда они смотрели друг на друга, а не на зрителя.

Женя отпила чаю. Ментоловый холодок разлился по телу, смывая последние остатки паники. Вот тебе и не люблю рисовать на бумаге, подумала она. Почти все страницы заполнены за короткий срок, альбом, наверное, остался от Марьяны, скорее всего, хранила для особого случая, и вот он настал. Гены художника, вспомнилось ей, никуда от них.

Они все искали автора, отца, виноватого. Тонули в обидах пятнадцатилетней давности. А единственный живой, неиспорченный свидетель всего этого просто рисовал своих девочек и свою арку. Мир, где всех этих запутавшихся взрослых можно было соединить всего лишь одной точной линией. И это, возможно, единственный способ справиться с наследством.

Иван любил Марьяну, Марьяна любила Макса, а Алиса любит рисовать.

Глава 47 Гены художника

Фраза про гены художника в шутливом высказывании Алисы застряла у Жени где-то в районе солнечного сплетения, странно царапая нервы. Эти слова когда-то применяли и к ней, предполагая, что она пойдет по стопам Нины. Она бы и хотела, наверное, стать одной из этого своеобразного братства, но почему-то не складывалось.

Для нее это означало бы, что она стала своей. Она старалась как могла, вникала, что-то изучала, ей хотелось оправдать ожидания, но сам процесс вызывал у нее странное оцепенение. Она сидела, молча глядя на лист бумаги, и сосредоточенно пыталась понять, что она должна с ним делать, чтобы ее наконец признали своей. Ничего в голову не приходило. А если и приходило, то рука не слушалась, линия лгала, цвета не смешивались.

Эти мучения в конце концов были замечены Ниной, и та с присущим ей тактом вывела из ситуации Женю. Но в душе порой поднималась пыльная волна, приносящая с собой вину. Что она в главном родовом коде получилась браком.

И вот теперь ей выпало воспитывать девочку с теми генами художника, которых у нее не оказалось. Марьяна была поглощена собой и своими демонами, вообще не искала в дочери дара. И могла даже не заметить, если бы он проявился. Алису не водили по музеям, не учили рисовать. Ей приходилось оправдывать свое существование решением бытовых проблем, чтобы компенсировать беспорядок в жизни матери. Женя считала ее рациональной и собранной, но, судя по всему, это могло оказаться защитой, а не сутью.

А какая она на самом деле, Алиса?

Женя еще раз открыла альбом. Это были не ученические рисунки, в них видна своя манера, взгляд, даже язык. Очень смелая линия, она не боится дорогой бумаги, играет с образами, тут ей неведом страх. Она была свободна и строила свой мир по своим законам. А ей доверили охранять этого свободного художника и ее мир.

Марьяна, возможно, и впрямь была гением.

Глава 48 Завтрак с Онегиным

— Мы обусловлены навязанными понятиями, — доносилось из кухни. Голос Алисы звучал как эхо Ивана. — Представления о правде могут сильно отличаться у европейца и китайца.

Женя заглянула. На диванчике у окна обнаружилась Алиса, поглощенная рассматриванием оставленной на подоконнике папки с распечатками, что дал Иван. Она была так увлечена, что не заметила Женю.

— Ты и читать любишь? — спросила Женя, пытаясь отвлечь ее.

— Выходит, правды не существует? — повернулась Алиса. Вопрос был практическим.

— Это с какой стороны посмотреть, — ответила Женя.

— А вот чтобы со всех сторон правда была, такой не бывает?

— Вот, например, блины на завтрак, — сказала Женя. — Ты любишь?

— Ага.

— Я тоже. И Нина любила, — продолжила Женя. — Вот тебе и правда со всех сторон. Значит, блины? По рецепту Нины.

Дальше начала ритуал с колдовством у плиты. Пока Женя замешивала в тесто всю свою тревогу, позвонил Иван.

— Стремлюсь проявлять заботу о ребенке, — ответила она, переворачивая блин. — Но у меня подозрение, что придется снова с этим повременить. Что-то случилось?

— Скорее, наоборот. Мы приблизились к разгадке, — сказал он в трубку.

— Мы?

— Не пытайся подловить меня. Одна команда, помнишь? И я не имею привычки скрывать полученную информацию.

— Тогда жду, когда ты поделишься с командой.

Он приехал быстро, с виду спокойный, но Женя чувствовала, что где-то внутри него бегают смешливые огоньки. Он сдерживает себя, но погасить их до конца ему не удается. То ли это связано с новой информацией, то ли со вчерашними событиями, гадала она, стараясь не любопытствовать раньше времени. Женя разливала кофе, расставляла тарелки и добавки к блинам, стараясь создать обстановку обычного утреннего ритуала. Но какая-то ее часть уже замерла в ожидании.

— Мне нравится такой завтрак, — сказала Алиса.

— Какой? — попыталась уточнить Женя. Надо запоминать, что любит будущий гений.

— Когда все вместе, — Алиса ответила без раздумий. — У нас редко так выходило, маме всегда было некогда. Она вообще мало интересовалась едой. А мне понравилось готовить, особенно салаты, они красивые, яркие. Весело выходит.

Женя переглянулась с Иваном. Оба подумали об одном и том же и поняли, что поняли друг друга. Обо всех этим вместе, которых не было.

— Кто-то говорил насчет имени, — закинула удочку Женя.

— Я помню, — улыбнулся Иван. — На самом деле ответ все время был у нас буквально перед глазами. Но в очевидное чаще всего поверить невозможно.

— Хватит уже держать паузу.

— Помнишь имя на папке?

— Там не имя, — сказала Алиса. — А Евгений Онегин.

— Вот кому придет в голову посчитать это именем, — повернулся к ней Иван. — Ты же знаешь, кто такой Евгений Онегин.

— Книжка.

— Ты хочешь сказать, что художника зовут Евгений Онегин? — спросила Женя. — И это не шутка, не псевдоним, а настоящее имя?

— Имя реальное без всяких шуток. Фамилия хоть и редкая, но встречается.

Женя тут же вспомнила слова Марины Денисовны, что режиссер звал художника мой Вирджинал. Это же и есть Евгений.

— Итак, его звали Евгений Онегин, — сказала Женя. — Тогда найти его не составит труда.

— Нам повезло, что отец Ани, его помнил, — сказал Иван. — Работы почти наверняка его.

Женя представила того самого «Вирджинала» из рассказа киношницы. Он был молод, талантлив и обречен.

— По его словам, парень был невероятно одарен, но… — Иван сделал едва заметную паузу, — но ненадежен. Злоупотреблял всем подряд. Со здоровьем не ладилось. Умер в двадцать с небольшим. Официально - сердечный приступ.

— В таком возрасте? — удивилась Женя. — И профессор спустя столько лет хорошо помнит его работы?

— Я бы тоже помнила, — не отрываясь от альбома, вставила Алиса.

— Но чтобы помнить спустя десятилетия… — Женя покачала головой. — Андрей Иванович… это отец Ани, верно? К нему обращался Макс. За экспертизой.

— Именно, — кивнул Иван. — Он был у нас по зарубежке. Макс тебе говорил, что ничего не знает об этих работах. Но именно с ними приходил к отцу Ани. Значит, врал. Что он скрывает в этой истории?

Женя смотрела на Алису, которая теперь слушала, отложив карандаш. Она явно строила в голове какую-то цепочку, в которой старалась найти место для Макса. Пока он был для нее еще одним знакомым мамы, который как-то попал в историю с картинами. И Женя так и не решилась пока рассказать ей, кто такой Макс на самом деле.

— А что еще известно? — спросила она, чтобы перевести разговор. — Про самого художника?

— У него была сестра. Помнишь, в контактах Марьяны была записана женщина по имени Ия. С пометкой «био».

Женя посмотрела на Алису, которая с интересом слушала, явно восхищаясь умением Ивана собирать детали в ясную картину. Алиса видела в Иване проекцию отца - умного, сильного, способного все объяснить. А ее био-отец, Макс, был полной его противоположностью. И что он мог ей дать, кроме пустоты?

— И она согласилась с нами встретиться, — сказал Иван. — Сегодня.

Алиса оживилась.

— Я с вами? — спросила она.

— Не сейчас, — мягко сказал Иван.

— И что мы надеемся от нее узнать? — спросила Женя.

— Подтвердить, его ли работы. Все, что она помнит о брате. Об обстоятельствах его смерти. О том, как его работы оказались разбросаны по чужим коллекциям и в итоге попали к Марьяне. Почему она так отчаянно искала его имя. Женя наблюдала, как Алиса помогает Ивану сложить бумаги, внимательно слушает. Это была ожившая картинка той самой семьи, что мелькала в ее воображении в начале знакомства. Но Иван был не отцом, а ширмой. Удобной ширмой, за которой скрывалась куда более сложная и неприглядная правда о «био».

— Никого не впускай, — сказала она Алисе.

— А с вами нельзя?

— В следующий раз, — пообещал Иван.

Глава 49 Дерюжка

Первая заповедь петербургской жизни, которую внушала Нина, касалась одежды, которая должна соответствовать месту и времени. А главное - свету. Женя помнила про городские особенности - что у гранита слепящий отсвет, у ноября свинцовый полусвет, а у белых ночей - жемчужное сияния. И каждому полагался свой цвет и текстиль. Это называлась погодная эстетика.

Но она с каждым годом все больше склонялась к логике комфорта. На работе дресс-кода не было, и это спасало. Но сейчас возникла дилемма - на улице намечалась жара, а прийти к незнакомому человеку в слишком легком одеянии могло бы показаться бестактностью, особенно если учесть причину встречи. Надо было найти решение, при котором удалось бы сохранить еще и свежесть, а не только выглядеть уместно. Разглядывая содержимое шкафа, Женя затосковала, ничего, соответствующего данным критериям, не обнаруживалось, а время поджимало.

На глаза попалось задвинутое в самый угол льняное платье простого кроя и цвета, который проходил под названием nude. Ей нравился минимализм, когда ничего не бросалось в глаза, и одежда становилась незаметной, и тут все оттенки бежевого были самым уместным решением. Она называла этот цвет никаким, он помогал замаскироваться и не привлекать внимания, оставаясь тем же наблюдателем, которым она всегда являлась. И хотела продолжать в том же духе.

Но минимализм в любом его проявлении был чужд Степану. Он нередко выражал недовольство по поводу ее манеры одеваться, ему как истинному гедонисту, всегда хотелось чего-то поярче, и разногласия по данному вопросу были далеко не мимолетными. Случались и ссоры. Это самое платье как-то и послужило причиной одной из них. Степан окрестил его «дерюжкой» не только по причине цвета, но и из-за характерной льняной фактуры, которая отдаленно напоминала мешковину.

— Ты еще сделай стрижку под ежик, и сойдешь за натуралистку.

— За кого?

— Ну этих, которые помешаны на всем натуральном, едят пророщенную ерунду, ходят в балахонах и стригутся почти под ноль. Существа неопределенного пола и возраста, ничего женского.

— Думаю, что и среди мужчин имеются такие же, в конце концов они могут найти друг друга и быть вполне счастливы.

— Какое счастье может дать мужчина, который ест шелуху?

— Мужчина должен питаться мясом и говорить басом, — рассмеялась Женя.

— Когда мы познакомились, ты была трогательная. А оказалась этой… суфражисткой в дерюге. Если бы я знал, что у тебя такой ужасный характер…

Разговор давно выветрился из памяти, но платье было на всякий случай задвинуто подальше. Выбросить хороший лен рука не поднялась. Женя старалась, чтобы оно не попадалось на глаза, и платье сиротливо ютилось где-то в самом дальнем углу шкафа.

И хотя было понятно, что вкус Степана сложно считать образцовым, да и вообще назвать вкусом его эклектичные представления о прекрасном было затруднительно, но она так ни разу больше не рискнула примерить дерюжку.

Высказывания Степана редко отличались тактичностью, а в те давние времена она еще воспринимала его всерьез, что было категорически противопоказано. Все уже давно изменилось, но платье навеки законсервировало ее тогдашние эмоции и растерянность. Они до сих пор жили там, в этом углу шкафа.

Вот и сейчас одного взгляда на неприметный, ничем не примечательный лен хватило, чтобы она вспомнила все, от чего старалась откреститься уже несколько лет. Это ей не понравилось, настолько не понравилось, что рука непроизвольно отдернулась от шероховатой поверхности льна.

— Ну сколько можно прятаться, — вдруг откуда-то появилась решимость. — Я давно изменилась, а боюсь какого-то платья.

Когда она потянулась за платьем, в дверь позвонили. Услышав возню в прихожей и голос Алисы, она заторопилась. Женя вышла из комнаты, на ходу застегивая пуговицы. Около зеркального шкафа в прихожей сидел Степан. Он расставлял на полу какие-то коробки и большую черную сумку. Оглянулся на нее и задержал взгляд на платье.

— О, — сказал он, — дерюжка.

Женя улыбнулась, ей вдруг стало смешно, что она так боялась какого-то платья. Это было всего лишь платье.

Глава 50 И. всегда прав

— И что все это значит? — поинтересовалась она, стараясь немного разгладить платье.

— Так, сейчас мы едем снимать, — ответил Степан, поднимаясь. — У нас мало времени.

— Никого не предупредив, как обычно, — ответила Женя. — Сегодня-то каким боком я к твоим съемкам? Ты ничего не перепутал?

Что последует дальше, она догадывалась. Степан иногда привлекал ее к работе при форс-мажорах. Однажды она держала удочку с микрофоном, другой раз изображала оператора с основной камерой, пока он вел съемку на мыльницу. Основная камера вышла тогда из строя, но никто не должен был этого знать. Подмены являлись обычным делом для малобюджетных поисков Степана. Точнее происков, как она их называла. Степану определение нравилось, он даже ввел его в лексикон. И считал сутью авторского кино.

— В отличие от некоторых, я как раз все помню.

— Ты о чем?

— А можно я поеду? — вклинилась Алиса.

— У него спрашивай, — ответила Женя и повернулась к бывшему мужу. — Да объясни же, Степ. Нам надо идти.

— Ты действительно ничего не помнишь? Мы договаривались снять для галереи рекламный ролик. Еще не так много времени прошло с той поры, чтобы забыть.

— Про ролик помню, а вот чтобы мы говорили о сегодняшнем дне - как-то не очень.

— Я вчера пересекался с приятелем, он работает на одном канале, договорился, что возьмет наш материал для показа. Пойдет коротким сюжетом по разделу культуры. Он мне должен, потому удалось пробить на хороших условиях. Так что, считай, будет практически бесплатная реклама. Понятно теперь?

— Давай перенесем съемки на вторую половину дня. Или начинай без меня. И вообще - почему ты не позвонил?

— Я недавно только смог уломать его, договорились на завтрашний эфир, вот и не стал терять времени, пока ты не успела сбежать куда-то.

— Ты неисправим. Прийти, всех перебаламутить, планы порушить, не думая ни о чем.

— Между прочим, я твою работу делаю, и вместо благодарности… Как всегда.

— Почему нельзя по-человечески? Позвонить, объяснить, чтобы остальные тоже были в курсе твоих грандиозных планов. Зачем надо врываться и тут же требовать, чтобы все куда-то срочно неслись?

— Потому что так интереснее. Непредсказуемо. Спонтанно. Ты всегда была такой стабильной, словно тебе уже лет пятьдесят.

— Степ, бывших жен не критикуют.

— А я вообще-то даже позавтракать не успел. Кто-нибудь спросит об этом хоть раз?

— То есть, можно уже бежать не так стремительно? — съехидничала Женя.

Колкость вышла на автопилоте, как в прошлые времена, когда отличительные особенности Степана стали раздражать ее до невозможности. Он постоянно куда-то торопился и создавал много суеты вокруг. Но именно эта его поспешность начинала тормозить процесс, и все выходило медленнее, чем в обычном режиме. Это было врожденным качеством и исправлению не подлежало. Потому Жене оставалось только наблюдать.

Поначалу она делала это молча, но через какое-то время принялась комментировать его действия в надежде, что объяснения помогут как-то влиять на ситуацию. Ничего, кроме обиды это не принесло. Они разошлись, каждый остался при своем мнении и своих особенностях. Но иногда, особенно в те времена, когда Степан становился особенно настойчивым, у нее вырывались прежние реакции и удержать контроль над ними не всегда удавалось. В таких случаях она принималась ехидничать, зная, что навлечет на себя не нужные ей претензии. Но сдерживаться оказывалось труднее, чем разбираться с последствиями.

— У нас блины, — вовремя подала голос Алиса.

— А кофе в этом доме есть? — переключился на другую волну Степан. — Надо взбодриться, рано встал. Заодно покажу тут, — он порылся в сумке и вытащил планшет. — Я из концерта смонтировал небольшой ролик, в основном для музыкантов, но кое-что можно использовать и для наших дел.

И он зашагал на кухню. Алиса глянула на Женю, безмолвно спрашивая, как вести себя дальше, подтексты отношений с бывшим мужем были ей не слишком понятны. Женя улыбнулась в ответ и махнула рукой, мол, не заморачивай голову всякой ерундой, как будет так будет.

Степан слегка притормозил на входе, запнувшись взглядом за картину мирного завтрака, который выглядел слишком уж по-семейному. Наличие новых людей в контексте данной квартиры ему явно не нравилось. И то, что он промолчал, а не принялся комментировать ситуацию, навело Женю на мысли, что дела плохи. Надо на всякий случай приготовиться.

— Доброе утро, — поприветствовал его Иван.

— Привет, — Степану пришлось проявить любезность.

— Жень, если возникли накладки, давай я попробую переиграть встречу или вообще съезжу сам, — обратился к Жене Иван.

— Нет-нет, я хотела бы увидеться с ней.

Степан снова промолчал, но явно отметил это ее торопливое «нет-нет» и набычился еще больше. Он угнездился в кресле, не выпуская из рук планшета.

— Я позвоню и перенесу встречу. Когда ты освободишься? — спросил Иван, двигаясь к выходу и высматривая на экране телефона нужный номер.

— Давай на вторую половину дня.

— Вот, готово, смотри, — подал голос Степан.

Просматривая кадры, Женя отметила, что бывший муж явно заматерел в качестве съемки, картинка стала выглядеть более современной. Менялись ракурсы, в кадре появлялось все больше деталей, и даже наплывы на них делались с высокой скоростью, а не как при любительской съемке или в эротических фильмах, когда камера медленно приближается к чему-то, пытаясь создать драматический момент. Степан считал использование зума дурным тоном, но поскольку обойтись без него не удавалось, раньше его попытки выглядели топорно.

Сейчас же ничего в картинке глаз особо не резало, даже фирменный его прием - съемка с низкой точки, отчего лица всегда выглядели тяжеловесными, с массивными челюстями и бульдожьей хваткой - уже не так бросался в глаза. Когда-то представления мужа о привлекательном ракурсе вызывали у нее недоумение, он тяготел к мордатым машинам и в любом лице как будто искал ту самую заветную черту, а если не обнаруживал ее в объекте, всегда старался сделать так, чтобы уж в кадре она каким-то образом возникала. Из-за этой странной особенности узнать того или иного человека, снятого Степаном, оказывалось порой затруднительно.

В первую секунду она еще не поверила глазам, подумала, что это оптический обман. А потом в голове что-то щелкнуло.

— Погоди, — попросила Женя. — Отмотай назад.

— Что? — обернулся Степан. — Ты хочешь разглядеть свою дерюжку в массовке?

— Просто верни. Мне нужно проверить одну глупость.

Степан, ворча, отмотал. На экране замелькали лица - размытые, с «бульдожьей хваткой» его фирменного ракурса. И вот пауза. Стоп-кадр.

— Вот тут, — сказала Женя, и рука ее потянулась к планшету. Человек был снят сбоку, немного снизу, что делало лицо чуть грубее, но узнать его было невозможно только в одном случае - если никогда его не видел.

Макс. Сидел в крайнем ряду. На его коленях лежала не программка, а плотная папка-конверт. Та самая, в которой хранят графику, чтобы не помять. Взгляд был направлен не на сцену, а куда-то в пространство перед собой.

В дверь заглянул Иван: «Я договорился на вечер, шесть-семь подойдет?» Женя медленно развернула планшет в его сторону.

— Что и требовалось доказать, — произнес он спокойно, почти буднично, глядя уже не на экран, а на Женю. — Ну и кто оказался прав?

Степан, окончательно выведенный из равновесия:

— О чем вы? Это что, ваш знакомый? Фактурный. Морда хоть куда.

Он не понял. Для него это был просто удачный ракурс «фактурного мужика».

— Это не фактурный мужик, Степ, — сказала Женя, забирая планшет. — Это заказчик. Который, судя по всему, не только заказывает, но и самостоятельно забирает товар. Без уведомления продавца. И, похоже, без оплаты.

Она посмотрела на Ивана.

— Значит, он не просто знал имя художника. Он знал и где могут находиться его работы. И решил, что они ему нужнее.

— Эффективный менеджер, — констатировал Иван. — Жаль, план не включал в себя бдительность твоего экс-супруга с его… своеобразным взглядом на красоту.

Алиса, молча наблюдающая за всей сценой, наконец спросила, глядя на застывшее изображение:

— Это тот самый Макс?

— Тот самый, — кивнула Женя.

Теперь у них была улика. Живое лицо человека, который, возможно, является отцом, и который определенно является вором.

Степан, окончательно запутавшись, махнул рукой.

— Ладно, разбирайтесь со своими темными делишками. У нас съемки. Через час на месте. И смени, пожалуйста, это тряпье.

Глава 51 Выход Вэла

Степан носился по галерее с камерой и увлеченно командовал Алисой, которая вызвалась быть помощником. Он сыпал техническими терминами, правилами кадра, нюансами ракурса. Алиса выглядела заинтересованной до кончиков пальцев. Женя отметила с удивлением, что они со Степаном как-то быстро спелись, словно имели схожие струны в душе, позволяющие находить общий язык. Это казалось неожиданным, потому что она не обнаружила между ними сходства. Жизнь, как всегда, выдавала зигзаги и показывала, что все устроено хитрее, чем кажется на первый взгляд.

Когда-то Степан помог ей покончить с затяжной депрессией после смерти Нины, затащив ее вначале на съемки какой-то абсурдной рекламы, где она держала микрофон в виде птички, потом на разборки с киноархивом, которые плавно перешли в поиски пропавшего кота оператора. А теперь с такой же легкостью вытаскивал Алису из похожей беды.

Да он просто настоящий спасатель, подумала она. Но сильно бестолковый спасатель поневоле, без желания кого-то спасать и вообще возиться с другими.

Он не спасал. Более неподходящей кандидатуры на эту роль придумать было сложно. Он заражал жизнью. Все ее попытки отвлечь девочку играми и разговорами казались рядом с этим жалкой терапией. Степан же просто взял и включил ее в свой текущий безумный проект, как некогда включил и Женю. Никаких методик не требовалось. Возможно, именно за это она когда-то и вышла за него замуж. И, возможно, именно поэтому их брак развалился, потому что жить в перманентном хаосе дольше трех лет может только сам его источник.

Пока все были заняты делом. Степан носился, Алиса была на подхвате, Женя с чистой совестью вернулась к своему поиску. В который раз она исследовала подсобку, и в который раз ей пришла в голову мысль о тайнике.

Она увлеклась этой идеей и принялась оглядывать комнату новыми глазами, выискивая место, где можно было бы сделать тайник. Один стык между панелью стены и бархатной обивкой показался ей подозрительным. Она потянула его и почувствовала под рукой что-то, похожее на металлическое кольцо. Разглядеть толком не удавалось, света не хватало.

Кольцо оказалось импровизированной скобой, которой скрепили между собой куски дерева, чтобы они не шатались, в общем, многообещающее начало обернулось разочарованием.

Дверь пришла в движение, похоже, ее толкали ногой. Когда в проеме появилась голова Степана, Женя даже не удивилась, настолько предсказуемой была его манера общения с окружающим миром.

— Ты бодр как супергерой, — сказала она, — дверь только не сломай, она не такая крепкая, как кажется.

— Состояние свежее, только хочется спать, — ответил Степан и громко затопал внутрь. — А руки у меня заняты, могла бы и помочь.

— Так что со съемкой? Закончили?

— А твои комментарии? Подготовилась? Давай уже, времени и так мало, а ты тут непонятно чем занимаешься.

После того, как отсняли последние кадры, Женя вернулась к разговору.

— Степа, мы должны отсмотреть материал.

— Вот смонтирую, потом посмотришь. Или ты тоже хочешь участвовать?

— Я о прошлом, когда ты снимал концерт. Надо заново глянуть места, где ты снимал зал. Может, увидим, когда Макс входил, уходил, не было ли у него с собой чего-то, в чем можно пронести работы.

— А разве здесь нет камер наблюдения? — вмешалась Алиса.

Поиски записей с камер наблюдения оказались долгими и муторными. Макс вошел следом за Вэлом, пробыл недолго, с рюкзаком за спиной, вполне подходящим для перевозки любых предметов.

Степан с Алисой смотрели что-то на ноутбуке.

— Я нашел запись, оказывается, кинул в сумку и забыл. Алиса тут что-то заметила. Вот глаз у нее, подмечает такие детали, в жизни бы не сообразил.

— Гены художника, — Женя повернулась к Алисе, — и что ты увидела?

— Тут видно Вэла и Аврору, они сидят недалеко от прохода с другой стороны, — и она развернула экран в сторону Жени.

— Аврора выглядит больной, — заметила Женя, — даже несмотря на темноту видно, что она бледная.

— Самое интересное не это.

— А что?

— Вот тут, Вэл сидит один, Авроры уже нет.

— Ну и?

— А вот спустя минуту оба кресла пусты. Вэла тоже нет. А он сказал, что не выходил.

— Значит, он тоже соврал.

Глава 52 Убийство памяти

Женщина выглядела уютной и оттого казалась смутно знакомой, словно вышла из какого-то сна или воспоминания. Пока Женя в своем дежа-вю потихоньку разглядывала ее, Иван взял на себя функции общения. Стандартная квартира в спальном районе, фотографии в рамочках на стене, запах выпечки. Дом был именно домом, немного сонным и растрепанным, без единого намека на что-то богемное.

Объяснения вышли длинными и путаными. И вопреки домашнему виду голос хозяйки звучал еще резко и сухо.

— Вы от той девушки? Марьяна, кажется. Иначе бы разговаривать не стала. Так дела не делаются. Пришла, наговорила, взяла работы и исчезла. Они, конечно, не бог весть какой цены, но это память…

— А что она вам сказала? — спросил Иван.

— Э, так не пойдет. Пока мне не вернут что взяли, разговор окончен.

Женя не выдержала.

— Марьяна умерла, — тихо сказала она.

На лице Ии Валентиновны мелькнуло что-то похожее на досаду. Словно смерть была еще одним неудобством, нарушающим заведенный порядок.

— Что случилось?

— У нее была не слишком хорошая привычка прибегать к стимуляторам, не рассчитала дозу.

— Она не была похожа на… этих. Я их повидала, у меня глаз наметан, — женщина по-прежнему смотрела с недоверием.

— Она проходила курс лечения и долго держалась. Но вдруг сорвалась. Что-то ее спровоцировало.

— Что их обычно провоцирует?

— Что их обычно провоцирует? — Иван повторил ее же формулу, входя в ее разговор.

— Желание получить все и сразу.

— А может неспособность вынести что-то, — мягко добавил он. — Вы же знаете, как это бывает.

Фраза про «знаете» сработала. Ия Валентиновна откинулась на спинку кресла, и ее взгляд стал далеким. В ней даже проглянуло что-то настоящее, какая-то застарелая боль.

— Мне очень жаль, она была еще молода. А вы… — она не могла найти подходящего слова, — вы кто ей? Родственники? И зачем пришли ко мне?

— Хоть что-то узнать, — Женя подалась вперед и посмотрела на женщину с надеждой.

— Что?

— Зачем ей понадобились работы вашего брата?

И тут пошла история не о гении, а о его тени. Хроника семейного проклятия наоборот, с которым ей пришлось жить долгие годы.

— Я его плохо помню. Он был… солнечным. И пустым. Легко впадал в депрессию. Какая-то мелочь, и он уходил куда-то. Словно выключался. Я чувствовала это кожей. Он мог быть рядом, но его не было. А потом возвращался - веселый, легкий. Как будто ничего и не было.

— Родители, наверное, им гордились? — спросила Женя, уже предчувствуя ответ.

— На самом деле нет. — Ия Валентиновна горько усмехнулась. — Его занятия они считали ненормальностью. А после смерти… началось. Можно сказать, он повлиял на всю мою биографию, хотя я его почти не знала.

И она описала свою жизнь. Переезд из старой квартиры. Запрет на любое творчество, ни музыки, ни танцев, ни красок. Молчание как будто брата и не было. Родители выстроили вокруг нее стерильный мир, чтобы убитый дар не воскрес в дочери.

— Папа рано умер, инфаркт. Мама недолго протянула. Им было трудно держать оборону. Чтобы не допустить прошлых ошибок.

— Не бунтовали?

— Как ни странно, нет. Не было ни сил, ни уверенности. Ни таланта, как у Жени. Ему было легче, за него выбор сделали с рождения. Меня же просто… лишили выбора.

Она обрывочно рассказала о смерти брата, вечеринка в мастерской, где все отравились то ли вином, то ли чем-то еще. У него было слабое сердце, не выдержало.

— Родители старались забыть. Мама даже не хотела забирать его работы из института. Так все и осталось там.

— А вы тоже не хотели? — спросила Женя.

— Когда я пришла в Архив… там ничего не было. Мне сказали, что их забрали. Причем официально, по доверенности. Я пыталась выяснить - кто? Но вы же знаете, что творилось в девяностые, там документы терялись и люди, а тут какие-то студенческие работы…

Кому понадобилось вычистить архив талантливого студента, умершего при подозрительных обстоятельствах, пока семья приходила в себя?

— А что сказала Марьяна? — спросила Женя.

Но вся эта повторяющаяся цепочка ей не нравилась. Талант, смерть, пропажа работ, забвение.

— Что вернет, как получит доказательства, — сказала Ия Валентиновна. — Объяснила, что нашла в чьей-то мастерской. Случайно, под завалами. И еще что-то про восстановление справедливости говорила, эмоционально, но малопонятно.

Женя показала фото. Ия Валентиновна долго смотрела, особенно на пейзаж.

— Вот этих у меня не было. Но… они из одной серии, да?

— Точно, рука одного художника, — подтвердил Иван.

— А пейзаж? — спросила Женя.

— Это его? — удивилась Ия Валентиновна, и в ее голосе впервые прозвучало что-то другое, кроме усталости. — Никогда не видела.

В машине никто из них не знал, что говорить.

— Мы упустили что-то, — наконец сказала Женя. — Но мне не по себе от этой истории. Неужели они были так напуганы чем-то, что даже память о нем хотели стереть. Кто-то потом вычистил архив. А Марьяна его откопала, судя по всем. И стала неудобной.

Они ехали в Академию уже почти автоматически. Архив ожидаемо был пуст.

Не хотели ли и они, испугавшись «генов художника», построить для девочки такую же стерильную, безопасную тюрьму обыденности? И не в этом ли был последний, отчаянный замысел Марьяны - не дать «био-семье», замороженному Максу, а может, и себе самой повторить ошибку родителей Ии, загубив дар до того, как он проснется?

Иван молчал, но Женя чувствовала, как напряглось пространство вокруг него. История снова меняла направление, но никак не проявляла сути - что именно хотела доказать Марьяна?

Глава 53 Не выносить из аудитории

Ссоры порой возникают случайно, словно в пространстве вдруг что-то треснуло, и оттуда повеяло пустотой. Непонятно с чего человек вдруг заводится с полуоборота и дальше уже его не остановить. Казалось бы, пустяк, всего лишь какое-то словечко, жест или взгляд, и все. Эмоция берет верх над разумом.

Особенно неожиданно, когда это случается с людьми, мало связанными между собой. Они просто сошлись в какой-то точке пространства лишь потому что когда-то имели общих знакомых. Их до этого их жизни струились параллельными потоками, и причины, по которым они пересеклись, всего лишь случайность. Пока их объединяет общая цель - они будут течь рядом, после того, как цель будет достигнута - снова потекут каждый по своему руслу. Им по сути нечего делить и нечего ждать друг от друга.

Всплеск после дежурного разногласия о маршруте удивил и Женю и Ивана. Пока Иван разворачивался, чтобы изменить направление, в салоне повисла неловкая пауза. Никто не знал как вести себя дальше и что делать с этим появившимся напряжением. Они оба чувствовали, что только что перешли какую-то черту и теперь ступают по незнакомой территории, законы которой им были пока неизвестны. И в то же время ссора словно сделала их ближе. Но никто из них не понял, как это случилось.

Женя решила заехать на квартиру к Марьяне. Что она хотела там найти, толком не могла объяснить. Она чувствовала, что ей надо там появиться. Ее объяснения выглядели путаными и нелепыми, и Иван всего лишь заметил, что это не лучшая идея. С этого все и началось. Чем логичнее он сопротивлялся, тем отчетливее Женя понимала, что где-то там внутри спрятан страх.

— У тебя есть ключи от квартиры Марьяны? А то приедем, а открыть будет нечем, — спросил он, сдавшись ее интуиции.

— У меня ощущение, что разгадка где-то рядом, еще чуть-чуть, и пазлы сойдутся.

— Ты можешь хотя бы определить, что собираешься искать?

— В первый раз я была там словно в тумане… думала только о том, как бы вытащить Алису.

— Но вы же собрали вещи?

— Мы взяли только необходимое, думали, что это финал истории.

— Приехали.

Женя глянула на Ивана и вдруг поняла, что он нервничает. Двигатель продолжал работать, словно он оставлял себе путь к бегству. Впервые за это время ей пришла в голову мысль, что он отчего-то боится заходить в квартиру Марьяны. Боится увидеть место, где она умерла, своих реакций, не хочет, чтобы Женя видела их.

— Ты можешь подождать в машине…

— Ну уж нет, одну я тебя не пущу.

Комната Марьяны выглядела совсем нежилой. Несмотря на то, что прошло совсем мало времени с момента, когда они с Алисой ушли оттуда, все изменилось. Запустение и опустошение, именно пустота стала отличительным признаком этого места.

— Как мало надо, чтобы все разрушилось, — сказала Женя, оглядывая комнату.

Иван стоял молча. Он не проявлял любопытства, не пытался к чему-то подойти или рассмотреть. Просто погрузился во что-то свое.

Женя принялась осматривать ящики стола, шкаф, стеллаж. Она собирала работы Марьяны, чтобы дома можно было спокойно подготовить их к выставке. Рассортировать, отобрать, оформить. Заодно смотрела, не остались ли где-то заметки, дневник или просто записи.

В разгар своей методичной деятельности Женя вдруг сообразила, что не видит изрезанной картины. Она помнила, что придвигала работу к стене вместе с мольбертом. Сейчас ее там не было. Она растерянно огляделась вокруг - пусто.

— Здесь кто-то был, — сказала она и впервые за долгое время посмотрела в сторону Ивана.

— Что? — не понял он.

— Кто-то был в квартире после нашего ухода.

— Алиса? — Иван переключился в рабочий режим.

— Ее ключи у меня.

— Что именно пропало?

— Картина.

— Изрезанная? — уточнил он.

Женя кивнула.

— Зачем кому-то могла понадобится… если только… у нее был парень, — замялась Женя. — Но они вроде расстались…

— Кто такой?

— Надо у Алисы спросить.

— Алиса наш главный источник знаний, — сказал Иван. — Что-то еще пропало?

— Вроде нет, — ответила Женя.

— Кто-то приходит и забирает изуродованную работу.

— Зачем?

— Что там было? Хотя бы примерно, — спросил Иван.

— Думаю, пейзаж, — ответила Женя. — Тот самый.

— Надо поискать эскизы, — сказал Иван, оглядываясь. — Должна же она была их делать.

— Я вроде собрала все, — осмотрелась еще раз Женя. — Что мы имеем? Марьяна у кого-то в мастерской нашла работы Евгения.

— Месяца два назад.

— Ну что, что такого в этих работах? — спросила Женя, собирая последнюю папку. — Что она собиралась с ними делать?

— Ия Валентиновна говорила что-то о справедливости. Для кого? Для художника? Он даже академку закончить не успел.

— Ты видишь тут что-то, ради чего надо скрываться? — спросила Женя.

— Почему ты решила, что работу изрезала она? — спросил Иван. — Может, это снова Макс? И она из-за этого и сорвалась?

— Не начинай.

— Ну ты же не будешь отрицать, что Макс ко всему этому имеет прямое отношение. Он знал, они встречались… я не верю, что она могла искромсать работу. А Макс вполне.

— Странно все это…

— Собирай вещи, надо уходить отсюда.

Женя огляделась и подошла к старому этюднику, где вперемешку лежали кисти, засохшие краски, обрывки бумаги. Обычный хаос любого художника.

На самом дне, прикрытая куском льна, лежала книга. Женя вытащила ее, развернула. Основы конструктивного рисунка. Потертый синий переплет, сбитые уголки. На форзаце виднелась надпись

И.К. Не выносить из аудитории.

Женя обернулась. Иван стоял у окна, глядя на улицу.

— Иди сюда, — позвала она.

Он обернулся. Женя протянула ему книгу.

— Алиса сказала, что это «трофей от Серого Волка».

Иван с удивлением посмотрел на трофей и взял с какой-то болезненной осторожностью.

— Я искал ее, — глухо сказал он. — Думал, потерял в переезде. А она... она была здесь?

— Марьяна украла ее, — сказала Женя. — Чтобы доказать, что в твоем идеальном порядке есть дыра. Что хаос побеждает. Иван криво усмехнулся.

— Победил. Видишь?

Он смотрел на пустую комнату, в которой действительно побеждал хаос.

— И мои правила никому не помогли.

— Ты не понял, — сказала Женя и шагнула ближе. — Знаешь, что сказала Марьяна про книгу?

— Что большей нудятины в жизни не видела…

— Что это единственная вещь в доме, у которой есть твердый переплет и четкие правила.

Иван посмотрел на нее так, что ей тут же захотелось отвести взгляд, чтобы не видеть эту муку.

— Эта книга, — продолжила она, глядя свои руки, — была для нее... тобой. Она держалась за нее, чтобы не рассыпаться.

Иван молчал.

Женя не знала, имела ли она право говорить все это, хотела бы Марьяна, чтобы он знал. Или наоборот, ей важно было сохранить независимость, показать, что она справится сама. В любом случае это было признание, что хоть она и пряталась от него, но захватила с собой его суть, чтобы держаться за нее, когда станет совсем плохо.

— Спасибо, — наконец сказал он. — А теперь пойдем, Алиса ждет.

Вещей в итоге набралось прилично, коробки заняли почти весь багажник. По дороге они оба молчали и выгружали вещи в таком же молчании.

Глава 54 Инвентаризация призраков

Комната напоминала поле после сражения, где работы Марьяны были разложены в стратегическом порядке. Этюды, зарисовки, наброски занимали свои части паркета. Ничего, похожего на украденный из галереи пейзаж, в нем не нашлось. Возможно тот, кто забрал изрезанную картину, взял и все остальное. Ни эскизов композиции, ни набросков, даже схематичных. Все было вычищено.

— Мы снова в тупике, — покачала головой Женя и потянулась к плотному альбому для набросков. Верхние листы были грубо вырваны, у пружины остались рваные края. Она пригляделась, а затем ушла к окну, ловя боковой свет. На поверхности листа остались неровности.

— Мама любила жесткие карандаши, — сказала Алиса, она сразу поняла, что именно Женя ищет.

— Алиса, найди самый мягкий карандаш, — попросила Женя. — У тебя что-нибудь есть?

Девочка убежала в свою комнату и вернулась с толстым карандашным огрызком. Женя положила альбом на стол и начала быстро штриховать верхний лист. Из-под серых штрихов стали проступать белые линии от рисунка, который был на вырванном листе. Сначала появился контур. Что-то похожее на дерево и линию горизонта.

— Ну вот, — протянул Иван. — Просто контур пейзажа. И не факт, что того самого.

— Посмотрим, что там дальше, — Жени наклонила голову, приглядываясь.

Она заштриховала нижнюю часть листа. Там, где должен был быть рисунок воды или травы, проступили не линии, а... формулы и стрелки.

Стрелки показывали направление движения кисти и под каждой были пометки не только по направлению мазка, но и другие пометки.

Нажим: сильный - слабый. Нехарактерно.

Угол 40 градусов. Левша?

Ритм сбит. Это не он.

— Это не похоже на подготовку к работе, — сказал Иван. — Обычно размечают пропорции, положение предметов… тут дерево, там река… а это что?

— Она анализировала мазки, — предположила Женя, проводя пальцем по вдавленным линиям. — Евгения? И что значит «не он»?

— Скорее всего, она сравнивала пейзаж с набросками Евгения, — сказал Иван, рассматривая проступившие записи. — Может быть, он был левшой?

Женя взяла карандаш в левую руку и сделала несколько движений в воздухе над альбомом.

— Если предположить, что на работе Евгения мазки шли слева направо, то это уже другой стиль.

Иван взял у нее карандаш и провел линию на бумаге. Вышло криво.

— Примерно так выглядит, если правша будет делать что-то левой рукой. Линии будут неуверенными, рваными, как на детских рисунках, — сказал он, показывая что получилось.

— Это против анатомии, — ответила Женя и забрала карандаш. Она провела линию правой рукой, но слева направо. — А если имитировать левшу? Это заметно?

— Конечно, — ответил Иван. — Не тот наклон, угол, нажим.

— И это то, что отмчала Марьяна, — произнесла Женя. — Именно нажим, наклон…

Она повернулась к девочке, которая сидела на полу, разглядывая другие наброски.

— Алиса, мама не говорила о чем-то, связанном с левшами, может про художников, которые работали левой рукой?

Алиса подняла глаза и задумалась.

— Она сама пыталась рисовать левой рукой, — сказала она. — Ругалась, потом смеялась и говорила, что «тело не обманешь».

— Уже теплее, — обрадовалась Женя. — Вспоминай дальше.

— Как-то она показывала мне какие-то наброски лошадей… Леонардо вроде и говорила... сейчас... Девочка прикрыла глаза, вспоминая:

— Леонардо не хотел размазывать уголь рукавом, поэтому штриховал от себя. Это как отпечаток пальца, который нельзя подделать, если ты пишешь другой рукой.

Женя и Иван переглянулись.

— Это больше похоже на экспертизу, — Женя провела ладонью по странице альбома. — Она словно спорила с кем-то, доказывала несоответствие.

— Но с кем? — Иван посмотрел на Алису.

— Я больше ничего не знаю, — ответила та.

— Потому пейзаж был такой странный, — сказала Женя. — Словно его два человека делали. По сути, так и есть. Она писала его то левой, то правой рукой.

Иван мрачно кивнул.

— Я не подумал об этом.

— И зачем ей все это было надо? — спросила Алиса.

— Загадка… — протянула Женя. — У меня была мысль, что эти работы… они краденые… я думала, Вэл боялся, что они могут всплыть с его именем…

— Вэл?

— Ну что его имя появится рядом с чем-то сомнительным и испортит репутацию. Потому он их искал. И, может быть, забрал.

— Или Макс, — добавил Иван.

— Не понимаю я его роли в этой истории. Он же нашел автора, сказал Марьяне, она пошла к сестре, взяла работы у нее…

— Надо собрать все, что мы имеем, — сказал Иван.

— Есть Евгений, который давно умер. И его работы, которые сначала исчезли из Архива Академки, а потом попали к Марьяне. Она нашла их в мастерской. Так? — спросила Женя.

— Пока все сходится, — ответил Иван. — Затем Марьяна поняла, что он был левшой, попыталась что-то делать левой рукой. Вопрос зачем?

— Даже если ей просто понравилась техника, — ответила Женя, — она бы не стала так шифроваться.

— Она с чем-то сравнивала, — сказал Иван. — С чем-то, где кто-то подделывал стиль.

— Тебе не кажется, что пора поговорить с Максом? — спросила Женя.

— Завтра и поговорим.

Когда они перебрали все версии, включая бывшего парня Марьяны, сведения о котором оказались на редкость скудными, Иван поднялся и направился в прихожую.

— Пора… завтра тяжелый день. Во сколько за вами заехать?

— Боже, — Женя закрыла глаза. — Похороны… надо ничего не забыть. А ты пока доберешься на своей жуткой машине, будет уже завтра, — заметила она с легкой усмешкой. Фраза была их внутренней шуткой, шифром, именно такой диагноз Степан поставил средству передвижения Ивана. — Оставайся, если хочешь. Диван свободен.

Иван замер, оценивая не только предложение, но подтекст. Он тут же увидел три версии, но ни одну не решился озвучить.

— Логично, — согласился он.

В дверном проеме возникла Алиса.

— Мне тут знакомые прислали, — произнесла она, показывая экран телефона. — Я просила сообщить. Послезавтра к нам должны явиться из органов опеки. Для «плановой проверки условий».

Они замерли, пытаясь понять, что это могло значить. Почему опека выбрала именно день сразу после похорон? Тогда им нельзя расслабляться, надо подготовиться еще и к этому визиту.

— Отлично, — сказал Иван. — Теперь у нас есть дедлайн.

Глава 55 Кладбищенский улей

Утро застало ее врасплох, несмотря на то, что она практически не спала. Сердце неспокойно билось внутри, словно ожидало нового подвоха. Запах чая с бергамотом добавлял горечи. Мокрые после душа волосы делали голову еще более тяжелой. Жене снова захотелось убежать куда-то, спрятаться от всех и переждать некоторое время, словно это бы помогло вернуться в обычное русло.

Солнечные лучи пробивались в квартиру, приглашая радоваться жизни. На контрасте с этим торжеством света, дальнейшее выглядело еще более мрачным. Но его надо было как-то пережить. Напряжение разливалось в пространстве все гуще, заставляя нервничать. Они собирались, стараясь как можно меньше разговаривать. Чай, сборы, подходящая одежда. Когда Алиса ушла в ванную, появился Иван с озабоченным видом.

— Где у тебя аптечка?

— Тебе плохо? — поинтересовалась Женя.

— Надо дать Алисе что-нибудь. Ты видела ее лицо? Она невозмутима как Будда. Это не лучший признак.

— А какой лучший? Истерика? — поинтересовалась Женя.

— В истерике есть хоть какая-то динамика. А тут… заморозка. Я боюсь оттепели в публичном месте.

Из ванной вышла Алиса и, к всеобщему удивлению, взяла на себя роль походного психолога.

— Вы не волнуйтесь. Я уже была на похоронах. Когда бабушка умерла. Я справлюсь.

— Боюсь, это я не справлюсь, — честно призналась Женя.

— Я буду за тобой присматривать, — серьезно пообещала Алиса.

Иван фыркнул:

— Ну, тогда я спокоен за вас обеих.

На кладбище народу было, как на вернисаже, не протолкнуться, половины лиц не разобрать. Женя чувствовала себя актрисой, забывшей текст, но обязанной играть главную роль «скорбящей почти родственницы». Спасибо Ивану, который встал сзади, излучая ауру «личной охраны», и Алисе, чье ледяное спокойствие действовало как седативное.

За собравшимися к месту захоронения Женя увидела фигуру, показавшуюся смутно знакомой. Человек стоял в отдалении и к общей компании не приближался. Но и не уходил.

Кто он, стало понятно, стоило незнакомцу пошевелиться. Медвежью пластику, отличимую за километр, имел лишь один человек. Женя отманеврировала в его сторону.

Медвежью пластику, отличимую за километр, имел лишь один человек. Женя отманеврировала в его сторону.

— Вас-то что сюда привело? — спросила она со страхом.

Матвей Ильич обернулся.

— Пчелы.

— В смысле? — не поняла Женя.

— Я их здесь храню.

— У могил???

— Господь с вами, просто на кладбище. Места много, природа…

— Администрация… не против? — Женя не сразу нашлась, в какую сторону продолжать столь странно начатый разговор.

— Против в общем-то… — Матвей Ильич на секунду задумался. — Но я здесь в некотором роде акционер.

— Как это?

— Стечение обстоятельств. Купил гараж, он кладбищенским оказался.

— Отобрали?

— Хуже. За кладбищем обязали следить.

— И вы привезли сюда пчел, — догадалась Женя.

— А что такого, — Матвей Ильич смотрел уже с подозрением. — Вам действительно интересно?

— Чтоб мне провалиться, — Женя перекрестилась.

— Так и быть, поверю, — взгляд Матвея Ильича говорил об обратном. — Насчет пчел пришлось убеждать, но к счастью недолго. Если помните, какое-то время по кладбищам шла волна вандализма.

— Смутно.

— Так вот, на нашем она прекратилась. Мои пчелы дали отпор.

— Представляю… — чтобы не потерять скорбной мимики, Женя вспомнила о церемонии. — Мне ваша идея нравится.

— У меня все идеи хорошие. Если заметили, здесь много живых цветов. На другие кладбища срезанные приносят, а мы сами высаживаем. В каждом цветке частица усопших — дорогих кому-то людей. И пчелы эти частицы разносят. По всему миру…

— Невероятно.

— Я и мед соответствующий придумал…

— Стоп!!!.. — Женя подавила желание закричать. — Остановитесь, голубчик. Премного вам благодарна…

Еще немного, и она не знала, с каким лицом вернется к собравшимся.

Церемония приближалась к началу.

К ним походили какие-то люди с выражениями соболезнования, а Женя никак не могла выкинуть из головы Матвея Ильича.

— Не думала, что у мамы столько знакомых, — тихо сказала Алиса.

— Я тоже.

Она пошла благодарить Вэла, тот, в свою очередь, представил ее Марине Сергеевне, «лучшему организатору, мы с ней давно работаем».

— Спасибо, мы очень вам благодарны, — сказала Женя, чувствуя, как язык заплетается от абсурда благодарности за идеально организованные похороны.

— Обращайтесь и по другим поводам, — улыбнулась Марина Сергеевна с профессиональной теплотой. — Я не только похороны умею.

Например, свадьбы или корпоративы. Полный цикл человеческого бытия, — достроила мысленно Женя.

Женя оглянулась и увидела пугающую картину. Рядом с Алисой и Иваном стоял Макс. Она заторопилась обратно.

Иван выглядел напряженным. Казалось, он готовится в любой момент схватить Алису в охапку и быстро исчезнуть. Женя подошла и встала рядом, прикрывая другой фланг. Ей хотелось сказать, чтобы он расслабился, но произносить все это вслух было не к месту. Она попыталась передать это глазами. Иван коротко глянул на нее, кивнул и снова принялся сверлить взглядом Макса.

— Я учился с твоей мамой, — продолжал как ни в чем не бывало Макс. Его не смущало присутствие других людей.

— Вы тоже?

— Я старше, но мы дружили.

— Никогда вас не видела.

— Мы с ней немного потерялись.

— Разве друзья могут теряться?

— В жизни все бывает.

— Я знаю.

— Не сомневаюсь. А ты не хотела бы учиться за границей? Я преподаю в академии, помогу с поступлением, если что. Ты кем хочешь стать?

— Следователем.

— Ничего себе! А творчество тебе совсем не интересно?

— Творческие люди живут для себя. Это неправильно. Я хочу заниматься чем-то полезным.

— А следователи, по-твоему, полезны?

— Да.

— Художники делают мир лучше.

Особенно когда режут чужие картины, — ядовито подумала Женя.

В финале Макс предложил дружеский жест с обниманием. В нем Женя вычитала какую-то смутную угрозу, замаскированную под сентиментальность, а Иван поморщился и стал еще спокойнее, уже почти на той самой грани невозмутимости, которая напугала его утром в Алисе.

Когда фарс с Максом отгремел, внимание Жени привлек молодой человек, стоявший особняком и горевавший так искренне-непрофессионально, что это сразу выделяло его из толпы «знакомых Марьяны».

— Вы не знаете, кто это? — спросила она у Вэла.

Тот вздохнул и сквозь его маску проглянуло что-то настоящее.

— Это мой сын, — грустно ответил он. — Стас.

— Не с ним ли… — начала Женя.

— Да. Они оба были… слабым звеном, — сказал Вэл с усталостью человека, смирившегося с диагнозом. — Я платил ей, давал работу, лишь бы держалась от него подальше. Такой союз слишком непредсказуем.

В этот момент Стас медленно повернул голову в их сторону. Его взгляд скользнул по отцу, но не сфокусировался. Он перевел его на Женю и смотрел куда-то сквозь нее, словно за ней видел что-то свое.

— И она сдержала слово? — спросила Женя.

— Не до конца, — Вэл помолчал. — А теперь… у него рецидив. Врачи выписали кое-что для стабилизации, но сами понимаете… такое не заглушить совсем, и хорошо, что он не до конца все осознает. Простите, мне надо его везти домой. Боюсь, как бы сегодняшнее… не стало для него последней каплей.

Он двинулся к сыну мягкой походкой. Его рука легла на плечо Стаса, предотвращая возможное падение.

— Пойдем, Стас, — сказал Вэл. Стас вздрогнул от прикосновения и попытался отстраниться. Но Вэл развернул его и направил к выходу, судя по всем это был для него привычный протокол.

Пока Вэл уводил своего бедного Стаса, Женя обернулась и увидела, что к ее группе присоединился Степан. Она заторопилась к ним. Она забыла позвонить вчера бывшему мужу, и теперь ей предстояло узнать, что он думает по этому поводу.

— Ты это специально? — начал он с места в карьер.

— Что именно?

— Не позвонила вчера.

— Степан, ради всего святого, здесь людей хоронят, а не выясняют отношения.

В итоге Степан, ко всеобщему облегчению, согласился увезти Алису, сославшись на «монтажку по времени», что прозвучало как самая здоровая и нормальная фраза за весь этот безумный день.

Когда машина тронулась, Женя прислонилась к Ивану, почувствовав, как подкашиваются ноги.

— Все? — спросил он.

— Кроме поминок, — вздохнула она.

— Надеюсь, там хотя бы накормят.

Глава 56 Поминальный перформанс

Кафе «Перекресток» мало напоминало место для поминок, оно бы больше подошло для съемок сериала об экспериментальном искусстве. Все стены подвальчика были скрыты странными объемными конструкциями, которые сложно поддавались классификации. Это были не гобелены, не батики, не панно, а нити и узлы, натянутые на рамы. Замысловатая техника приковывала взгляд.

Женя с Иваном медленно продвигались через зал, разглядывая работы.

Словно кто-то пытался зафиксировать в этих узлах эмоции и создать из них некую пространственную формулу. В них угадывались отзвуки модерна, но при этом выглядели они на редкость современно.

— Никогда такого не видела, — пробормотала Женя, останавливаясь перед более темной композицией.

— Это какая-то авторская техника, — отозвался Иван, наклоняясь ближе. — Смотри, как тонко проработаны узлы, как они держат всю конструкцию...

Никакого традиционного поминального стола не было. Только бар с напитками и закусками. В углах и нишах стояли стулья, но в основном люди свободно перемещались, разговаривали, рассматривали работы. В одном углу имелось небольшое возвышение - импровизированная сцена.

На нее поднялся мужчина. Невысокий, крепкий, мало похожий на художника. Он постучал по бокалу, привлекая внимание.

— Я хотел бы начать. Спасибо, что пришли.

По манере говорить в нем сразу чувствовался руководитель.

— Можно было бы и в более официальном месте собраться, но, думаю, Марьяна была бы рада. Это она все тут оформляла.

Женя с Иваном удивленно переглянулись.

— Когда я обратился к Марьяне, — продолжал мужчина, — то не ожидал такого эффекта. Мы с ней долго спорили, я хотел чего-то более традиционного. Но она заявила в своей манере, что или так как хочет она или никак. Думаю, вы все прекрасно знакомы с ее привычками.

В зале закивали и заулыбались.

— И вы знаете, что спорить с ней себе дороже. В итоге я получил вот это, — он обвел рукой пространство. — Она чуть не избила меня, когда я попытался назвать это гобеленами. Вообще я хотел повесить тут батики. Но Марьяна заявила, что батики - это розовые женские сопли, и она ими заниматься не будет. И гобеленов здесь тоже не будет. Эксперимент. Думаю, он удался, второго подобного заведения в городе нет.

— Как я не догадалась, — сказала Женя. — Это же очевидно.

— И хоть я не сразу это понял, и мы долго ругались с ней, — продолжал хозяин, — но по реакции посетителей я увидел, что она была права. Выпьем за Марьяну. За ее талант. И за то, что теперь мы можем спокойно восхищаться ее работами, не боясь получить подзатыльник за неверно истолкованную метафору.

Все выпили не чокаясь, и настроение неуловимо изменилось. Работы перестали быть декорацией, а влились в число участников.

— Может, зря Алису не взяли, — шепнула Женя.

— Тащить ребенка на сборище выпивающих взрослых, — тихо ответил Иван, — вряд ли нормальная затея. Пусть лучше посидит с твоим экс-мужем. Он хотя бы учит ее чему-то полезному вроде монтажа.

— Ты знал про это кафе? — спросила Женя, и ее взгляд все время зависал на одной из конструкций, где переплетенные нити походили то ли на птицу в полете, то ли на падающего ангела.

— Нет, — покачал головой Иван. — Она могла бы делать на этом состояние. Если бы не ее принципиальное отвращение к слову тираж.

— Сомневаюсь, что можно повторить вон того ангела с трещиной по всей спине, — сказала Женя.

Женя, воспользовавшись моментом, сделала объявление о выставке. Дальше начался странный ритуал, когда люди подходили, оставляли визитки, глядя на нее с легким недоумением, в котором явно вычитывался вопрос – а это кто? Но никто так и не решился задать его вслух, за что Женя была им благодарна.

Иван тем временем куда-то исчез, а когда вернулся, у него было странное лицо. Он замер рядом с ней, ожидая, пока она ответит на вопросы, но Женя чувствовала, что ему не терпится что-то ей сказать. Когда они остались одни, он просто взял ее за руку и потащил куда-то.

— Эй, в чем дело? — не поняла Женя.

— Пойдем со мной. Я покажу кое-что.

Он привел ее в самый дальний угол кафе. Там была ниша, которая не бросалась в глаза. Внутри нее, в некотором углублении было что-то нарисовано. Женя вгляделась и узнала тотчас - проем арки, который подчеркивался настоящим проемом, а в нем две маленькие девочки с невозмутимо спокойными лицами. Глаза их были такими, словно они пребывали в другой реальности.

— Видишь? — спросил Иван. — Ты видишь? Она сделала это.

— Это фреска, насколько я понимаю? — спросила Женя.

— Именно потому и получилось, — сказал Иван. — Здесь условия сошлись. Стена, память, свет…

— И не уничтожишь, — добавила Женя. — С другой стороны жаль, что мы не можем взять ее на выставку.

Они стояли молча, глядя на нарисованных прямо на стене девочек, залетевших из непонятного мира и оставшихся здесь надолго с легкой руки Марьяны. Девочки тоже смотрели на них, и Женя с удивлением стала замечать, что выражение их лиц меняется. Неуловимо, почти незаметно, но она могла с уверенностью сказать, что на их лицах проступают эмоции. Это завораживало и пугало одновременно. Словно девочки знали какую-то тайну, доступную только существам из параллельного мира. Марьяна приоткрыла невидимую завесу между мирами, сделала ее прозрачнее, показала истинную сущность чего-то. Ту, которую знает подсознание и которую тщательно скрывает в своих глубинах. И тут, среди проступающих кирпичей арки, на штукатурке стены, в отражении мерцающих лампочек, словно выхваченный из фильма кадр, стояли две посланницы подсознательных страхов и надежд одновременно. Угроза и надежда.

— Чтоб я провалился, — сказал кто-то за их спинами.

Они синхронно обернулись и наткнулись взглядами на фигуру, стоявшую рядом. Этот голос Женя узнала бы и так, он врезался в ее память навечно.

Макс тоже во все глаза пялился на арку. Женя не была уверена, что он обратил внимание на них, стоящих рядом. Или если и обратил, то не придал этому факту никакого значения.

— Как это возможно?

Макс двинулся вперед, в сторону своего наваждения, которое светилось на стене нездешним русалочьим огнем. Его рука потянулась к фреске.

Иван вдруг вырос у него на пути. Встал между ним и стеной. Не резко, а с какой-то фатальной неотвратимостью, как скала, вырастающая на пути волны.

— Нет, — сказал он спокойно. — Ты не приблизишься к ним. Больше никогда.

Это было установление нового порядка мироздания.

Диалог был похож на серию фехтовальных выпадов.

— Ты разрушил ее картину и ее жизнь. С дочерью этот фокус не пройдет.

— С моей дочерью? — в голосе Макса вспыхнула победа.

— Это не обязательно твоя дочь.

— Тоже претендуешь? — ехидство дрогнуло, выдав секундный страх.

Макс вдруг кинулся на Ивана и они, сцепившись как пара бойцов на ринге, стали сдвигаться к одному из проемов. Драка была странной, почти балетной в своей сдержанности, и двое взрослых мужчины, молча двигались, стараясь не задеть дорогие инсталляции.

Свет от стены с вмонтированными где-то наверху лампочками отражался то на одном, то на другом лице, добавляя абсурда в этот немой спектакль. Они крепко держали друг друга, смотрели в лица, но никто при этом не издавал ни звука. От этого зрелище становилось все более сюрреалистичным. Это было продолжением давно начатой, но так и не сыгранной партии. И они оба знали, что в этот раз им придется ее доиграть.

Женя не понимала, что делать. Она растерянно смотрела на девочек со стены в ожидании ответа.

Девочки сохраняли нейтралитет.

То один из этой странной парочки, то другой по очереди впечатывались в стену, они кружились и переворачивались, стараясь взять вверх, и в какой-то момент оказались на полу.

Внезапно Жене показалось, что нити со стен тянутся к ним троим, словно живые, и если кто‑то из них попадет в эту сеть, то произойдет что-то ужасное.

— Раньше дрались на свадьбах, — услышала Женя чей-то голос за спиной, — теперь, видно, и на поминках.

Стало шумно. Люди переговаривались между собой, но Женя с трудом могла разобрать слова. Все сливалось в общий гул то ли недоумения, то ли осуждения.

Когда их растащили, Макс, выдергивая пиджак из чужих рук, бросил на прощание:

— Про Алису можешь забыть. Ты ее не увидишь.

Иван дернулся, но его удержали. Женя подошла и встала рядом.

— Пойдем отсюда, — сказала она тихо, — пока они еще не опомнились.

Она взяла его за руку и потянула в сторону выхода, ощущая на своей спине множество любопытных взглядов. Быть в центре поминального скандала ей довелось оказаться впервые.

— Ты забыл, где мы находимся? — спросила Женя по дороге.

— Иначе было нельзя, — хмуро заметил Иван.

— Шелуха цивилизации облетает в один миг, — сказала Женя. — И ты не исключение.

— Я правда увлекся, — Иван вытер ладонью кровь. — Прости.

— Подраться в людном месте одна из привилегий мужчины, — усмехнулась Женя, глядя на его расцарапанную щеку и помятый воротник. — Особенно на поминках.

Иван молча кивнул, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.

— У меня были причины.

— Теперь у тебя кровь. И что дальше?

— В машине есть аптечка, замажем чем-нибудь, чтобы не пугать Алису.

— Ты подрался на поминках, вы стали местной легендой. Даже думать не хочу, что они там насочиняют.

— Какая разница? Тебя это волнует?

— Меня волнует другое. Макс объявил войну за Алису, а завтра у нас общение с опекой.

— Алису он не получит.

— А еще есть пропавшие картины. И воскресшие девочки в арке.

Иван усмехнулся.

— Наконец-то все собралось в одной точке. Теперь хоть понятно, за что драться. И с кем.

— Так главное было – подраться?

— Поехали, дождь собирается, — ответил Иван. — Надо успеть до того, как Макс начнет что-то делать. И… подумать, как объяснить опеке царапины на лице у предполагаемого ответственного взрослого.

— Скажем, что защищали честь дамы, — предложила Женя.

— В каком-то смысле так оно и есть. Просто дама нарисована на стене и, кажется, знает все наши тайны.

Глава 57 Глубоководный стриптиз (часть первая)

Они быстро свернули в коридор, где в узком сумраке стен мелькали тревожные тени, следовавшие за ними до входной двери. Улица встретила их порывом ветра, который откровенно пропах дождем. Солнце просвечивало сквозь пелену, заволакивающую небо, оставляя кое-где четкие контуры ярко-голубых полосок еще не захваченного новым фронтом неба. Глянув на снова проступившую кровь на скуле, Женя принялась прикидывать варианты, как поступить дальше.

— Ходить с окровавленным лицом по городу не слишком хорошая идея, сказала она. — Ты где припарковался?

Они нашли машину и, оказавшись в салоне, ощутили себя чуть спокойнее. Машина сразу отрезала их абсурда этих странных поминок, но зато внутренний хаос проступил сильнее. По крыше застучал дождь, вначале редкими каплями, словно пробуя звук, а затем слился в сплошной шумовой фон. Женя была благодарна погоде, этот шум странным образом успокаивал.

— У меня только салфетки, — сказала Женя, копаясь в сумке.

— Где-то там, — Иван, не глядя, махнул рукой назад.

Под пледом на заднем сиденье она нашла пластиковый кейс, где была перекись, стерильная салфетка в индивидуальной упаковке и пластырь. Она повернулась, искоса глянула на Ивана. Тот выглядел недовольным.

— Повернись.

Он подставил ей царапину на скуле, на вид неглубокую, но зловеще-алую на фоне бледной кожи. Она налила перекиси на ватный тампон. Розовая пена под рукой проступила мгновенно, с шипящим звуком, но Иван даже не пошевелился. Только чуть сомкнул веки, да немного сжал челюсть. Он сидел изваянием, и Женя старалась работать осторожно, чтобы не причинить боль. Живой была только рана, она реагировала на прикосновение перекиси, шипела под рукой. Он привычно терпел боль.

Ее пальцы, прижимающие тампон, скользнули по его скуле, невольно задержавшись на неповрежденной коже. Под ее прикосновением мышцы мгновенно напряглись, и она резко отстранилась от него. В виске запульсировало.

— Другой стороной.

Он развернулся, и кровь проступила снова. Она прижала салфетку сильнее, и в этот миг мир сузился до этого кусочка ткани и твердого контура скулы под ним.

Пока она была занята, ей не приходилось думать над тем, что произошло. Она ощущала, что делает нужное дело, простое и понятное, и все казалось таким же ясным. Нет ничего более отвлекающего, чем оказание помощи раненому. Но по мере того, как кровь останавливалась, внутреннее беспокойство нарастало, и она так и не могла выбрать, какой линии поведения следует придерживаться дальше. Лучше всего сохранять нейтралитет. Ну подумаешь, мальчишки подрались…

Она откинулась на сиденье, скомкав окровавленную салфетку. Шар из марли был теплым и влажным в ее ладони. Его кровь. Странная, почти интимная мысль.

— Я не должен был втягивать тебя в это, — наконец подал голос Иван. Голос приглушался шумом дождя.

— Парочка упертых троглодитов, — отозвалась Женя. — Цирк, а не поминки.

Он ничего не ответил. В салоне звучали только отзвуки ливня, а по лобовому стеклу струились длинные полоски воды, превращая реальность за окном в размытые контуры.

Иван потянулся к бардачку и вытащил потертый блокнот, его рука на мгновение оказалась над ее коленом. Капля воды с его рукава сорвалась и упала на черную ткань ее платья, оставив влажный след. Он заметил, но не извинился. Она не стерла.

— Закон джунглей, никто не может позволить себе быть травоядным, — произнес он, бросив блокнот на панель. — Приходится поддерживать образ такими экстремальными способами.

— А, так вы две альфы в борьбе за территорию?

Он медленно повернул голову.

— Ну примерно… — он запнулся, словно прикидывал, насколько может позволить себе быть искренним. Его глаза выглядели совсем темными.

Женя замерла, испугавшись непонятно чего и резко вдохнула. Запах перекиси смешался с запахом мокрой кожи, старого автомобильного пластика и чего-то еще, терпкого, с нотами можжевельника. Того самого запаха из ее сна.

— Я уже втянута, — Женя сделала упор на слове «уже». Она пыталась выплыть хотя бы к призрачной суше в этом море недомолвок и намеков. — Или ты еще не понял этого? В пылу борьбы с посягающими на твою территорию.

Он отвернулся и молчал так долго, что она начала различать отдельные капли, бьющие по крыше. Тук. Тук. Тук. Влажный след от капли на ее платье медленно расплывался, темнея. Она не могла оторвать от него взгляд.

— Меньше всего мне хотелось, чтобы ты видела наши разборки, — наконец сказал он, не глядя на нее. — Я виноват. Сорвался. Прости.

Она почувствовала, как в груди что-то сжимается. Не злость. Что-то другое.

— Нет ничего хуже неопределенности, — тихо начала она, сжимая руки в кулаки. — Теперь тебе придется мне рассказать. Без вариантов. Чтобы я не терялась в догадках и знала при случае как себя вести.

Он посмотрел на ее руки, судорожно сжатые на коленях. Сквозь усталость в его взгляде мелькнуло что-то живое, от чего внутри нее что-то дрогнуло. Она попыталась разжать пальцы.

— Не уверен, что это лучшее в данной ситуации, — хмуро ответил Иван. Ему явно не хотелось говорить на эту тему. Но он догадывался, что разговора не избежать.

Он взял блокнот с панели, раскрыл его, словно хотел ей что-то показать, но резко отшвырнул его назад. Книжечка полетела на пол, и оттуда выпала пара плотных карточек. Одна из них отлетела прямо к ногам Жени. Она наклонилась и подняла. Оттуда на нее смотрело темное пятно, бессмысленное в своей пугающей симметричности.

— В следующий раз вы не ограничитесь кулаками, — сказала она, протягивая ему карточку. — И кинетесь друг на друга с оружием.

— Вряд ли, — он посмотрел на нее с такой безнадежной уверенностью, что ее страх провалился куда-то глубже. — Это не то, чем кажется.

Она отвернулась, чтобы скрыться от этого взгляда. В мокром стекле она видела бледный силуэт своего лица на фоне его резкого профиля. Они выглядели совершенно одинаково настороженными.

— Столько лет прошло, Марьяны уже нет, а вы по-прежнему не можете ее поделить, — вырвалось у нее. — Это ненормально.

Он бросил карточку на панель, но она полетела мимо и снова оказалась у ее ног. Теперь она лежала другой стороной и пугала своей пустотой. Она смотрела на нее, не решаясь прикоснуться.

— Это другое, — ответил он и сам поднял карточку. — Прости.

— И что же? — спросила она. — Великая любовь?

— Не впадай в женские сопли, это не твое, — усмехнулся он. — Ты должна знать про гештальты. У тебя самой такой же, — Иван говорил с закрытыми глазами, словно ему было легче так озвучивать свою версию.

Слово гештальт в этом контексте выглядело даже более странным, чем женские сопли. Оно резало слух своим несоответствием, словно картинка с обнимающейся парочкой была подписана словом война.

Он по-прежнему не открывал глаза, а она смотрела на свои руки, в которых совсем недавно была маленькая карточка, случайно попавший ей в руки фрагмент из его прошлого. Теперь в них не было ничего, кроме пустоты. И странное разочарование поднималось изнутри, словно она только что упустила что-то важное.

— А как же самоконтроль? — прошептала она.

Она не знала, слышал ли он ее. Да и это был не вопрос, и даже не упрек, скорее просьба дать ей понять, что он действительно больше не сорвется, потому что она сама была уже на грани.

Он услышал и слова и подтекст. Провел рукой по глазам, возвращая себе способность смотреть сфокусированно.

— Считай, что Макс - мой личный триггер. Я столько лет мечтал набить ему морду, надо же было наконец душу отвести. Тем более, он сам напросился.

В его голосе снова появились нотки знакомой иронии. Он возвращался туда, где все можно объяснить шуткой и триггером.

— Ты же понимаешь, что дело не в Максе, — тихо сказала Женя.

Еще один термин из их арсенала, который тоже больно отозвался у нее внутри. Ее незакрытый гештальт пока вез Алису домой, но вот ее личный триггер сидел рядом с ней на водительском месте. И она не знала, в какой момент ее самоконтроль полетит вместе с ней куда-то в сторону.

Он достал из кармана кубик антистресс и принялся автоматически перещелкивать элементы, чтобы вернуться на привычную территорию контроля. Его движения были медленными, вязкими, и тихий ритмичный звук создавал какой-то странный аккомпанемент их молчанию.

Снаружи вдруг завыла сирена проезжающей мимо скорой. Иван вздрогнул, и кубик выскользнул из его пальцев на колено. Он смахнул его резким, раздраженным жестом.

— Только не надо всей этой психоаналитической ерунды, — пробормотал он.

— А кто-то говорил, что она работает, — ответила Женя.

Он наконец посмотрел на нее.

— Я не позволю Максу приближаться к Алисе, — заявил он.

— И потому ты делаешь все, чтобы разозлить его?

— Надо было показать, что он не попадет на эту территорию.

— Ты бы еще мишень на себя повесил. Чего добиваешься? Чтобы он уперся и принялся доказывать свою крутость? Ваши тестостероновые войны могут дорого обойтись Алисе. Она-то тут при чем?

— Иначе нельзя, — повторил Иван и отвернулся. — Другое тут не работает.

Женя откинулась назад, стараясь сбросить напряжение. Они оба старались держаться за что-то, когда разговор приближался к чему-то опасному. Он хватался за блокнот, кубик, теперь дошла очередь до зажигалки. А она непонятным образом опиралась на него и его голос, словно он самим присутствием удерживал ее от падения куда-то. И это ее тоже пугало, такое доверие, когда умом понимаешь, что вроде как ты не имеешь права доверять ему, пока не прояснился главный вопрос.

— Закон джунглей, я помню, — вздохнула она. Потом решилась. Нырять так нырять, пока она еще способна формулировать мысли, а не только чувствовать страх. — А ты можешь ответить на личный вопрос?

Он замер, большим пальцем поглаживая колесико зажигалки, но не высекая огня. Она завороженно смотрела на его движения, которые выглядели слишком интимными в полутьме салона.

— Не то, чтобы я сгорала от любопытства, — продолжила она, не сводя глаз с его пальцев. — Но ответ на него может помочь нам обойтись без этих ваших боев. Есть же и другие способы разрешения конфликта.

— У нас нет никакого конфликта.

— Ну да, у вас просто кулаки чешутся, — Жене надоело это бесконечное уклонение от сути. — Могу я узнать кое-что? Для общего блага.

В ее голове продолжали звучать угрозы Макса. И ей нужно было хоть что-нибудь, за что можно зацепиться в этом бардаке.

— Ну давай, рискни, — сказал он и щелкнул зажигалкой. Пламя осветило его лицо снизу.

Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Она сцепила пальцы, чтобы хоть за что-то держаться от страха. Казалось, еще секунда, и ей будет страшно услышать любой ответ на свой вопрос.

— Ты… можешь оказаться отцом Алисы? — спотыкаясь за собственный голос, спросила она и тут же испугалась этих слов. — Прости, — пробормотала она, чтобы сделать хоть что-нибудь со своим страхом. — Но ты понимаешь, что это могло бы существенно облегчить нам задачу.

Иван замер. Пламя в его пальцах на секунду почти погасло, но снова выпрямилось. Огонек зажигалки отбрасывал на его лицо неровные тени.

— Нет, — коротко ответил Иван. Слишком быстро, чтобы покончить с неприятной темой.

— Но ты говорил Максу, — начала она с недоумением, цепляясь за их перепалку с Максом как за начало логической цепочки.

— Я не исключаю того, о чем говорил, — ответил он уклончиво.

— Ты имеешь в виду… кого-то еще? — спросила Женя. — Конкретного?

Имена в дневнике всплыли сами. В. К. М. И. Кто ты? Или я все это время смотрела не туда?

Она сама не поняла, в какой момент вопрос перестал быть для дела и превратился в личное и почти детское скажи мне правду, я больше не выдержу.

— Скорее абстрактного. Просто такая вероятность имеется, — он наконец отвернулся, и Женя поняла, что все это время не дышала. — С Марьяной никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

Он глянул вверх, словно там можно было найти ответ на ее вопрос, а Женя почувствовала, как внутри нее сталкиваются разнонаправленные импульсы.

Если отец Алисы Иван, это меняло все. Угрозы Макса можно было спокойно отмести, но... что тогда осталось ей самой в этом случае? Кем становилась она?

Если отец кто-то третий, это освобождало их обоих вообще от всего. Но откуда тогда в его взгляде эта тяжесть, словно он в чем-то виноват? Женя увидела в нем того мальчишку, который бродил с Марьяной по островам и с тех пор шел по жизни, прижимая к груди режущую стекляшку ее жизни, боясь уронить. Но она все равно разбилась.

Она неосознанно почти коснулась его щеки там, где красовалась царапина. В последний момент остановилась, испугавшись своей реакции. Он не пошевелился, только дыхание стало чуть прерывистее.

— Прости, — прошептала она. Не столько ему, сколько тому мальчику, которому тогда никто не сказал этих слов. И себе, за то, что переходит черту.

Ее рука опустилась, так и не коснувшись его лица. На секунду показалось, что он тянется за ее ладонью, но пальцы лишь слегка скользнули по ее запястью, словно он проверял пульс.

— Не паникуй, — он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой. — Ничего ужасного не случилось. И да, в нынешней ситуации это был бы лучший вариант. Но увы…

Он щелкнул крышкой зажигалки, закрывая огонь. Продолжал что-то говорить, спокойные разумные слова, которыми обычно утешают.

Женя вдруг поймала себя на том, что теряет нить. Она не слышала смысла, только следила за тем, как его губы едва заметно размыкаются, как челюсть чуть дергается на сложных звуках.

В себя ее привел звонок, который пробивался из сумки. Она вздрогнула, словно ее ударило током. Иван тоже дернулся, и их колени соприкоснулись.

— Черт, — выдохнула она, роясь в сумке. — Это Алиса.

Имя светилось на экране, Женя смотрела на него, и телефон в ее руках вдруг заплясал, а в горле пересохло. Она нажала «отклонить» и отложила телефон.

Что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Мимолетное, неуловимое ощущение, словно она только что перешла какую-то невидимую черту, в первую очередь по отношению к себе.

— Не будешь отвечать? — в его голосе прозвучало искреннее удивление.

Она почувствовала, как к горлу снова подкатил ком. Ей пришлось как-то собраться, чтобы все, что она скажет сейчас, не звучало оправданием.

— Перезвоню через минуту, — сказала она, стараясь не кашлять. — Не хочу пугать ее своим состоянием.

— Воды? — спросил Иван, потянувшись к рюкзаку. Он вытащил бутылку и протянул ей.

Она сделала несколько глотков, и ей стало легче.

— Наверное, хочет узнать, когда мы вернемся, — сказала она, откашлявшись. — Она дома, в тепле и там нет никаких пьющих художников. А главное, Макса.

Телефон лежал между ними на консоли, экран погас, превратившись в темное зеркало.

— Сначала закончим, — добавила она уже тише.

Сейчас. Пока есть шанс. Пока он готов говорить. Он может дальше не захотеть открываться.

Он посмотрел на нее с благодарной улыбкой, и ее это удивило.

— У меня тоже есть личный вопрос, — Иван перестал улыбаться и спрятал зажигалку. — Ответишь? Это честный обмен.

Женя кивнула, ощущая, что горло сдавило так, что голос бы все равно не прошел. Разговор начал съезжать куда-то в другое русло и уже перестал быть просто неудобным. Какая-то ноющая боль появилась в районе солнечного сплетения.

— Тебе было бы легче, если бы я оказался отцом Алисы? — он спрашивал, пристально глядя на Женю, словно пытался отыскать на ее лице какие-то одному ему ведомые знаки.

Телефон снова зазвонил, но она даже не посмотрела на экран.

Глава 57 Глубоководный стриптиз (часть вторая)

Она хотела сказать «не знаю». Но слова застревали а горле. Это была ложь.

— Не знаю, — выдавила она и потянулась за водой.

— Это не ответ, — Иван продолжал сканировать ее взглядом, словно хотел загипнотизировать.

— Какой есть, — ответила она, убирая бутылку. После пары глотков голос вернулся. — И прекрати так на меня смотреть. Я не пациент, который давал согласие на гипнотерапию.

— И все же?

— Да, — выдохнула она. — Было бы проще.

Но для кого проще, она не уточнила. Для дела, для опеки, для всей этой бюрократической волокиты это означало бы, что все права перешли от Макса к Ивану. И никакой угрозы с его стороны нет. Но для нее…

Он покачал головой с таким видом, словно услышал все, что она не договорила.

— Это не ответ, — сказал он без напряжения. — Но ладно. Принимается.

Телефон умолк, будто сдался.

— Ты же догадываешься, что я теперь не уйду, — Иван сменил тему.

— Ты о чем? — удивленно спросила Женя.

— После того, как история закончится, а она, черт побери, закончится, я не исчезну, как ты понимаешь. И нам надо прояснить некоторые моменты.

— Я к вам пришел навеки поселиться, — с усмешкой процитировала Женя, чтобы сбить этот непонятно откуда взявшийся пафос. — Что ты имеешь в виду?

Он снова достал зажигалку и щелкнул крышкой. Его пальцы двигались с какой-то гипнотической точностью. Женя поймала себя на том, что смотрит на них, потому что на глаза смотреть страшнее.

— Алисе нужна помощь, одной тебе будет сложно. Ты можешь не справиться, подростки не те, кем кажутся. И не спорь. Я знаю, о чем говорю. И не собираюсь просто стоять в стороне и смотреть, как ты будешь это разгребать.

Он единственный, кто всегда остается… вспомнила она запись Марьяны.

Телефон зазвонил в третий раз. Женя потянулась было к нему, но вдруг остановилась.

— Ты тоже хочешь забрать Алису? — неожиданно спросила она. Слова вырвались раньше, чем она успела о чем-то подумать. — С чего вдруг всем понадобилась Алиса? Где вы были раньше? Почему до этого никого не волновало, как она живет?

Она схватила телефон, но вместо того чтобы ответить, швырнула его на заднее сиденье. Тот упал с глухим стуком и продолжал звонить, как раненое животное, которому никто не спешит помочь.

Нельзя говорить с Алисой в таком состоянии. Нельзя пугать ее. У нее и так тяжелый день. Надо взять себя в руки.

Дышать, дышать.

Иван молчал. Ждал, пока волна схлынет.

— Выпусти пар, — сказал он тихо. — Никто у тебя ее не отберет. Я не знал о ее существовании. Как и Макс… думаю. Марьяна… умела хранить тайны.

— Очень удобно. — Женя продолжала злиться. — Зачем она сейчас вам понадобилась? Где вы были раньше, претенденты на отцовство?

— Все, все, не включай обвинителя. Это отнимает много сил. А они тебе еще понадобятся сегодня, — Иван попытался успокоить ее.

— Может, ты и меня решил удочерить? — Женю продолжало куда-то нести, ситуация выходила из-под контроля. — Давай, не стесняйся. У тебя хобби по жизни такое?

— Стоп, остановись, пока не наговорила того, о чем будешь жалеть, — сказал Иван. — Это не в моих интересах.

Он положил свою руку ей на запястье. Его пальцы были теплыми и сухими, с легкой шероховатостью. В нее словно перетекало его спокойствие. Оно давало ей возможность остыть. Закрыв глаза, Женя откинулась назад. Телефон наконец умолк.

— И какие у тебя интересы? — спросила она уже беззлобно. — Может, просветишь? Чтобы я не бродила в потемках, пытаясь сложить фрагменты головоломки.

— Не могу же я теперь, когда узнал о существовании Алисы, делать вид, что ее нет.

— Так все-таки ты думаешь, что она твоя дочь?

— Нет, — он запнулся.

Его пальцы все еще сжимали ее запястье, и она снова была далека от равновесия и уже не понимала, чей пульс сейчас чувствует - его или свой. Они оба звучали часто и сбивчиво, несмотря на то, что дождь за окном стихал, переходя в режим убаюкивающего ритма.

— Так… она не твоя дочь? — переспросила Женя, ей отчаянно хотелось найти какую-то твердую точку.

— Ты невозможна, — Иван покачал головой, убирая руку с ее запястья. — Нет, она не моя дочь. У нас не было… отношений с Марьяной. Скорее, она была мне как… сестра.

— И потому ты столько лет не можешь забыть эту историю?

— Разве сестру забывают? — ответил вопросом на вопрос Иван.

— Мне сложно понять, у меня нет сестры.

— Я восхищался ее талантом, ужасался ее демонами, любил… но не так. Она это чувствовала. И не могла простить.

Наконец-то все встало на свои места. Все оказалось проще и от этого еще больнее. Он винил себя за то, что не мог дать той любви, которой она жаждала. Ей нужен был пожар, а он работал огнетушителем. Теперь Жене стал понятен смысл этого выражения Марьяны, что именно она подразумевала под чьим-то страхом любых искр. И тогда она обратила свой огонь на Макса. Или на кого-то еще, абстрактного, который всегда появляется в подобных случаях.

Не было ни тайной страсти, ни соперничества за женщину с его стороны. Только голая невыносимая вина.

— Она злилась, — сказал он. — Не понимала, что мне от нее нужно. Я возился с ней, делал все, что мог. И при этом… вел себя как брат.

— Необычно. — Жене вдруг стало обидно за Марьяну.

— Она сказала то же самое, — улыбнулся Иван. — Но немного в других выражениях.

— Представляю, — Жене ярко привиделась картинка обиженно злящейся Марьяны. — Она бы точно не ограничилась одной общей фразой.

— О да, она нашла их целую россыпь.

— Так вот в чем дело, — перед Женей вдруг стала открываться совсем другая картина случившегося давным-давно. — Ты оттолкнул ее... и до сих пор винишь себя… за Алису… чтобы не признавать… ты просто не мог любить ее так, как она хотела.

Он криво усмехнулся.

— Меня пряниками не корми, дай почувствовать себя виноватым, — Иван глянул вниз, словно пытался там что-то разыскать. — Это поднимает самооценку.

— Я думала, что пострадавшей стороной был ты.

— Теперь ты исполнишься состраданием к Марьяне? — спросил он. — А меня будешь считать снобом.

— Достаточно того, что ты сам себя считаешь непонятно кем.

— Если бы я знал, чем это обернется.

— И что бы сделал? Заставил себя? Было бы еще хуже. — Женя не спрашивала, а отвечала сама себе. — Разве можно выбрать в кого влюбиться?

— Я тогда был глуп и нес всякую чушь, — нехотя ответил Иван. — Если бы я знал то, что знаю сейчас, не допустил бы подобных ошибок. И последствия оказались бы не столь разрушительными.

— Вряд ли. Такие вещи всегда больно слышать, в какие слова их ни упаковывай. Лучше уж молчать до конца, — сказала Женя. — Сложно сказать, как бы я повела себя в такой ситуации, возможно, предпочла ничего не знать.

— Надо всегда стелить солому в таких случаях. Это как подушка безопасности в машине. Теперь у меня много соломы.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде появилось что-то похожее на вызов.

— У тебя то же самое. Ты испытываешь неловкость перед мужем… и потому пикируешься с ним.

Она зажмурилась.

— Он мне как родственник, — вырвалось у нее. — Причем единственный.

Слова прозвучали слишком быстро, и она испугалась, что слишком много открыла про свой брак. Но забирать уже было нечего.

Иван кивнул, словно ему тоже все стало про нее понятно.

— Почему ты вышла замуж?

— В смысле?

— Вы очень разные. Но прожили вместе… сколько?

— Семь лет.

— Так почему ты вышла за него?

— После смерти Нины я словно заблудилась в каком-то сумрачном лесу и не видела выхода. Он вернул меня на солнечную сторону.

— Я не спрашиваю, почему ты с ним связалась. Но брак это другое.

— Я была ему благодарна.

— Надо же, всегда считал, что из благодарности замуж не выходят. Ты любила его?

Что ответить, Женя не знала. Она никогда не задумывалась над этой историей в подобном ключе.

— Это простой вопрос, — продолжал Иван. — И обычно человек знает на него ответ.

— Наверное, я боялась его потерять, — предположила Женя. — Тогда у меня впервые за долгое время появились какие-то живые эмоции, я не хотела, чтобы это закончилось.

— Ты не похожа на женщин, которые кидаются к кому-то в порыве.

— Как Марьяна? И потому ты…

— Марьяна не была в меня влюблена, ей нужно было завоевание.

— И это то, что не нравилось тебе? — спросила Женя.

— Не только…

— Раз начал, договаривай, — попросила Женя.

— Не знаю, — Иван улыбнулся. — Одни женщины нравятся, другие нет. Все элементарно. У каждого есть какие-то предпочтения.

— И это говорит психолог.

— Сапожник всегда без сапог. Это слишком сложная тема, чтобы обсуждать ее вот так запросто, — ответил Иван. — Особенно с тем, от кого у меня второй день мозги навылет.

Сердце у Жени как-то странно кольнуло.

— Что в ней сложного, — не подала виду она. — После всего, о чем мы тут говорили…

— Я обязан на тебе жениться, — снова развеселился Иван.

— Что?

— У нас, кажется, общая беда, — сказал он. — Мы так давно привыкли быть... удобными, что забыли, как это – быть просто живыми.

Женя вдруг отчетливо вспомнила его рассказ об Ане. Той самой А.А. из записей Марьяны. И она чувствовала, что сейчас можно спросить обо всем и получить ответ. А ей важно было понять про них что-то еще.

— А почему вы с Аней расстались?

Иван неуловимо изменился, словно ему надо было вспомнить что-то не слишком приятное.

— Наша затея изначально была обречена на провал, — ответил он. — Ей надо было как-то вытащить из головы Макса, а у меня… была… в общем, мне тоже надо было справиться со своей проблемой. И мы решили, что два человека в чужой стране смогут друг другу в этом помочь.

Он говорил осторожно, подбирая слова, которые отразили бы правду, но никак ее не задели. И она понимала суть того, что произошло. Ее брак со Степаном был в чем-то похож на все это. С ее стороны… но Степан был в нем живым элементом, он ни от чего не прятался, просто жил…

— У нас получился курс реабилитации, — продолжал Иван. — Мы старались друг друга вылечить, но не знали как нам жить вместе… мы поддерживали друг друга, но это было безжизненно… мне тяжело было видеть Аню в таком состоянии…

— Ты хотел помочь Марьяне, ты хотел помочь Ане, но в итоге…

— Я не считаю себя пострадавшим.

Картинка складывала все яснее и становилась все более узнаваемой. Она и сама так жила, по тем же установкам.

Она вспомнила Аню с ее застывшей маской всепрощения. Наверное, для нее это тоже была личная катастрофа. Сначала измена Макса, а потом попытка с Иваном… похоже, там не было победителей… все проиграли, каждый в своем.

Иван и Макс ходили по одним и тем же кругам, вокруг одних и тех же женщин. Марьяна. Аня. Теперь она. Связка получалась слишком плотной, почти патологической. Женя чувствовала, как она тоже оказалась внутри этого старого, еще не распутанного узла. Но пока еще не понимала, в какой именно роли.

Снаружи раздался оглушительный раскат грома. Женя вздрогнула и инстинктивно схватилась за руку Ивана. Он чуть сжал ее пальцы в ответ, потом ослабил хватку, но не отнял ладонь.

— И ты не смог ее полюбить,— прошептала она.

— У нее все сложилась, когда она перестала быть частью моей системы... и мы просто... перестали притворяться, что наша терапия - это и есть любовь.

Их руки все еще были сплетены, и Женя чувствовала, как его палец почти неосознанно поглаживает тыльную сторону ее ладони.

— Кажется, — его голос стал тише, — мы оба влипаем не в те отношения.

Он посмотрел на нее.

— Я всегда играю честно, — сказал он. — И раз уж мы докопались до сути... Мое любимое цветовое решение - темные волосы и светлые глаза.

Он произнес это так буднично, что Женя не сразу поняла. А когда поняла, почувствовала, как жар поднимается к щекам. Она машинально коснулась своих темных волос.

— Марьяна была рыжей, — тихо сказала она, не зная, за что ухватиться.

— Аня светло-русой, — подтвердил он. — И с обеими я пытался быть не тем, кто я есть. С тобой... — он запнулся, — я не хочу ничего пытаться. Я просто хочу быть. Если ты позволишь.

Женя молчала. Ей стало страшно.

Он не смог полюбить Марьяну, — лихорадочно проносилось у нее в голове. — Видел в ней сестру.

Не смог полюбить Анну, — мелькало дальше. — Видел в ней проект.

Что он видит во мне? Удобного партнера в истории с Алисой? Кого-то, кого можно спасти, чтобы стало легче самому?

— Впервые в жизни я не понимаю, что происходит, — он усмехнулся. — Ты пришла ко мне шесть дней назад, от Матвея Ильича… по поводу картин Марьяны… и с тех пор... я не могу думать ни о чем другом.

Он посмотрел на свои руки, словно там был ответ на его вопрос.

— Это не похоже ни на что… со мной… с тобой... — он покачал головой. — Я просто хочу быть рядом. Всегда. Без причины. Без оправдания. Без какой-то чертовой логики.

Внезапно фары проезжающей машины на секунду выхватили его растерянное лицо.

— Я не анализировал, — признался он. — Не выстраивал стратегию. Просто... каждый раз, когда я вижу тебя, все остальное перестает иметь значение. Когда не вижу – тоже. И это пугает меня до чертиков.

Женя молчала.

Ее все это тоже пугало. Но больше всего то, что она не знала, может ли ему верить? Способен ли он не анализировать, не спасать, а просто жить. И способна ли она сама или забыла что это такое в принципе?

— Я не знаю, что это такое, Женя, — он словно ответил на ее невысказанный вопрос. — Правда не знаю. И почему именно ты, тоже.

— И я не знаю, — сказала она. — И что с этим делать?

— Но ты же понимаешь, что это настоящее? — спросил он.

— У меня нет опыта настоящего.

— Я только знаю, что если тебе понадобится, я готов даже Белкина признать чертовым гением.

Она засмеялась, подняла руку и все-таки осторожно коснулась его лица там, где краснела царапина. Он замер.

— Кажется, я понимаю, — сказала она. — Максу было нужно что-то присвоить, тебе спасти. И женщины, включая таких неправильных как я, часто бегут от спасителей к тем, кто их просто желает. Даже если это яд.

Он вдруг перехватил ее руку и сжал запястье так, что ей стало больно. Его движение было коротким, но его хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до опасного. Он оказался настолько близко, что Женя чувствовала исходящий от него жар. Это было что-то тяжелое и темное, и от него пахло дракой и дождем. У нее перехватило дыхание, а где-то внизу живота свернулся болезненный узел.

Он усмехнулся, скользнул взглядом по ее лицу и остановился на губах. Хищно и голодно.

— А я, похоже, все время путаю, где хочу, а где спасаю, — произнес он хрипло, почти шепотом.

Он подался вперед, и Женя замерла, загипнотизированная чернотой его расширенных зрачков. На секунду ей показалось, что он сейчас не будет ничего объяснять, не будет спрашивать разрешения. Просто возьмет. Слишком похоже на то, как действовал Макс, и оттого вдвойне притягательно и страшно. И самое страшное - она не оттолкнет. Ее губы сами собой приоткрылись. Она даже не успела решить, хочет ли этого - тело уже ответило за нее.

Но он остановился. С невероятным усилием замер в миллиметре от ее губ. Потом шумно выдохнул, словно загоняя зверя обратно в клетку. Он совершенно точно не был готов стать еще одним Максом, какие бы желания его ни раздирали внутри. Даже если в нем тот же яд, он не сможет дотронуться до нее до, пока она сама не сделает шаг. У него были свои табу.

Его пальцы разжались, но не отпустили, а скользнули по ладони. Медленно, по внутренней стороне, словно это было обещание, отложенное на потом.

— И ты бы убежала к Максу? — спросил он глухо.

В его голосе звучало что-то очень темное и собственническое, и от этого звука у Жени пересохло в горле. Она понимала, что он спрашивал не о выборе, он хотел знать, понимает ли она, кто она такой на самом деле.

— К счастью, мне такой выбор не грозит, — она убрала руку и тут же почувствовала острый укол разочарования. Глупого, стыдного разочарования от того, что он остановился. Что снова включил благородство, когда ее тело кричало об обратном.

Все это испугало ее больше, чем его напор. Она сама хотела этого яда, о котором только что говорила. Это было неправильно. Но сердце колотилось так, что заглушало все остальные звуки. Она придвинулась к двери, подальше от него, подальше от его темной жажды, подальше от собственного желания. Она боялась, что еще немного, и она не выдержит и сама схватится за него.

— Как знать, — усмехнулся он.

Она услышала в его голосе легкую провокацию, но понимала, что он точно так же как и она, пытается вернуть себе контроль над телом и ситуацией. И неизвестно еще, кому это сделать труднее.

— Да ты садист, — отозвалась она, пытаясь прикрыться шуткой.

— Это только в свободное от других извращений время. По вторникам и пятницам, строго по расписанию. В остальные дни я практикую эмоциональную амнезию.

Они сидели рядом с закрытыми глазами и изо всех сил старались удержать невидимую перегородку между ними. И при этом жаждали разбить эту чертову стену и приблизиться друг к другу. Но оба понимали, что если стена действительно рухнет, их смоет не любовью, и даже не страстью, а просто раздавит давлением. Той самой глубиной с билборда, что издевательски преследовала ее в последнее время.

Женя открыла глаза первой.

— Всплываем, — сказала она, выпрямляясь в кресле. — Заканчиваем этот сеанс глубоководного стриптиза. Мы не рыбы, мы захлебнемся здесь к чертям.

Он кивнул с видом человека, который только что чудом избежал казни, но при этом не уверен, что это к лучшему.

— Алиса ждет, — сказала Женя и потянулась за телефоном.

— И пообещай мне, — добавила она. — Больше никаких физических контактов с Максом.

Он вытащил телефон с заднего сиденья и протянул ей.

— Клянусь, — сказал он, когда она взялась за телефон с другой стороны. — Моим закрытым гештальтом.

Глава 58 Материнский инстинкт

Телефон ответил серией долгих гудков и отключился. Женя тревожно посмотрела на экран и снова набрала номер. Все повторилось. Когда и в третий раз на звонок никто не ответил, Женя попыталась переключиться на сознательные действия, чтобы не кинуться бежать в сторону дома.

— Не отвечает, — прокомментировала она вслух то, что и так было ясно.

— Возможно, она устала, — ответил Иван. — Заснула. У нее был нелегкий день, нормальная реакция здоровой психики.

— Надеюсь, что так, — схватилась Женя за предложенную версию. — Скажи, тебе приходилось консультировать матерей?

Иван удивленно взглянул на нее.

— Неожиданный вопрос. Что тебя интересует?

— Никто не говорил, что внутри после появления ребенка поселяется хронический перепуг, что с ним что-то случится?

— Многие это ощущают. Постоянная фоновая тревога.

— И что, это навсегда?

— Все проверяется практикой.

— Ты как? — спросила Женя. — Можешь вести машину?

— Еще как, — ответил Иван. — Сейчас приедем, и все твои страхи исчезнут.

Меняющееся за окнами машины небо не способствовало умиротворению. Темные тучи, наползающие на город, гасили солнечный свет, превращая улицы в декорации мрачноватых фильмов. Сидя в машине, Женя готова была гнать время самостоятельно, имей она такую возможность. Она несколько раз набирала номер Алисы, но с тем же результатом - на другом конце трубку никто не брал.

— Не дергайся, — ровным голосом сказал Иван. — И перестань звонить. Если она спит, не надо будить. Уже скоро ты ее увидишь.

Проигнорировав лифт, Женя неслась по лестнице, перескакивая через несколько ступенек кряду, и еле сдерживала в себе желание нестись с еще большей скоростью. Но физические возможности тела сильно отставали от эмоциональных. Приходилось считаться с ограничениями, которые накладывает природа. Около двери она уже полностью запыхалась. Такого с ней раньше не было.

Замок не хотел открываться с первого раза.

Я оставила ее. Я была занята своей драмой, своими чувствами, своим… Иваном, — мысль била прямо в скользящие по замку пальцы.

— Давай сюда, — Иван отобрал у нее ключи, справился с неподдающейся дверью и встал перед дверью.

— Все, все, мы у цели, — сказал он. — Вдохни. Задержи дыхание. Не заражай ее своим испугом.

Женя вдохнула и медленно вошла в квартиру.

Алисы не было.

Ни на кухне, не в ее комнате, ни в комнате Жени. Пока Женя растерянно бродила, пытаясь собрать теряющий четкость мир, Иван перехватил контроль. Он взял ее за запястье, нащупал пульс, считая удары. Это прикосновение подействовало лучше пощечины.

— Пульс сто двадцать, — констатировал он ровным тоном. — Сейчас ты меня слышишь.

Она тупо посмотрела на него, пытаясь сфокусироваться.

— В любой непонятной ситуации, — начал он, внимательно глядя на нее.

Она узнала этот тест.

— Ударь человека по лицу, — автоматически ответила она, вытаскивая из памяти привычный код.

— Реакция в норме, — Иван отпустил ее руку. — Хочешь проверить?

— Обойдусь.

— Тогда дыши. Она могла выйти в магазин. К подруге. Погулять.

— И не ответить на звонок? — ее голос сорвался.

Паника снова стала подниматься внутри. Она вырвалась из его рук, забегала по комнате.

— Мне нужно ходить. Двигаться.

— Перестань держать лицо, — сказал Иван. Здесь нет посторонних.

Она остановилась, растерянно глядя на него.

— Сделай еще глубокий вдох, — Иван показал руками что-то плавное. — Дальше будем действовать по плану. У нас же есть план?

— В любой ситуации действуй по плану, — улыбнулась наконец Женя. — Мне нужен Степан.

— Хороший план, — ответил Иван. — Это же он ее отвозил.

— Он умеет. Он знает, — Женя заговорила бессвязно. Логика рассыпалась, оставались лишь обрывки действий. — Сейчас проверим, куда он отвез.

Степан тоже не отвечал. Женю это почему-то успокоило. Возможно, они где-то вместе. Иван наблюдал за переменами в ее лице, стараясь не спугнуть хрупкое состояние равновесия, которое появилось на нем.

— Надо проверить, была ли она здесь, — сказала Женя. — Она была в темной юбке.

Юбка висела на стуле. Рядом стоял рюкзак.

Значит, она вернулась. Переоделась. И… ушла? Зачем? Ключи…

Женя метнулась в прихожую. Крючок, на который утром были повешены ключи от квартиры Марьяны, голым гвоздем торчал из стены.

Я их отстегнула, чтобы не мешались. Оставила на виду…

У Жени запиликал мобильник. Она глянула на высветившийся номер бывшего мужа и ответила.

— Да, Степа, — сказала она, едва включив трубку. — Если у тебя пропущенный от меня, то я однозначно тебе звонила. Ты с Алисой?

— Почему? — спросил Степан.

— Не тупи, — принялась подгонять его Женя. — Ты должен был привезти Алису домой. Рассказывай.

— Да что рассказывать? Я поехал на студию, у нас монтажка по времени. Я на работе вообще-то.

— Я не про тебя, про Алису спрашиваю.

— А что с ней? Я высадил ее около дома.

— А дальше?

— Поехал на работу.

— Алиса не с тобой? — спросила Женя.

— Нет, — ответил Степан. — А почему ты спрашиваешь?

— Ее нет дома.

— Ну вышла куда-то, — выдвинул стандартную версию Степан.

— Она не отвечает на звонки, — продолжала Женя.

— Может, в шумном месте, где не слышно, — сказал Степа.

— Она по дороге ничего не говорила? — продолжала расспрос Женя. — Может быть, собиралась куда-то?

— Не помню, — честно ответил Степан. — Я не особо вникал.

— Вспоминай, — сказала Женя. — О чем вы говорили?

— Она сказала, что… а, вспомнил… она хотела что-то приготовить… пирог что ли какой-то. Пригласила меня.

— Еще что?

— Так. Про какие-то фото Марьяны упоминала, спрашивала, можно ли у нас отсканировать без потери качества.

— Все?

— Вроде бы. Найдется, позвони.

Женя повернулась к Ивану.

— Так, варианта два. Либо она вышла за чем-то в магазин, либо поехала на старую квартиру. Ключей нет, значит, поехала туда. Я на квартиру Марьяны.

— А как ты попадешь внутрь, если ключи у нее? — спросил Иван.

— Она откроет, если там…

— А если ее там нет?

— Сориентируюсь на ходу, — Женя рванулась к выходу, выскочила на лестничную клетку и побежала вниз. На улице она повернула в направлении метро.

— Ты куда? — крикнул вслед ей Иван. — Машина в другой стороне.

— Тебе надо домой, — ответила она на бегу. — Отлежаться после ваших разборок. Хватит со мной возиться, я взрослая девочка, мне не четырнадцать.

— И не мечтай от меня избавиться, — он догнал ее и взял за локоть. — Пока не найдем Алису, я никуда не уеду. Ты поняла?

Она глянула на него и увидела, что в нем отражение своего ужаса. Только он еще пытается его контролировать. А она уже нет.

Глава 59 Теневые навыки

Они битый час стояли на лестничной площадке, и Женя металась короткими кругами от кнопки звонка до лифта и обратно. Выражение ее лица пугало Ивана больше того, что на звонок никто не откликался.

— Пора уходить, — предложил он. — Тут никого нет.

— А если она где-то рядом, — продолжала настаивать она. — Ты иди. Я подожду еще.

— Давай хотя бы к окну переместиться, а то соседи сбегутся.

— Зачем?

— Затем, чтобы вызвать полицию, — прокомментировал Иван, — а нам вроде как это ни к чему.

— Умная мысль, — оживилась Женя. — Надо пойти в полицию. Сказать, что у нас пропала девочка.

— Ты ей сейчас кто? — спросил Иван. — Опекун?

— Пока нет, — Женя остановилась. — Ой, я же подписывала… временную доверенность? Расписку? Боже, я даже название не помню! Но я взяла на себя ответственность.

— Поздравляю, — сказал Иван.

— А завтра опека, — продолжила Женя.

— Не паникуй раньше времени, — сказал Иван. — Ты всех ее подружек обзвонила?

— Одна не ответила.

— Давай спустимся, — он взял ее за локоть повел к широкому подоконнику между пролетами, тому самому, где она нашла Алису несколько дней назад.

Она примостилась на широком подоконнике, уткнувшись в телефон. Ее пальцы все время промахивались мимо кнопок, когда она набирала сообщения для неответившей подруги Алисы.

— У тебя есть шпилька? — спросил Иван?

— Что? — не поняла Женя. — Зачем?

— Попробуем кое-что. Заколка, булавка, что угодно с острым концом.

Женя перетрясла сумку, потом косметичку и нашла какое-то приспособление для волос, которое ей подарила знакомая. Оно походило на мертвого металлического краба с острыми клешнями. Сейчас оно выглядело еще более абсурдным, чем в прошлой нормальной жизни.

— Это… подойдет?

— Сейчас посмотрим. Ты звони. А я… — он взял заколку и неслышно поднялся обратно к двери.

Женя снова набрала номер.

— Лена? Это Женя, знакомая Алисы. Ты не видела ее сегодня? Если что-то узнаешь, позвони, пожалуйста, срочно.

Женя нажала кнопку отбоя. Никто из подружек Алисы не видел ее сегодня. Надо было определяться с дальнейшим планом действий. Она подняла взгляд наверх, не сразу сообразив, что именно делает Иван. Он стоял около двери и что-то делал с замком.

Она вскочила и побежала наверх.

— Ничего себе, — сказала она, поднявшись к нему. — Ты собрался на кражу со взломом?

— Ну ты же не хочешь уходить, не побывав в квартире, — ответил он. — Что остается. Приходится использовать подручные средства для достижения цели.

— И как успехи? — поинтересовалась Женя.

— Погоди, — он замер, затем плавно потянул дверь на себя. Щелчок прозвучал слишком громко в тишине площадки. Дверь приоткрылась.

— Вот это да, — выдохнула Женя. — А ты парень с секретами.

— От тебя их почти не осталось, — он придержал дверь. — Заходи. Быстро. Пока нас не приняли за взломщиков.

Прихожая казалась темным провалом в другой мир. Воздух был спертым, а слой пыли покрывал все поверхности. Ничего не намекало на то, что сюда кто-то заходил в ближайшее время. Ни следов, ни намеков на присутствие Алисы.

— Куда дальше? — спросил Иван.

Женя резко обернулась в выходу.

— Домой.

— Почему?

— Надо проверить одну идею… вдруг она уже вернулась.

— Домой так домой.

Они вышли, и он аккуратно защелкнул дверь. На лестнице Женя наконец задала вопрос, гвоздем сидевший у нее в голове.

— Откуда такие навыки?

— Художники вообще рукастые, — ответил он, спускаясь впереди. — Подрамники, холсты, грунтовка. Каждый немного плотник, химик и инженер.

— Но ты не художник.

Внизу он обернулся и протянул ей руку, на лестнице была выщербленная ступенька, о которую она то и дело спотыкалась.

— Я собирался им быть, — ответил Иван. — Ты забыла, я учился с Марьяной. Я знаю обо всей этой алхимии достаточно. Кстати, ты в курсе, что художники неплохо разбираются в химии? Им приходится иметь дело с опасными веществами.

— А они могут отравиться?

— Если не пить из баночек, вряд ли. — Он толкнул тяжелую входную дверь. — Или надышаться чем-то особо токсичным в непроветриваемом помещении. Но это уже из области криминальной хроники.

Женя остановилась, ее взгляд прилип к его спине. И пока они шли к машине, у нее в голове мелькали странные сочетания слов, непонятно откуда всплывшие на поверхность. Опасная химия. Ядовитые растворители. Токсичные пары. Криминальная хроника.

Глава 60 Хипстерятня и нимфятник

Возвращение проходило уже в другом режиме, рабочем. Перед тем, как войти в парадную, Женя задержалась во дворе, приглядываясь к соседним дверям. И после того, как они вошли в квартиру, где не было Алисы, она подошла к окну и снова принялась разглядывать двор.

— Что ты ищешь? — поинтересовался Иван.

— У меня есть идея, но я не придумала, как ее обставить, — она не отрывалась от окна.

— Делись. Две головы всегда лучше. Особенно если одна перепуганная.

— Видишь дверь в полуподвал рядом с нашей парадной? Табличку?

— Коворкинг. Почасовая аренда. Стандартная петербургская биодобавка к жилому фонду.

— Именно. Там находится хипстерятня.

— Что? — удивился Иван. — Для них уже есть специальные места?

— Хипстерятни для тех, кто считает себя продвинутым и собирается менять мир через волонтерство, веганские печеньки и митинги против чего угодно. Альтернативный вариант называется нимфятник.

— А эти для кого?

— Для нимф. Девицы, чья энергия уходит на поиск спонсора и создание иллюзии гламурной жизни. Места их обитания называются нимфятники.

— Откуда у тебя такие познания?

— Неважно. Это было лирическое отступление. Суть в том, что над дверью в хипстерятник висит камера. У нас над дверью она давно не работает, чисто бутафория. А вот их камера видит нашу парадную. Можно проверить, выходила ли Алиса, одна или с кем-то, во сколько.

Иван улыбнулся.

— Ого. Идем просить записи.

— Вот над этим как раз я и думаю. Хозяева производят впечатление не самых простых людей. Откажут – второго шанса не будет.

— Дай мне флешку. Разберемся на месте.

— Так просто? — в ее голосе снова зазвучало сомнение.

— Посмотрим, — неопределенно ответил он. — Хватит терять время. План прост, мы клиенты. Кто хозяева?

— Брат с сестрой.

Во дворе они задержались, стараясь прикинуть угол охвата камеры. Выходило, что из нее вполне можно было видеть выходящих из парадной.

— Пойдем, — взял ее под руку Иван. — Хватит гипнотизировать камеру. Она все равно тебе ничего не скажет.

Внутри было довольно прохладно. За небольшим предбанником находилось просторное помещение с типичным для подобных заведений антуражем. Стены модного цвета грейж, плакаты с цитатами Камю и бессмысленными геометрическими инсталляциями. Около одинокой кофемашины перед монитором сидела девушка, которая посмотрела на них с затаенной надеждой.

— Здравствуйте. Вы к нам?

— Добрый день, — Иван включил светского психолога-предпринимателя. — Нас интересует аренда под арт-терапевтический сеанс. Человек десять. На пару часов.

Девушка оживилась.

— А другие помещения есть? — спросил Иван. — Не могли бы вы ей показать? — он кивнул на Женю.

Пока хозяйка проводила экскурсию по музыкальной комнате и кинозалу, Иван делал вид, что осматривает первое помещение, задержавшись около стола с монитором. Когда они вернулись, он уже стоял у выхода.

— Ну что? — спросил он Женю.

— В музыкальной лучший фон, но тесно для группы.

— Тогда мы подумаем, — сказал он. — Давайте я внесу символический залог, чтобы место зарезервировать. На следующий четверг, с двенадцати до трех. Пока так.

Девушка поспешила к столику за бланком. Через пять минут они были на улице. Вечерний воздух был сладковато-гнилостным от влаги и запаха цветущей рядом персидской сирени.

— И что это было? — спросила Женя.

— Импровизация, — Иван вытащил из кармана флешку и повертел ее, словно фокусник показывающий монетку. — А вот результат. Пойдем смотреть, что нашептало нам всевидящее око.

— Ты меня пугаешь, — покачала головой Женя. — Как ты успел? И зачем платил?

— Пока вы прогуливались, я скопировал файлы. А заплатил, чтобы отвлечь внимание от этого, — он показал на колпачок от флешки. — Забыл. Мелочь, а можно проколотьсят.

— Да ты и подраться не дурак, и дверь слета открыть можешь, и файлы скопировать по-тихому. Неожиданный набор для психолога.

— Ты забываешь, что помимо этого, я еще и несколько связан с арт-рынком. Тебе должно быть известно, какая это публика, чтобы иметь с ними дело, надо ловить мышей, иначе обманут. Пришлось изучить приемы теневого маркетинга.

— А, вот теперь как это называется.

Они расположились на кухне и устроили киносеанс с кофе вместо попкорна. Иван листал запись, и все черно-белые тайны их двора проходили перед ними – промокшая бабушка с сумкой-тележкой, пара студентов, целующихся под козырьком, бомж, заглядывающий в урну.

— Вот, стоп, смотри, — сказала Женя, увидев наконец на мониторе свою пропажу.

На записи, чуть размытой дождем, появилась Алиса. Вошла в парадную. Через тридцать две минуты она снова появилась, уже выходившей из двери, в другой одежде. Одна. Она куда-то торопилась.

— Значит, ушла, — сказала Женя. — Куда? Почему не предупредила? Могла бы написать.

— Кино? — спросил Иван.

— В такой день? Погоди, она любила бывать у меня в галерее. Просто сидела там, с Димой говорила, с Авророй. Ей не хотелось быть одной. Вот я идиотка…

— Едем в галерею? Тебе переодеться?

— Я быстро.

Она сменила траурные одеяния на стандартный набор из джинсов с футболкой, прихватила волосы тем самым приспособлением, которым недавно так ловко орудовал Иван, и вышла в прихожую.

— Я готова, — крикнула она Ивану, который все еще просматривал записи на кухне.

— Иду, — сказал он, появляясь рядом. — Ты была права. Они бы записи не дали. Там, помимо нашей Алисы, попадаются… интересные сценки.

— Секунду. — Женя вернулась в комнату Алисы и вышла уже с ее рюкзаком в руке. — Возьмем с собой. На всякий случай посмотрю еще там. Вдруг там будут подсказки.

Глава 61 Служебные пчелы

В галерее Алисы не оказалось. Женя уже этому не удивилась. Дима, подменявший Аврору, лишь развел руками. Иван ушел прочесывать лекционные залы, а Женя в кабинет, чтобы быстро разобраться с текущей рутиной.

Она прислонилась лбом к холодному металлу стеллажа и закрыла глаза, чтобы хоть немного передохнуть. И в этот момент услышала странный звук, словно кто-то проводил ногтем по дереву.

В дверь подсобки как будто скреблись. Она прислушалась. Звук не возобновился, но со стороны галереи определенно кто-то пыхтел.

Она отвела створку.

Из щели на нее смотрели глаза Матвея Ильича.

— Это я, — сказал он.

— Не может быть, — удивилась Женя. — Вы — и вдруг вы.

— Шутите, — понял Матвей Ильич. — Это плохо.

— Почему?

— У вас картины украли, а вы… видать, сотрудничества у нас не получится.

— Видать, — согласилась Женя.

Матвей Ильич протиснулся внутрь. Осмотрев кладовку, поинтересовался:

— Я войду?

— А у вас получится?

— Что такого, я уже вошел.

— А зачем спрашиваете?

— Так из вежливости же.

Женя махнула рукой, сдаваясь на милость сюрреалистической традиции.

— Излагайте. Я вся внимание.

— Странно вы разговариваете… — Матвей Ильич как будто не мог приступить к главному. Нерешительность его говорила о том, что новаторским замыслам этого человека где-то был дан очередной циничный отпор.

— Вы намекали, я к злодейству причастен. Пришел помочь.

— Что-то придумали?

— Ага, — Матвей Ильич открыл безразмерного вида портфель и достал оттуда коробку. Из нее другую, прозрачную. — Вот, смотрите.

Женя тотчас же отодвинула артефакт.

— Опять?

— Почему сразу опять-то? — возмутился Матвей Ильич. — Как помощь, так начинается. У вас картины пропали?

— Пропали.

— Ну вот. А я их найду.

— Матвей Ильич, как на духу. Не до шуток, — взмолилась Женя.

— Так и я не шучу. Вы собак в кино видели?

— Нет.

— Неправда, Мухтара видели.

— И что?

— Собаки находят воров. Идут по следу и безжалостно их находят.

— Собаки.

— Да.

— Но не это же???!!! — Женя ткнула пальцем в коробку.

— Это, как вы изволите выражаться, намного лучше! — возмутился Матвей Ильич. — Что такое собака? Тьфу на нее - две руки, две ноги и хвост. А вы моих посмотрите. Я вам лупу принес.

Женя обреченно взяла увеличительное стекло.

В прозрачной коробке находились пчелы. Выглядели они недружелюбно, а строением, пожалуй, и в самом деле были сложнее собак. Тело каждой делилось на части, а лап было не четыре, а больше. Сколько именно, стоило одной из особей обернуться, Женя считать не решилась. Обернувшаяся пчела имела особенный зоркий глаз, тот вращался бусинкой и смотрел во все стороны разом. Еще что заметилось - пчелы были особой, приобретенной на Севере мохнатости.

— Вспомните фильм, — наседал Матвей Ильич. — В половине случаев Мухтар говорит — след кончился, не могу работать. Преступник скрылся в автомобиле. С пчелами так не бывает, у них нюх лучше. И по запаху они не идут, а летят. За километры чуют. В это хоть верите?

— Ага.

— Будем искать картины. Есть что понюхать?

— Не знаю.

— Плохо.

— Да в этот раз другое, — призналась Женя. — Алиса пропала, дочка художницы.

— Без разницы, всех найдем. Пора эту шайку прижучить.

— Как вы себе это представляете?

— Детали оставьте мне. Так есть что понюхать?

— От картин тубус, от Алисы рюкзак.

— Обоих сюда, — Матвей Ильич осмотрел вещдоки.

После чего предъявил их пчелам и начал показывать, что надо нюхать. Движения, которые он демонстрировал, на языке насекомых должны были означать что-то явно нешуточное. Драматургия подсказывала: Матвей Ильич дает знать подопечным, что владельцев тубуса трогать не надо, а вот плохих - он изобразил их в лицах - надобно обезвредить. Он ходил по помещению, недовольно рычал и показывал, как что-то разыскивает. Пчелы набычились и через какое-то время из коробки стал доноситься знакомый гул.

Все нормально, подумала Женя, сегодня среда, я в своем уме. И переместилась к двери.

— Лучшие кадры… — сообщил пчеловод. — Выпускать?

— Угу, — Женя нащупала за спиной полотенце.

Но не понадобилось. Пчелы выбрались из коробки и сделали разминочный круг над вещдоками. Совершив маневр, схожий с тем, что выделывал только что пчеловод, они выстроились боевой фигурой и ринулись к выходу из галереи…

Когда сознание Жени вернулось из кратковременного отпуска, первая мысль была железной: никогда. Никогда больше не связываться с Матвеем Ильичом. Вокруг него пространство искривлялось, и начинались какие-то завихрения. Вернее, он являлся эпицентром, из которого волны расходились во все стороны. Стоило ему появиться, и жизнь начинала сползать в какой-то абсурд, словно проваливалась в вязкое и липкое сновидение или галлюцинацию. Логика моментально выворачивалась наизнанку, и ты уже не знал, чем все окажется в следующее мгновение. Рядом с ним можно было провалиться в кроличью нору и продолжать падать бесконечно, потому что дна в ней предусмотрено не было.

Вторая мысль - он оторвал ее от какого-то важного дела.

Дело вспомнилось не сразу. Женя вернулась к стеллажу, чтобы попытаться хоть что-то вспомнить. Заморочить Матвей Ильич умел не на шутку.

На следующий стук в дверь она уже нервно дернулась. Неизвестно кто мог возникнуть на этот раз.

В проеме появился Иван.

— Я обошел все, ее нигде нет, — сообщил он.

— Почему-то я так и думала.

— А что это было? — с недоумением спросил он, кивая в сторону галереи.

— Ты о чем?

— Только что. Прожужжало.

— Не обращай внимания. Дрессировщик пчел. Психо-энтомолог. Да ты его знаешь. С его легкой руки мы и познакомились.

— Он еще и пчел дрессирует?

— Каждый развлекает себя как умеет, — вздохнула Женя.

Глава 62 Мед и самогон

Линия между нормой и безумием в тот день была стерта окончательно, и Женя уже не была способна четко разделить где что. Работа с художниками размывала границы, но Матвей Ильич попросту вырывал их с корнем и сажал на это место что-нибудь диковинное, вроде пчел-ищеек. Женя смирилась. Война с реальностью - занятие для дилетантов. Профессионалы просто берут сумасшествие в расчет как погодный фактор.

— Если бы я не влез в разборки с Максом, мы бы не потеряли столько времени, — сказал Иван, глядя в сторону. — Теперь понимаю всю глубину своего кретинизма.

— Макс… — эхом повторила Женя, и в мозгу что-то щелкнуло. — Макс. Черт, как же я сразу не сообразила?

— Что именно?

— Его вопли на поминках. Помнишь? Ты ее больше не увидишь.

Иван замер.

— Как я мог это забыть?

— Думаешь, она с ним?

— Вполне в его стиле. Театрально, пафосно, по-свински.

— Но на записи она выходила одна, — заметила Женя.

— Мог выманить. Подростками легко манипулировать, — сказал Иван. — Но если это так, — он тяжело вздохнул, — то единственное, что меня утешает, он ей точно не навредит. Никто не будет вредить своему ребенку.

— Зато мне навредит с превеликим удовольствием. А завтра приходит опека.

— Тогда смотрим варианты.

— Позвонить? У меня есть его номер.

— Если это он, то заподозрит, и мы его спугнем. Лучше поедем. Я знаю, где он жил.

По дороге Женя молчала, перебирая в голове сценарии. Стандартные приемы вроде «вы нас заливаете» казались теперь до смешного наивными. В мире, где пчелы ищут пропавших, нужно что-то более изощренное.

— Он может не открыть дверь, — заметила Женя. — Давай купим полный набор шпилек или еще чего, чтобы спокойно проходить сквозь двери.

— Быстро ты вошла во вкус. Еще недавно тебя пугали мои навыки.

— Когда припирают к стенке, приходится выворачиваться. Никогда бы не подумала, что буду считать это нормой.

— Вот так мы и узнаем о своей истинной природе.

— Это безвыходная ситуация, а не проявление криминальных наклонностей.

Иван рассмеялся.

— И какой у нас план? — спросила она.

— На месте решим. Главное - не вломиться к добропорядочным съемщикам. Представляю: «Здравствуйте, мы ищем похищенную девочку и безумного художника, можно у вас под кроватью посмотреть?»

— У Марьяны тебя это не смутило.

— Там было ясно, что ты никуда не уйдешь. А здесь… мы можем нарваться на вызов полиции.

— А если его там нет, ты сможешь проверить, где он остановился? — Женя посмотрела на него с подозрением. — Ты еще и хакер? Добей меня правдой. Кто ты на самом деле?

— Я тот, кто хочет найти Алису, — ответил Иван, сворачивая во двор. — А мир искусства, это джунгли, где каждый прикрыт легендой. У меня статус консультанта. Под ним я тот же консультант, просто с расширенным набором навыков для выживания. Приехали.

Парадная поддалась легко. Код на замке сиял, как витрина ювелирного, жильцы не утруждали себя маскировкой.

На площадке третьего этажа Иван показал на дверь. Тишина.

— И что? — прошептала Женя.

— Отойди в сторону, — он неожиданно принялся расстегивать ремень.

— Что ты собираешься?! — ее голос дрогнул.

— Никто не пострадает. Просто расширю наш арсенал нестандартных решений. Я обещал - без драк.

— Тогда я спокойна.

Но испуг никуда не ушел, наоборот, к страху за Алису примешался другой, неопознанный. Но разбираться с ним было некогда, и она просто аккуратно заправила его внутрь. Все надо отложить на потом. Сейчас важнее найти Алису.

Иван нажал на кнопку звонка. Какое-то время ничего не происходило. Потом Иван нажал на кнопку еще раз и долго не отпускал. Внутри по-прежнему было тихо. Только Женя собралась предложить действовать по плану Б, дверь открылась. Без всяких вопросов кто там и что надо.

Макс стоял в проеме, словно никого и ничего не боялся. Увидев Ивана, он усмехнулся.

— Да ты, смотрю, оборзел, — поприветствовал он. — Добавки хочешь?

— Ага, — улыбнулся Иван. — Не терпится продолжить.

Он мягко двинулся вперед и каким-то неуловимым движением толкнул Макса. Тот полетел внутрь квартиры, Иван быстро двинулся следом. Они скрылись, оставив приоткрытой дверь.

Женя поспешила следом. В прихожей на полу лежал Макс, рядом валялись какие-то ботинки. Вероятно, он споткнулся обо что-то, — мелькнуло в голове у Жени.

Иван был рядом, прижимая его и держа его руки.

— А, ты вот как? — зашипел Макс, пытаясь вывернуться. — Классика жанра - вломиться и избить.

— Рукоприкладства не будет, — пообещал Иван, ловко закручивая ему руки за спину и обматывая ремнем. — Только легкий иммобилайзинг для твоего же блага.

— Ты что, в тюрьму захотел?!

— Еще неизвестно, чья очередь, — парировал Иван и кивнул Жене: «Ищи».

Она проскользнула мимо них в квартиру. Интерьер был стерильно-гламурным, как съемочная площадка дешевого сериала про успешных людей: белые стены, дизайнерская мебель, ни намека на жизнь. Ни в спальне с кроватью-кораблем, ни в кабинете-библиотеке, где она случайно обнаружила потайной стеллаж со встроенным сейфом («Ну конечно, у каждого злодея должен быть потайной сейф, это же правило жанра», — мелькнуло у нее), ни в гостиной - нигде не было ни Алисы, ни следов ее присутствия.

Она вернулась в прихожую. Из ванной доносился глухой стук.

— Ее тут нет, — сказала она.

Иван открыл дверь. Макс, красный от ярости, попытался вырваться.

— Где Алиса? — спросила Женя.

— С чего вы взяли, должен это знать? Я ее в последний раз видел с тобой, горе-опекун.

— Алиса пропала, — сказала Женя.

— А я тут при чем?

— Кто-то заявлял недавно, что я ее больше не увижу, — напомнила Женя.

— Это можно классифицировать как угрозу, — подхватил Иван.

— Развяжи меня немедленно.

— Только после того, как ты расскажешь, где Алиса, — ответил Иван.

— Хреновый из тебя опекун, — теперь Макс обращался к Жене. — Раз от тебя подопечная сбегает. Давайте, продолжайте. Я этого так не оставлю.

— Не думай, что это сойдет с рук тебе, — Иван сделал упор на слове «тебе». — Так что сядешь рядом, я постараюсь.

— Где Алиса? — снова вклинилась Женя.

— Это ты должна была за ней следить, чтобы не сбегала.

— Она не сбежала. Ты ее увел. Где ты ее держишь?

— Я расскажу органам опеки, как ты следишь за ребенком.

— Хватит, — разозлился Иван. — Ты бросался угрозами. Выбор у тебя невелик - или говоришь, где Алиса, или твой пафосный ремонт превратится в декорации.

— Пытать собрался? — Макс усмехнулся.

В этот момент в дверь позвонили.

— Ждешь гостей? — прищурился Иван.

— Испугался? — Макс попытался улыбнуться. — Думал, можно безнаказанно играть в ковбоев?

— Кто там? — крикнула Женя.

— Курьерская доставка! Получите заказ!

Женя посмотрела в глазок. На площадке стоял мужчина в бейсболке, низко надвинутой на глаза, с пакетом в руках.

— Курьер, — сказала она.

— Как удачно, — усмехнулся Иван, развязывая Макса. — Прям как в плохом детективе - в самый напряженный момент является незваный гость. Открывай. Нет, пусть откроет Женя.

Женя открыла дверь. И обомлела.

На пороге стоял Матвей Ильич. В бейсболке. С пакетом.

— Снова вы? — выдавила она. — Каким, простите, маршрутом?

— А вы тут живете? — вопросом на вопрос ответил он, заглядывая ей через плечо.

— Вы не ответили, — Женя не могла прийти в себя.

— Я-то понятно зачем, — ответил он уклончиво, — а вот что здесь делаете вы?

— Я по делу, — сказала Женя. — А вы подрабатываете в курьерской службе? Что принесли?

— Кто тут хозяин? — спросил Матвей Ильич. — Что надо, то и принес.

— Матвей Ильич, не до вас сейчас, — взмолилась Женя, — отдавайте заказ и уходите. Вы же в курсе, мы девочку ищем.

— Так значит, вы заодно? — задал Матвей Ильич странный вопрос.

— С кем? — не поняла Женя. Разговор снова начал сползать непонятно куда.

— С теми, кто все это затеял, — Матвей Ильич продолжал говорить намеками, чем уже начинал нервировать.

В проеме появились Иван.

— Что тут происходит? — спросил он.

— А, и вы тут? — сказал Матвей Ильич. — Однако…

— Так, — ответил Иван, — быстро говорите, что вас сюда привело? И кто с кем заодно?

— Кого, меня? — снова попытался уйти от ответа Матвей Ильич. — Меня привели пчелы.

Воцарилась мертвая тишина.

— Какие еще нафиг пчелы? — пришел в себя Иван. — При чем тут пчелы?

— Я не буду говорить, — ответил Матвей Ильич. — Хотел помочь, теперь все понял…

— Что происходит? — к ним подошел Макс. — Вы знакомы? Это еще один из вашей приятной компании?

— Все заодно? — спросил Матвей Ильич. — Что за аферы вы тут проворачиваете? С якобы украденными картинами, пропавшими девочками…

— Почему якобы? — возмутилась Женя.

— Потому что пчелы не ошибаются. Они привели сюда, значит, здесь те, кто виновен.

— Матвей Ильич, признайтесь, вы следили за мной? — спросила Женя. — Зачем вы пришли сюда на самом деле? Сначала вы появляетесь на кладбище, потом в галерее, теперь здесь. Что вам нужно?

— Я шел за своими подопечными.

— Господи, что за бред… — начал Иван.

— А вы, смотрю, тоже замешаны, — прервал его Матвей Ильич.

— Давайте спокойно разберемся.

— Я Евгении показывал, еще в галерее. У меня пчелы… — Матвей Ильич не продолжил.

— Которых он использует в качестве собак, — продолжила Женя. Матвей Ильич одарил ее зверским взглядом.

— Каких собак? — Иван не знал, стоит ли продолжать этот разговор.

— Служебных, — ответила Женя. — Что умеют брать след.

— Вы хотите сказать, что эти служебные пчелы привели вас сюда?

— Именно, — ответил Матвей Ильич. — А тут почему-то вы.

— Мы пришли к человеку, которого считали ответственным за пропажу Алисы, — сказала Женя. — А не потому что в чем-то замешаны или виновны.

— Виновны, виновны, — вмешался Макс. — Они еще за это ответят.

— А это что за выхухоль? — поинтересовался Матвей Ильич.

— Я хозяин квартиры, — возмутился Макс. — А вот кто вы?

— Неважно кто я, — снова завел свою песню Матвей Ильич. — Тут кто-то явно замешан. Или картины тут, или девочка. Так сказали пчелы.

— Они у вас еще и говорящие? — спросила Женя. — Все, достаточно. Матвей Ильич, Алисы здесь нет.

— С такими помощниками и врагов не надо, — заметил Макс. — И как только вам могли доверить ребенка?

— Заткнись, Макс, — сказал Иван.

— Что, снова меня запрешь?

— Так вы не заодно? — спросил Матвей Ильич.

— Я же объяснила, — начала Женя, — мы думали, что здесь Алиса. Этот человек угрожал ее отобрать.

— Так я и говорю, пчелы не ошибаются, — обрадовался чему-то Матвей Ильич. — Это вам не собаки. Значит, девочка тут была.

— Да вы все тут психопаты! — взорвался Макс. — Я не имею к этому никакого отношения!

— Матвей Ильич, — осторожно начала Женя, — может быть, вы попросите своих пчел полетать еще раз?

— Зачем?

— Вдруг они что-то напутали и пошли по нашему следу, а не к тем, кто виноват, — надо было как-то отвязаться от этого нелепого помощника, который возникал словно чертик из табакерки и превращал все в балаган.

— Не могу, — ответил Матвей Ильич. — Я с ними поссорился.

— Что??? — спросили все трое. Никто уже не пытался найти хоть какой-то смысл в происходящем.

Трое взрослых людей уставились на него в полном молчании.

— Вам не понять… — Матвей Ильич не продолжил.

— Тут два психолога, — подбодрил его Иван, — они и не такое видели.

— Эти пчелы с севера.

— И что?

— В тех краях холодно, знаете ли.

— Это общеизвестный факт.

— Там принято согреваться. Иначе не выжить.

— Вы это к чему?

— Пчелы мерзли, я добавлял им в подкормку спирт. Они к нему пристрастились.

Иван с Женей переглянулись, чтобы не показать реакции на откровения.

— Да, компания у вас что надо, — покачал головой Макс.

— Ничего странного, — не согласился Матвей Ильич. — Им действительно помогало.

— Кто бы сомневался, — поддакнула Женя. — Проверенный способ.

— Нам тоже не помешало бы, — заметил Макс. — Тут без ста грамм не разберешься. Я схожу? — полувопросительно обратился он в сторону Ивана и двинулся в комнату.

— Теперь с ними возникли сложности, — продолжил Матвей Ильич. — Привыкли…

Иван закрыл глаза. Макс медленно, с чувством, потер виски. Женя почувствовала, как реальность окончательно отслаивается, как старая штукатурка, обнажая абсурдный кирпич бытия.

— У вас… пчелы-алкоголики? — прошептала она, уже не в силах сдерживать истерический хохот, подкатывающий к горлу.

— Не совсем чтобы… — обиженно проворчал Матвей Ильич. — Иногда быкуют только. Коммуникация нарушена. Борюсь как могу…

— Вот что, Матвей Ильич, — предложила Женя. — Вам бы с ними поладить.

— Не могу.

— Дайте понять, что они ошиблись, потому не заслужили… награды, — продолжала Женя речь, от которой сама себя чувствовала аномально. Пчеловода требовалось спровадить. — Пусть ищут дальше. И если найдут Алису, вы их отблагодарите.

— Хорошо… — Матвей Ильич осмотрел присутствующих с недружелюбием. — Как скажете…

— Если что, звоните…

Он бросил на них последний, полный подозрения взгляд и удалился в сумрак лестничной клетки.

Женя закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

— Вот и все, — тихо сказала она. — Мы достигли дна. Дно оказалось мягким, пушистым и пахло медом и самогоном. Иван опустился рядом с ней. Даже Макс молча сел в кресло, внезапно став просто усталым и человечным.

— Значит, ее тут нет, — сказал Иван. — И он, похоже, ни при чем.

— Кажется, да, — кивнула Женя. — Мы только что допросили невиновного человека в присутствии пчеловода с абстинентным синдромом у подопечных. Не каждый день такое удается провернуть.

Макс покачал головой и усмехнулся. Потом тихо рассмеялся. Но вскоре его смех становился все громче и громче, пока не достиг самой высокой ноты. Иван, глядя на него, тоже засмеялся. Женя смотрела на них, таких одинаково безумных среди разбросанных ботинок и тоже не выдержала. Они хохотали до полного опустошения. Никто уже ничего не понимал.

— Ладно, — сказал Макс, вытирая глаза. — Вы, конечно, конченые идиоты. Но… я, кажется, понимаю…

Иван и Женя переглянулись. Абсурд то ли отступил, то ли заполнил уже все оставшееся пространство. Женя отправилась в ванную, чтобы смыть следы этого безумия.

Глава 63 На одной стороне пропасти

Когда она вернулась, Макс предлагал Ивану выпить. Пчеловод временно аннулировал их враждебный протокол. Они сидели, глядя друг на друга с подозрением, но словно забыли, в чем была причина спора. Пчеловод вытащил эту занозу, которая одновременно сидела в них двоих.

— Где ты откопала это чудо? — спросил Макс. В его взгляде до сих пор читалось замешательство, он не мог никак осознать, что только что произошло.

Иван справлялся со своим недоумением постукиванием по столу. Он изображал какой-то сложный ритм, который, видимо, должен был вернуть порядок во вселенной.

— Он входил в комплектацию к галерее, — ответила Женя. — То ли случайный арт-объект, то ли призрак Планетария.

Макс покачал головой и сделал глоток.

Иван вдруг резко выпрямился и передернул плечами.

— Что? — испугалась Женя.

— Спина затекла, — ответил он. — Ненавижу это ощущение.

— Коньяк? — предложил Макс.

— За рулем. Хотя… после пчел-алкоголиков…

Телефон Жени разразился громкой трелью. На экране загорелось имя Алиса, и мир принялся возвращаться к нормальным очертаниям.

— Ну наконец-то.

Она поднесла телефон к уху.

— Алиса, ты где? Что случилось? Почему ты ушла? — Женя сыпала вопросами.

Ответа не было.

— Алиса, Алиса, ответь мне.

— Включи громкую связь, — попросил Иван.

Женя перевела телефон в другой режим. На другом конце по-прежнему было тихо.

— Алиса, скажи хоть слово! — ее голос срывался в истерику. — Где ты?

— Слушайте внимательно, — раздался искаженный каким-то устройством голос. — Если вы будете делать все, что я скажу, с девчонкой ничего не случится.

Женя непонимающе уставилась на телефон.

— Если обратитесь в полицию, пеняйте на себя. Даже если вы попробуете связаться с ними тайно, я узнаю. Так что ведите себя как надо. Я перезвоню.

— Погодите! Дайте трубку Алисе! Что вам нужно?! — крикнула Женя, но робот отключился.

Она опустила руку с телефоном и посмотрела на мужчин. Ее лицо было пустым и бессмысленным.

— Ущипните меня, — прошептала она. — Или лучше ударьте. Чтобы я проснулась.

— Пока ясно, что Алиса у какого-то психа, — сказал Макс.

— Налей мне, — попросила Женя Макса. — Иначе я сойду с ума. Если за нее потребуют выкуп, не представляю что делать.

— Держи, — Макс протянул ей бокал. — Это коньяк, пей осторожно.

Женя сделала глоток, потом другой.

— Что за бред? Алиса не дочь олигарха. Может ошибка? Надо идти в полицию.

— Он сказал, что узнает, если мы туда обратимся, — напомнил Макс.

— Пусть лучше Алису отберут у меня, но с ней все будет в порядке.

— Погоди.

— Макс, ты точно не имеешь к этому отношения? — спросила она.

— Издеваешься? А этот, который только что ушел, как насчет него? Звонок раздался почти сразу после его ухода.

— Матвей Ильич? Зачем ему?

— А может, это все же ты? — спросил Иван.

— А может, ты? — ответил Макс.

— Налей мне еще, — попросила Женя.

— Эй, полегче, ты помнишь, что случилось с пчелами? — ответил Макс.

— Я не понимаю, что делать.

— Пока мы можем только ждать, — ответил Иван.

— Отследить звонок? — спросил Макс.

— У нас не полиция, таких возможностей нет, — сказала Женя.

— Есть вариант, — заметил Иван. — Но, думаю, он подстраховался. Позвони, проверим, включен ли телефон.

Женя нажала кнопку вызова. В трубке раздался женский голос, оповещающий, что телефон находится вне зоны.

— Выключен.

Телефон снова запиликал. Женя судорожно схватила трубку и сразу включила громкую связь.

— Верните то, что вам не принадлежит.

— Где Алиса? Дайте ей трубку.

— Условия ставлю я. Вы должны вернуть то, что украла ваша подруга. Принесете их, куда скажут. Тогда получите девочку.

— У меня ничего нет.

— Я перезвоню.

Телефон замолчал. У Жени в голове все окончательно запуталось.

— Что делать? — она говорила в пространство, не понимая, что думает вслух. — Он хочет работы, которые исчезли из галереи. Я вообще ничего не понимаю. Кому они понадобились и зачем? И у меня их нет.

— Они у меня, — подал голос Макс.

— Что???

— Кажется, я знаю, у кого Алиса.

— Ты все-таки в этом замешан, — рванулся к нему Иван.

— Не в той роли, которую ты хочешь мне приписать, — Макс инстинктивно отступил назад.

— Давай говори, или я за себя не ручаюсь.

— Брейк, ребята, — Женя встала между ними. — Если вы приметесь срывать свою злость, мы потеряем время.

— Остынь, Джон, — поддержал ее Макс. — Я расскажу.

— И почему ты раньше этого не сделал?

— Это Вэл.

— Ему все это зачем?

— Это долгая история. Марьяна просила никому не говорить.

— Марьяны уже нет.

— Мне нужно было кое-что проверить. Я не думал, что все так обернется.

— Давай уже, не тяни кота за хвост. Начинай с чего-нибудь.

Они перешли в кабинет, и пока Женя с Иваном приглядывались куда бы им пристроиться, Макс прошел к стеллажу, отодвинул его и открыл уже виденный Женей сейф. Вытащил оттуда сверток и положил на стол.

— Вот, — сказал он. — Мой улов.

Внутри оказались пропавшие из галереи работы и еще какой-то пакетик.

— А это что?

— Не все сразу.

— Так это ты забрал работы? — спросила Женя.

— Не совсем.

— Ну давай уже, начинай, — сказал Иван.

— Вэл предложил Марьяне сделать копию его работы. Она работала в его мастерской, нашла в завалах вот эту работу, — он показал на картину из свертка. — Вернее, не ее, а оригинал. Это копия, которую сделала Марьяна. Там была еще папка с эскизами и несколько набросков. Остальные наброски она взяла уже у сестры художника.

— Почему эти работы так важны для Вэла? — спросила Женя. — Что в них такого?

— Она заметила, что пейзаж похож на тот, с которого она делала копию. Но лучше.

— И что?

— Вот и она не понимала, почему он не остановился на нем, а продолжал делать вариации на тему, явно более слабые, чем первая находка. Почему не взял ее. Любой художник не стал бы показывать плохую работу, если есть хорошая.

— Решила разобраться?

— Она пришла к выводу, что его писал не Вэл, а кто-то другой, художник работал двумя руками. А Вэл обычный правша. Но именно этот пейзаж сделал Вэла известным.

— Он же вроде был за границей в это время, — сказала Женя.

— Вэл уехал в девяностые, оброс связями. Его продвигали дамы при культурных центрах и департаментах, и в какой-то момент понадобилось сделать громкую выставку, нужна была ударная работа. Он долго не мог ее придумать.

— Откуда ты знаешь?

— Разговаривал кое с кем, у нас тесный мир. Так или иначе, тогда появилось то, что до сих пор считается самой известной картиной Вэла. Вы помните ее?

— Не особо.

— Сейчас покажу. Идите сюда.

Макс включил ноутбук, открыл нужную страницу.

— Вот видите, — комментировал он, — та же композиция, приемы, техника. Только у Вэла и композиция слегка завалена по глубине, и техника проще. Если поставить их рядом, становится очевидно, что первую делал мастер, вторую…

— Но ему и ее хватило за глаза, чтобы сделать себе имя, — сказал Иван.

— Он получил свой кусок славы и принялся его эксплуатировать. В этом он мастер, преподнести себя умеет как никто.

— И что она собиралась делать со всем этим?

— Она не хотела останавливаться. После того, как поговорила с сестрой художника и вбила себе в голову, что его смерть не было случайной. Особенно когда узнала, что на той злополучной вечеринке находился Вэл.

— Вот как?

— Более того, из всей компании отравились тогда только они. Но Вэл остался жив. Она считала, что он к этому причастен, собиралась сделать историю публичной. Я отговаривал.

— И что она сделала?

— Она пошла к Вэлу, он хотел договориться. С одной стороны не признавал, с другой предлагал откупиться. Деньгами, мастерской, даже квартирой. Но она уперлась. Я считал все это помешательством и отказался участвовать.

— Ну да, тебе подобные методы не кажутся чем-то ужасным, — заметил Иван.

— Не начинай, — попросила его Женя.

— Все, молчу, молчу.

— И что дальше?

Макс молчал. Он смотрел с каким-то неопределенным выражением на Ивана, словно прикидывал, стоит ли снова перейти к решительным действиям.

— Пожалуйста, — попросила Женя. — Прекратите свои разборки. Вы забыли, что Алиса…

— Все, все…

— Рассказывай дальше.

— Мы разругались с Марьяной. Я не считал, что Вэл был причастен к смерти художника. Воспользоваться работой, да, мог. Но навредить кому-то сознательно… вряд ли. Не похож… Он весь такой… белый и пушистый… ну ты же с ним общалась…

— Не обязательно выглядеть злобным монстром, чтобы быть способным на ужасные вещи.

— Обычно чувствуется, может человек перейти черту или нет.

— А что, у Вэла этого нет?

— Он пытался прийти к соглашению, это факт. И я предлагал ей воспользоваться моментом, чтобы решить множество своих проблем и забыть об этой истории. Она психовала. Ей нужна была справедливость.

— Ну да, тебе не понять, — снова возник Иван.

— Конечно не понять, у нее был ребенок… она что, вообще не думала об Алисе?

— Иван, хватит, — устало сказала Женя. — Не провоцируй его. — Она обернулась к Максу. — Дальше?

— Марьяна пропала. Я пошел в галерею. Она говорила, что единственный человек, которому она доверяет, это ты. И что спрячет работы у тебя. И там увидел, как ты мило беседуешь с Вэлом.

— И решил, что я с ним в сговоре?

— А что еще думать? Он вышел из твоего кабинета со свертком, спрятал его в туалете, потом начался тот цирк с девушкой…

— С Авророй, — кивнула Женя.

— Вот, — Макс показал на странный предмет из пакетика. — Это инжекс. Безыгольный шприц. Идеальный инструмент, чтобы сделать человеку укол в толпе, почти незаметно. Думаю, он ее нейтрализовал, пока все смотрели на сцену. Чтобы не помешала.

— Не помешала… украсть работы у меня из-под носа, — медленно проговорила Женя. — Он пришел ко мне за ними…

— Выследил, когда появилась возможность, забрал, — сказал Иван. — Но что-то пошло не так.

— А где тогда оригинал пейзажа? — спросила Женя.

— Не у вас? — удивился Макс.

— Нет.

— Почему он сделал это сейчас? — задал вопрос Иван. — А не сразу, когда ты забрал работы из тайника?

Женя посмотрела на Макса. Тот выглядел виноватым.

— Макс… ты что-то сделал? Как-то спровоцировал?

Тот покачал головой.

— Я не думал… на похоронах он выглядел странным… я отправил анонимное сообщение. Что ничего не кончено, и я знаю. Хотел посмотреть на реакцию. Думал, он начнет суетиться, выдаст себя.

— Макс, ты идиот, — сказал Иван. — Чем ты думал?

— Я был не в себе, это похороны в конце концов.

Женя удивленно посмотрела на Макса, не понимая, то ли она так ошиблась в его нечеловеческой холодной природе, то ли его что-то так внезапно изменило. Возможно, то, что у него вдруг появилась дочь.

— Он, видимо, подумал, что это ты, — Макс посмотрел на Женю. — И нашел способ надавить.

— Значит, это ответ на твое сообщение, — Иван провел рукой по лицу. — Если бы ты сразу сказал, мы бы не потратили время на непонятные разборки.

— И что теперь делать? — спросила Женя странно-спокойным голосом. — У нас нет оригинала. А у него Алиса.

— Звоним в полицию, — сказал Иван. — Плевать на его угрозы. Это уже не наш уровень.

— Но он сказал…

— Мы только что поняли, что он, возможно, убил Марьяну, — Иван заговорил как-то иначе. — За этот самый оригинал. Он уже перешел черту. А мы тут выясняем, кто кому должен.

Женя закрыла глаза, чтобы хоть немного прийти в себя. По телу прошла дрожь, сначала по рукам, а потом выше – по предплечьям, плечам и дошла до сердца.

— Я боюсь, — сказала она, открывая глаза. — Я очень боюсь.

Иван подошел к ней. Еще недавно, в машине между ними искрило от напряжения, и они боялись даже прикоснуться друг к другу… но сейчас… обнял ее, и в этом жесте не было ничего, кроме общего страха за Алису.

— Я тоже.

Макс молча налил всем. Даже Ивану, который за рулем. Плевать.

Они выпили, не чокаясь.

Глава 64 Бывшие враги

До этого Женю душил иррациональный страх, но в нем теплилась надежда, как в плохом фильме, где в конце все объяснят и всех спасут. Теперь надежда испарилась.

— Если он думает, что это я ему писала, — ее голос прозвучал непривычно ровно, — то…

— Ему нужны работы, — сказал Макс. — Если он их получит…

— Он пытался договориться с Марьяной, — перебил его Иван. — Почему не попробовал с Женей? Если считает, что работы у нее.

— Откуда мне знать логику параноика? — развел руками Макс. — Может, решил не повторять ошибок. Перешел на язык угроз. Более доходчиво.

— Он выманил Алису. Она видела его, — сказала Женя. — Она сможет опознать.

— Не факт, что видела, — попытался успокоить ее Иван.

— И какой у нас план?

— Мы попробуем вычислить, откуда звонили, — сказал Иван. — Диктуй номер Алисы.

Он быстро ввел данные в какое-то приложение, которое Женя не смогла опознать, оно выглядело как-то профессионально. Его пальцы двигались по экрану уверенно, словно это было привычное занятие. Женя снова подумала, что для психоаналитика у него действительно какой-то расширенный запас навыков.

— Потребуется время, — сказал Иван, не отрываясь от экрана. — Но учтите, если у Вэла есть связи, он может мониторить полицейские сводки.

— Где он живет, ты выяснил?

— Дом в Озерках. И мастерская на Рубинштейна. Оба места слишком на виду. Скорее всего, есть что-то третье.

— Но в полицию нельзя. — Женя посмотрела на них по очереди. — Признавайтесь, у кого есть знакомый оперативник? У меня, например, нет. Это досадное упущение.

— У меня тоже, — пожал плечами Макс. — Я больше по части светских скандалов.

— У меня есть кое-кто, — не поднимая головы, сказал Иван. — Не совсем полиция.

Он произнес это буднично, словно речь шла о чем-то обычном. Женя уже не удивилась, в последние часы он открывался с неожиданных сторон.

— О, есть. — Он повернул экран. — Звонок сделан из этого квадрата, — и он повернул экран телефона в сторону Жени и Макса.

Они принялись разглядывать помеченное место на карте.

— Это где? — спросила Женя. — Можно увеличить?

— Где-то между Сестрорецком и Репино. Координаты приблизительные, большой точности не получить.

— И что нам это дает?

— Мы знаем, в каком районе находится его третье место. Надо дождаться звонка, тогда будут более точные координаты.

— Мы поедем на встречу? — спросила Женя.

— По обстоятельствам, — ответил Иван. — Не догадываешься, где Марьяна могла спрятать оригинал?

Женя покачала головой.

Телефон зазвонил снова. Все вздрогнули. На экране светилось: Матвей Ильич.

— Ответь, — коротко сказал Иван.

Женя приняла вызов, включив громкую связь.

— Спасибо за совет! — раздался бодрый голос. — Помирился! Они слетали и все разведали!

— С… с кем? — Женя почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.

— С коллективом! Они нашли место, где девочка. Недостроенный дом под Репино, в лесу! Мы уже…

— Стоять! — Женя так закричала, что все вздрогнули. — Никуда не ходите! Вы где?!

— На месте. Надо действовать немедленно.

— Матвей Ильич, ради всего святого, дождитесь нас! Вы одни не справитесь!

— Время уходит!

— Это приказ! — она отключилась. — Боже. Он там. С пьяными пчелами и желанием действовать.

— А он не может быть заодно с Вэлом? — спросил Макс.

— Неважно, — Женя схватила со стола сверток. — Хуже, чем сейчас, уже не будет. Даже если это ловушка, это хоть какое-то действие.

— Женя, — попытался вмешаться Иван. — Что ты задумала?

— Звони своим не совсем полицейским, — ответила она. — Они будут молчать?

Иван кивнул.

— Я выйду, договорюсь.

Пока Иван говорил в прихожей, Женя положила сверток в сумку, раздумывая, брать ли с собой инжекс.

— Я переоденусь, — сказал Макс, указывая на свои домашние штаны. — Не в этом же ехать.

— Ты… тоже поедешь? — она не смогла скрыть удивления.

— Я уже испортил все, что мог. Авось, получится хоть что-то исправить. Или красиво погибнуть, чтобы Алиса хотя бы не считала меня сволочью.

Вошел Иван. Лицо его было сосредоточенным, и Женя снова удивилась, насколько он стал другим.

— Ему нужны подробности. Лично. И гарантии, что в случае чего привлечем полицию.

Женя кивала, все что угодно, лишь бы получить хоть какой-то шанс.

Иван говорил без лишних эмоций, как человек, привыкший действовать в экстремальных ситуациях. Психоаналитик испарился совсем, вместо него появился кто-то собранный, умеющий просчитывать риски и выстраивать стратегии.

— Конечно, — ответила Женя. — Вызову такси. По дороге созвонимся.

— Я отвезу, — предложил Макс.

— Ты тоже едешь? — удивился Иван.

— А ты надеялся от меня избавиться?

— Вообще-то да, но ладно, сейчас нам люди не помешают. Только учти, если привезешь ее в ловушку…

— Все такой же, сама доверчивость, — вздохнул Макс. — Больше мне делать нечего?

— Встречаемся на месте. Координаты сброшу. И да, Макс… — он посмотрел на него. — Отвечаешь за нее. Понял? Тот кивнул. Никаких шуток. Никаких ухмылок.

— Не делайте из меня мебель, — заявила Женя. — Или инвалида.

Они удивленно глянули на нее, и одновременно покачали головами.

— Ну что ты…

Женя смотрела на них, готовых пару часов назад разорвать друг друга. Теперь они договаривались о совместной работе в условиях повышенной опасности и почему-то считали возможным доверять друг другу. Не иначе, пчеловод и тут как-то отметился.

— Поехали, — сказала она, закрываясь кардиганом. — Пока его пчелы не натворили чего-нибудь.

Она вышла первой в прохладный вечер улицы, пахнущий тем же горьким можжевельником из сна, приправленным запахом моря. Сзади эхом отзывались шаги двоих бывших врагов.

Глава 65 На исходной

По дороге Женя нервничала, старалась подгонять Макса, ей казалось, что едут они слишком медленно. Он пытался оправдываться, но она мало что слышала.

— Ты лучше позвони своему пчеловоду, — решил переключить ее Макс, — чтобы не натворил лишнего, пока мы едем.

Женя посмотрела на телефон, который не выпускала из рук, и набрала номер Матвея Ильича. Так и до пчеловода в быстром наборе дойдет, мелькнуло у нее в голове. Это уже клиника.

Матвей Ильич бурчал в трубку, что все спокойно, но гараж надо проверить.

— Не ходите никуда! — Женя почти кричала. — Лучше скажите, где поворачивать.

Дорога вначале петляла среди окультуренной части леса, по обе стороны виднелись заборы разного цвета и конфигурации. За ними мелькали дома, и обычные деревенские и относительно новые. Дальше лес становился гуще, дома стояли реже, дорога превращалась в грунтовку. Потом дома кончились, а дорога растворилась в лесу. Впереди плотно стоял лес, и даже свет, пробиваясь сквозь кроны, казался зеленой плесенью.

— Что-то я не вижу Матвея Ильича, — сказала Женя.

— Тогда дальше.

— Красиво, — вдруг вырвалось у Жени.

— Охранная зона, — пробормотал Макс. — Только для своих.

Они остановили машину и вышли. Женя побежала вперед.

— Погоди, — Макс схватил ее за руку. — Ты забываешь об осторожности.

Он свернул с дороги в лес, увлекая ее за собой. Они шли рядом с дорогой, зарываясь ногами в сочную густую траву и зачатки мха, огибая разросшиеся стрелы папоротников и придорожные кусты лесной земляники, от которой разносился ярко выраженный аромат.

— Даже не верится, что здесь может находиться зло, — сказала Женя. — Кругом такая идиллия.

— Евгения, — раздался сзади голос.

Женя резко обернулась. Там стоял Матвей Ильич.

— Как вы так подкрались?

— А это? — недоверчиво спросил пчеловод, показывая на Макса.

— Свои. Он нам помогает.

— Я не стал бы ему доверять на вашем месте.

— Говорить о присутствующих в третьем лице невежливо, — заметил Макс.

— Чихал я на вежливость, речь о ребенке.

— О моем ребенке, — отрезал Макс.

На лице Матвея Ильича промелькнуло удивление.

— Машину спрятать надо, — деловито начал он. — Будет маячить, всех спугнем.

Макс ушел выполнять простой, понятный приказ. Матвей Ильич проводил его взглядом.

— Вы уверены в нем?

— У нас нет выбора. К тому же он действительно отец девочки. Вряд ли будет на стороне тех, кто ее похитил. Давайте уже посмотрим на дом.

— Ненадежно это, — махнул рукой пчеловод. — Идемте, покажу.

Он подвел Женю к поваленному дереву. То упало не полностью и опиралось кроной на холм.

— Если забраться, можно видеть двор.

Матвей Ильич довольно ловко вскарабкался на ствол сосны. В этом месте был перепад высот, и земля осыпалась, оголяя корни деревьев. Одно из них повалилось, создавая преграду на пути к забору. Другие стояли беззащитными, открыв миру свою изнанку и ожидая опасной участи. Переплетение корней на фоне песчаного склона пугало.

— Давайте руку, — прошептал пчеловод. — Я затащу.

Он протянул руку вниз, подхватывая Женю и помогая ей проложить себе путь среди разросшихся переплетений. Через некоторое время она оказалась на стволе рядом с Матвеем Ильичом.

Оттуда открывался вид на дом и двор. Дом в скандинавском стиле стоял прямо в лесу. Конечно, лес внутри явно прореживали и убирали подлесок, но он все равно оставался лесом, а не творением какого-то специалиста по ландшафтному дизайну. Все выглядело максимально естественно. Никакой плитки и асфальта, только подъездная дорога внутри. Обычная грунтовка.

— Вон там, — показал пчеловод. — Гараж. Пока никто не появлялся.

— Откуда уверенность, что девочка там?

— Хотите проверить?

— Боже упаси. Ничего не делаем до тех пор, пока не подъедут все.

Внизу показался Макс. Женя осторожно окликнула его, и он, подняв голову, заметил расположившихся на стволе Женю и пчеловода. Через некоторое время он появился рядом.

— Ну что тут? — спросил он, заглядывая во двор. — Ух ты, нехилый домик.

Телефон Жени принялся наигрывать мелодию вызова. Она глянула на высветившийся номер.

— А вот и кавалерия. Сейчас хоть что-то проясниться, — сказала она. — Иван, вы где? Да, мы около дома.

Пока Женя объясняла, как их найти, Матвей Ильич показал знаками, что надо бы спуститься.

— Тут неудобно будет толпой стоять, — сказал он, показывая на ствол.

Они спустились на землю, и вскоре подошел Иван с мужчиной средних лет. Он не выглядел полицейским.

— Олег Петрович, — представил своего спутника Иван. — Он согласился помочь.

— Здравствуйте, — сказал мужчина, оглядывая всех. — Помочь - это сильно сказано. До тех пор, пока вы официально не обратились, я мало что могу на самом деле. Только вот оценить обстановку. Рассказывайте.

— А разве Иван вам не обрисовал?

— Мне нужны подробности. Как вы узнали, что здесь могут держать девочку?

— Матвей Ильич, — кивнула Женя в сторону пчеловода, — сделал предположение на основе своих… методов.

— А, наслышан, — сказал Олег Петрович. — Итак, прямых подтверждений нет, — констатировал Олег Петрович.

— Но надо же что-то делать, — ответила Женя.

— Он звонил только с телефона девочки?

— Нет, с разных. Но… странно, в журнале этих номеров нет. Они исчезли.

— Понятно. Значит, подготовлен.

— И что мы будем делать? — спросил Матвей Ильич.

— Пока наблюдать. Иван, со мной, поищем другую точку. Всем телефоны на беззвучный.

Они ушли, двигаясь одинаково бесшумно и плавно.

— Жаль, — вздохнул Матвей Ильич. — Мои бы давно его выкурили.

Через несколько минут вернулся Иван.

— Нашли лучшее место. Идемте.

Все двинулись следом за Иваном. На новом месте действительно прекрасно просматривался двор, подъездная дорога, гараж и крыльцо дома.

— Не так давно тут проезжала машина, — сказал Олег Петрович. — Так что кто-то может находиться в доме.

— А как вы узнали?

— Трава во дворе примята. Явные следы машины.

— Значит, он там? — не выдержала Женя

— Может быть, а может и нет.

— Тогда Алиса?

— Если там только девочка, предъявить похитителю будет нечего. Прямых улик нет. Дом оформлен на Ирину Ускову, коллекционер, меценат, водилась с художниками.

— Как его выманить?

— Позвонить на номер девочки.

— Он выключен.

— Проверим еще раз.

Звонок снова не прошел. Женя посмотрела на Олега Петровича в бессилии.

— Остается ждать. Он обещал перезвонить.

— И сколько?

— Пока не появится. Я не могу действовать в одиночку. Если факты подтвердятся, вызову пару людей. Или вы решитесь на официальное заявление.

— Он сказал, что узнает!

— Тогда ждем. Других вариантов пока нет.

— Тихо, всем молчать, — Олег Петрович резко поднял руку. — На крыльце кто-то появился.

Все принялись вглядываться в сторону дома. Через несколько напряженных минут на крыльце действительно появилась фигура. Но опознать человека пока было довольно трудно. И лишь когда он спустился во двор и двинулся в сторону гаража, Женя схватила Ивана за руку.

— Это он, — тихо сказала она.

— Пока это ничего не значит, — тихо сказал Олег Петрович. — Нет контакта с девочкой, нет факта удержания.

Из гаража выехал темный внедорожник и остановился во дворе. Вэл вышел из машины, закрыл гараж, затем поднялся на крыльцо, проверил входную дверь и вернулся к машине. Оказавшись внутри, он не торопился ее заводить. Через некоторое время снова выбрался, держа в руке телефон. И принялся ходить вокруг.

— Что он делает? — шепотом спросила Женя.

— Ловит сигнал, — так же тихо ответил Иван.

Вэл достал из машины какую-то коробочку, покопался в телефоне. И в этот момент телефон Жени завибрировал. Она взглянула на Олега Петровича. Тот молча достал свой аппарат, сфотографировал номер на ее экране, и только после этого дал знак ответить.

— Через три часа у входа в парк на Крестовском, со стороны Северной аллеи, — послышался искаженный механический голос. — Захватите картину. Я перезвоню.

— Где Алиса? — Женя старалась говорить не слишком громко. — Дайте ей трубку!

В ответ раздались гудки отбоя.

Во дворе Вэл швырнул коробку в машину, что-то вынул из SIM-слота и, наконец, уехал.

— Теперь мы точно знаем, — прошептала Женя.

— Он не говорил ничего конкретного, — сказал Олег Петрович. — Его слова обтекаемы. Но это обычное дело, большинство похитителей стараются не сказать ничего, что можно было бы расценивать как прямую улику. Подкованный товарищ. Я позвоню своему человеку, попрошу его встретить на месте. А мы пока осмотрим дом.

Перед воротами Олег Петрович остановился. Осмотрелся по сторонам и повернулся к остальным.

— Вы двое, — он показал на Макса и Матвея Ильича, — останетесь здесь. Будете наблюдать за подъездной дорогой и остальным периметром. За каждым по сто восемьдесят градусов обзора. Понятно?

— Вполне, — ответил Макс и повернулся к пчеловоду. — Кто какую сторону берет?

— Ты, — Олег Петрович показал на Макса, — вот за этот участок отвечаешь, — и он обрисовал рукой направление, в котором недавно уехала машина Вэла. — А ты, — повернулся он к пчеловоду, — смотришь сюда. Если заметите кого-то или что-то, сразу сообщайте.

— Кому?

— Мне. Записывайте, — и он продиктовал номер, по которому надо было отзваниваться.- Нет, лучше каждые десять минут звоните и сообщайте, что происходит.

— А с моими что? — завел свою песню Матвей Ильич.

— Отложим до более подходящего случая.

— Понятно…

— Еще не время. Пусть пока с вами побудут.

— Пойду успокою, — пчеловод прошел вперед и свернул за забор с другой стороны.

— А где его подопечные?

— Наверное, в машине, — предположила Женя. — Они в коробке в портфеле.

— Надеюсь, он не принесет их сюда, — Олег Петрович открыл калитку и заглянул внутрь. — Можно идти.

Женя с Иваном двинулись следом. Двор выглядел практически тем же лесом, только игрушечным. Чистенький, ухоженный, без густого подлеска и с ярко изумрудной травой, которая кое-где подсвечивалась лучами солнца.

— Жарко, — сказала Женя. — Даже здесь. В городе, наверное, вообще дышать нечем.

— Мы с Иваном зайдем с дом, — начал Олег Петрович.

— А я? — не поняла Женя.

— Остаешься снаружи. Наблюдать за тыльной стороной дома. Не на виду.

— Я не могу, — Женя шагнула вперед. — Мне надо ее увидеть.

— Кто-то должен следить за двором.

— Можно с вами? Я буду осторожна.

— Нельзя рисковать, мало ли что там. Если найдем девочку, сразу сообщим. Иван, нужна предельная осторожность. Не похоже, что у него есть сообщники, но ничего нельзя сбрасывать со счетов.

— Дело слишком личное, вряд ли он бы доверился кому-то, — сказал Иван.

— Не забывай, откуда он. Так что я вперед, ты следом.

— Понял.

— А ты, — обратился он к Жене, — не стой на виду. Приглядывай за задней частью двора. Но так, чтобы тебя не было видно со стороны калитки.

— Я спрячусь, — сказала Женя, спускаясь с крыльца. — Буду ждать звонка.

— Неизвестно, в каком состоянии девочка. Если она вообще там. Так что будьте готовы.

— К чему?

— Ко всему.

— Я пойду с вами, это невозможно, — Женя рванулась к дому.

— Вы нам всю операцию сорвете, — буркнул Олег Петрович. — Оставайтесь здесь.

Женя вздохнула и смирилась.

Олег Петрович толкнул дверь, и они на мгновение замерли перед ней, а затем аккуратно просочились внутрь и скрылись в полумраке. Дверь осторожно прикрылась за ними.

Женя подавила желание войти следом, спустилась с крыльца и пошла в заднюю часть двора, приказывая себе не ходить в дом. Алиса должна быть там… с ней все хорошо… они ее заберут…

Пальцы Жени судорожно вцепились в телефон.

Глава 66 Вэл

От жары все процессы внутри замедлились. Кровь плохо циркулировала в ногах и руках, они наливались свинцовой тяжестью и слушались неохотно. Тело хотело производить минимум движений, старалось перейти в режим экономии. Голова гудела и отказывалась соображать.

В такую погоду надо сидеть на террасе и пить зеленый чай со льдом, как делал дед, а не нестись по влажному шоссе, пропитанному запахами испарений. Даже опущенное стекло не давало ощущения свежести. Ветерок, залетавший в салон, обдавал еле уловимой прохладой, отдающей горечью. Этот запах тревожил и будоражил нервы, мешал сосредоточиться.

Что-то не так. Что-то не так.

Инстинкт, тот самый, что когда-то помог выжить его предкам, подсказывал, что где-то произошел сбой. Он что-то сделал не так, и надо было срочно исправлять. Но влажная жара мешала думать. Ощущения притупились, мысли лежали пластилиновой горкой внутри головы и медленно стекали вниз.

Тогда у него впервые появилось это чувство. Что он сделал что-то неправильно. И теперь, когда он направлялся в город, чтобы забрать наконец картину, оно накрыло его снова. На этот раз даже сильнее. Образ картины так ярко стоял перед глазами, он преследовал его. Чтобы стряхнуть это наваждение, он съехал с дороги, остановил машину и вышел возле какого-то кафе. Позади столиков имелся спуск к заливу, оттуда веяло настоящей прохладой. И только на берегу, при виде накатывающих волн, его вдруг пронзило догадкой.

Он прокололся. Зачем-то позвонил из того места, где находилась девчонка. И ее надо срочно перевезти.

Организм как-то сразу переключился в другой режим, активизировался и стал готов к действиям. Он быстрым шагом вернулся к джипу и выехал на дорогу, ища ближайшее место для разворота.

Вэл привык во всем полагаться на инстинкт, который ни разу не подводил его. Ему не было необходимости что-то рассчитывать, он интуитивно чувствовал, как поступить, что сказать, какую линию поведения выбрать. Это происходило словно само собой. Из всех возможных решений он всегда выбирал оптимальное. Это отчасти разбаловало его и расслабило, он уверился в своих силах и потерял бдительность.

Он был осторожен, но в этот раз что-то пошло не так с самого начала.

Никогда у него не случалось проколов с женщинами. Умение обращаться с ними было врожденным, а за годы достигло практически абсолюта. Он знал, что способен уговорить любую из них независимо от внешности, положения или возраста на то, что ему нужно. Главное - выбрать подход. И это происходило автоматически, словно включался какой-то режим, он всегда знал, как и с кем надо обращаться.

Но эти двое...

Они оказались неправильными. Не понимали своих возможностей и перспектив. Не думали о семье как нормальные женщины... Даже о детях... Что одна, что другая... И непонятно чего хотели...

Марьяна оказалась упертой дурой. Но это ладно, ему поначалу было даже интересно. С дурами он сталкивался довольно часто. И с упрямыми тоже... К ним все равно находился подход, можно было зацепить за какие-то слабости, сыграть на самолюбии, тщеславии... Он чутко улавливал эти нотки в поведении, они выглядели для него определенным цветом, который появлялся вместе с человеком, и он ощущал перемены настроения, оттенки, нюансы, моментально подстраиваясь, практически на автопилоте.

С Марьяной было испробовано несколько способов в надежде договориться. Причем, согласиться на любое его предложение ей было намного выгоднее, чем продолжать упорствовать в своей дури. Но она ничего не хотела слышать. Так в итоге и не могла сказать, чего же от него ждет.

Не думала же она всерьез, что он признает, как когда-то присвоил картину? А потом воспользовался ею, чтобы сделать свою? Как она это представляла себе? Что он дает кому-то интервью и вываливает все это на публику? После стольких лет упорного труда, после всего, через что он прошел, чтобы стать тем, кем стал теперь? После достижения нынешнего положения и статуса? После выставок в лучших галереях, после того, как его работы стали символом современного искусства, после того, как критики называли его голосом поколения?

Ну не дура ли?

Хотя, надо признать, он сглупил, оставил эту чертову работу у себя. Еще и вытащил ее зачем-то, а потом не вернул туда, где ей и место, там, куда никому доступа не было. Он просто расслабился и забыл... Столько лет прошло...

Все началось с этой картины... Как только он ее увидел, так и завертелось... Он верил в судьбу и рок, как в них не верить, если вся жизнь строится на знаках. С детства он учился умению читать знаки и не упускать шансы. Дед говорил: «Каждому дается один шанс. Мудрый человек его не упускает».

Он хотел ее уничтожить, еще тогда, но рука не поднималась. Эта работа производила на него магнетическое впечатление, которое оказалось сильнее всех врожденных инстинктов, включая инстинкт самосохранения. Он знал, что хранить картину опасно, но так и не смог противиться ее магии. Уничтожить ее означало уничтожить часть себя.

Когда он впервые увидел ее, его словно парализовало. Он смотрел на нее, не в силах пошевелиться.

Тогда он получил свою первую мастерскую и очень гордился этим фактом. К нему приходили знакомые, отмечали переход в новый статус, заглядывали художники, которым он позволял работать в ней. Считалось, что у него особенный свет. Приходил и Женя. Они даже не были особенно дружны.

Потом он написал эту работу. Прямо в его мастерской. Была вечеринка по какому-то случаю, он уже не помнил, что они тогда отмечали, да и нужен ли им тогда был повод, чтобы собраться и выпить. Он тогда быстро отключился, а когда пришел в себя, в мастерской было пусто. Лишь в углу на тахте кто-то лежал. А чуть дальше стояла написанная работа.

Он еще не отошел от дурмана, который был влит в кровь, и воспринимал все острее - звуки, цвета, запахи. И застыл у работы, потерял счет времени. Сложная смесь восхищения, досады, недоумения и других непонятных эмоций захлестнула его.

Все, что происходило потом, казалось не то сном, не то параллельной реальностью. Он разбудил автора и предложил накатить еще. И добавить. Они догонялись до тех пор, пока им не стало плохо. В последний момент он успел вызвать скорую, а потом спрятал работу подальше от всех. Женя не выжил. Смесь оказалась для него перебором… он это знал… или не знал? А может, просто надеялся на шанс…

Он не понимал, зачем ему нужна картина и что с ней делать. Выдать за свою невозможно, почерк был настолько другим, что обман сразу бы раскрылся. Но зачем-то она оказалась у него. Он пробовал копировать, ничего не выходило, он злился, забрасывал проклятый холст куда подальше. Он вообще хотел о ней забыть. Ничего подобного он бы не смог написать. Он это понимал.

Но однажды ему удалось выиграть. Когда ситуация стала критической, он нашел решение. Это была одновременно и та, и не та работа. И она была его собственной. Он сохранил композицию, использовал кое-какие приемы, взял за основу цветовые решения. Теперь это была не река, несущая обломки, а залив с лодкой и домом. И он был так доволен, так горд собой, что ему удалось это сделать. Они словно тогда стали на равных. Он что-то себе доказал.

Я не украл. Я преобразил. Я создал новое.

Каким образом Марьяна догадалась об этом, так и осталось загадкой для него. И почему она вцепилась в эту историю, забыла про все на свете, собираясь доказать что-то. Что именно? И каким образом? Если бы она не стащила работу, на это можно было бы вообще наплевать.

Еще и Стас... он так цеплялся за Марьяну, и вместе у них не было шанса выжить, она бы погубила его… а сейчас, если что, он без него загнется. Его нельзя оставлять одного. Сын, его кровь, его продолжение. Даже если он слабый, даже если в нем течет кровь матери, делающая его уязвимым. Стас - единственное, что останется после него. Единственное, что имеет значение.

Потом она позвонила и сказала, что готова к разговору, но с условием - он приедет сейчас. Он обрадовался и согласился. Но все оказалось совсем не так, как он рассчитывал. Он всегда знал, что ей нельзя доверять. И тут, получив свое адское зелье и расслабившись, она заартачилась снова.

Пока он обдумывал, как можно ее переиграть, увидел копию, которую она только что сделала с той работы. Копия была необычная, что-то в ней изменилось, он никак не мог понять, что именно, пока не заметил высветленное пятно в верхнем углу. Оно чем-то нервировало, заставляло вибрировать что-то внутри, будоражило и сбивало с толку. История будто вернулась заново.

Ему стало настолько плохо, что он тоже решил догнаться. Благо у него еще что-то было с собой. Он уже давно перешел на что-то легкое, как его земляки. Организмы восточных людей адаптированы, у них не возникает зависимости. Потому он не боялся, его это не погубит. В отличие от сына, который был наполовину другой крови и стал зависимым.

Марьяна тоже захотела попробовать. И тогда он предложил… кое что другое. Поинтереснее. И рассчитал все так, чтобы хватило… и не выглядело подозрительно. По крайней мере, теперь она точно отстанет от его сына…

Она так легко повелась, что ему было даже обидно. Он рассчитывал хоть на какую-то борьбу. Дед говорил: «Достойный противник делает победу слаще». Но она оказалась недостойной.

Потом, когда все было кончено, в нем проснулось чувство прекрасного, и он не выдержал и вытер ее лицо, чтобы убрать следы рвоты. Очень уж не хотелось портить красоты этой глупости. Смерть должна быть красивой, как на картинах.

Потом начались долгие поиски работы, но ее нигде не оказалось. И лишь копия постоянно мелькала у него перед глазами. И еще жара. Он устал, сильно устал, и снова наткнулся взглядом на это непонятное пятно в углу картины. И тогда он понял, что это какой-то знак. Она сделала там его не случайно. Марьяна ничего не делала просто так…

И тогда, чтобы противостоять тому, что опять накатывало, он уничтожил картину. Нашел ножницы и просто искромсал ее в клочья, словно это могло спасти.

В дверях неожиданно возник Стас.

Он стоял, тяжело дыша, словно все это время бежал. Его глаза метались по комнате, выхватывая беспорядок, изрезанную картину, неподвижную фигуру на кресле…

— Что… ты сделал? — его голос сорвался на хрип.

Надо было срочно что-то делать.

— Не смотри, — он шагнул к сыну, перекрывая ему обзор. — У тебя галлюцинации.

Он взял Стаса за подбородок и посмотрел ему в глаза.

— Ты пришел ко мне, я помогу. Пойдем, Стас.

Стас глянул на него безумными глазами и вдруг обмяк. Его взгляд становился стеклянным, очень знакомым, у него всегда появлялся такой взгляд, когда он отключался. Это хорошо.

Но тут в глазах у Стаса промелькнуло что-то осознанное.

— Нет… — простонал он и рванулся из рук Вэла. — Нет-нет-нет-нет...

Вэл знал, что последует дальше, обычно он либо падал, либо начинал биться обо что-то твердое. Но Стас вывернулся из его рук и побежал к двери.

Вэл дал ему возможность уйти, и включил на телефоне установленную программу, которая показывала, где находится сын. Он увидел, как Стас уходит от дома, понял, куда именно он может пойти, и принялся осматриваться перед уходом.

Картину он так и не нашел.

Дед говорил: «Имя мужчины - его единственное настоящее наследство. Потеряешь имя - потеряешь все». Эти слова впитались в кровь вместе с другими уроками, которые нельзя было забывать. Человек без имени не человек. И Вэл не мог допустить, чтобы его имя было запятнано, чтобы его сын унаследовал имя вора. Чтобы все, что он строил годами, рассыпалось из-за одной ошибки молодости.

Глава 67 Режим человек-камень

Женя осталась одна в тревожном ожидании, сдерживая иррациональное желание незаметно пройти в дом, где должна быть Алиса. Время растянулось, и длинные секунды неизвестности тянули из нее последние силы, оставляя все меньше возможностей для контроля.

Чтобы перестать накручивать себя, она переключилась на осмотр территории позади дома. Тут лес, скорее всего, не трогали, деревья шли плотнее, нижний ярус обильно зарос кустарниками, создавая живые изгороди. Граница участка очерчена довольно своеобразно, после поворота линия забора обрывалась, хотя заметить эту деталь удалось не сразу. С внутренней стороны забор был светло-серым, цвета пыльных булыжников на дороге, ему удавалось сливаться с окружающей средой и оставаться практически невидимым на фоне густого леса с преобладанием хвойных пород.

Женя в тоскливом нетерпении оглядывалась в сторону дома, ожидая известий. Больше всего она боялась, что снова впадет в свою любимую реакцию под названием «замри». Когда случалось что-нибудь, требующее действия, на нее нападало оцепенение.

Это началось в тот день, когда мать вернулась за ней.

Ей было двенадцать, они стояли в прихожей. Женя схватила свой рюкзак с вещами, а Нина не скрывала слез. Это был единственный раз, когда Женя видела ее плачущей. Мать повернулась к дочери и посмотрела оценивающе, словно прикидывала, нужна ли она ей или лучше оставить тут. Она была высокая, холодная и чужая.

— Ну что, пойдем? — спросила она тоном, в котором не было никакой радости.

Женя даже кивнуть не смогла. Она стояла, не в силах сдвинуться с места. Мать схватила ее за руку и потянула к двери. Рюкзак выпал из рук Жени и упал с гулким стуком на пол. Нина подхватила его и протянула им.

— Она всегда такая заторможенная? — спросила она у сестры, забирая рюкзак.

Женя услышала разочарование в ее голосе. Потом оно появлялось каждый раз, когда мать выговаривала ей за какую-то мелочь. А Женя замирала, не в силах ни ответить, ни уйти. Просто стояла изваянием.

Она думала, что это пройдет, когда снова вернулась к Нине, но оказалось, что реакция прописалась у нее на подкорке навсегда. И теперь в любой стрессовой ситуации была способна только замереть.

Однажды на даче она вышла в лес и увидела змею. Та ползла в ее сторону. Женя застыла в ужасе. Змея была большая и толстая.

Это удав, - подумала Женя. – Сейчас он меня съест.

Змея с удивлением посмотрела на нее и свернула в сторону. Видимо, Женя не показалась ей привлекательной в качестве обеда.

Моя суперспособность - превращаться в статую в самый неподходящий момент, - мысленно усмехнулась она. - Другие в истерику впадают, а я в режим «человек-камень». Очень удобно на похоронах, но совершенно бесполезно при спасении детей.

Со стороны она выглядела спокойной и даже равнодушной, но в этот момент у нее подкашивались ноги, и больше всего на свете ей хотелось свернуться в клубок и лечь. И если не удавалось выйти из ступора, она проваливалась в свой давний кошмар, где мама смотрела на нее с презрительным безразличием и повторяла: «И кого ты хочешь обмануть?»

Она знала о своей особенности и по возможности избегала ситуаций, которые могли бы спровоцировать ненужные реакции. Но это удавалось не всегда. Даже такой невнимательный к другим, как ее муж, испугался однажды, увидев, как она рухнула на землю и замерла. Тогда он от страха вызвал скорую, а после научился выводить ее из этих состояний. Непонятно, как это работало. Он просто подходил к ней и противным голосом говорил: «Прекрати истерику!» И этот его недовольный тон встряхивал ее и позволял купировать приступ. Но она старалась не выходить за рамки рассудительности и отстраненности, это был ее спасительный плот в океане жизни.

Интересно, — подумала Женя, — если бы Иван увидел меня в таком состоянии, что бы он сделал? Наверное, применил бы какую-нибудь психологическую технику. А Макс? Он бы просто толкнул и сказал: «Вставай, не время для твоих фокусов». И непонятно, что сработало бы...

Внезапно ей стало страшно, она представила, что Алиса выйдет, а она замрет в этот момент и не сможет сдвинуться с места. И чем тогда она будет лучше своей матери, ведь Алисе ее состояние может показаться безразличием. Она обещала стать ей опорой, поддерживать и помогать, но так и не смогла. И тогда она потеряет ее, как когда-то она сама отстранилась от матери. От этой мысли ей вдруг стало холодно.

Только не это, только не сейчас… - лихорадочно пронеслось в голове.

Она обхватила себя руками... Нет, на этот раз она не замрет. Она сможет. Надо дышать…

Она заставила сделать глубокий вдох. Он получился судорожным, воздух вошел в легкие со скрипом… раз… два… три… четыре… как там было в квадрате дыхания...

Она не ее мать. А Алиса не она. Алиса сильнее.

Держать фокус, помнить о задаче… Цель – осмотр...

Территория оказалась обширной, и чтобы обойти ее, потребовалось время. Чем дальше она углублялась в лес, тем легче удавалось держать себя в руках. После густых зарослей начался участок, поросший соснами. Они стояли на песчаной почве, и через некоторое время обнаружилось, что там имеется обрыв и спуск. По склону вилась еле заметная тропинка, которая спускалась зигзагами, петляя среди деревьев с частично оголившимися корнями. Внизу блестела вода.

Ну конечно, — подумала Женя. — Какой уважающий себя злодей обойдется без живописного обрыва на своей территории? Осталось только найти потайной подземный ход и коллекцию экзотических животных.

И тут она словила ощущение дежавю. Это место странным образом напомнило ей дачу, на которую они выезжали с Ниной. Там тоже был обрыв за участком, и Женя любила сидеть на склоне, свесив ноги, и смотреть вниз, на реку.

Однажды она увидела высокую женщину, которая шла внизу по тропинке около реки, но не узнала ее. До этого она видела мать несколько раз в жизни и то мельком. Она просто разглядывала ее летящий сарафан, который серым облачком двигался рядом с ней. Но как только женщина подошла ближе, то она поняла, кто это. В тот момент у нее внутри что-то сказало – ой, и замерло.

Мать сама заметила ее. Подняла голову, прикрыла глаза ладонью и долго всматривалась, щурясь от солнца. «Ты выросла», — крикнула она вместо приветствия. И Женя почувствовала странную гордость, словно она справилась с чем-то сама.

— Отойди от края, — говорила Нина, когда находила ее на обрыве. — Земля может осыпаться, и ты упадешь.

— Тут красиво, — отвечала Женя. — Далеко видно.

Но она понимала, что приходит сюда вовсе не за красотой. Ее тянуло к самому краю, где заканчивалась земля и начиналась пустота. Особенно после того, как мать отказалась от нее во второй раз. После возвращения к Нине она жила а каком-то оцепенении, почти ничего не чувствовала, словно кто-то выключил ее эмоции. Или приказал их экономить.

Но здесь, на краю, особенно когда в спину бился ветер, и ей казалось, что он может столкнуть ее вниз, и она полетит в эту пустоту. От этого острого страха она снова чувствовала себя живой. На этом обрыве ей было страшно, но опасность ее не пугала, скорее наоборот.

То же самое, почти забытое чувство она ощутила, когда встретила Ивана. От него почему-то исходила та же волна непонятной глухой опасности. И она попала в ту же петлю, что и в детстве, когда эмоции вдруг становились живыми и настоящими.

Сейчас, глядя на этот обрыв, она почувствовала, как в ней снова просыпается жизнь. Но на этот раз внизу была не мать. Внизу могла быть Алиса. И это меняло все. Ей нельзя было ни прыгать, ни падать, ни лететь вниз. Ей оставалось только очень осторожно спускаться. Теперь ее задача заключалась в том, чтобы не упасть.

Местность оказалась пересеченной и шла под уклон. По склону вилась еле заметная тропинка, которая петляла среди деревьев с частично оголившимися корнями. Внизу блестела вода. Подавив желание спуститься, Женя повернула в сторону дома.

Надо сообщить, что здесь есть выход к воде, мелькнуло у нее в голове.

Она вытащила телефон и пригляделась. Склон местами оказался довольно крутым, разросшиеся корни спускались низко, цепляясь за осыпающийся песок. Река не слишком большая, но с приличным течением и поворотами. Песчаный берег на одном из них напоминал пляж. Там же виднелся деревянный настил, к которому была привязана лодка.

Как мило, — подумала Женя с нервной улыбкой. — Прямо идиллическая картина. Можно устроить пикник на пляже, когда все это закончится. Если, конечно, закончится хорошо.

Что-то блеснуло на противоположном берегу. Женя прищурилась, пытаясь разглядеть. Стекло? Оптика? Мысль о том, что за ней могут наблюдать, заставила ее инстинктивно отступить в тень деревьев.

Вода бликовала, создавая иллюзию спокойствия и безмятежности. Но она знала, что воде доверять нельзя.

Держись подальше от матери. Она как вода. Ты утонешь.

Голос Нины прозвучал так отчетливо, что Женя обернулась. Нины не было. Был только плеск волн за спиной и дом с Алисой впереди.

Тогда, много лет назад, она не поняла. Думала, у Нины с матерью свои счеты после смерти родителей.

Она глубже, чем кажется.

Женя обернулась к воде и впервые поняла, о чем говорила Нина. Мать и правда была глубокой. Настолько, что Женя до сих пор не коснулась дна. Только все еще шла на глубину, падала, захлебывалась...

Сейчас она чувствовала эти слова кожей.

Всего пару часов назад она едва успела вынырнуть из Ивана. Он остановился тогда, и ей до сих пор не было понятно, что это было? Он ее спас или оставил на мелководье, чтобы она захлебнулась позже, на глубине. Потому что, как оказалось, внутри нее всегда была темная вода ее матери, о которой предупреждала Нина. И мать бы не стала ее спасать.

Она уже повернулась, чтобы идти к дому, когда заметила следы. Они тянулись цепочкой по песчаному пляжу вдоль кромки воды. Она была уверена, что их не было, когда она смотрела туда в первый раз.

Следы вели к лодке, которая покачивалась, ударяясь о настил.

Держись подальше от воды, — снова шепнул голос Нины.

А есть ли следы? Или это игра теней на песке?

Она заставила себя отвернуться от реки. Скорее всего, следы уже были, и она просто нервничает. В любом случае, там нет Алисы. Она в доме, цела и невредима. Может быть, они все вместе вернутся домой уже сегодня вечером, и этот кошмар останется позади.

Со стороны дома донесся какой-то звук. Женя прислушалась. Что там происходит? Нашли Алису? Или что-то пошло не так? Или там есть кто-то еще?

Она сделала несколько шагов к дому, когда звук повторился. Она ускорила шаг. По дороге обернулась, и на мгновение ей показалось, что между деревьями у реки что-то движется. Но неожиданно выглянувшее солнце слепило глаза, и она не могла разглядеть, что это, игра света и тени или что-то другое.

Вода тихо плескалась о берег.

Она остановилась. Нет, лучше позвонить Ивану. Узнать, что происходит.

Глава 68 Вэл

Внутри красным огнем вспыхнул знак опасности, напрягая нервные окончания и меняя остроту восприятия. Какое-то предчувствие заставило принять мгновенное решение о смене направления движения. Возвращаться прежней дорогой опасно, это стало ясно сразу же, как только мысленная картина угрозы стала проявляться в воображении. И решение о предельной осторожности в действиях не заставило себя ждать.

Дед говорил: «Когда чувствуешь опасность, не думай - действуй».

Лучше подъехать с другой стороны. Вначале на Скандинавию, где-то недалеко как раз поворот, а дальше прямиком через лес. Пусть это дольше и муторнее, зато безопаснее. Скоро я все исправлю. Хорошо, что сегодня трасса не так загружена, можно ехать быстрее. Вроде бы вот этот поворот.

Вэл свернул на лесную дорогу, джип подпрыгивал на корнях и ямах, ветки хлестали по стеклу и крыше.

К самому дому не подобраться, придется оставить машину на подходе. Но так даже лучше, мало ли. Затем пешком, осторожно по лесу подойти с той стороны, где река. Так, не забыть инжекс, вдруг понадобится еще одну дозу девчонке. Потом отнести ее к машине и увезти подальше. Теперь все.

Он остановил машину в густых зарослях, достал из бардачка инжекс. Проверил содержимое, все на месте. Сунул в карман. Вышел из машины, осмотрелся.

Хорошо. Никого.

Идти осторожно, особенно там, где спуск, а то можно и самому переломать ноги. Еще эта река. Кто-то додумался снять забор с ее стороны. Не успели поставить или у местных так принято? Глупость.

Он двигался бесшумно, как учил дед в детстве, когда они ходили на охоту. Ступать на внешнюю сторону стопы, держаться в тени. Тело помнило эти уроки, даже если разум был занят другим.

Вэл приблизился к спуску к реке. Отсюда был виден дом и часть двора. Он замер, вглядываясь. Никакого движения. Может быть, он зря паниковал?

А это еще что? Лодка? Откуда она здесь? Так, стоп. К дому нельзя, слишком опасно. Кто там ходит? Пришлось остановиться и осознать увиденное, хотя поверить в реальность было трудно. Больше походило на какой-то глюк.

Эта дрянь меня выследила. Как ей удалось?

Мысли путались, оставляя единственную. Надо срочно что-то делать.

Он бесшумно двинулся, не спуская глаз с женщины. Она была одна.

Рука нащупала в кармане инжекс. Одно движение - и все проблемы решатся. Девчонка в доме. Эта женщина здесь. Два шага - и все закончится.

Вэл почувствовал, как что-то изменилось. Он не мог понять, что это было, но инстинкт кричал об опасности.

Он медленно повернул голову и увидел, как за деревьями мелькнула еще одна фигура. Мужчина. Высокий, с военной выправкой.

Глава 69 Ва-банк

Не стоит отвлекаться, пора звонить. Экран засветился, но солнечные блики вмешивались в игру света и теней, мешая что-то разглядеть. Женя щурилась, стараясь найти нужный номер. Где же он…

И тут случилось непонятное.

Сзади ее кто-то крепко схватил. От неожиданности телефон выпал из рук и полетел на траву. Она дернулась, пытаясь вырваться, но хватка была просто железной. Нога, которой она пыталась ударить напавшего, била в пустоту. Извернуться не удавалось, но она продолжала борьбу. И лишь после того, как почувствовала прикосновение к шее какого-то холодного твердого предмета, перестала вырываться.

— Не дергайся.

Голос показался знакомым, но никакой вальяжности в нем не осталось, только что-то механическое. Или это не он?

Хуже незнакомца может быть только знакомый, что сошел с ума. Или принял что-нибудь из запрещенки.

Она попыталась закричать, но на губы легла твердая влажная ладонь.

— Тихо. Заорешь, и тебе конец. Дернешься еще раз, и тебе конец.

Он говорил, что ей конец как заклинание. Женя почувствовала надежду, он не знает, что делать. Она лихорадочно принялась просчитывать в уме варианты.

Вэл подталкивал ее вперед, но не слишком уверено. Опытный человек знает, как себя вести, а этот мечется.

Надежда сменилась страхом, если он действует только на адреналине, без всякой логики, это непредсказуемо. И очень опасно.

Он сильно ударил ее по подколенному сгибу, и она споткнулась, падая. Он не дал ей упасть.

— Пошли…

Или сейчас вколоть ей дозу? Все равно не сразу отключится, а так будет безопаснее и легче справиться. Ладно, еще не время.

— Быстрее…

Женя автоматически переставляла ноги, но продолжала сканировать все вокруг, выискивая любой намек на возможность вырваться. Глаза отметили просвет впереди… спуск… вода… только не вода…

Она старалась идти, не совершая лишних движений, которые бы могли насторожить, и искала выход. Когда человек убрал руку от ее рта, она решила попробовать.

— Что вам нужно?

Ее рот снова оказался зажат. На этот раз он схватил ее челюсть, спиваясь пальцами. Боль была настолько оглушающей, что в глазах потемнело.

— Молчи.

Они подошли к самой воде. Женя почувствовала, как его рука стала дрожать. Он боится, и в этом может быть ее шанс…

В поле видимости оказалась лодка, привязанная простой веревкой к настилу. Ее ведут к лодке? Есть ли шансы вывернуться? Надо будет лодку отвязывать, забираться внутрь, и при этом держать ее. Сложновато. Придется или разделиться или ослабить хватку. И тогда… надо подготовиться… если что, сразу бежать в лес. Только бы он не начал палить от неожиданности. Но в лесу много деревьев…

Он сделал шаг к лодке и потянул ее за собой. Рука на запястье чуть разжалась.

Сейчас…

Он успела лишь дернуться, и глубоко в шею что-то кольнуло. И Вэл прошипел ей прямо на ухо.

— Даже не думай. Мы идем в воду вместе. Попробуешь дернуться, тут же утоплю. Отправишься вслед за Алисой.

Она мгновенно поверила, что он сделал что-то с Алисой, внутри появился ужас, она перешла грань нормы и провалилась в какое-то безумие. В ней что-то сломалось, ноги стали ватными. Она шагнула на скользкие, поросшие тиной доски настила, уже не думая ни о чем, кроме того, что все кончено.

Ей было уже все рано куда идти. В воду, в лодку, в никуда. Она не справилась, не сохранила Алису, и прощения ей не будет никогда.

Глава 70 Иван

На крыльце показался Иван. Не увидев Женю, он спустился вниз и прошел за дом. Там ее тоже не оказалось. Вокруг была тишина. Его шаги по дорожке звучали слишком громко.

— Женя, — негромко позвал он. — Ты где? Иди сюда, Алиса здесь, с ней все хорошо, она спит.

Он сказал самое важное, но никто не отозвался.

— Женя, — уже громче крикнул Иван. — Выходи.

Иван тут же принялся прокручивать варианты. Один из них включал что-то нехорошее, ее могли увести насильно. Он вычислил направление и двинулся туда, осторожно, стараясь не производить шума и внимательно осматриваться. Он замечал все возможные тропинки, точки наблюдения, укрытия.

Через какое-то время появился спуск к реке. А в самом низу, практически у воды двигались две фигуры. Они выглядели странно. Через некоторое время понял, что какой-то мужчина тащит Женю. Они шли зигзагами по песчаному берегу в сторону лодки, которая виднелась ниже по течению реки.

Иван сорвался с места, стараясь двигаться по диагонали вниз, короткими рывками. Ноги местами проваливались в песок или цеплялись за корни. Ему надо было успеть догнать их до воды.

Вэл оглянулся.

Он заметил, что кто-то бежит следом. Злость взорвалась внутри яркой вспышкой. Времени не оставалось. Рука автоматически нажала инжекс.

Иван увидел, как изменилась ситуация, и тело Жени вздрогнуло и обмякло, словно потеряло опору. Она едва не упала, но ее тут же вернули обратно.

— Вставай! — донеслось до Ивана, и этот шипящий голос, искаженный злостью, уже не походил на человеческий.

Он видел, как Вэл пинал Женю, чтобы заставить двигаться. Женя шаталась, ее ноги заплетались, но он тащил ее как тряпичную куклу и был уже опасно близко к лодке.

Что он ей ввел? Снотворное, как Алисе?

Иван уже бежал, не скрываясь, но ноги вязли в песке. Он увидел как Женя, почти с нечеловеческим усилием повернула голову. Он увидел ее глаза с ужасом, который рвался наружу. И в них не было надежды, только страшный вопрос – что с Алисой?

Он слегка кивнул головой, стараясь передать ей, что все хорошо, но Вэл пнул ее так, что она полетела вперед.

— Быстрее, быстрее, — шипел он, хватая ее и продолжая тащить к цели. После того, как укол был сделан, можно было не отвлекаться.

Женя краем глаза увидела, что ее действительно тащит Вэл.

— Зачем? — из последних сил спросила она.

В шею ей снова уперлось что-то холодное.

— Еще одно слово, и ты не жилец.

До лодки уже было меньше пяти метров. Она была старой, с низким бортом и синей надписью по краю. Иван понимал, что если они попадут в лодку, у него не останется шансов. Он ускорился как мог, но песок не давал двигаться в полную силу. Уже почти у самой кромки воды Вэл оглянулся, и в его взгляде вспыхнуло что-то животное, а рука снова дернулась к Жене.

Он услышал этот щелчок даже на расстоянии. Тело Жени дернулось, на этот раз судорожно.

— Что… вы… мне, — донесся до него ее слабый прерывающийся голос.

— Яд, — послышался ответ. — Кураре. Умрешь в страшных мучениях. Не дергайся.

— Алиса…

— Скоро узнаешь!

Они уже были у цели. Лодка покачивалась на воде и выглядела не слишком надежно, но другого варианта в нынешней ситуации не было. Последние метры он уже практически тащил Женю на себе, она передвигала ноги, покачиваясь и пытаясь упасть.

Глава 71 Пчелиный спецназ

От жары клонило в сон. Женя проваливалась куда-то все глубже и глубже, но из последних сил старалась бороться с наваждением. Ноги отказывались выполнять привычную работу, плохо реагировали на сигналы мозга, который приказывал им идти. Колени не хотели разгибаться и подкашивались с каждым шагом все сильнее и сильнее. Перед глазами плавали какие-то черные точки, то ли мухи, то ли другие насекомые, изображение дергалось и теряло фокус, словно было снято оператором-дилетантом. Женя помнила, что собиралась на что-то решиться, но мысли терялись по дороге. Все силы уходили на то, чтобы сделать шаг. Потом еще один. И третий.

— Залезай, — послышался ей голос. Он звучал издалека, словно пробивался через преграду. Она не понимала, чего от нее хотят.

Вэл видел, что она отключается. Женя сильно раскачивалась из стороны в сторону, времени больше не оставалось. Он толкнул ее, швырнул в лодку.Тело, получив ускорение, полетело по заданной траектории и приземлилось прямо на днище с глухим стуком. Сидения внутри были убраны, удар пришелся на спину. Боль уже была далекой, как с другого конца туннеля.

Глаза смотрели наверх.

Зато теперь можно было лежать и не шевелиться, глядя в низкое северное небо с проплывающими облаками. Их движение убаюкивало и уносило все дальше и дальше по курсу, и она, захваченная потоком, уносилась в неведомые миры. В углу ярким клубком ниток висело солнце, словно кто-то держал его подвешенным в пространстве. Смотреть на него было больно, и глаза стали закрываться, подчиняясь укачиванию воды и размеренному шуму реки. Она не понимала, где находится и что происходит, просто уже была не в силах оказывать сопротивление.

Женя, услышала она голос Нины. Открой глаза. Еще не время.

Глаза открылись словно сами собой. Картина внезапно изменилась. Небо по-прежнему нависало над ней, но теперь оно походило на нечесаную шерсть. Облака не плыли, их тянуло, скручивало в жгуты. Словно кто-то огромный и невидимый наматывал небо на гигантское веретено.

Движение было гипнотическим, ритмичным. Вверх-вниз. Влево-вправо.

Она чувствовала, как ее саму подхватывает этот ритм, а из солнечного сплетения куда-то в вышину потянулась тонкая нить. И она вплеталась в общие жгуты и пахла лавандой.

Макошь.

Имя всплыло со дна памяти, голосом Нины, пахнущим сухими травами. «Она прядет, Женечка. День и ночь. У каждого своя нить. Пока веретено крутится, ты здесь. Пока клубок катится, ты бежишь. Пока нить тянется, ты живешь. А как обрежет – так и все».

В детстве это казалось страшной сказкой, от которой можно спрятаться под одеялом с лавандой. Женя думала, что Нина просто ее пугает. Она делала вид, что ей страшно, но под одеялом смеялась и потихоньку шуршала лавандой в мешочке. Но теперь она поняла, что Нина ее не обманывала, Богиня действительно была рядом с ними. И пряла свою пряжу. И ее лаванду тоже вплетала.

Теперь Женя видела эту картину наяву. Небо - это кудель. Река - это нить. А она сама - просто узелок, который Макошь сейчас развязывает, чтобы сплести новый узор. Холодный, мокрый узор без начала и конца. Пальцы Пряхи перебирали Женину жизнь, вытягивали ее в тонкую, звенящую нить. Тянули облака. Тянули реку. Тянули ее. К себе, в бесконечный серый клубок.

Это было красиво. И страшно.

Доля и Недоля, — прошептал голос Нины в голове. — Две сестры. Одна прядет ровно, другая путает.

В детстве Женя боялась Недоли с ее узлами. А сейчас поняла: это не Недоля. Это сама Макошь. Великая Ткачиха. И сейчас ее ножницы подбирались к ней. Щелк-щелк, и готово. Пришло время обрезать лишнее.

Вэл отвязал лодку, запрыгнул и оттолкнулся от причала. Вода подхватила легкую конструкцию и понесла вперед, на середину реки, где течение было особенно сильным.

Иван добежал, когда лодка уже отплывала. Он попытался дотянуться до нее, схватить и задержать, войдя в воду, но идти по неровному дну оказалось труднее, чем он предполагал, а плыть на мелководье еще было нельзя.

Лодка с Женей уплывала все дальше. Все мысли вылетели из головы, он рванулся вперед, увязая в илистом дне. Ему удалось приблизиться на расстояние вытянутой руки. Кончики пальцев чиркнули по скользкому борту, не зацепившись ни за что. Он сделал еще шаг, и воды стало по грудь, можно уже плыть. Лодка была в пределах досягаемости.

Неожиданно он получил чувствительный удар веслом по предплечью. Боль пробила нерв, он дернулся, и его отнесло назад. Лодка оказалась далеко, ее качнуло, и затем волна снова прибила обратно.

Следующий удар пришелся по голове, оглушив его. Иван продолжал тянуться к лодке, цепляться за нее, но пальцы соскальзывали в воду, а голова не переставала гудеть. Звон становился все сильнее и сильнее, пока не превратился в надоедливый резкий протяжный звук. И лишь остановившись, он догадался, что звук идет снаружи, а не изнутри.

Пчелы. Это пчелы. Откуда тут пчелы?

Матвей Ильич выпустил своих подопечных или он сходит с ума?

Лодка снова укатилась далеко, Вэл помогал ей двигаться веслами.

И вдруг что-то изменилось. Иван видел, как Вэл бросил весла и начал отмахиваться, выкрикивая при этом то ли ругательства, то ли угрозы.

Тогда он снова поплыл в сторону лодки. Пока там шла неопознанная борьба, у него появлялся шанс снова приблизиться. Лодку продолжало нести течением, но в этом месте оно было не слишком бурным, если собраться с силами, вполне можно было нагнать ее. Движения совершались на автомате, в голове была пустота. Он просто двигался к цели, без каких-то попыток что-то понять или анализировать. Голова раскалывалась, вода затекала в рот, но все стало предельно просто. Он должен догнать эту лодку.

Чтобы оценить ситуацию, пришлось все же сбавить ход. Лодка была в пределах досягаемости, оставался последний рывок. Вэл уже стоял в полный рост, продолжая злобные выкрики в пространство, сопровождая их резкими движениями. В какой-то момент лодка закачалась сильнее. Пытаясь сохранить равновесия, Вэл балансировал на неудобном днище, стараясь дотянуться до боковины, за которую можно было бы ухватиться. Но безуспешно. Лодка накренилась и начала переворачиваться.

Иван видел, как тело Жени безвольно соскальзывает в реку и исчезает вместе с волной. Ее просто не стало. Вэл рухнул где-то рядом с громким всплеском.

Мир Ивана в этот момент сузился до круга воды, где исчезла Женя.

Он поплыл, стараясь двигаться как можно быстрее. Через некоторое время, остановившись, увидел, как над водой показалась голова. И она точно не принадлежала Жене. Вэл добрался до лодки, схватился за нее и принялся что-то кричать Ивану.

Иван не обращал на него никакого внимания, пытаясь вычислить место, где нужно искать Женю. Определившись, нырнул.

Вода была довольно прозрачной, но дело осложняли обильные водоросли. Целые островки кувшинок, какие-то стебли и непонятные растения, мало заметные на поверхности, под водой превращались в настоящие заросли, пробираться среди которых было почти невозможно. Он старался оказаться как можно глубже, цепляясь за разросшиеся преграды, выныривал на поверхность, и снова погружался под воду, продолжая методично обследовать территорию.

Жени нигде не было, и он лихорадочно пытался прикинуть, сколько времени человек может пробыть под водой и остаться живым…

Он нырнул еще раз.

Свет преломлялся косо, выхватывая из полумрака лес водорослей. Он раздвигал их, где получалось, разрывал и плыл глубже, стараясь пробить взглядом зеленую муть. Но в ней ничего, кроме водорослей, не было.

Он вынырнул в очередной раз, глотнул воздуха и снова нырнул. И снова только водоросли, пузыри и тина.

Он всплыл прямо у другого края перевернутой лодки, с другого конца которой что-то хрипло кричал синеющий Вэл. Но ему не было до него никакого дела. В его голове включился отсчет. Он тикал как навязчивые часы. Сколько минут человек живут под водой? Тик-так. Две? Три? Через сколько минут умирает мозг? Тик-так. Пять? Четыре?

В голове шумело, она раскалывалась от удара, с волос стекала вода, попадая то в глаза, то в рот. Но он лихорадочно искал хоть какую-то зацепку, куда могло унести течение, где возможны промоины, или омуты…

Но в голове была такая же зеленая мгла, как и под водой, и жуткий звук, который отсчитывал последние секунды…

Где она? Где она? Где она?

Две минуты прошли. Или три? Или все четыре?

Он нырнул снова, уже без всякой надежды, просто старался пробиться как можно глубже. В глазах уже темнело, легкие разрывались от недостатка кислорода, но он плыл куда-то в глубину, продолжал искать. Водоросли тянулись к нему, опутывали ноги и руки, словно старались его задержать.

И тут он увидел ее лицо среди клубка зеленых нитей. Волосы Жени колыхались в воде, переплетаясь с водорослями, и на секунду ему показалось, что это не водоросли, а тысячи тонких нитей, которые тянутся к ней со дна, обвивают ее, забирают.

Она казалась спящей, умиротворенной, и даже счастливой.

Нет. Только не это.

Глава 72 Глубина

Наконец-то жара сменилась свежестью. Мягкими ласковыми лапами прохлада касалось тела, но это было прикосновение чего-то чужеродного и неживого.

Казалось, она парит в пространстве, но все вокруг ощущалось непривычным, словно в невесомости. Рука двигалась без усилий, среда не оказывала сопротивления, словно само пространство сливалось с ней.

Легкость, что разливалась по телу, была приятной, но одновременно и чем-то пугала, и Женя не могла понять, где она находится. Тихим убаюкивающим движением ее несло куда-то помимо воли, с неясной целью и смутными мотивами. Словно некая стихия окружила ее со всех сторон, и она постепенно становилась частью ее, ощущая себя не вполне человеческим существом. Она сама превращалась в стихию, теряя ощущение точных контуров, все становилось зыбким, включая последние проблески сознания.

Она переставала быть Женей, но на самом краешке сознания мелькали еще какие-то кадры, как фрагменты пленки, которые обрывались прямо на ходу.

Холодная комната, везде запах сырости, она проникает все глубже, ей кажется, что она размокает как промокашка от чернильной ручки. За стеной обрывки голосов, один мамин, резкий, пронзительный, от которого вся промокашка сворачивается в комок.

— Забери ее. Больше не могу. От нее одни проблемы. Не любит она меня.

Голос Нины, глухой, уставший, слов не разобрать.

Ей хочется прижаться к этому звуку, как можно ближе, вжаться в него и попасть домой, к Нине. Но вместо этого она вдруг понимает, что лежит на полу, свернувшись калачиком, стараясь стать как можно меньше.

Она не любит эту женщину. Не понимает, как ее любить. Хотя вроде надо…

Она знает, что это предательство, за которое полагается смерть. И она просто ждет…

Теперь вот дождалась, наверное…

Куда мы уходим, когда наступает небытие? В сон?

Сон, подумала она. Мне снится сон. Надо открыть глаза, и все кончится. Всего лишь сделать над собой усилие и вернуться в привычный мир.

Но оказалось, что простейшее действие во сне совершить не так-то легко. Время тоже трансформировалось, оно тянулось медленно, словно кто-то держал его с другой стороны, растягивая ткань времени как трикотажное полотно, и непонятно было, что произойдет, когда эластичные нити достигнут предела напряжения.

Алиса, мелькнуло еще раз на краешке сознания. Она снова останется одна. Нельзя.

Даже если она не умеет любить, как положено, даже если не знает, что это такое… больше некому…

Надо открыть глаза.

Глаза открылись, но ничего не изменилось. Те же тягучие ощущения, та же приятная легкость в теле, и стихия никуда не делась, продолжала медленно поглощать ее. Картинка была неустойчивой, зыбкой, постоянно плыла и дергалась. Вокруг вились какие-то странные зеленые полоски и тонкие нити. Она действительно находилась внутри какого-то переплетения, но что это?

Это растения, вдруг пришел ответ, тихий и ясный.

Как на той картине.

Растения в прибрежной зоне, на переднем плане. Они не ломаются, даже если по ним прошлась неизвестная сила. Они упрямо движутся к своей цели, ни на секунду не забывая о ней. Их не отвлекают ловушки сознания, никто не пытается внушить им какие-то мысли, они не захлестываются волнами неподходящих желаний в то самое время, когда надо идти вперед. Их жизнь так не похожа на нашу, она цельная и ясная, они никому не желают зла. Они вне понятий добра и зла. Они просто есть.

Я внутри картины.

Вода, небо, и непонятное пятно в верхнем углу. Небо вроде имеется, но выглядит необычно. Словно затянуто какой-то пленкой, которая постоянно вибрирует и колышется. Изображение так и не удавалось нормально сфокусировать, оно постоянно расплывалось и дрожало.

У нее было ощущение, что она здесь не одна. Она чувствовала чье-то присутствие рядом, кого-то неизвестного и в то же время близкого, с кем была связана невидимой, но очень прочной нитью, и эта нить постоянно напоминала о себе, натягивалась порой очень болезненно, не давая провалиться окончательно. И это была не та нить, которую тянула Макошь. Кто-то тут был еще…

… не забывай… не забывай… не спи… смотри…

Наверху появилось светлое пятно. Оно тоже было неустойчиво, колебалось вместе с остальной картинкой, но у него явно была и своя воля. Пятно приближалось, меняя очертания и контуры. Оно то расплывалось большой кляксой, то сужалось до точки, а то и вовсе пропадало из виду. Но через некоторое время оно снова возникало перед глазами и продолжало двигаться к ней.

В какой-то момент пятно обрело очертания, хоть неясные и плывущие, но человеческие. Знакомые.

Женя старалась изо всех сил вспомнить, кому принадлежит эта постоянно меняющаяся неуловимая мимика, с кем ее можно связать. Мысли путались, ускользали, но на краешке сознания мелькал какой-то образ, хорошо ей знакомый.

Среди плотного сплетения корней и тины Иван увидел светлое пятно, затем лицо, руку, прядь волос жени. Она лежала, вплетенная в этот подводный лес, как центральная фигура на картине и выглядела совершенной утопленницей.

Его тело, загнанное, избитое, сработало на чистом адреналине. Он рванулся к ней, раздирая водоросли, пробиваясь сквозь эти водные джунгли, хватался за одежду и вырывал из зеленого плена. Он выталкивал ее на поверхность, стараясь понять, сколько еще им до берега.

Он не замечал криков Вэла, который по-прежнему цеплялся за лодку. Не видел ничего вокруг, кроме лица Жени, пока не вытащил ее на песок.

Ее бледное лицо внушало оптимизм. Синее утопление намного опаснее. У них есть шанс.

Так, проверить пульс и дыхание. Но пальцы, онемевшие от холода, ничего не находили.

Дальше запрокинуть голову, добраться до грудной клетки и нажимать на нее как можно сильнее.

Ее тело вздрагивало под его руками как неживое. Никакого проблеска, ни одного живого вздрагивания.

— Дыши. Дыши. Дыши, черт возьми.

Он продолжал и продолжал вдыхать в ее легкие свой воздух, но чувствовал лишь ледяную влажность ее кожи. Давил на грудь снова и снова… один раз… другой… третий.

И вдруг, уже ни на что не надеясь, он услышал судорожный вздох. Даже, скорее хрип, затем кашель. Тело под ним выгнулось и затряслось, заходясь в кашле. Он едва успел перевернуть ее на бок. Она выплевывала из себя реку, тину, остатки прошлой жизни…

— Выплевывай всю гадость, которой наглоталась.

Он рухнул рядом, зарываясь в песок, закашлялся. Легкие горели огнем, но это не смертельно. Главное, что она дышала.

Через некоторое время показался Олег Петрович. Он спустился вниз, оценил обстановку, затем опустился рядом с Иваном.

— Жив?

Иван кивнул.

— Рассказать можешь?

— Позже… — Иван попытался встать, и мир поплыл перед глазами. — Надо… позвонить…

Он вытащил телефон, из которого тонкой струйкой потекла вода. Он тупо смотрел на нее.

— Боюсь, это… не вариант.

— И номера не помнишь?

— Нет.

— С вами только в разведку, — вздохнул Олег Петрович.

— Надо притащить этого, — Иван показал на Вэла, который по-прежнему болтался в воде, не отлипая от лодки. Его отнесло чуть ниже по течению, но он был в пределах досягаемости.

— Можно я его? — на берегу возник Матвей Ильич.

— Как вы тут оказались? — спросил Олег Петрович.

— Пчелы, — ответил Матвей Ильич, — Коробку прогрызи, гады, полетели сюда вроде…

Иван не выдержал и засмеялся. Обстановка не располагала к веселью, но ошалелый вид Матвея Ильича не оставлял шансов. — С нас коньяк для ваших пчел, — Иван сел на песок, вытирая слезы, смешанные с речной водой. — Или они предпочитают виски?

— Вы их видели? — оживился Матвей Ильич.

— Если бы не они… — Иван кивнул в сторону реки, где Вэл держался за лодку, — неизвестно, чем бы кончилось.

Когда Вэла доставили на берег, его уже трудно было узнать. Распухшее деформированное лицо, судорожные попытки дышать и блуждающий взгляд имели мало общего с прежним обликом успешного художника.

— У меня… аллергия… на пчел, — слова давались ему с трудом, и он произносил фразу с перерывами, — скорую, я задыхаюсь.

Женя по-прежнему не открывала глаз, провалившись в полное забытье сна, никакие видения ее больше не посещали, да и все, что происходило вокруг, она не осознавала. Она не видела, как появились врачи, замигали синие огни полиции, появилась хозяйка дома, и дело обрело официальный статус.

Уже в больнице, после всей оформительской волокиты, Олег Петрович подошел к Ивану, выдавая бумаги на подпись.

— Ты справился, — сказал он.

— Не я. Пчелы, — Иван улыбнулся. — Что с Вэлом?

— Анафилактический шок. В реанимации. Ему предстоит долгий разговор со следствием. У нас даже есть относительно разборчивое признание, записанное на телефон Матвея Ильича.

— Как он умудрился?

— Иди к ней. Я разберусь с формальностями.

Иван вернулся в палату и сел около кровати Жени. Ее лицо было спокойным, почти безмятежным. Он осторожно взял ее руку и стал ждать.

Глава 73 Свет без фильтров

Женя открыла глаза и никак не могла сообразить, почему окно находится с другой стороны. Оно должно быть слева, справа стена с пейзажем. А не наоборот. Она легла как-то не так. И стены слишком светлые, и белье в дурацкий цветочек, она никогда такое не покупает, и пейзажа нет. И вообще…

Она повернула голову. Тело отозвалось глухой болью, словно после жесткой тренировки. Но она никуда не ходила… Кафель на полу, она терпеть его не может…

Это точно чужая квартира, или даже не квартира.

На другом конце стояла еще одна кровать, и на ней кто-то лежал, отвернувшись. Она хотела подняться, но в теле появилась странная слабость, и мир вокруг мгновенно поплыл. В груди запершило, голова закружилась.

— Ух ты… — попыталась она перевести дух, но голос не слушался, она странно сипела. — Что это со мной?

В горизонтальном положении все казалось нормальным, но при любом движении тело принималось ныть и болеть, и дышать тоже было трудно. На ней была незнакомая футболка с изображением медвежонка. В ее гардеробе таких вещей точно не наблюдалось.

Человек на кровати повернулся и быстро, почти по-кошачьи, поднялся. Когда он подошел ближе, Женя узнала его, несмотря на хмурое небритое лицо.

— Ну, привет, — сказал Иван. Голос был прежним. — Привет-привет, — он присел на край кровати и дотронулся до ее руки.

— Где я? — а вот ее голос бы сиплым и чужим.

— В Сестрорецкой больнице. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Ты что-нибудь помнишь?

Женя закрыла глаза. Какие-то обрывки мелькали перед глазами, зеленый мрак, пленка на небе, корни, лицо в пятне света… и странное чувство какой-то потери. Она открыла глаза.

— Алиса, — спросила она сипло, говорить было по-прежнему больно.

— Все хорошо. Она в другом отделении. С ней Макс.

— Ты теперь ему доверяешь?

Иван отвел глаза.

— Выхода нет, — признал Иван. — К тому же он неплохо умеет со всеми договариваться.

— Почему она в больнице? Он с ней что-то сделал? — тревога не проходила, снова возникла ноющая боль в районе солнечного сплетения.

— Ее под завязку накачали снотворным. Но врачи говорят, все нормально, скоро можно забирать.

— Ой, тогда надо собираться.

Женя снова попыталась подняться, но тело запротестовало.

— Лежи пока, — осторожно прикоснулся к ней Иван. — Ты тонула, у тебя вода в легких, гипотермия. Ты никуда не спешишь.

— Так это была вода?

— А что ты видела?

Она замолчала, пытаясь найти хоть какие-то слова для того, что она там видела.

— Мне казалось, что я попала внутрь картины. Ну той, которую прислала Марьяна. Какие-то растения, листья, корни…

Иван кивнул.

— Вэл вколол тебе сильный транквилизатор. Там много побочки…

— Он что-то говорил про яд…

— Яд получил он сам. Теперь в реанимации. Если выживет, ему предъявят обвинение. Улик полный набор.

— Он принял яд?

— Его покусали пчелы. Оказалось, у него аллергия… анафилактический шок…

— Что??? — Женя даже попыталась встать. — Ты хочешь сказать… пчелы Матвея Ильича?

Иван кивнул и улыбнулся.

— Ты хочешь, чтобы я поверила в этот бред?

— Я тут на досуге посмотрел историю вопроса. Это уже не бред, а факт. В Британии проводили эксперименты, натаскивали пчел на определенные запахи. И даже разработали девайс, почти как коробка у Матвея Ильича. В аэропорту Хитроу тестировали. Пчелы ищут запрещенку. Так что не торопись опровергать…

— Матвей Ильич и туда добрался?

После этого, ее попадание в картину выглядело каким-то закономерным продолжением, если есть дрессированные пчелы, почему нельзя попасть в картину даже под водой?

— Можно увидеть Алису?

— Тебе рано еще ходить. Я попробую привести ее сюда.

Иван вышел, и Женя снова попыталась встать с кровати. С третьей попытки ей это удалось. Футболка была достаточно длинной, но неплохо бы раздобыть еще и какие-нибудь штаны или шорты на худой конец. В углу она заметила раковину, плеснула водой на лицо, прополоскала рот. Сразу стало легче. До кровати она шла уже довольно уверенным шагом.

Через некоторое время дверь открылась и в проеме показалась Алиса. Она осторожно просочилась в палату и, увидев Женю, замерла, не решаясь подойти ближе.

— Алиса…

Девочка бросилась к ней, и Женя обняла ее, боясь только одного, что она заплачет. И судя по тому, как дрожали плечи Алисы, не одна она боялась этого.

— Все хорошо, — она гладила ее по волосам, стараясь осознать, что это действительно Алиса, и что с ней все хорошо. До сих пор не верилось, что все закончилось.

— Прости, что оставила тебя одну.

— Это ты меня прости, — голос Алисы принялся тихо вибрировать.

— За что?

— Это я виновата… мне надо было сразу понять, что что-то не так…

— Почему ты ушла?

— Мне позвонили… из больницы… сказали, что тебя привезли в тяжелом состоянии. Назвали отделение, адрес, фамилию врача. Я испугалась… стала звонить тебе… ты не ответила… и я побежала туда. Потом в арке… не знаю, какой-то туман… и все.

У Жени внутри поднималась холодная ярость.Она закрыла глаза, чтобы справиться со своим состоянием.

— Вот же сволочь. Так просто. Прости.

Дверь открылась, и на пороге появились Иван и Макс. Они выглядели неуверенно, словно заходили на чужую территорию.

— Добрый день, — начал Макс, — не помешаем?

— Да и так уж вошли, — улыбнулась Женя. — Рада видеть, — выдала она дежурную фразу и вдруг поняла, что действительно рада видеть всех, включая ненавистного раньше Макса. И теперь он тоже часть новой реальности.

Но что-то тревожило, внутри росло беспокойство, словно она забыла о чем-то важном.

— Какой сегодня день? — спросила она.

— Четверг, — ответила Алиса.

— Опека, — прошептала Женя.

— Не волнуйся, — сказал Макс. — Мы туда звонили.

— Вы им все рассказали? — Женя пропустила даже это нелепое «мы», которое никак не вязалось с их неприязнью друг к другу.

Макс нахмурился.

— За кого ты нас принимаешь?

— Да и рассказывать пока рано, — добавил Иван. — Следствие только началось. Тебе еще предстоит на себе испытать, что это такое. Так что готовься.

— Я не позволю ему легко отделаться, — Макс как-то сразу изменился лицом, — ответит за все.

— Для начала ему надо выжить, — напомнил Иван, показывая на Алису, которая притихла в объятьях Жени.

— Пусть только попробует…

Эпилог Суд

Суд над Вэлом вышел громким спектаклем. Не часто люди подобного статуса появляются в роли главных героев. Публика ждала зрелища, рейтинги этого шоу зашкаливали задолго до начала. Интерес к процессу подогревали сами медийщики.

В сети под публикациями шли многостраничные обсуждения, Женю с Алисой постоянно атаковали журналисты с просьбами дать интервью, прийти на какую-то передачу или прокомментировать что-нибудь из подробностей. Она поначалу ссылалась на то, что не может ничего разглашать до суда, но потом ей это надоело.

Особенно после того, как под очередными публикациями стали появляться фотографии. Ее и Алисы. Пришлось перейти в режим закрытого существования. Из дома они практически не выходили, только на работу и в магазин. Освоили навыки маскировки, в ход пошли темные очки и головные уборы. Сменили номера телефонов, не отвечали на посторонние звонки, которые шли потоком и от просто любопытствующих, и от представителей прессы с предложениями рассказать правдивую историю для народа.

Иван и Макс помогали им пережить этот трудный период. Макс, к удивлению Жени, оказался гением тихих договоренностей. Он находил скрытые возможности везде. Решение по Алисе приняли быстро и с максимальной лояльностью к Жене.

Иван работал в другом секторе. После его разговора с Олегом Петровичем силовики от них отстали, но личность Олега Петровича осталась загадкой, которую Иван не спешил прояснять. Он являлся по личному зову и после растворялся в осенних сумерках.

Несмотря на одного из лучших адвокатов, Вэлу не удалось отделаться легким испугом. Доказать его причастность к давней смерти художника Евгения Онегина было невозможно и даже посчитать криминальной смерть Марьяны не смогли. Но похищение ребенка, захват заложника, причинение вреда Авроре, тут доказательств его вины хватало.

Вэл получил половину от срока, который просила сторона обвинения. В ход пошли его связи, близкие знакомства с известными людьми, благотворительность, прошлые и нынешние заслуги. Особенный упор делался на плохом состоянии здоровья. Неизвестно, как обстояло на самом деле, но выглядел Вэл действительно плохо. Ему дали четыре года.

Многие посчитали срок слишком маленьким, другие слишком большим, и после суда обсуждения не только не утихли, а разгорелись по новой.

Но все же его имя было публично раздавлено. Хотя Иван, проглядывая ленту, заметил, что он для одних стал мучником, для других чудовищем. И неизвестно, что для карьеры лучше. В любом случае ему удалось попасть в мифологию, а она живет дольше всего.

Но Женя думала о его сыне, которого не было в зале суда. Ходили слухи, что он в частной клинике, и что после того, как он что-то кричал об убийстве, вообще перестал говорить. Защита Вэла строилась на образе отца, который спасал своего сына от пагубной страсти и, несмотря на провалы в линии защиты, сработала. Но от сына, по слухам, уже не осталось ничего. И четыре года без контроля отца превращали его в новую жертву.

После суда Жене с Алисой пришлось скрываться от журналистов еще тщательнее. Получалось по-разному. Женя была занята подготовкой к выставке Марьяны, и при всем желании не могла просто уехать из города, но Алису все же отправили на время к знакомым на дачу, там вероятность, что ей будут досаждать журналисты, была значительно меньше.

Женя незаметно привыкала к новому режиму, он оказался не таким страшным, как она считала поначалу, когда их атаковали практически каждый день. Когда-нибудь все сойдет на нет, появится новое громкое дело или актуальное событие, и их оставят в покое, рассчитывала она.

Жизнь продолжалась.

За суетой Женя не сразу обратила внимание на письмо из банка. Она хотела удалить его как спам, но слова Марьяна Романенко, заставили ее замереть. Она позвонила Ивану.

Внутри банковской ячейки обнаружился холст с оригиналом и флешка.

Уже дома, собравшись с духом, Женя включила видео.

На нем Марьяна, среди творческого беспорядка своей комнаты, незаконченных работ и вороха эскизов, сосредоточенно смотрела в камеру.

— Я, Марьяна Романенко, должна рассказать о том, что обнаружила. Начну по порядку. Должна предупредить, что суд ничего не докажет. Но в любом случае эту историю должны узнать.

Она откинулась назад, помолчала и продолжила.

— Я работала в мастерской Рафалова над копией. И нашла вот это…

Камера дернулась, и на экране появилось изображение пейзажа, который лежал перед ними на столе.

Затем снова появилась голова Марьяны.

— Работа не подписана, но я провела расследование и узнала, кто ее написал. Это Евгений Онегин. 1995 год. В этом же году он умер в больнице от сердечной недостаточности. А работу эту написал в мастерской Рафалова. И после Рафалов ее присвоил…

Дальше она наглядно показывала стадии переработки пейзажа. Как одна работа превратилась в другую. Где размывались детали, сдвигалась композиция, цвета приобретали модный тогда тон сумеречной гаммы. И вместо оригинальной работы с ломким светом, рекой и дрожью одинокого деревца на переднем плане появляется узнаваемая лакированная самодовольная работа Рафалова.

Марьяна сделала паузу, давая возможность осмыслить зрителю подробности.

— Но самое главное, что не учел Рафалов, — Марьяна склонила голову набок, — Онегин был амбидекстером. Он писал обеими руками попеременно. Это не подделать. Я пробовала.

Марьяна отодвинулась дальше, и стала очень решительной.

— Он украл не картину, — она смотрела очень серьезно. — Он украл чужой взгляд, присвоил его. Но даже этого не смог сделать хорошо. И так он делал не раз, искал работы забытых, мертвых художников и выдавал их за свои.

Женя слушала, не дыша, хотя уже и так понимала о чем речь. Но сейчас, живая Марьяна, ее страсть в голосе, ее ярость…

— Почему она не выложила это в сети? — спросила Женя, хоть и понимала, что вопрос из разряда риторических.

И Марьяна словно услышала его.

— Почему я не выкладываю это в сети? Вы не поверите, но это не тот случай, когда историю можно превратить в контент. Она слишком личная, чтобы отдавать ее на растерзание. У меня нет никакого желания стать девочкой, которая слила компромат на Рафалова. А если я все это скину в сеть, то за историю схватятся журналисты, блогеры, юристы, психологи, да кто угодно. Они сделают из нее что-то другое, как Вэл с картиной.

Я хочу сделать что-то настоящее, а не очередной скандал со знаменитостью. Это моя история. Моя, а не его.

Может, это гордыня. Да, она самая, и еще высокомерие в придачу. Но без них не бывает настоящего художника. Другие просто извлекают выгоду из таких дел. Или тихо завидуют. Я не из них.

И да.

Если вы смотрите это, значит, я либо уже умерла, либо перестала играть в осторожность. В обоих случаях уже слишком поздно. Делайте с этим что посчитаете нужным.

Только не вздумайте лепить из меня жертву.

Она умолкла, и стала вдруг очень усталой.

— Я знаю, что это опасно, да знаю. Но есть вещи поважнее этого. Нельзя стирать художников из памяти, нельзя не давать им шанса на то, чтобы быть увиденными. Возможно, я заблудилась, но я не могу иначе… это мой способ жить…

Она потянулась выключить запись, но вдруг остановилась. И на ее лице появилось виноватое выражение.

— Алиса, — тихо сказала она. — Если ты это смотришь, пожалуйста, прости меня. Роль матери мне не удалась. Я всегда была лучшим художником, чем родителем. Но я любила тебя. Даже когда не могла это показать… держись Жени, она из тех, кто остается… она не бросит… я знаю…

Марьяна отвела взгляд, но затем снова глянула прямо в камеру, словно решилась.

— Твой отец… Макс Винтер. Я никогда не говорила тебе, и не сказала бы, если ты не эта ситуация. Это был мой выбор, и я не жалею о нем. Но ты имеешь право знать. Только… — она запнулась, — если решишь с ним общаться, будь, пожалуйста, осторожна. Он не плохой, просто… ненадежный.

Марьяна протянула руку, чтобы остановить запись, но покачала головой. Она снова глянула прямо в камеру, и ее взгляд очень изменился. Она вздохнула.

— Вот еще что, — она говорила не слишком уверено, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Если вам с Женей будет трудно, найди Ивана. Иван Корсаков. Его адрес найдешь за ширмой. Обратись к нему, он поймет… он лучше, чем твой отец… лучше, чем я… лучше, чем все…

Марьяна вздохнула и закрыла глаза. Через некоторое время продолжила уже с открытыми.

— Ты должна помнить его, он тот, из сказки. Он, как и Женя, поможет тебе. Он знает, как надо. Всегда знал…

Запись оборвалась.

Женя продолжала смотреть на черный экран, потом тоже закрыла глаза.

— Она знала, — тихо сказала она. — Черт ее возьми, она все это уже знала.

Иван не ответил.

— Она выбрала… умереть, — продолжила Женя, не открывая глаз.

— Она выбрала умереть художником, — сказал Иван. — Вместо того, чтобы быть матерью.

Жене захотелось чем-то швырнуть в монитор.

— Она выбрала это с самого начала. Потому Алиса такая.

Женя встала и подошла к окну. Она не хотела ничего видеть, особенно, чтобы он видел ее в таком состоянии. Немного отдышавшись, она спросила:

— Алиса должна это увидеть?

— Да.

— И что она подумает? Что мама снова выбрала не ее?

— Что мама выбрала правду, — ответил Иван. — И она оказалась слишком дорогой.

Женя и сама знала, что так и было. И что Алиса, которая хотела найти хотя бы подтверждение, что смерть мамы не была напрасной, получила его.

Но это не отменяло того, что все это может ее разрушить.

— Ты когда-нибудь думал, — спросила Женя, — что спасение может быть хуже смерти?

Иван понял, о чем она. О том, что он продолжал вытаскивать ее из воды, потому что не мог иначе, не мог оставить ее там одну, как Марьяна оставила Алису.

— Да.

— И что мы будем делать? — спросила Женя. — Когда Алиса спросит, почему?

Иван долго молчал.

— Правда всегда лучше. Скажем, что художником быть опасно.

— Почему она не пришла к нам? — спросила Женя. — Ко мне? К тебе?

— Потому что мы бы ее спасали, — сказал Иван. — А она хотела побеждать.

— Она доверилась Максу, — сказала Женя.

— Макс художник. Он говорит с ней на одном языке.

— Но отправила работы мне.

— Она понимала, что ты не оставишь это, как Макс. И не оставишь Алису.

— Значит, она все же думала об Алисе.

Женя взяла в руки холст и пригляделась к нему.

— Что будем делать с этим? — спросила она.

— То, что хотела она, — сказал Иван. — Выставка. Это единственный суд, который имел для нее смысл.

Женя кивнула.

— Она была Романенко, — тихо сказала она. — А я Романова. Мы не одно и то же. Но теперь я понимаю.

PS. Сосед по руинам

Выставку открывали в день равноденствия.

Женя с самого утра металась по галерее, осматривая экспозицию и проверяя все по десятому разу. Работы Марьяны и Онегина, подсвеченные по сложной схеме, выглядели так, что казались продолжением друг друга. «Девочки» парили в зеркальной арке, оглядывая собравшихся невозмутимыми взглядами, и становилось непонятно, кто тут пришел на кого посмотреть.

Все было готово и уравновешено. Только внутри не было покоя.

Иван стоял в стороне, глядя на ее панику, но не подходил. В последнее время он вел себя максимально осторожно, давая ей возможность что-то решить для себя. Она понимала это иначе. Их общее дело завершилось, и теперь каждый должен вернуться в свой мир. Она в мир выставок Белкина, к серьезному подростку, которого чуть не угробила, и к своей роли матери, которую ей завещала Марьяна. Что за жизнь у него, она так и не узнала. Но даже здесь было понятно, что она полна незнакомых людей, которые то и дело подходили к нему на выставке, своих целей и других незакрытых гештальтов. Может быть, с Максом. А может, с кем-то еще. Например, с Аней.

Открывая выставку, она говорила о связи поколений, о том, как судьба Марьяны повторилась в судьбе Онегина, но думала о другом. Она давала интервью, что-то комментировала, общалась с гостями, сестрой художника. Но ей казалось, что она снова плавает в зеленом сумраке и чувствует присутствие кого-то еще. Нить между ними оказалась сильнее Макоши, и это пугало.

Отвечая на вопросы, Женя увидела Алису и Макса. Они стояли в дальнем конце и о чем-то разговаривали. Алиса улыбалась и показывала что-то руками. Макс внимательно ее слушал.

После того, как она освободилась, Макс подошел к ней.

— Можно и мне кое-что спросить? — негромко сказал он.

— Давай.

— Не здесь. Отойдем?

— Куда? Тут сложно найти тихое место.

Он отвел Женю в тот же угол, где раньше стоял с Алисой.

— Я сделал тест ДНК.

Женя замерла.

— Алиса моя дочь.

— Поздравляю, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

— Я в курсе.

— Кто-то наверху тебя сильно любит. И что ты теперь будешь делать? Заберешь ее?

— Я же вижу, что ей хорошо с тобой. Но ты не будешь против нашего общения?

— Как можно быть против общения дочери с отцом?

— Я буду приезжать, может, она захочет съездить ко мне, или что-то еще. А после окончания школы пусть выбирает любой университет, я помогу. Я хочу присутствовать в ее жизни.

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого еще? Могу я сказать ей? Или подождать еще?

— Ей очень хотелось узнать, кто ее отец. Она это заслужила.

— Ну, я пошел.

— Удачи.

Макс двинулся в сторону Алисы, и по его нерешительной походке Женя догадывалась, что ему сейчас очень страшно. Возможно даже больше, чем ей.

Хотя ее страх касался совсем другого. У нее больше не было оправдания для того, чтобы держать Ивана на расстоянии. И как теперь ей быть, непонятно.

Она почувствовала, что ей срочно нужно побыть одной, осторожно выскользнула за дверь и спустилась по боковой лестнице во двор. Тихий прохладный вечер разливался на улице. Было еще светло, но пасмурное небо напоминало о надвигающейся осени и холодах.

По дороге ей попался ларек с разной снедью, она купила пару шуршащих пакетиков и отправилась искать своих любимиц. Они нашлись в неожиданном месте.

На одной из лужаек возвышалась непонятного вида садовая скульптура, сделанная из металлических труб разной длины и диаметра. Трубы изгибались, торчали в разные стороны, создавая иллюзию движения. Одна из них была довольно длинной и тянулась параллельно земле. Высота конструкции была небольшой, приблизительно с метр. На трубе висела забытая кем-то детская курточка ярко‑красного цвета.

Около нее и собралось все воронье население этой части парка. Женя отметила присутствие своих любимиц и принялась наблюдать дальше.

Одна из ворон, которую она называла Матильдой, подошла близко к куртке, оглядела ее, а затем подпрыгнула и, уцепившись за ткань лапами, повисла вниз головой. Она раскрыла крылья и замерла в позе летучей мыши.

Вороны недоуменно загалдели и по очереди стали подходить к артистке. Они то возмущенно что-то выговаривали, то громко каркали, пытались даже сбить ее с места. Но Матильда продолжала висеть на радость людям и к возмущению пернатых.

При этом вороны не забывали с любопытством поглядывать на Женю и на ее шуршащие пакетики. Женя вытащила горсть орехов. Одна из ворон начала осторожно двигаться в ее сторону. Ее пластика показалась смутно знакомой.

Птица приближалась, иногда останавливалась, делала маленький осторожный шажок, снова замирала. Подойдя почти вплотную, она повернула голову набок и посмотрела на Женю исподлобья долгим, цепким, как будто оценивающим взглядом.

Женя почему‑то улыбнулась.

— Ну, привет, — сказала она и бросила ей горсть орехов. — Угощайся.

Ворона хищно щелкнула клювом, ловко подхватила орешек и отбежала в сторону, не сводя с Жени глаза.

— Это то, о чем я думаю? — услышала она сзади негромкий голос. Не надо было оборачиваться, чтобы узнать его.

— Я не умею читать чужие мысли, — ответила она, продолжая бросать орехи в траву.

— Раньше ты отлично справлялась, — сказал Иван. — Почему ушла?

Она пробормотала что-то про Макса и тест, надеясь, что это объяснит все.

— Он не будет забирать ее. Я с ним говорил.

— Так ты знал? — в ее голосе прозвучал упрек, и она тут же испугалась этого тона.

Смотри, начинается. Претензии. Привязанность. Слабость.

— Вчера. Не хотел лишний раз тревожить, пока все не подтвердится.

— Для меня уже все изменилось, — сказала она, глядя куда-то мимо него.

Теперь у меня нет причины бояться тебя. И это самое страшное.

— Женя, — его голос стал тише. — С тех пор, как все закончилось, ты отдаляешься. Не скажешь почему?

Она не смогла бы сказать это прямо. Вместо этого перевела тему.

— Я рада, что Алиса не твоя дочь.

Он улыбнулся.

— Только не спрашивай почему, — поспешно добавила она. — Этого я еще не знаю.

— У меня полно времени. Я подожду.

И тогда она сказала то, что сидело в ней занозой:

— С тех пор, как я села в твою машину, то перестала все контролировать.

— Мне поменять ее?

— Не надо. Она нравилась мне еще до тебя.

— Это плохо?

— Ты помнишь, с чего все пошло не так? С нашего разговора в машине. Я не ответила на звонок… позволила себе…забыть. Как мне теперь доверять этому? — она махнула рукой в его сторону.

Иван молчал.

— Ты думаешь, это неправильно? — наконец сказал он.

— Не знаю.

— Женя, это жизнь, в ней все возможно. Я… хочу быть рядом, чтобы тебе было за что зацепиться, когда случится что-то еще. Контроль ненадежная штука, нужна страховка. Ты дала мне этот шанс… и я не хочу, чтобы у тебя его не было.

— Я читала дневник Марьяны, — сказала Женя, наконец посмотрев на него. — Не собиралась. Но сначала хотела понять, что случилось... а потом…. кто мог быть отцом Алисы... и не могла остановиться.

Иван замер.

— Я долго не решалась сказать тебе. Это ее личное, ее тайна. Но есть вещи, которые ты должен знать.

Она вздохнула и достала из сумки сложенный вчетверо лист бумаги.

— Для нее ты... и Макс... были разными способами быть собой. А выбрать один значило для нее убить другую часть себя. Она так и не смогла. И сбежала от этого внутреннего разрыва.

Иван отвернулся и покачал головой. Женя протянула ему листок.

— Я думаю, ты должен это прочитать. Я переписала.

Я не могу рассказать И. правду. Не потому, что не доверяю, только ему и верю до конца. Но ему придется выбирать между мной и А.А., а я не вынесу, если он выберет не меня. Пусть лучше не знает ничего и думает, что я сильная.

Нельзя быть таким правильным. Иногда я ненавижу его за это. Мне нужна жизнь, а не его верность правилам. Если бы в нем была хоть капля моего безрассудства…

Но тогда это уже был бы кто-то другой, и я не любила бы его так, как люблю. Даже когда ненавижу.

— Марьяна... — сказал он тихо, глядя на листок. — Она такая... Марьяна.

Он посмотрел на нее вопросительно, она кивнула.

— Возьми.

Иван аккуратно сложил листок и спрятал во внутренний карман.

— Она была права, — продолжил он после паузы. — Я действительно такой...

Женя покачала головой.

— Я всегда думал, — сказал он, — что так безопасно. Для всех. Одни бросаются в мир, другие наблюдают. Я из вторых.

Он усмехнулся.

— А рядом с тобой я забываю, что я такой. Делаю то, что никогда бы не сделал. Врываюсь в чужие квартиры. Связываю людей ремнем. Ныряю в реку, не думая о последствиях.

— Ты думаешь, это хорошо?

— Прости, — ответил он. — Я не знаю.

На его лице появилась легкая улыбка.

— И да, это предложение.

Она не знала, что ответить.

— Если это пугает, скажи. Я буду на том расстоянии, что тебе удобно. Выбор за тобой. Но теперь, если ты решишь отдалиться, это будет уже не ради Алисы, ты же понимаешь.

Она скривилась.

— Ненавижу, когда ты так все формулируешь.

— Как? — он даже улыбнулся. — По-честному?

Она отвернулась к птицам. Вороны делили орехи в траве и разлетались по веткам.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Я один раз уже решила, что смогу быть ответственной. Результат ты знаешь. Больница, суд, пресса, похищение... Я не уверена, что имею право еще раз верить себе.

Он подошел ближе.

— Ты не опасна для Алисы. Она побежала в туман, потому что испугалась остаться без тебя.

Жене стало еще страшнее, потому что она знала, что это правда.

— Тем более, — сказала она. — Я не имею права.

— Ты думаешь, что рядом со мной ты развалишься. Но знаешь, что я видел за годы своей практики? Порой единственное, что удерживает людей от развала, это то, что рядом с ними кто-то есть. Хотя бы просто сосед по руинам.

Она криво улыбнулась.

— Романтично.

— Практично, — поправил он. — Ты все равно будешь чувствовать. И ошибаться.

Она посмотрела на него.

— А если сосед заблуждается?

— Я уже заблудился вместе с тобой и Алисой, — улыбнулся он. — И, как ни странно, это был один из самых честных периодов в моей жизни.

Ветер прошел по кронам деревьев, всколыхнул листву.

— Ты сейчас что предлагаешь? — спросила она, глядя наверх. — Расписание посещений? Контракт? План безопасной эмоциональной близости?

— Я предлагаю ничего не обещать, — ответил Иван. — Ни себе, ни мне.

Он наклонился вперед, приглядываясь к чему-то в траве.

— Я буду рядом, пока ты этого хочешь.

— И если я попрошу, ты уйдешь?

Ворона прыгала у их ног, выискивая в траве оставшиеся орехи, то подбираясь опасно близко, то испуганно отскакивая назад. Она возвращалась, с каждым разом продвигаясь все ближе. Иван с интересом наблюдал за ее действиями.

— Я попробую, — он обернулся. — Не обещаю, что получится. Но обещаю, что попробую.

Она рассмеялась.

— Ненадежное предложение.

Они стояли в прозрачном, как акварель, осеннем воздухе, и Жене казалось, что это, возможно ближе, чем она способна сейчас вынести.

— Знаешь, — сказала она, — в той реке… я ведь почти решила остаться. Было так тихо. Спокойно.

Она повернулась к нему.

— Я вернулась, потому что там, наверху, кто-то упрямо меня не отпускал.

— Видишь, — улыбнулся он. — Я уже инвестировал в твое возвращение столько ресурсов, что глупо оставлять проект на полпути.

Она фыркнула.

— Ты сейчас назвал это проектом?

— Я не очень умею по-другому, — признался он. — Но если хочешь, мы можем назвать это совместной картиной. Или чем-то еще.

— Только учти, — ответила она. — У меня отвратительный характер. Я сбегаю. И иногда тону.

— Уже заметил.

Женя вздохнула.

К воронам подбежала собака. Пес был явно дворовый и беспородный, неопределенного цвета и какой-то дурной. Он больше походил на медведя, чем на собаку. Смешно косолапя, он принялся общаться с воронами, лаять на них, словно пытался что-то им объяснить.

По манерам и повадкам этот лающий персонаж здорово напоминал человека, громкого и с такой же медвежьей пластикой. Не только напоминал, был одной породы с ним. Женя вспомнила его нелепые рассуждения о вороньей голубятне.

— По-моему, у меня началась паранойя, — сказала она, продолжая всматриваться в пса.

— Не у одной тебя.

Женя удивленно оглянулась на Ивана, который улыбался.

— Спорю, — сказал Иван, — я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— Неужели?

— Что скоро тебе придется заниматься выставкой для Матвея Ильича.

— Ты помнишь, что недавно был готов признать Белкина гением? — улыбнулась она. — Пришло время ответить за свои слова.

При слове «Белкин» пес застыл вдруг в полупозиции, ухмыльнулся и с довольной физиономией принялся смотреть на них.

И в этот момент Женя поняла, что ее страх никуда не делся. Но рядом с этим новым, тихим ужасом от двусмысленности самого мира, он вдруг показался мелким и почти домашним.

А пес, довольный произведенным эффектом, лениво тявкнул, развернулся и пошел прочь, вглубь парка, в сгущающиеся сумерки равноденствия.