Глазами человека, повидавшего всё

Глава 1. Моя большая семья

Начиналось всё буднично. Какие-то толчки, шевеление, непривычные звуки... Затем глаза резануло светом, а по телу прошлась волна холодного воздуха. И я стал членом общества.

Наверное. В смысле – наверное, так всё и было. Процесс родов человеческого существа отнюдь не нов под солнцем. И не изменяется тысячелетиями. Так что пусть я, естественно, своего рождения не помню – котята рождаются слепыми, люди же – с ещё не включённой памятью, - но всё должно было происходить именно так.

Вокруг героический советский народ стремительно приближался к коммунизму, собаки уже бороздили космическое пространство, а империализм в бессильной злобе скрежетал на русский ядерный кулак. Ну, ещё бы! – всего две недели назад у нас запустили третий искусственный спутник Земли, и с империализмом мы сравнялись по числу удачных стартов. Но у нас были спутники – всем спутникам спутники! Массою 83,6, 508,3 и 1327 килограммов против, по американскому же определению, "грейпфрутов" в 8,3 кг (два раза, "Эксплорер-1" и "Эксплорер-3") и 1,5 кг ("Аванград-1"). Ну, и диаметры американских "грейпфрутов" смешные – 15 и 16,5 сантиметров. И подрывались их ракеты на старте куда как часто – четыре раза за полгода.

О том, что и у нас 27 апреля 1958 года была авария при запуске первого "третьего" спутника, объекта Д №1, нам, естественно, никто не сообщал. Да и вообще: о том громадном числе аварий, через которые прошла наша космонавтика прежде чем встать на ноги, я узнал только во взрослом возрасте, прочитав книгу одного из отцов оной русской космонавтики, Бориса Чертока "Ракеты и люди".

Но тогда советский народ искренне радовался своим внеземным успехам. И тем, главное, что надирал, по-американски же говоря, американцам задницу в космосе. Приводимые в советской прессе заголовки западных газет в духе "На орбите красная луна весом в полторы тонны!" поддерживали эту эйфорию. И да, и собака в космосе! Первое живое существо! Значит, мыслил народ, вот-вот и человека во Вселенную отправят. Нашего, советского, как же иначе!

И главное – о продовольственном кризисе рубежа 50-х – 60-х годов, сию эйфорию сильно сбившем, пока ещё никто не ведал…

Позже, когда я учился классе в пятом, мои школьные друзья, братья-двойняшки Олег и Игорь хвастались в шутку, что, мол, в честь их рождения 15 мая аж целый спутник запустили! Страдать по этому поводу я не страдал, но ответить было нечем. И лишь теперь, приступив к работе над этими воспоминаниями, я вдруг сообразил: зато я был зачат в один день с началом космической эры человечества! А что: прибавить к 4 октября 1957 года девять месяцев – вот и будет аккурат 4 июня. Нет, понятно, что точных, день в день сроков в таком деле гарантировать невозможно – но ведь и противоположное тоже не исключается. Так что решено: клеточка папы и клеточка мамы слились в меня одновременно с выходом человечества во Вселенную.

И понятно, что – совпадение, но мистика этой истории заключается в том, что впоследствии я всю жизнь увлекался космонавтикой, астрономией, астрофизикой и вообще Космосом. Словно и впрямь что-то от Спутника передалось. В школьном возрасте собирал все доступные вырезки из газет и журналов, касающиеся космических исследований. В этих целях с кротовьим упорством разыскивал все старые газеты и журналы везде, где те были только доступны. Например, под отдираемыми при новом ремонте обоями. Или по верху шкафа, куда их зачем-то подстилали родители. Или в забытых залежах старого хоровья на антресолях. В общем, везде.

В четвёртом классе принялся за составление собственной "Малой космической энциклопедии". Забавная, при взгляде из нынешнего далека времени картина: поздний вечер, мама спит, на моём рабочем столе, что стоит в той же комнате, горит лампа, на которой вместо утерянного абажура я приспособил картонную цилиндрическую коробку из-под апельсиновых и лимонных мармеладных долек. Были тогда такие – синие, с фигурками толстеньких лимончиков и апельсинчиков на ножках, изображавших то ли пиратов, то ли дворян времён раннего Нового времени.

В коробке этой вырезана была ножницами щель, через которую и проливался свет узко направленным сектором. И в этом свете я старательно покрываю рукописными строчками листок за листком, выписывая текст из неведомо откуда приватизированного учебника астрономии для 10-го класса, журналов "Юный техник", что семья наша тогда выписывала, и ещё каких-то книг и пособий.

В общем, компилировал, как умел. Но главное в этом процессе было – мечтание. Мечтание о Космосе, о полётах к этим дальним планетам и прекрасным звёздам…

Сегодня кажется романтичным до невозможности, но когда однажды я, катаясь зимним вечером на санках с маленькой горки на пустыре под нашими окнами, застыл в конце спуска, то остался лежать на остановившихся санках. И глядел в ясный звёздный простор – тогда Москва не роскошествовала иллюминацией, как ныне, и в ней ещё можно было увидеть не оранжевое, а тёмно-синее небо. И лежал я на тех санках, падая в эту бесконечную высоту, и просил неведомо кого, и клялся неведомо кому, и очень реально готов был отдать весь оставшийся отрезок жизни…

Чтобы лететь в космическом корабле к этим таким колючим и таким манящим звёздам!

Фантастики начитался? Наверное. Да ведь и, так сказать, "специализация" этого увлечения откуда-то взялась – я ведь читал в основном именно "космическую" фантастику. А прочую – так, по остаточному принципу…

А с лампой той самодельной получилось смешно. Однажды я засиделся дольше обычного и был оторван от своего занятия проснувшейся матерью. А проснулась она от запаха палёного. Потому как коробка из-под долек, дотоле лежавшая на лампе своей металлической "попкою", как-то сдвинулась и прислонилась к раскалённому боку лампочки картонной своей оболочкой. И начала закономерно тлеть. А мама учуяла и вовремя спасла нас всех от пожара.

Но вот что мешало моим родителям выделить не такие уж и большие деньги на покупку нормальной настольной лампы, я до сих пор не знаю и не понимаю. В конце концов, помню, что купил таковую – с нормальным металлическим абажуром – сам. На сэкономленные на школьных обедах деньги…

Смех смехом, но в шестом классе я на всё те же сэкономленные на обедах деньги – мама мне выдавала ежедневно по тридцать копеек в школу, но я почти никогда там не ел – выписал через "Союзпечать" реферативный журнал Академии наук СССР. "Астрономический вестник", то ли "Астрономический журнал" – уж не помню точно. А, нет, порылся в интернете, наткнулся и вспомнил: ни то, ни другое. Издание называлось "Космические исследования". Понимал, мягко говоря, не всё: слишком много там было высшей математики, а я, благодаря неустанным усилиям математички Валентины Петровны из 141-й школы, где я тогда учился, и к обычной алгебре относился с прохладцей.

А может, это школьный курс математики был такой… неинтересный. Потому как самому изучать что-то интересное мне было вполне по сердцу. Скажем, ещё в 5-м классе я озадачился темой того, насколько сильно гасит звук от проезжающих машин листва на деревьях вдоль обочины. И, что характерно, вычислил, вплотную подойдя к интегральному исчислению. Как я потом, уже проходя курс высшей алгебры в институте, понял, вычислил я тогда неверно, да и допущений давал себе немерено – но сама попытка, сказал бы я себе тогдашнему с высоты нынешнего возраста, была зачётной.

Так что кое-как, особенно с помощью отцова "Справочника по высшей математике" Выгодского, что хранился у нас дома, с содержимым статей в академическом журнале я разбирался. Но работа то была сложная, хватило меня на полгода, и больше подписку я не возобновлял. Да и деньги лишними не были.

Правда, свою минутку славы среди учительских масс я всё же снискал. Быв застукан на уроке за просмотром только что вынутого из почтового ящика этого журнала, я был далее подвергнут расследованию со стороны математички. А через пару уроков получил от неё отповедь примерно такого содержания: "Может, Цыганов и понимает что-то в высшей математике, но неплохо ему было бы и школьным курсом овладеть".

В аттестате школьном у меня красовались итогом трояки и по алгебре, и по геометрии…

* * *

Впрочем, речь не обо мне. Я в этой книге намерен быть лицом закадровым. Свидетелем времени. Летописцем в узких рамках – того, что видел и пережил сам.

А потому вернёмся из космоса на землю, кою украсило своим появлением моё ещё не грешное тело. Тельце, если быть точным.

Первый год своей жизни я провёл в доме 16 по Большому Толмачёвскому переулку. Своего жилья у родителей ещё не было, и папа с мамой делили одну комнату с родителями отца, моими дедушкой и бабушкой Тимофеем Петровичем и Марьей Семёновной Цыгановыми.

Про дом этот нынче пишут так:

"Нарядное трёхэтажное здание, Большой Толмачёвский переулок, 16, ранее принадлежавшее богадельне Никольского храма, представляет историческую и архитектурную ценность. Особняк относится к классу "А" и отличается особым комфортом, имеет собственную придомовую огороженную территорию. В офисах и холлах выполнена высококачественная отделка. Здание оборудовано центральной системой водоснабжения и отопления, коммерческий провайдер. Пешая доступность до метро Третьяковская 5 минут".

В 1958-59 годах дом выглядел иначе. Не таким нарядным, практически одноцветным, в цвет бордового кирпича, из которого был выстроен. И без надстроенного третьего этажа. Точнее, без превращённого в этаж чердака. Теперь тут какой-то бизнес-центр, после реконструкции 2008 года.

Именно в тот, в первый год своей жизни, я дома, конечно, не помню. Но он не изменился за те пару лет, когда в дальнейшем детстве я провёл там немало времени, то бывая в гостях, а то и неделями живя у дедули с бабулей.

История этого здания, что ныне подаётся как особняк, началась аж в 1834 году. Тогда здесь, в Большом Толмачёвском, в доме 5 – аккурат напротив 16-го – проживал почётный гражданин Москвы Алексей Семёнович Медынцев (1775-1854). Его городская усадьба, кстати, неплохо сохранилась. Только сегодня в ней разместилось представительство Республики Алтай. Но в шестидесятых – и, естественно, ранее – в нём жили простые замоскворецкие обыватели, и выглядел дом тогда вот так.

Так вот, Алексей Семёнович служил церковным старостой при и ныне стоящем на задах Третьяковской галереи Никольском храме. По должности своей Алексей Семёнович занимался постоянным благоустройством храма.

А по тем временам церкви и соборы не принадлежали никакой РПЦ, каковой, кстати, вовсе и не было тогда. Храмы строились на кошт либо общины, либо отдельных состоятельных людей и общине же принадлежали. И попы при них были чем-то вроде наёмного персонала. То есть как раз церковный староста и заправлял хозяйством от имени собственника – тех верующих, на чьи деньги церкви возводились. Его споспешествованием были построены в 1834 году трапезная и колокольня.

Служил Медынцев, похоже, ревностно и честно, раз на протяжении сорока лет не ставился даже вопрос о замене его на этой выборной должности. Как рассказывали, он был ко всему прочему просто добрым человеком, который не отказывал просящим у него взаймы (что касается личных средств, конечно, а не церковных), а если видел, что должник ну никак не может вернуть занятое, часто долг тот прощал.

На средства Алексея Медынцева была заложена при церкви каменная богадельня для старых и немочных. Дом инвалидов и престарелых, по-нашему. Прямо через дорогу от собственного жилища. Хороший дом, добротный, из мощного бордового кирпича в три кладки. И с потрясающе светлыми помещениями. Что, впрочем, не удивительно: в той же комнате моих деда с бабкой, угловой, предусмотрено было пять окон. Правда, одно из них было закрыто и заложено. Уж не знаю, кем и когда, до того, как туда заселили семью деда, или уже при нём. Как-то не вызывал этот вопрос интереса в детстве.

Правда, стена эта в результате получилась холодная, зимою от неё тянуло промозглостью. Маленькая сестра моя, когда первые три года жизни своей жила у бабушки, хныкала, что ей холодно…

Ну а при советской власти богадельня была сначала упразднена – жалость ведь унижает человека, так заповедал иконный пролетарский гуру Максим Горький, - а затем заселена нуждающимися пролетариями. Но как ни удивительно, но дух, то ли традиции, заложенные Медынцевым, сохранились. И новые жильцы поддерживали дом в удивительной для советских нравов общей чистоте и порядке. А лично дед мой, Тимофей Петрович, своими руками, можно сказать, перевоссоздал садик перед ним: переустновил заборчик, поставил скамейку, посадил с жильцами-соседями несколько деревьев.

Садик оказался хороший. И детям поиграть, и взрослым посидеть на лавочке. И что характерно… Ладно, что я сам никогда не видел – я не каждый день бывал у бабули, - но не было и разговоров, что в садике завелись бомжи или пьяницы. Или что в нём дебоширят напившиеся подростки и тому подобное.

А уж мы, наша семья, судить об этом можем достоверно: основная лавочка стояла как раз под нашим окном.

Хотя нет, об одном исключении известно точно. Это когда отец на дембель вернулся в 1951 году, отслужив семь лет на флоте и прихватив войну. И они с братом Женей и ещё кем-то, мне не известным, весёлые, распевали песни под тем же окном. Но такое уж точно простительно…

* * *

Что же до пролетариев, то не знаю, как было в двадцатые-тридцатые, но в шестидесятые с ними в том доме в Толмачёвском обстояло уже не очень.

На первом этаже проживал в небольшой комнате Илья-глобусник. Это я его так втайне прозвал, потому что занимался он прямо на дому интересным делом – склеивал глобусы. Уже не помню детали того, как он это делал, но, кажется, наклеивал на картонные полусферы лепестки карт Земли. А затем склеивал эти полусферы, получая готовое изделие. Почему это делалось вручную, а не на фабрике – убейте, не скажу, ибо не знаю. Может, брал работу на дом. Или же был тот не старый ещё дядя Илья каким-то уцелевшим осколком былых, но разогнанных Никитой Хрущёвым артелей. Не пролетарий.

А ещё Илья-глобусник подарил мне роскошную книгу про Колумба. Это был такой большой, побольше формата А3 альбом на плотной бумаге. В несколько разворотов всего. Цветной, в картинках повествующий о тернистом пути открывателя Америки. До сих пор помню там картинку, где хитрый генуэзец демонстрирует, как просто заставить вертикально стоять яйцо, - попросту смяв его скорлупу с одного конца.

Но самое очарование было на центральном развороте. Потому как когда ты раскрывал на нём альбом, то сами собой расправлялись сложенные специальным образом колумбовы корабли, и перед тобой представали, как живые, "Пинта", "Нинья" и "Санта-Мария". А потом они складывались, когда альбом закрывался.

Откуда у Ильи была такая роскошь, не знаю. Возможно, из военных трофеев – с войны-то ещё и двадцати лет не прошло. Это как для нас сегодня какой-нибудь совсем близкий 2005 или 2007 год. Возможно, глобусник нарыл это издание где-нибудь ещё - жизнь широка и многообразна.

Не знаю также, или не помню, почему он сделал мне такой дорогой подарок. Хотя могу предположить: жил этот человек один. Никогда не видел у него в комнате никого из его близких. А тут этакий мальчонка с горящими глазами. Да и не совсем чужой, соседский…

А вообще говоря, по тем временам ничего особо поразительного в таком подарке не было. Люди тогда вообще куда охотнее дарили что-нибудь друг другу – а детям в особенности. Дети тогда вообще негласно, неосознанно, на уровне коллективного бессознательного считались общими. Ну, если можно так выразиться, - квази-общими. То есть юридически, понятное дело, дети числились своими и чужими, но вот при общении, соседском ли, дворовом – не говоря уже о школе или каком-нибудь кружке или секции – взрослые нередко брали их, фигурально говоря, Как своих, так и чужих. Этого никогда не забыть — ты был всем нужен. Любой – ну, почти - взрослый тебе что-то укажет, как-то поможет или даже чем-то наградит за хороший поступок. Такое было отношение.

Даже так, наверное, можно сформулировать: у каждого дети – свои, но у общества дети общие.

Помню, уже школьником, во втором классе, катаясь на коньках на Чистых прудах, я серьёзно разбил коленку. Что-то там вытекло из коленной чашечки, как я понял позднейшие пояснения врачей. Мягкая стала коленка, будто вода под кожею стояла. Долго в поликлинику пришлось потом ходить, лечиться. Так вот, домой меня тогда на руках принёс взрослый. Совершенно посторонний мужчина. Он тоже катался на коньках. Увидел, как я приложился и запросто донёс меня до дома, сдал родителям с рук на руки.

И это было нормально.

Тут сама собою просится история про ещё одного одинокого человека, с кем посчастливилось пообщаться там же, в Большом Толмачёвском. Точнее, в Старомонетном, в который наш переулок вливается перпендикулярно. Опять же, уже не помню, как и почему мы зацепились с тем дедушкой языками (только представить возрастную и интеллектуальную дистанцию!), но в конце концов привёл он меня к себе домой. В большой многоэтажный серый дом, рядом с тем, который был раньше доходным домом Борисова и где ныне разместилось посольство Омана. Тоже доходный дом начала ХХ века, но попроще, без красивостей дома №14.

Ну? И какова сегодня первая мысль при таком раскладе?

Вот-вот, в этом и разница между теми и нынешними временами.

Ибо с тем дедушкой пообщаться именно что повезло. А что, не повезло разве – несколько часов послушать воспоминания человека, работавшего аж с самим Игорем Сикорским? Посмотреть на старые фотографии древних аэропланов "Илья Муромец", уникального, не имевшего даже близких аналогов в мире по тем временам летательного аппарата?

И дед не делал никаких поползновений к тому, о чём сегодня приходит в голову первая мысль. Он просто был одинок, томительно, мучительно одинок, как я понимаю это сейчас, добравшись до его тогдашнего возраста. Нет, я как раз не одинок, слава Богу, но могу себе представить пустоту вокруг человека, когда-то делавшего первые в истории многомоторные пассажирские и бомбардировочные самолёты, а после пережившего революцию, слом государства, гражданскую войну, разруху, ещё одну войну… И растерявшего на этом пути друзей и соратников – от князя Александра Кудашева, пионера отечественного самолётостроения, погибшего на фронте Великой войны в 1917 году, до самого Игоря Сикорского, счастливо избежавшего большевистского расстрела и благополучно эмигрировавшего в Америку, - как нечего делать.

И семью – тоже потерявшего. И дело жизни своей…

А чем это могло быть ещё, коли он готов был о нём рассказывать даже незнакомому мальчонке…

Этот одинокий старик хотел просто хоть в ком-то увидеть заинтересованного слушателя. И самому услышать – отклик.

Надеюсь, увидел и услышал. А у меня перед глазами и сейчас стоят те пожелтевшие, воистину увядшие фотографии громадных летающих "этажерок" и людей, что их творили в начале истории. Да руки того старика с пигментными пятнами на высохшей коже.

А лицо его – нет, уже не помню…

И ещё в этом случае поразительно подтверждается известная теория "шести рукопожатий". Это которая утверждает, будто все мы, люди Земли, до последнего человека знакомы друг с другом не более чем через цепочку в шесть человек. Вплоть до последнего папуаса на острове Новая Гвинея.

Правда, насчёт папуаса лично у меня цепочка даже короче. Одно время, в 1998 году, я работал главным редактором журнала "Неизвестная планета". И говорил там, а потом писал о том текст, с нашим путешественником, который лично пожил не то что в натуральном папуасском племени, но и стал там даже чем-то вроде заместителя вождя. Несмотря на чуждое происхождение и белый цвет кожи. Впрочем, что такого? - люди одинаковы за последние 300 тысяч лет точно, и за обеспечение регулярных поставок риса в вечно голодное первобытное племя тебя каким хочешь начальником изберут. Особенно, если ты, как тот наш парень, на дочке вождя женишься.

В общем, с папуасами нас разделило всего одно рукопожатие. Но ведь, получается, если бы не разрыв во времени, то и с Игорем Сикорским – тоже!

Тесен мир. И слава Богу!

Но вернёмся к жильцам того дома. Других из тех, кто ещё обитал на первом этаже, я помню смутно. Точно жила ещё одна семья с маленькой дочкою. Были они подружками с маленькою же моей сестрою Мариной, когда та отправляема была надолго к бабушке, что с удовольствием заменила ей детские ясли.

На втором, кроме нашей, было ещё две комнаты. В одной, напротив дедушки с бабушкой, жали женщина, работавшая швеёю на дому. Мне она, естественно, казалась тогда старой, но оборотным, так сказать, зрением я вижу сегодня, что было ей где-то между сорока и пятьюдесятью годами. Ну, быть может, около пятидесяти. Жила она одна, довольно тихо, но на примерку к ней периодически заходили разные дамы. Изредка появлялся взрослый сын.

А дальше на её же стороне проживала семья из четырёх человек. У них были рыбки в аквариуме – чудо для меня тогдашнего, который мог бесконечно рассматривать подводные царства в витрине зоомагазина на Покровских воротах, в том же доме, где располагался кинотеатр "Аврора". У них в гостях я тоже любил глядеть на тот зачарованный, замедленный мир подводных обитателей, словно бы вплавленный в этот стеклянный параллелепипед… И в то же время подвижный, колышущийся, меняющийся, как узор в калейдоскопе. Ленивый такой узор…

Обладание таким чудом – и, главное, видимый уход за ним - по тем временам характеризовало людей не бедных и интеллигентных.

Люди они – папа, мама, сын и дочь – были добрые, благожелательные. Может быть, потому, что – благополучные. Из сего дня мне кажется, что они имели дело или бывали за границей, но точно судить не возьмусь. О чём можно сказать точно – так это о том, что в переулке за садиком, то есть по Малому Толмачёвскому, нередко стояла их машина. "Волга ГАЗ-21". Видно, где-то у них был и гараж, но время от времени глава семейства оставлял машину и возле дома. В принципе, Юрия Деточкина можно было не опасаться: прямо напротив, по другую сторону переулка, тут же возле храма (а то и в нём самом, не помню), располагалось отделение милиции.

Которому я, кстати, обязан одним из первых, если не первым своим страхом перед властью. Это когда я как-то раз увидел, как милиционер усмиряет буйного пьяного и заводит того в своё узилище. Как-то вдруг примерилось на себя – ага, шестилетнего! А тут ещё кто-то из взрослых брякнул очевидное нравоучение: "Вот будешь плохо себя вести, дядя милиционер тебя так же заберёт".

Кровавый режим взрослых, что тут скажешь…

В общем, тоже парадоксальная, какой она кажется сегодня, картинка времени: человек, который мог позволить себе автомобиль стоимостью 5600 рублей (при средней зарплате 80 – 85 рублей; мои родители инженеры получали тогда по 120 рублей каждый), в то же время вынужден был ютиться с семьёю из четверых человек в комнатке коммунальной квартиры.

Причём стоит добавить, что в доме том не было горячей воды – только холодная в кране на кухне. Не было и ванной. Только туалет из одного унитаза. С древней системой смыва из бачка над головою. С дёргалкой на цепочке.

* * *

Так что единственным настоящим пролетарием в этом доме был мой дед. Ну, как настоящим: родился-то он в деревне. Но после десятилетней карьеры милиционера в вошёл в ряды пролетариата: с начала тридцатых и до пенсии в конце пятидесятых проработал на заводах.

Начинал, судя из тех рассказов, которые помню, в заводе имени Ильича. Или точнее, имени Владимира Ильича. Ещё точнее – на Московском электромеханическом заводе имени его.

Он же – бывший Михельсона. Тот самый, где 30 августа 1918 года едва не удалось покушение председателя Всероссийского Центрального исполнительного комитета Якова Михайловича Свердлова на председателя Совета народных комиссаров Владимира Ильича Ленина.

Почему так? Ведь стреляла-то в вождя эсерка Фанни Каплан?

Ну, может и стреляла. Во всяком случае, сама в этом признавалась, да ещё фанатично на том настаивала: "Стреляла я по убеждению". Вот только как она попасть-то умудрилась аж двумя пулями из трёх? Ведь эта женщина ещё недавно, на каторге, несколько лет была вообще слепою! А на момент покушения – это уже после ранее сделанной операции на глазах - различала только силуэты.

И ликвидировали её почему-то быстро, тайно и бессудно. Хотя ведь какой был бы пиар для большевиков, притащи они эту террористку на суд! А так её просто застрелил лично комендант Кремля Мальков под рёв автомобильных моторов. Тут же и тело сжёг в бочке из-под смолы, облив бензином.

Вот это как? Всё ж не офицерика дроздовского поймали, не юнкера или кадета, с коими разговор короток, ибо и так с ними всё ясно. На главу правительства покушение, не ослик чихнул! Больше того – на вождя самой революции покушение! Тотальный красный террор в ответ по всей стране объявляют!

И при том главную исполнительницу всего через три дня после теракта поспешно ликвидируют. Без следствия настоящего, без экспертиз, без раскручивания, без попытки сеть вражескую через неё вытащить! Так бывает? Да ещё и от тела мгновенно избавились. Чтобы тоже никакая экспертиза стала невозможной? Например, по поискам следов пороха или масла на руках…

Словом, любой полицейский опер, не говоря уже о профессиональном криминалисте, однозначно вам скажет: налицо явно заметание следов. Обрубали кончики. Которые вели – к кому?

Что характерно, исполнитель самовольного приговора Павел Мальков был человеком Свердлова. А Свердлов тут же занялся делами Ленина, заняв его место в Совнаркоме и в его кабинете. Ещё кресло вождя не остыло. И намекнул к тому же, что, мол, есть кому подхватить выпавшее из руки вождя знамя.

Неосторожно поступил.

И скоро помер: 8 марта 1919 года вернулся в Москву, а 9-го уже сообщено было, что заболел сильно тяжело. Надо бы добавить: и сильно быстро.

Ленин-то, как нас в те годы учили, был добрый дедушка. Книжка была ещё такая, "Ленин и дети". Для обязательного чтения. Кошку гладил, "Апассионату" слушал, с детками хоровод вокруг ёлочки водил.

Вот только Свердлова, видно, всё же не простил…

Впрочем, в шестидесятых никаких сомнений у советских людей в канонической версии покушения на вождя не было.

И вот ведь мистические какие петли жизнь бросает! – как было знать тогда, в детстве, что и я через шестьдесят лет после деда тоже буду трудиться на территории завода, где тот трудился? Только уже закрытого и превращённого в офисный центр. И именно в этот офисный центр переехала в 2020 году из здания Центрального телеграфа редакция телеканала и портала "Царьград", где я служил военным обозревателем.

И ещё одна петля судьбы тут же. На Центральном телеграфе я когда-то, сразу после школы, начинал свой трудовой путь. Телеграфистом 3-го класса. И когда в 2016 году был приглашён в "Царьград" из ТАССа, то как только зашёл в знакомый подъезд, тут же подумал: "Здесь начал, здесь и закончу". Два годика ведь оставалось до пенсионного возраста…

Так и вышло. Когда редакция переехала в бывший завод имени Владимира Ильича, я уже работал на удалёнке. И ездил в офис в Партийном переулке, владение 1 практически только за зарплатой и ценными указаниями. Так что первым и последним местом стационарной, так сказать, работы остался Центральный телеграф на Тверской улице…

Глава 2. Древняя и не совсем история

Но вернусь к деду. У него была примечательная судьба. Тоже своего рода – сколок времени.

Родился он в деревне Колетино Кадомского уезда Тамбовской губернии. Ныне это Рязанская область. Причём самая отчаянная её глубинка на границе с Мордовией. В тех местах даже в шестидесятые годы ещё и автобусы не ходили! На телегах от Сасово ездили, через который железная дорога от Москвы проходила. А это, на минуточку, 50 вёрст! И через реку Мокша переправляться надо на пароме, ибо моста через неё тогда ещё не было.

А лошадка с телегою плетётся со скоростью человеческого пешехода. Она и плелась - полдня и всю ночь: сам помню, когда в 1962 году меня на лето на родину бабушки вывезли, в соседнюю с Колетино деревню Еромчино. Там жила тогда её родная сестра Вера. Как только мать, которая меня и везла, только выдержала такой первобытный анабазис…

Так что когда в "Трёх тополях на Плющихе" Доронину в Москву на телеге отправляют, то это вполне аутентично, прямо из жизни настоящей тогдашней русской глубинки взято.

Да что говорить: тут до 1948 года электричества не было. Да и то – устроили его себе местные жители сами. Вот что писала тогда кадомская районная газета "Знамя Ленина", рассказывая о новопостроенной электростанции:

"Она была построена за один год на реке Лиса, мощностью 25 киловатт. Строили одни колхозники «Заря», без помощи соседних колхозников". (Селезнёв, И. В домах колхозников электрический свет//.-1948.-1 апр.(№ 14).- С.2.)

А теперь представьте, как тут было с цивилизацией в 1898 году, когда в селении на берегу речки с забавным именем Лиса родился мой дед, названный Тимофеем. Тимофей Петрович Цыганов.

Кстати, Цыгановых не только в Колетино было полдеревни (нашёл имена дедовых ровесников, плюс-минус 5 – 10 лет: Харитона, Степана, Сергея, Дементия, Семёна, Лаврентия). Их вообще относительно много в Кадомском районе. И в Рязанской области тоже относительное превышение над среднероссийской частотой этой фамилии.

К чему я это? А к тому, что здесь таится одна серьёзная загадка, связанная с нашим родом.

Ныне модно проверять себя на анализ ДНК. Ну, или чаемых или нечаемых родственников, как в одноимённой телепередаче. Несколько лет назад сделал таковой и я. В качестве журналиста, приглашённого как научный обозреватель ТАСС на соответствующую презентацию одной компании, планировавшей занять место на этом перспективном рынке.

Только делался не полный анализ, а такой, частичный, только на принадлежность к той или иной гаплогруппе. То есть к группе людей, имеющих общего предка.

Ничего сенсационного я от результатов этого анализа не ждал. Просто потому что я – абсолютно русский представитель русского народа. Не по культуре и языку только, чего требует от человека самоидентификация в каким-либо этносе. А ещё и, так сказать, биологически. Без единой примеси иной крови, иного этноса. По крайней мере, до той глубины, которую смог проследить – до начала XIX века. Но поскольку род мой по отцу, как сказано, корнями идёт из деревни Колетино Кадомского района Рязанской области, а по матери - из посёлка Донской Тульской области, то вряд ли можно было ожидать, что и раньше в тех глухих крестьянских и шахтёрских глубинках завёлся бы какой-нибудь иностранец. Который и дал бы мне ту гаплогруппу, которая у меня открылась. Потому что открылась…

Впрочем, по порядку. Коли я такой чистый-пречистый русский по обеим,отцовской и материнской, линиям, то следовало ожидать, что по отцу у меня должна была выявиться гаплогруппа, носящая обозначение R1a1. К ней вообще принадлежит большое количество "природных" славян в разных странах, а в России она характерна для 48 процентов русских. В среднем. Ибо в чисто русской глубинке доля её носителей доходит до 75 – 80 процентов. А значит, и я, русский по языку, культуре, самосознанию, любви к своей стране, её обычаям и истории, а главное – русский по происхождению и крови, - значит, я должен принадлежать к R1a1.

Оказалось, нет!

Хорошо. Тогда можно было бы ожидать вторую по распространённости в нашем этносе гаплогруппу N1c1. Её примерно 20 процентов. Тем более что Колетино – и соседняя, в полутора вёрстах, деревня Еромчино, откуда происходит род Селезнёвых, в котором родилась моя бабушка, - находятся на самой границе мордовских земель. Или даже – в их глубине, если принять во внимание, что мордва жила тысячу лет назад шире, нежели сегодня. Здесь, конкретно в этих местах, жил народ эрзя, ещё точнее, его этническая (или просто диалектная) группа шокша. И до села Шокша от Еромчино – всего 16 км. И лес тут есть с говорящим названием Мордовский угол. Был, по крайней мере, во времена моего детства.

Можно было ожидать, что вот здесь, в этническом пограничье, закрался в мои предки мордвин? Можно! Тем более что я и внешне очень похож на многих представителей эрзянского племени. А мордва – народ, как принято считать, финно-угорского происхождения. А для финно-угров как раз наиболее представительна гаплогруппа N1c.

Правда, этой самой "финской" N1c у самой мордвы маловато. У мокши эта гаплогруппа присутствует в размере от 8 до 16%. У эрзян - от 8 до 12%. Самая низкая частота среди финно-угорских народов. Зато всё той же гаплогруппы R1a среди мокшан - 21,7%, а среди эрзян и вовсе 45,7%. Что интересно – это вполне чётко увязывается с гипотезой, что мордва на деле – народ иранского происхождения, пришедший на Поволжье незадолго до исторического времени. Точнее говоря, это народ, сложившийся из местных финно-угорских племён и когда-то покоривших их и осевших в качестве высшей военно-правящей элиты пришельцев-завоевателей иранского происхождения. Тому в истории мы тьму примеров знаем. Те же англо-саксы, которые покорили британских кельтов и сели над ними господами. Или в нашей истории: русы, кем бы они ни были, покорили славянские и угро-финские племена Русской равнины и сели над ними «царствовати и всем владети».

Да, собственно, ведь сами эрзя и мокша мордвою себя изначально не называли; экзоэтноним этот явно (согласны подавляющее большинство учёных) идёт от иранского корня –mard-‎, то есть "человек, мужчина". Даже общность для эрзи и мокши слова ḿiŕd (эрз. мирьде, мокш. мирде – "мужчина, муж") означает именно строго "муж, мужчина", но не "человек" вообще. То есть изменение значения налицо: для какой-то боевой группы ираноязычных завоевателей они сами - мард, люди, мужи гордые-воинские, а вот для завоёванных войско, захватившее эту землю и женщин и убившее мужчин, стало сугубо "мужчинами".

Отсюда же и значительное количество носителей гаплогруппы R1a1 среди именно эрзи. Которые среди мордвы исторически соотносились с воинами, и есть даже выражение именно "эрзя-воин". Явно народная память тянется из тех времён, когда ираноязычные захватчики с гаплогруппой R1a1 первыми покорили эрзян и расселились по их землям и домам.

Но, в общем, смысла углубляться в эти детали нет. Потому как и N1с у меня не оказалось.

Как не оказалось и третьей по распространённости (10.6%) среди русских гаплогруппы. А именно - I2, характерной для южных славян и выходцев с Балкан.

Так, кого ещё можно было бы ожидать в своей родовой истории, если не славян, северных и южных, и не финнов?

Татарина! Ну, тюрка. Раз уж Батый тут ходил, и царство Касимовское потом было. Да сам Иван свет Васильевич, за гуманизм прозванный Грозным, пожаловал эти места, называвшиеся тогда "Тялдемский беляк", татарскому князю Янглычу Бедишеву (Бедишу), сыну Бедиша и внуку собственно выходца из Орды Мамата/Мамы, ставшему родоначальником княжеского рода Енгалычевых.

Карта татарских владений в Кадомском районе и вокруг

И можно себе только представить, что он со своими людьми тут творил, если аж на уровне царя (точнее, по его малолетству правивших от его имени бояр) местному населению дана была жалованная «несудимая» грамота следующего содержания:

«Се аз князь великий Иванъ Васильевич всеа Русии пожаловал есми Кадомския мордвы… а сказывают, что де нам и от Янглыча князя от Бедышева и от его братьи бои и грабежи и насильства великия… дати им от Янглыча князя и от его братьи своя грамота жалованная несудимая… и он Янглыч князь и его братья приставов своих на них не дают и не судят их ни в чем, опричь душегубства и розбоя с поличным, и кому будет до них какого дела ни буди, ино их судит наш Дворецкой. Писана на Москве лета 7047».

И такое творили «служилые», а не «набеговые», чужие, татары! Что по всей логике тех времён и нравов означает, что эти ребята своего семени в местных девиц излили куда как щедро…

Мог среди моих кровных предков оказаться и Девлеткилъдей Биглов, которому в 1594 году пожаловали за его службу в войне «с немцы» поместье в Кадомском уезде.

Но - снова увы! – и тюркских следов в моём гаплотипе не оказалось…

Ладно, в источниках встречается ещё одна категория поселенцев на Кадомских землях – так называемые «мордвины литвины». Это только бобыли, захваченные в плен в ходе Ливонских войн, включённые в состав служилого сословия и испомещённые на восточных «украинах». Но литва тогдашняя – это, по сути, те же славяне, отхваченные в своё время от Руси поднимавшимся Великим княжеством Литовским. Да и латыши, кои тоже в здешних писцовых книгах встречаются, - наполовину «славянская» R1a, наполовину «финская» N1c.

Нет, опять не моя гаплогруппа.

В общем, ни одна из ожидаемых версий не оправдалась. Даже семитская. Хотя и тяжело представить, какой еврей полезет в глубину мордовских лесов – или в шахтёрский посёлок посреди Подмосковного буроугольного бассейна. Но, с другой стороны, народ это пронырливый. Однако нет, ни одной из примерно равных по процентному составу гаплогрупп у евреев - J1c3d, E1b1b1, J2a4, R1b - в моём генном портрете не обнаружено.

Но покажи результат исследования даже такой результат, я был бы в меньшем шоке, чем оказался, когда увидел: отцовская линия - I1a1b3.

I1a! Эта гаплогруппа выделилась из гаплогруппы I, согласно данным авторитетного в данном вопросе ресурса YFull, 27 500 тысяч лет назад. Вместе (точнее, параллельно) с I2. Ну, словно братья разошлись и получили разные мутации. Далее люди этой гаплогруппы прошли сложным путём от Ближнего Востока (где вообще почему-то образовалось несколько начальных гаплогрупп) через Балканы, Италию, Северную Африку и по дну Средиземного моря… Э-э, по дну нынешнего Средиземного моря, ибо в те времена уровень воды в нём был на сто-полтораста метров ниже, чем сегодня, так как и уровень Мирового океана был ниже из-за Вюрмского (в России – Валдайского) оледенения. Точнее, во время его последнего максимума (по температуре – минимума) 20–25 тысяч лет назад.

Да, итак, эти люди дошли до Испании, где их застал их локальный всемирный потоп, когда таяние льдов во время бёллингского потепления 14 650—14 000 лет тому назад поднимало уровень океана со скоростью примерно 2 см в год. Казалось бы, немного, но море и тепло наступали совместно, а значит, прежний жирный тундростепной зверь, на которого охотились люди, отступал к северу. И люди за ним.

Я проследил всю эту историю в книжках "Русские до истории" и "Русские до славян", так что вкратце резюмирую: эти ребята с субкладом I1a дошли в итоге до Скандинавии и даже до Лапландии. Где с ними что-то случилось около 4600 лет назад, в результате чего мы не видим для I1а ранее живущих предков. Вот так: между 27 500 лет назад и 4600 лет назад никаких носителей других субкладов не обнаруживается. Причина? Она одна: кто-то однажды взял и тотально уничтожил их всех. Кроме какого-то одного удачливого паренька. От коего потомки с новыми мутациями (и, соответственно, субкладами) попёрли, что называется звездообразно: сразу много, сразу быстро, сразу… много и быстро, в общем.

"Мой" субклад I1a1b3 иначе определяется мутацией (оно же SNP или снип) I-A8182. Таковая, как показывают исследования, среди окружающих деревню Колетино народов вовсе не представлена. Хотя представители гаплогруппы I1a есть. В частности, среди башкир. Но – от "моей" мутации их отделяет немало ветвей на филогенетическом дереве: башкирские I1 представлены линиями Z140, A196, M227 и L22. То есть, если представить себе какой-нибудь тополь, то да, все его ветви выросли из одного корня, но между листиком на правой нижней из них и листиком на левой верхней нет в текущем состоянии реальности больше ничего общего. Да и разделяет нас почти четыре тысячелетия раздельного существования.

В более научном виде это можно описать так: наша I1a1b3- A8182 отстоит от начальной I1-M253 на четыре транзакции, а M227, она же I1a1a – на три. А Z140 или I1a2a1a – на пять. К тому же, как легко видно, эти "листики" просто из других ветвей, в то время как наш субклад (нередко употребляется и в женском роде: "субклада") висит на ветви I1a1b-L22.

Словом, если и родичи мы с башкирами уважаемыми, то даже не троюродные.

Тогда с кем же мы родичи?

Далее следует непереводимая игра слов...

Мои ближайшие генетические родичи живут… в южной (вокруг Мальмё) и средней (вокруг Стокгольма) Швеции! Чуть более дальние – в исторических областях Йончёпинг, Эребру, Западный Гёталанд и Сконе.

Шведы! Швед какой-то у меня в роду, товарищи!

Вот она, загадка загадок! Откуда в затерянной в такой глухомани, что всего в семи десятках километров от неё, в Сарове засекреченное производство атомной бомбы надёжно прятали, в глубине мордовских лесов, куда уже при Спутнике и при Гагарине только на лошадках добирались, откуда в этой деревеньке – шведский зачинатель русского крестьянского рода? Как здесь, мать его, швед мог оказаться? Да ещё и не один, судя по отнюдь не единичному носителю гаплогруппы I1a: в Рязанской области их доля составляет 14% от всех гаплотипов. Это – вторая позиция после "славянской" R1a1. Можно сравнить со средними по стране 8%, причём речь идёт о самом широком количестве мутаций.

Что же получается? Откуда шведский предок взялся в рязанско-мордовских лесах? Каким таким ветром его занесло в деревеньку Колетино, где он смог размножиться? Да к тому же в количествах?

Я не нахожу этому объяснения. До начала XIX века, насколько удалось проследить, весь мой род по отцу был строго русским. Как уже сказано, места эти и в ХХ веке были настолько глухи, что в прежние века шведу до этих мест было и вовсе не добраться. И если в прадеде моём Петре Афанасьевиче уже была эта самая шведская мутация – а мы в нашем роду все похожи друг на друга, так что заезжего молодца в передаче его генетики можно не подозревать, - то до него тем более шведу там появиться было неоткуда. Пленный, захваченный в Полтавской битве? Нет, пленных шведов Пётр I привлекал к народно-хозяйственным работам где нужнее было — Петербург строили или тогдашнее издание Беломорско-Балтийского канала рыли.

Прежние войны со шведами? Тоже нет. Если б то была Новгородская область, где с ними постоянно ратились, — без вопросов. Но Рязанская?

В общем, провёл я расследование. Оно отражено аж в четырёх написанных по его результатам книжках. Но итог можно доложить кратко: швед к нам в предки мог попасть только тогда, когда шведов… ещё и не было. А были норманны - скандинавские находники на Русь, которые ходили по транзитным речным путям по Восточно-Европейской равнине на восток. Где обменивали добытые здесь меха и пленников на серебро. А кто-то и оставался здесь, что естественно. Натурализовался. Превращаясь из пришлого и чуждого норманна в своего… кого?

А – в руса! А коллективно, так сказать - в русов, известных нам по летописям и давших общее название всем покорённым ими автохтонным племенам славян, финнов, балтов и других. Русскими назвавшимся.

А что касается деревни Колетино… Ныне, кстати, умершей, не восстановившейся, как и Еромчино, после тех жутких пожаров 2010 года на Рязанщине… То о ней говорят те первые строки нашей летописи:

И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города - тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах - находники, а коренное население в Новгороде - словене, в Полоцке - кривичи, в Ростове - меря, в Белоозере - весь, в Муроме - мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик.

Ну, деревня Колетино возникла явно после 862 года, когда Рюрик посадил в Муроме своих мужей-русов. И вряд ли ранее 1595 года, когда впервые была упомянута деревня Еромчино. Скорее, позже, потому что иначе тоже была бы обозначена в той же межевой выписи "Мамлея Ивановича Мальцева Девлет-Килдею-мурзе Биглову с сыном Жданом и племянником Собаем на поместье его брата Биговата". Но не позднее 1625 года, которым датируется челобитная, под которой стоят подписи крестьян "деревни Калетины".

Но это не важно. Факт, что в Муроме ещё при Рюрике прописались некие русы. А здешние мордовские леса точно входили в сферу интересов Мурома. И археология это подтверждает, сообщая о находках мечей скандинавского типа по южную сторону Оки.

И "шведская" мутация могла прийти сюда только с рюриковыми людьми. Когда по рекам здешним, в том числе и рекам Мокша, Лиса и другим ходили люди, называвшие себя русами, говорившие по-скандинавски и пробавлявшиеся, в основном посредническим бизнесом. То есть покупали, а чаще отнимали пушнину у местного населения, отвозили её в Булгар, Хорезм или на арабский Восток. Не брезговали и живым тором разжиться. Ну и генетикой своей щедро делились с местным населением женского рода.

* * *

Впрочем, говорили мы о судьбе деда моего Тимофея Петровича. Родился он, как уже сказано, в 1898 году. Происхождения самого что ни на есть крестьянского, хотя из семьи относительно, по крестьянским меркам, обеспеченной. То есть наверняка я этого не знаю, но так рассказывала бабушка. А вот она была из семьи точно обеспеченной. Старшая дочь зажиточного крестьянина, арендующего мельницу. То есть – почти что мельника. Пять коров в хозяйстве. Прочая необходимая в крестьянском хозяйстве животина. Сад приличный вокруг дома имелся. Он, кстати, был жив и здоров ещё в 1970 году, когда я в последний раз гостил у тёти Веры, единственной из пяти сестёр Селезнёвых оставшейся у родных пенатов. И никакой Хрущёв с его идиотскими рывками к коммунизму на руинах частных садов и костях личного скота цвести этому саду не помешал. Ах, какие там были яблоки!

Стоит добавить в скобочках, что точно так же не сгубила свой сад и другая сестра бабули, тётя Ксеня, вторая по старшинству сестра, которая уже в тридцатых годах тоже перебралась сначала в Москву, а потом в Подмосковье. В деревню Ивановское Истринского района. У неё тоже были и яблони, и груши, и вишни – в общем, всё. Плюс козы и свинки.

Там была достаточно печальная, хотя в то же время оптимистичная история. Наверное, даже характерная для своего времени. Тётя Ксеня поначалу вытащила счастливый билет в Москве – вышла замуж за таксиста. А таксисты и при поздней советской власти жили кудряво с зарплатой в 200–300 рублей, не считая "левака" – а это ещё столько же. Конечно, водитель делился в парке со всеми, если хотел ездить хорошо, - от директора и диспетчера до механика и мойщика. Плюс своя служба безопасности движения. Плюс ГАИ. Но и с этими выплатами оставалось ему на жизнь две-три зарплаты нормального инженера. А уж в тридцатых годах это были почти небожители. Вроде нынешних пилотов какого-нибудь "Аэрофлота": их мало, они все в кожаных куртках, они водят чудо-технику, они зарабатывают на ней огромные деньги!

А геройский этот муж тёти Ксени родом был как раз из деревни Ивановское, что в нескольких километрах от станции Манихино Рижского направления. Туда она и переехала вместе с маленьким сыном, когда в самом начале войны мужа призвали на фронт. А что ей ещё оставалось без ушедшего воевать кормильца? На войне муж её погиб, а тётя Ксеня с его ребёнком на руках так и осталась жить в деревне с его родителями. Там пережила недолгую, но оккупацию фашистами в 1941 году, вторично вышла замуж после войны, ещё родила двух дочерей. И - вела опять-таки крепкое хозяйство…

Похоже, семейное это у них было. От отца, Селезнёва Семёна Ивановича, 1873 года рождения, который, как сказано, был крепким хозяином. И по характеру тоже.

За что и получил своё от советской властью, будучи "поощрён" 15 апреля 1931 года тройкой при ПП ОГПУ Московской области по ст.58-10 УК РСФСР пятью годами высылки в Казахстан. Раскулачили, как даже в семидесятых годах тишком формулировала бабушка.

Вместе с младшим братом Кириллом Ивановичем пошёл, который в колхоз не вступил, а остался крестьянином-единоличником…

Между прочим, "травоядная" высылка в Казахстан по тем временам могла обернуться и смертным приговором. Так, на одном из форумов я увидел послание человека, разыскивающего своего родича Маркеева Петра Яковлевича, 1895 года рождения. Меня данный человек заинтересовал тем, что женат оказался на двоюродной сестре моей бабушки Селезнёвой Анне Гавриловне. Так вот, пошёл колхозник Пётр Яковлевич Маркеев по тому же списку в марте 1931 года. Но ему не повезло: ему уже в ссылке добавили срок, а в 1937 году и вовсе расстреляли в тюрьме города Новокузнецк.

Да, а почему всё это происходило в Московской области, когда речь идёт о рязанских краях? А дело в том, что до революции нынешний Кадомский район входил в Тамбовскую губернию. С 1923 года его включили в состав Рязанской губернии. А в 1929 году деление на волости, уезды и губернии упразднили, и с 3 июня 1929 года Рязанщина была включена в Московскую область. А с 30 июля 1930 года район отошёл в прямое подчинение Мособлисполкому.

Вновь Рязанская область появилась на карте страны 26 сентября 1937 года.

Реабилитирован был прадед только 16 января 1989 года Рязанской облпрокуратурой по указу Пленума Верховного суда СССР. Только это было уже неважно. Потому как прадед Семён мыкать горе в Казахстане не собирался. И не мыкал. А утёк оттуда в Москву. Где его и спрятала семья дочки Маши и зятя Тимоши.

Ну, как спрятала? Он просто вместе с женою своей – тёщей, получается, Тимофея – стал жить у них в доме на Большом Толмачёвском. Все в одной комнате. Работал в это время, кажется, на Метрострое, но это не точно. Так, что-то смутное на самых задворках моей памяти колышется по этому поводу…

Как решалось дело с пропиской, с ГПУ-НКВД, - не знаю, и спросить теперь уже не у кого. Возможно, помогала путаница и нечёткость в системе, заложенная ещё Декретом ВЦИК и СНК РСФСР от 20 июля 1923 года "Об удостоверении личности" и сохранявшаяся до конца 1932 года, когда в Советском Союзе была введена единая паспортная система. Но жил он в комнате у дочери и зятя до тех пор, покуда не вышел ему срок высылки. А там уже вернулся к себе в деревню, где, как следует из бабушкиных слов, никто с него ничего не спросил. Далее всю жизнь работал в колхозе. Умер в начале пятидесятых годов.

Словом, за голытьбу какую-нибудь бабушку замуж такой отец просто не отдал бы.

Тем более что Колетино и так рассматривалось как этакая "второсортица" по сравнению с более крупной деревней Еромчино. Возле той и барское имение было, где ещё бабушка бабушки крепостной девчонкой служила, выпасая в тамошнем пруду хозяйских гусей и уток.

Характерно, что и при советской власти именно в Еромчино, в 1862 году значившимся даже "сельцом казённым и владельческим", и сельсовет организовали, и поставили правление колхоза "Заря", каковым был поглощён колетинский колхоз "Красный боец". Более того, тут стояли также колхозная баня, медпункт, клуб и библиотека. И начальная школа, да.

Локальный центр цивилизации…

Тоже погибший в том пожаре 2010 года…

И, кстати, при советской власти в бывшем имении устроили птицеферму, где в 1959 году насчитывалось аж 830 уток. Дело прежней "барыни", как хозяйку имения, Федоровскую Прасковью Ивановну (кажется, но за точность не отвечу), надворную советницу, называла бабуля, не умерло.

В общем, не сравнить с Колетино (местные произносили его как "Кальтяно" с характерным тогда тамошним рязанским "яканьем"), где согласно подворной переписи 1882 года всего и было-то – 33 двора, где проживало 258 крестьян.

Что же до семьи деда, Цыгановых, то она "голытьбою" действительно не была. Не такая крепкая, как Селезнёвская, но тоже ничего. А двоюродный брат, сын отцова старшего брата Афанасия Харитон Цыганов 1882 года рождения, с Семёном Селезнёвым и вовсе по одному делу проходил. Только как крестьянин-единоличник. Тоже арестован 10.03.1931 г., осуждён 15.04.1931 года тройкой при ПП ОГПУ Московской области по ст.58-10 УК РСФСР к 5 годам высылки в Казахстан.

Оба ныне в одном архивном деле №10953 значатся...

Тут стоит, наверное, привести ещё одну историю про взаимоотношения между родами Селезнёвых и Цыгановых.

Как я уже говорил, у бабушки было четыре сестры. Вообще-то в их семье всего было 13 детей! Но так получилось, что именно все мальчишки умерли – кто в младенчестве, кто в раннем детстве. А вот все девчонки выжили. Бабушка двоим сёстрам помогла переехать в Москву. И жили они, пока не устраивались, у неё в доме на Большом Толмачёвском.

Второй после Ксении жила там некоторое время сестра Валя. Пока училась в техникуме. Затем она всю жизнь проработала в заводе, где-то на юге Москвы. И кем-нибудь, а токарем. Замуж не выходила, но родила сына от женатого мужчины. Эта безумная и безнадёжная любовь была, кажется, единственной её уступкою своему сердцу. А во всём прочем даже на фоне всех своих разумных сестёр тётя Валя отличалась трезвым, но при том очень живым умом, постоянно читала, интересовалась всем новым.

Третья сестра, тётя Вера, у которой был врождённый вывих бедра, осталась в родовом доме в Еромчино и проработала всю жизнь главным бухгалтером колхоза "Заря". Замуж выйти не смогла.

И, наконец, почти "династическая" история приключилась с самой младшей, 1927 года рождения, сестрой Еленой. Она вышла замуж. Что в этом романтичного? Ничего, конечно. Кроме того, что замуж она вышла… в деревню Колетино за шофёра, хорошо зарабатывающего, обеспеченного и уверенного человека. Там у них родилась дочка. Которая тоже вышла замуж в деревне Колетино. Тоже за водителя. Тоже неплохо зарабатывающего. И по фамилии… Цыганов. Женя Цыганов его звали.

* * *

Сведений о детстве и юности деда у меня нет. Просто даже и рассказов в семье о том не было – видать, ничего особенно отличного от обычной крестьянской судьбы. На Великую, она же Первая мировая, войну он не попал за малостью лет. Но, видать, хотел. Во всяком случае, хранил дома до самой смерти с полдюжины то ли почтовых карточек, то ли открыток с описаниями подвигов русских воинов. Как сейчас вижу – а у меня память имеет одну счастливую для меня особенность, так сказать, "видео"-режима, когда в мозгу появляется живая картинка, - одну из них. И деда, что её показывает и комментирует. Про казака Козьму Крючкова, который на одну пику десять немцев нанизал. Такое вот было немудрящее в пропагандистских изысках изображение:

А вот на Гражданскую войну Тимофея мобилизовали. Красные. По указу о мобилизации молодёжи 1898-1899 годов рождения. Иного варианта у Советов и не было: по всей Рязанской губернии добровольцев сумели собрать к осени 1918 года меньше трёх тысяч!

Правда, как показывают историки, именно эти отряды и стали поначалу военной опорой Советской власти. Хоть с точки зрения военной были они ничем – малочисленное, к тому же плохо организованное, мало дисциплинированное ополчение вполне способно было, однако, подавлять тоже плохо организованные антисоветские выступления.

До осени. Потому что осенью, с объявлением собственно мобилизации, тот указ поднял настоящую волну крестьянских мятежей и восстаний по почти всему Рязанскому краю. Причём частенько – вооружённых. С нередким переходом – после ответных карательных акций отрядов ЧК – к партизанским действиям. Один такой отряд действовал в Ряжском уезде аж до 1920 года!

В Кадомском же районе (буду так называть его, дабы не путаться в менявшихся границах и названиях уездов, волостей и округов) было относительно спокойно. Весной 1918 года полностью демократично - на митинге в Кадоме - были избраны Ревком и Совдеп. Оба сразу загрузили себя работой по самые гланды: сразу же начали реквизицию домов и имущества купцов. В отсутствие в этой глуши настоящих капиталистов и буржуев нашли таких вот, зато собственных, эксплуататоров трудового народа.

Второй главной заботой Совдепа стало снабжение населения продовольствием. Ну, пришёл социализм в сельский край, откуда же продовольствию взяться? Да и купцов, то есть имевшуюся систему поставок, распотрошили. Торговлю отменили как отсталый пережиток эксплуататорского общества. Для парирования будущей угрозы голода – вот откуда они заранее знали, а? – приказали распахать луга и засеять просом. Логично: оно неприхотливо и отличается повышенной стойкостью. Для здоровья полезно и на корм скоту пригодно. Урожайность, опять же, приличная для наших мест – 14-16 центнеров с гектара. Столько на Рязанщине в те времена и пшеница не давала.

Но что-то пошло не так. В сельскохозяйственном краю летом начались, как это называлось в советской печати, "продовольственные затруднения". Ну, то есть мы, пережившие дефициты в семидесятых, голяк магазинных полок в восьмидесятых и кризисы девяностых, знаем, что это такое. А вот каким "таким" оно должно было быть в и сегодня сонном, словно в стекло запаянном провинциальном Кадоме летом 1918 года, когда однажды почти все горожане вышли на центральную площадь города и начали " выкрикивать антисоветские лозунги", - это надо представить отдельно.

Народная власть ответила с подобающим власти народа гуманизмом: поставили на балконе одного из домов пулемёт и пустили очередь над головами толпы. После чего толпа дала дёру. Никого даже не убили.

Гуманно же власти поступили и с некими купцами, которых объявили зачинщиками беспорядка. Взяли с них всего лишь контрибуцию. Но – контрибуцию! За митинг. По поводу дефицита хлеба. Перед тем отобранного у населения про продразвёрстке.

Вот воистину! – мы историю учим по делам больших людей и ходу больших событий. Но настоящее положение вещей и движущих сил тех событий надо отслеживать по происходящему "на земле". И там сразу постигаешь подлинные мотивы всех революций и революционеров!

Праздник первой годовщины Октября также отметили с пользой: созвали митинг, послушали выступивший на нём хор мальчиков-зайчиков… виноват – объединённый хор школьников. После хора совместным решением партячейки, Совдепа и комитета бедноты постановили реквизировать у буржуев… бельё. И раздать бедным. Ничего не взяв себе, надо полагать. А затем – гулять так гулять! - устроили обед на 3 тысячи человек. По 200 грамм хлеба и мяса на человека выделили!

За ликвидацией помещиков на их землях стали организовывать артели по совместной обработке земли. В Еромчине хозяйство "барыни" сохранили неким её подобием. Полезную роль в этом сыграло распоряжение наркомата земледелия Тамбовской губернии об охране бывших помещичьих и других имений, с организацией на них базе трудовых артелей.

Ну а за ликвидацией купечества и кулачества функции торговли взяли на себя так называемые продовольственные коллегии и комитеты бедноты. Они распределяли хлеб, табак, мануфактуру и другие товары первой необходимости. Хотя стоп! Это я привёл формулировку из чудесной работы В.Г. Милованова "Кадомский край" (Рязань 1994). Но какие такие могли быть товары? Товар – это то, что продаётся. А при коммунизме нет торговли, а есть свободный обмен и оно – распределение.

В общем, деду довелось пожить при коммунизме. И бабушке. Жаль, что они про то своё счастье не шибко-то рассказывали… Разве что про голод, который возник даже в деревне. Это, конечно, был не тот голод, как в городах. Где те, кто в марте 1917 года взбунтовался из-за нехватки хлеба, в марте 1918-го дрался за ляжку павшей лошади. Но сравнительно с тем, как жили до революции, сложившееся к осени – к осени! – положение с продуктами весьма напоминало голодуху. Как в неурожайный год.

И так сытно, как до революции, больше не жили никогда. Это уже тётя Вера рассказывала, та из сестёр Селезнёвых, что осталась в родной деревне.

Да что там! – достаточно одной только фразы из тогдашних постановлений: "Учитывая низкое плодородие почв в уезде и отсутствие хлеба у населения, губернский продовольственный комитет выделил на 1919 год…".

У кого, простите, отсутствие хлеба? У крестьянина? В неголодный год? Ведь до голода 1921 года надо было ещё дожить…

Не помогали отчего-то очень прогрессивные, согласно учению, коллективные и совместные хозяйства. Один из первых совхозов, организованный на базе спиртзавода и хозяйственных построек бывших их владельцев Новосильцевых, отчего-то не давал продукцию, а только требовал. То ему лошадей передавали, то коров, то мякину, то колос, то солому. Ну… спиртзавод же.

Не помогла и реквизиция скота по принципу "оставляя собственнику на семью в числе 5 человек 1 корову до 7 человек — 2 коровы, до 12 человек — 3 коровы...". И распоряжения комитета бедноты "при посредстве Красной Армии отыскать и реквизировать у кулаков хлеб и им засеять необсемененную землю".

Зато по мере сил помогали специально созданные заградительные отряды, которые обеспечивали выполнение постановления о запрете вывоза хлеба из уезда. Боролись со спекулянтами. Правда, до буквального исполнения заветов Ленина вроде такого:

"...Пойманных с поличным и вполне изобличенных спекулянтов отряды расстреливают на месте" –

или:

"Налягте изо всех сил, чтобы поймать и расстрелять астраханских спекулянтов и взяточников. С этой сволочью надо расправиться так, чтобы все на годы запомнили" –

- дело здесь, насколько мне известно, не доходило. Во всяком случае, в массовом порядке. Как и до такого:

"…наиболее близкие к Советской власти мелкобуржуазные демократы… особенно любят возмущаться «варварским», по их мнению, приемом брать заложников.

Пусть себе возмущаются, но войны без этого вести нельзя и при обострении опасности употребление этого средства необходимо, во всех смыслах, расширять и учащать".

Вот не дожил до Беслана товарищ Ленин…

Так что настоящего расцвета коммунизма дедушка мой Тимофей Петрович не увидел. Во-первых потому, что в тихом Кадомском районе только его всполохи поиграли отражением настоящего коммунизма в столицах. А во-вторых, мобилизовали сразу же как 20 лет ему исполнилось – по декрету ВЦИК в мае 1919 года.

В какую точно из 49 волн мобилизаций за этот год он попал, сказать не могу, таких подробностей не знаю. Знаю, что всего с территории нынешней Рязанской области было мобилизовано более 162 тысяч человек 22 возрастов.

Служил дед простым бойцом в пехоте. Ну а кем ещё мог быть обычный крестьянский парень с церковно-приходским образованием? Из детства остались у меня некие смутные воспоминания о том, что дед говорил о боях с Колчаком. Судя по этому, он воевал в составе 2-й стрелковой, бывшей Рязанской пехотной, дивизии, которая как раз и билась в апреле-июне 1919 года на Восточном фронте против Колчака. Но за точность этой версии не ручаюсь, так как тут память в первую очередь вытаскивает картинки из культового фильма "Чапаев", и что с чем перемешано, сказать трудно. Ведь рассказы дедули были не очень развёрнутые. Оно и понятно: не тот ещё возраст у шестилетнего внука, чтобы тому правду рассказывать, да ещё в подробностях. Которые тому неинтересны, ибо разуму его ещё недоступны.

В общем, не удалось мне найти каких-то реальных концов тех событий. Ни объективно, ни в личном, так сказать, аспекте - применительно к личному деду. Одно лишь скажу: в дедушкиной семье, по крайней мере, при мне, советскую власть никогда не… ну, её, в общем, при этой самой власти вслух вообще мало кто ругал. Не ругали, само собой, но… Даже про Хрущёва и даже под выпивку анекдотов не рассказывали. Если что и приходилось обсуждать, то примерно так, как плохую погоду: идёт дождь, значит, то объективная данность, нет смысла ни яриться, ни канючить чего-то лучшего…

* * *

Что бы там ни было, но где-то в 1923 – 1924 годах демобилизованный из Красной армии сознательный боец Тимофей Цыганов вместе с молодой женою Марией из крепкого рода Селезнёвых и сыном Александром перебирается из Преображенской волости Темниковского уезда Тамбовской губернии в столицу. Где почти сразу же устроился работать в милицию. В 3-е отделение, что располагалось в районе улицы с хорошим названием Щипок.

Ну, вообще говоря, так себе синекуру дед нашёл. Ещё с весны 1917 года, когда первые революционеры повыпускали из тюрем не только политических, но и уголовных преступников, Москву стали периодически захлёстывать волны преступности. Нельзя сказать, что в "междуволнье" наступала тишь и благодать – без тяжких преступлений в городе и дня не проходило, - но время от времени столицу затопляли прямо натуральные "девятые валы" уголовного беспредела. В день по 35 – 40 эпизодов для уголовных сводок – как оценить такое?

А вот противостояли преступности поначалу весьма хлипкие "волноломы" их добровольно подавшихся милицию рабочих и солдат, призванных заменить упразднённый Временным правительством Департамент полиции. Естественно, что новые кадры мало что понимали в деле организации и охраны общественного порядка, а старая полицейская школа оказалась уничтоженной. Нередко – физически вместе с носителями её знаний и методов.

Потом большевики добавили огня: 28 октября 1917 года было принято постановление Наркомата внутренних дел "О рабочей милиции", по которому из её рядов были выкинуты все те, кто служил ранее в полиции, а сама милиция была подчинена совдепам.

Преступность с радостью воспользовалась таким подарком — и уже вооружённые налёты среди бела дня даже на советские учреждения стали обыденностью милицейских сводок. Да о чём говорить, если несколько ловкачей из банды некоего Якова Кошелькова самого Ленина ограбили, выкинули из машины и на ней уехали!

Квартиры обывателей, понятно, и вовсе рассматривались бандитами как законная цель нападений и реквизиций.

Советская власть ответила на это узнаваемыми по стилю и решительными мерами. В Москву были направлены отряды матросов Балтийского флота. Командовать ими стал бывший начальник московского сыска Карл Петрович Маршалок. Ну а что? – жить захочешь, не так раскорячишься. Про все постановления забудешь.

А матросики – они и есть матросики. По московским улицам прокатилась волна настоящих боевых действий, разве что без пушек. Понятно: оружия на руках сколько хочешь, а бандюганы вовсе не торопились ни снова по тюрьмам, ни тем более – "в штаб Духонина".

Отдельную пикантность этим уличным боям придавало то, что большинство из тех, кто совершал разбойничьи нападения, тоже были одеты с матросскую форму. Не исключено вовсе, что грабители и "наводители порядка" происходили из одних экипажей, если вовсе не были одними и теми же людьми.

Во всяком случае, бандосы вполне успешно прикидывались такими же анархистами, каковыми были в своём большинстве революционные матросы 1918 – 1919 годов. Пока одних не перестреляли, а других – перевоспитали.

Нашёл в интернете такую характерную сценку, приведённую в газете "Московский вечер" от 27 марта 1918 года:

"При совершении вооруженных ограблений бандиты в последнее время именуются анархистами и, прикидываясь их именем, производят налеты не только с целью схватить большую добычу, но даже и мелкий куш. Вчера вечером в магазин Розумова, на углу Большой Никитской улицы и Леонтьевского переулка, явились трое неизвестных, которые потребовали себе четыре пары штиблет. Примерив их, грабители остались в новых штиблетах, забрали четвертую пару и свои опорки, заявив: "Мы — анархисты". С этими словами они направились к выходу".

Недаром, видно, от деда я впервые услышал настоящий¸ не приглаженный киношниками текст песенки про "Цыплёнка жареного". Судя по его куплетам, милиция мало изменилась за сто лет:

"Паспорта нету – гони монету

Монеты нету – скидай штаны…".

Аналогичными "эксами" не брезговали и солдатики. То есть, отставить, красноармейцы. Нередко доходило до того, что красные бойцы избивали, а то и стреляли в милиционеров, пытавшихся призывать их к порядку.

Когда советское руководство осознало масштабы этой необъявленной войны, в октябре 1918 года была принята инструкция "Об организации советской рабоче-крестьянской милиции". Согласно этому утверждённому решению, милиция, по сути, обратно переформировывалась в полицию. Во всяком случае, самопальные отряды вооружённых рабочих и обывателей, кои, собственно, и называются "милицией" (militia – "ополчение"), были заменены профессиональными сотрудниками, в возрасте не менее 21 года, имеющими военную подготовку и подчиняющимися военной дисциплине. Сотрудники милиции освобождались от призыва в Красную армию.

Но правильный полицейский порядок приходил медленно. Бандиты же разбушевались не на шутку. В январе 1919 года какая-то банда, используя два закрытых автомобиля, за несколько часов застрелила 16 постовых милиционеров!

А как вот такое, демонстративно-наглое? -

Из оперативной сводки секции МЧК: "По вечерам в центре Москвы происходит массовое ограбление прохожих. Особенно характерен случай на Воздвиженке. 1 мая 1919 года, в седьмом часу вечера, пять человек налетчиков, заранее подготовив автомобиль, отправились от Арбатских ворот по Воздвиженке. Бандиты следовали по обеим сторонам улицы, останавливая и грабя всех хорошо одетых прохожих, шедших навстречу. Одежда потерпевших складывалась в машину, двигавшуюся медленным ходом по мостовой. Дойдя до Моховой улицы, налетчики прекратили грабеж и скрылись, завязав перестрелку с милицией и убив трех милиционеров, высланных на их задержание".

* * *

Новая экономическая политика внесла свои краски в криминальную обстановку в столице. С одной стороны, вдруг откуда ни возьмись появилось немало богатых людей. Причём способы приобретения этих богатств были нередко далеки от благородных. Соответственно, оживился и криминал, который теперь не только отнимал, но отнимал на в некотором смысле институциональной основе. Организованная преступность появилась, с рэкетом, коррупцией и прочими своими признаками.

Но с другой стороны и милицию перевели в известном смысле "на хозрасчёт": постановление Моссовета от 1 октября 1921 года разрешило Московскому управлению уголовного розыска взимать в свою пользу 10% со всего найденного при раскрытии кражи.

Правда, одновременно милицию сильно проредили непонятно зачем придуманным сокращением. И вновь противостояние с преступным миром откатилось к позициям ослабления правопорядка.

Вот в таких позициях дед и пришёл на работу в московскую милицию. Работа эта была "на земле", в управление уголовного розыска он не попал. Недостаток образования помешал.

А "на земле" работа известная: район – Серпуховка, Люсиновка, Даниловка, Щипок. Трущобы по задам Саратовского (Павелецкого) вокзала. Сам вокзал с карманниками и берданочниками, что воруют чемоданы у пассажиров и тут же выносят за пределы зоны ответственности линейной железнодорожной милиции. Склады и пакгаузы Москвы-Павелецкой-Товарной. Зацепский рынок, он же "Зацепа", с его спекулянтами и навязчивыми цыганками. Фабрики и фабрички с их непростым полупролетарским контингентом. И ещё нищие – их в Москве в начале двадцатых годов считалось вод три тысячи; но перепись 1926 года насчитала их уже восемь тысяч. А беспризорники!

Так что приключений хватало; жаль только, что был я ещё слишком мал, когда дед был жив, так что подробностей он до меня не доводил. Только и вспоминал иногда, что сложно было: ведь именно рядовым ментам отделений, ППСникам по современному говоря, больше всего и доставалось в общении с оборотной стороной общества.

Не Марьина роща ещё, только начавшая подниматься (или опускаться, что тоже не будет неверным толкованием) после разгрома Хитровки. Но тоже райончик, где "хазы" и "малины" если не через дом, то через два в третьем.

Вместе с товарищами и коллегами дед пережил первую, кажется, при советской власти кампанию борьбы за благоприятный имидж работника милиции. Требовалось "высоко держать знамя законности и порядка", быть безупречно нравственным, вежливым, культурным. Грамотным. Корректным.

Вместе с ними же страдал от маленькой зарплаты, меньше даже, чем у врачей и учителей. Приведу цитату из хорошей, грамотной статьи Михаила Вострышева в журнале "Москва":

"Работа в милиции считалась непрестижной. Если в конце 20-х годов в Москве средняя месячная зарплата промышленных рабочих составляла 81 рубль 11 копеек, учителей и медработников — 62 рубля, то зарплата работников милиции в среднем была равна 58 рублям".

Вот так выглядело тогдашнее отделение милиции. Правда, это в Петрограде, но тоже – 3-е отделение. 1922 год

Правда, выдавался ещё и паёк: Моссовет 26 апреля 1920 года принял решение увеличить паёк милиции пайка караульных батальонов гарнизона Москвы. Но это – именно паёк, некий набор продуктов, начиная от полутора фунтов хлеба на лицо и заканчивая полфунтом мяса. Тоже польза, но маленькая зарплата есть маленькая зарплата. Особенно в годы разгула НЭПа.

В то же время (сужу не только по рассказам в семье, но и по замечательной книжке Георгия Андреевского "Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920–1930-е годы") требовательность к милиционерам была повышенной. Так, за пропуск занятия по ликвидации безграмотности (а неграмотных и малограмотных среди вчерашних крестьян, ставших правоохранителями, оставалось достаточно много) можно было запросто схлопотать арест. В приказе начальника Управления уголовного розыска Москвы и Московской губернии Фреймана от 1 января 1921 года сказано было достаточно жёстко: "Вменяется в обязанность всем безграмотным и малограмотным сотрудникам МУРа аккуратно посещать школу ликвидации безграмотности при Управлении… Присовокупляем, что посещение школы обязательно и к манкирующим будут применяться репрессивные меры".

Кстати, к вопросу о малограмотности. Моя бабушка закончила два или три класса церковно-приходской школы при Архангельской церкви в соседнем с Еромчино селе Пошатово. Так вот, ни она сама, ни окружающие обычные граждане её неграмотной не считали. Просто для той крестьянской жизни, к какой она была рождена, большей образованности и не требовалось. Да и в Москве, когда она жила в основном домохозяйкой, воспитывая трёх сыновей, её грамотности функционально вполне хватало. Писала, конечно, с большими ошибками, но понятно, считать на уровне бытовых и хозяйственных потребностей тоже умела. А остальное… вон, муж грамотный, он разберётся.

А дед действительно в милиции поднял свою – тоже, в общем, деревенскую - грамотность на вполне приличный уровень. Во всяком случае, хватило для того чтобы заменить "вычищенные" в феврале – марте 1922 года из милиции сотрудников из "негодного, примазавшегося элемента" выкинула на обочину жизни немало профессионалов из "раньшего", царского времени.

Классово чуждые, так сказать, элементы, — и неважно, что рабоче-крестьянский состав ожидаемо просел с раскрываемостью преступлений и пресечением противоправной деятельности. Уволили около пятисот человек, а в штате московской милиции сталось не больше половины довоенного количества работников – семь тысяч человек. И потом прокуратура Московской губернии могла горестно вздыхать о том, что в московской милиции многие работники "не обладают достаточным для ведения дознания опытом, плохо знакомы с УПК и инструкцией по организации дознания, а кроме того, иногда не обладают самой простой грамотностью", - но справиться с этой напастью дозволяло лишь время. И повышение общего образовательного и культурного опыта работников органов.

Плюс соответствующая идеологическая накачка про "классово близких", которая, несмотря на НЭП, никак не поменялась со времён военного коммунизма в 1919 году:

"Для советской милиции спекулянт, мошенник, всякое лицо, нарушающее распоряжения центральной или местной власти о твердых ценах, правила распределения между гражданами продуктов и товаров, — больший преступник, чем преступник и вор обыкновенный…".

А между тем, уже и в обычный, "классический" преступный мир в начале 1920-х годов стало всё больше проникать "классово чуждых". Прежде всего, после окончания гражданской войны в бандах появилось немало бывших офицеров. Естественно: на войне переход с одной стороны на другую практиковался нередко; расстреливали в основном комиссаров и военспецов, перешедших на службу к красным (это, понятно, белые практиковали), а красные отправляли в расход "цветных" офицеров из добровольческих полков, а затем дивизий, да юнкеров с кадетами. Опять же за неё самую – за идеологию.

И вот после войны и многие бывшие белые, и многие бывшие красные командиры оказались не у дел. Белые – потому, что боевых действий уже нет, и можно внимательнее присмотреться к тому, что они творили раньше и как они оказались на стороне красных. Помните, в "Тихом Доне" - Григорий Мелехов отчего подался в бандиты после того как пришёл домой честным красным казаком? То есть работы не найти, а полезнее всего для здоровья вообще не отсвечивать перед ГПУ и прочими проверочными инстанциями. Ну а красным командирам светил тоже известный пост-боевой синдром: убивать привыкли, адреналиновая наркомания присутствует во всей красе – а куды бедному краскому податься, коли саму армию всего до 500 тысяч человек сократили? Работать-то он не умеет, профессии не знает.

И далеко не всем, что из белых, что из красных удалось устроиться хотя бы преподавателем в военные училища или академии.

Отсюда понятно становится, отчего именно с 1922 году в Москве – да и по стране – отмечался просто взрыв вооружённого бандитизма. Тем более яро поднявшийся, что на это же время пришлось сокращение и чистка милиции. И, кстати, ГПУ – тоже.

Так что на Москве злодействовали десятки банд численностью подчас в десятки бойцов. Подчас даже благородно себя вели, вежливо и с соблюдением неких правил и принципов. На дворе сверкал НЭП, многим казалось, что вернулись прежние времена; а коли так, то мода на "их благородие" подняла голову даже среди коммунистов. Это исторически зафиксированный факт: после своей победы в гражданской многие красные командиры и начальники переняли повадки бывшего офицерства. Не говоря уже о бандитах.

Доходило до смешного, когда бы не было грустно. На одном адресе хозяин-нэпман, то есть дорвавшийся до "благородной" жизни нувориш что-то праздновал. В старом, дореволюционном стиле. В квартиру ворвались бандиты. Хозяев и гостей заперли в ванной, а сами продолжили утончённый – в кавычках, конечно – вечер. С шампанским и икрою. Потом забрали всё ценное и ушли. Как их ресторана в гостинице "Метрополь".

Поймали в декабре 1923 года. Главарей расстреляли. Но главное – всё благородно…

Впрочем, всё относительно. Жестокость – причём подчас звериную, лютую, из гражданской войны вынесенную – эти бандиты тоже отмеряли полной мерою. Так что количество трупов в тридцать, семьдесят, что человек, тянущееся кровавой полосой за подобными бандами, потрясало, но, пожалуй, не удивляло.

Поразил лишь, судя по тогдашней прессе, только один человек – некто Петров-Комаров, извозчик. Поразил именно тем, что – один. Присматривался на Конном рынке на углу Мытной улицы и Добрынинского переулка – как раз "земля" дедова отделения – к крестьянам, приценивавшимся к лошадям. То есть – при деньгах. Заманивал в свой дом на Шаболовке под предлогом посмотреть на отличную лошадь, что стоит у него во дворе, – не дурак же он каждый раз тащить её на рынок, где ещё не факт, что её купят. За столом угощал вином или самогоном, а потом наносил удар молотком по голове. Или даже молотом – уж больно сильные повреждения были на черепах жертв, не всех даже опознать удавалось. Тела, согнув чуть ли не вчетверо и связав накрепко собственным "фирменным" способом и уложив в мешок, прятал затем в полуразрушенных строениях или даже топил в Москва-реке. И вот так, один, убил больше тридцати человек. Жена помогала прятать трупы. Как рассказывали, ходила даже поговорка" "Вязать комаровским узлом".

Страшное было время, страшные были годы.

Лишь в середине тридцатых годов, по рассказам деда, наметился поворот к ликвидации бандитизма в Москве. Роль, по его словам, сыграло то, что с бандитами перестали возиться в соответствии с нормами гуманных советских законов. При столкновениях на улице (в дворах, подворотнях, "малинах" и т.д.) стрелять начали на поражение, делая исключение лишь для потенциально ценных "языков". Задержанных же оперативно потрошили на предмет информации и далее пускали по политическим статьям. В основном, по 58-й. Ибо бандитизм – тоже форма борьбы с советской властью, то есть контрреволюция. А это – гарантированные конские сроки, а чаще – лоб зелёнкой, чтобы пуля инфекцию в мозг не занесла…

Плюс была дана команда аж из ЦК на физическое истребление всех воров в законе. Эту задачу выполнили, правда, уже при Берии, примерно к 1940-му году.

* * *

Не знаю, всё ли тут истина, в этой истории жёсткой борьбы с довоенной преступностью, или же дед передавал регулярно появляющиеся в обществе пожелания масс (и работников милиции). Но с другой стороны, суровые послевоенные меры против разгула преступности, отражённых в фильмах "Ликвидация" или "Место встречи изменить нельзя", появились явно на базе предыдущего опыта. Как и уже хрущёвская попытка уничтожить вновь появившихся воров в законе в ходе негласной, но жестокой войны "ссученных" против них.

Но дед в этом уже не участвовал. В 1931 года его достаточно лояльно, но тем не менее непреклонно попросили из милиции. Из-за раскулаченного тестя. Норма по тем временам: нечего делать в органах правопорядка родственнику осуждённого кулака. Но, видимо, никаких более жёстких мер не последовало, поскольку Тимофей Петрович пошёл спокойно работать на завод.

А ещё он где-то и когда-то приобрёл завидные плотницкие умения. Факт, что в конце его жизни он был в состоянии поставить фактически заново деревенскую избу. Что и сделал с домом, где жила в Подмосковье семья тёти Ксении, сестры бабушки моей. Ну, и мы там жили: я, которого вывозили в деревню на лето между девятимесячными "отсидками" в недельном детском саду, и дедуля с бабулей, на попечение которых меня передавали родители.

И вот там я не только сам видел, каким великолепным плотником был дед, но и вместе с ним участвовал в стройке того дома. В меру, конечно, сил и умения пяти-, шестилетнего пацана. Принеси-подай. Но кое-какие ухватки, подсмотренные у деда и приобретённые в ходе помощи ему – а в этом ничего особенного не было, нормальная практика деревни, где дети с самых первых лет работают по дому и хозяйству, - эти умения в плотницкой работе я тоже пронёс через всю жизнь.

Во всяком случае, уже свой дом на даче из фазы "сруб-каркас" в готовое жилище я превратил собственными руками. Включая мебель. Конечно, не сравнить с фирменной. Но для начального этапа – годилась.

Хотя не исключено, что великолепные плотницкие свои навыки Тимофей Петрович приобрёл ещё в родной деревне. Или ещё где-то. Но как бы то ни было, перешёл он однажды с повышением (и к тому же поближе к дому – Большая Ордынка, 40) в другой завод – "ВАРЗ". Он же – Второй авторемонтный завод. Довольно важное предприятие было в системе треста Мосавторемонт – оно было организовано в 1936 году на месте Первого московского ("Ордынского") автобусного парка специально для ремонта и сопровождения вышедших на массовый (почти 63 тысячи машин за 6 лет) выпуск автомобилей М-1 ("эмка"). Машинки для тех времён и социально-экономических условий прежде всего начальницкие. Ну, плюс творческая высокооплачиваемая интеллигенция на них каталась – артисты, писатели. Которые частенько покапризнее начальства были. Сколько-то "эмок" разошлось по таксопаркам – но там ребята, как правило, сами всё и чинили. Так что ответственная была работа.

В войну на этом заводе не только машины чинили, но и делали ракеты для реактивных миномётов "Катюша". То есть что? – правильно, ещё и высшая степень секретности.

Ну, а после войны здесь наладили выпуск тракторов СТЗ-ХТЗ. И выпускали их до 1950 года.

В пятидесятые-шестидесятые здесь ремонтировали (в том числе капитально) "Победы", "Москвичи" и "Волги".

С последними, кажется, немного схулиганничали – каким-то образом добились права на свою "фирменную" окраску крыш салона. Из-за чего такие "Волги" прозвали "красными шапочками". Ещё и свои заводские таблички ВАРЗ на них ставил.

Кроме всего прочего работники ВАРЗа сумели обороть страшный дефицит, в первые послевоенные годы сильно мешавший нашим спортсменам осваивать "канадский" хоккей. Это был даже не дефицит, а тотальное отсутствие машин для очистки и заливки льда на стадионах и катках. Отчего уже тогда ненавидевшие русских, но, надо признать, мирового тогдашнего уровня чехи сильно обижали в комментариях Советский Союз за кочковатый лёд даже на лучшем в те годы стадионе страны "Динамо". Приезжала их команда ЛТЦ Прага поиграть со сборной Москвы в феврале 1948 года. Бобров их ещё гонял, хотя серия из трёх игр закончилась вничью. И вот после такого афронта на "ВАРЗе" и освоили производство необходимых для поддержания чести советского хоккея машин.

На этот завод и позвал Тимофея Петровича чуть ли не лично директор его Борис Харитонов. И дед, получается, участвовал во всех тех, как нынче говорят, проектах. И, видимо, полезно участвовал. Не каждого ведь направили бы в 1940 году в только что принятую в состав СССР Литву. Со всеми известными тамошними закидонами и опасностями тех лет. А Тимофея Петровича послали почти на годичный срок помогать литовским товарищам поднимать автомобильную промышленность в их аграрной хуторянской республике.

На этом заводе дед, человек без высшего, да и без полного среднего образования, поднялся до начальственных постов. Не на уровне директора или заместителя директора, но что-то в когорте главных специалистов. Или мастеров. Скорее всего, по кадрам, как бывший человек "из органов". Но точно, разумеется, сказать сегодня не смогу. И вряд ли такая карьера удалась бы, начни он просто с плотника, пусть и хорошего.

Кстати, да, он был членом КПСС. Но, естественно, не оголтелым, особенно приняв во внимание историю с тестем.

Деда в заводе зримо уважали. Зримо – потому, что я сам это видел. Когда однажды Тимофей Петрович, уже на пенсии, отправился зачем-то на прежнее своё предприятие. И меня с собой прихватил.

В заводе мы с дедом, хорошо помню, заходили в какие-то цеха, он о чём-то беседовал с рабочими, смеялись они, обнимались. И с начальством обнимались. И видно было: искренней была эта взаимная симпатия.

И похоронами завод сильно помог, когда дедуля умер в 1967 году. Печалились там по нему тоже искренне…

Что до моих тогдашних впечатлений от самого завода, то по виду цехов можно было думать, что там ничего не изменилось со времён революции. Я-то, понятно, судить об этом мог только по фильмам, типа "Юность Максима" или "Ленин в Октябре". Их тогда часто по телевизору крутили. Но так или иначе, антураж там совершенно не отличался от того, под каким изображали сознательных рабочих в революционные годы. И ощущение историчности было побольше, нежели возле Царь-Пушки в Кремле.

…Нет больше этого завода. Там сейчас офисный центр "Передний двор"…

* * *

В то же время, в начале тридцатых, семья деда сменил место жительства. В годы его службы в милиции она жила на Дубининской улице, где молодому сотруднику выделили комнату в одном из здешних уплотнённых двухэтажных домиков. Отсюда же его с семьёю, скорее всего, и попросили при увольнении из милиции – жилищный фонд был наверняка ведомственный, так что без вариантов.

Но и на улицу его не выкинули. Предоставили новую комнату – в том самом доме 16 по Большому Толмачёвскому переулку. Ещё и лучше получилось – всё же это Замоскоречье было поприличнее, нежели полутрущобные в ту пору переулки за Зацепой.

Здесь и выросли три сына их сына – Александр 1923 года рождения, Евгений 1926-го и Анатолий 1927-го.

Бабушка в те годы вела жизнь простой домохозяйки. Что на самом деле было отнюдь непросто с тремя сыновьями и поначалу – там, на Серпуховке - на зарплату рядового милиционера. Так что на лето их увозили на родину предков, в Еромчино, где ещё управлял хозяйством их дед Семён и было относительно сытно и пока ещё беспроблемно.

Путь был относительно недалёк: от Москвы до Сасово на поезде, саратовском или челябинском, от Сасово до места – на телеге. По тем временам – нормально: кроме городских с их трамваями вся страна так передвигалась.

О пребывании мальчишек в Еромчино в семейных преданиях сохранился – правда, без подробностей – эпизод, когда они забрались на мельницу, которой управлял дед Семён, и там попались чуть ли не между жерновов. Во всяком случае, отец мой попался, самый маленький. Механизм успели вовремя остановить, но мальчонка натерпелся страху – а потом, видно, и ругани от взрослых (как бы и не с ремнём по известному месте), - так что это вошло, что называется, в семейные анналы.

Бабушка Мария, как сказано, была домохозяйкой, не считая каких- то временных подработок типа билетёрши в бане или гардеробщицы в каком-нибудь учреждении. Кстати, что интересно, дед вовсе не одобрял её этих попыток работать. Домостройщиком он не был, естественно, но вот – не одобрял.

В роли гардеробщицы я бабушку помню. Хотя уже не помню, что это было за место конкретно, где она работала. А может, и не знал: охота ли шестилетке забивать свои занятые мозги подобной ненужной информацией?

Пенсия-то ей, человеку без непрерывного трудового стажа, полагалась ничтожная: даже во времена Брежнева она составляла 27 рублей. Правда, бабуля и не бедствовала – сыновья ей ежемесячно добавляли достаточно денег на прожитьё.

Сыновей она вырастила замечательных. Нет, объективно! При воспоминаниях о них я обеими руками готов вечно голосовать за то, чтобы труд домохозяйки приравнять к труду на общество. С соответствующей пенсией.

Дядя Саша родился в 1922 году ещё в Колетино и, видимо, совсем маленьким был перевезён в Москву.

О детстве его сведений практически не осталось, но, видимо, оно было типичным для того времени. Детских садов в двадцатые годы было ничтожно мало. Детские дома – были, да. И понятно: в 1924 – 1925 годах в Москве только учтённых-подсчитанных было 13 тысяч беспризорных детей. Тогда же, в 1925 году, их количество начало сокращаться – отлавливали и в зависимости от положения в беспризорной, неизбежно криминальной среде, совершённых деяний и известных правонарушений (и от возраста, конечно) направляли кого в колонии, кого в детские дома. Устроенные тогда, впрочем, тоже по образцу колоний.

А вот детских садов… Что такое для четырёхмиллионного города 180 садиков для меньше чем 12 тысяч малышей? Да и то – работающих лишь по 6, редко по 10 часов в сутки. И то – это количество набрали только в 1928 году, как следствие роста их числа со 126 и 6 тысяч соответственно. А постановление о создании ведомственных детских садов Совнарком выпустил лишь в 1937 году.

Так что садик по тем временам - не для семьи свеженького милиционера, точно. Здесь ещё одно – и основное объяснение того, отчего бабушка так и оставалась домохозяйкою, покамест все три сына не выросли.

А дядя Саша, можно быть уверенным, вёл соответствующую мальчишескую жизнь той эпохи: весь день во дворах, домой только на обед и вечером, с нерегулярными, но очень интересными и познавательными поездками в дальние места. Например, в зоопарк или в цирк.

Почему я в этом уверен? Да потому, что с двадцатых и до шестидесятых годов ничего в московском быте не изменилось. В его организации. В его эстетике. В его фундаментальном устройстве. Те же дома, те же заводы, те же улицы. Те же дворы и те же коммуналки. Те же деревни и те же дороги. Помню, в подмосковной деревне, у тёти Ксени, в первой половине 1960-х годов народ керосин закупал для примуса. Ибо ни газовых плит, ни электрических не было.

Собственно, вот вам и Москва 1920-х, где тоже готовили на примусах и керогазах.

Впрочем, надо признать, жареная картошечка со слабым, но уловимым душком керосина была особенно вкусна!

Да, в шестидесятых годах столица была уже хорошо газифицирована. Но! Во-первых, практически везде за периметром Окружной железной дороги лежали просто деревни. Такие же, в принципе, как подмосковные, как то же Ивановское.

Да о чём вообще говорить, ежели моя пионерлагерская любовь предлагала писать ей письма в Бирюлёво по адресу частного дома! И только в 1974 жителей их деревни переселили в стандартные белые многоэтажки. А выход метро "Юго-Западная" стоял прямо в чистом поле. Ездили мы туда с родителями посмотреть, как раз году в 1964-м. Чистая буколика: поля, перелески, деревеньки какие-то… А, например, в 1968 году наш школьный класс в настоящий поход отправился. Даже с костром. В даль дикую – туда, где сейчас… метро "Планерная". По настоящему лесу там бродили, листики для урока природоведения собирали!

Я давеча говорил об отсутствии у нас настольной лампы. Но это было временное явление, из-за переезда, в ходе которого мать моя постаралась избавиться от лишнего устаревшего имущества. Включая даже телевизор "Рекорд-Б", в 1968 году устаревший уже морально и материально. Так что и новый телевизор, и новую лампу настольную потом купили. А вот в деревне Ивановское Истринского района Московской области настольной лампы не было в принципе! Потому как ни к чему она в крепком деревенском хозяйстве. Хоть электричество там с 1937 года было проведено.

Да, с середины 60-х эта идеология, эта культура начала потихоньку меняться. Стала сказываться хрущёвская жилищная политика. Когда те же самые деревни Черёмушки, Лужники, Бескудниково, Кунцево начали зарастать панельными пятиэтажками с отдельными квартирами. Ну, и телевизоры добавились, тоже массово. Это начало выгибать быт и в сторону от прежнего коллективизма (как там у Визбора? – "словно полужёсткие крепления или радиолы во дворах") к большему индивидуализму и к новым стандартам комфорта. Но, во-первых, далеко не сразу – массовая психология имеет громадную инерционность. А во-вторых, кроме быта была ещё и промышленная сторона бытия. А там тоже в основном всё оставалось весьма консервативным – от заводов, где ещё крутились взятые по репарациям в Германии станки, до контор и трестов (в советском применении этого термина), где народ и сидел-то за теми же столами, что выпу4скались в неизменном виде с тех же двадцатых годов…

Ну а что касается нашей семьи, то тут даже представлять ничего не надо: точно так же, как со своими детьми, бабуля строила отношения и со мною. С ней я ходил в кино – на поразивший меня, помню, "Спартак" с Кирком Дугласом в кинотеатре "Ударник". С нею мы гуляли на Болоте, точнее, в парке Репина, который там был разбит в 1948 году. С нею я в первый раз побывал, например, в зоопарке. И в Кремле поглазел на Царь-пушку впервые тоже с нею. Уверен, что то же самое – с поправкой на время – она давала и своим детям. Правда, - та самая поправка – в те годы, в отличие от 1960-х годов, Кремль был закрыт для обычных людей. Там жил Сталин!

Как и положено, в 1930 году, ещё в районе Серпуховки дядя Саша пошёл в школу. В какую – не знаю уже, но во втором классе, в 1931 году, когда семья переехала на Большой Толмачёвский, был переведён в школу-семилетку. Располагалась она в здании бывшей Демидовской усадьбы, бывшей же 6-й московской гимназии, бывшей 1-й школы 2-й ступени Замоскворецкого района. Она же перед войною носила №1 в списке всех московских школ. Руководила ею Софья Ивановна Перстова.

Ныне – с 1942 года - здесь расположена библиотека имени Ушинского.

Глава 3. Дядя Саша

После окончания семилетки перед тогдашними московскими мальчишками (и девчонками, конечно) вставал простой вопрос: что делать дальше. Ведь обязательным считалось окончание семи классов: после этого человеку засчитывалось среднее образование, хотя официально оно считалось неполным. Однако существовало ещё и полное среднее образование – оно засчитывалось по окончании десяти классов и давало право поступать в вузы. Но так как большинство населения СССР в тридцатые годы, мягко говоря, материально не роскошествовало, то для детей этого большинства вопрос стоял не о продолжении образования, а о начале трудового пути. Правда, с основном, через среднее профессиональное обучение – специальное и профессионально-техническое. Но, конечно, очень многие просто устраивались на какую-нибудь работу, тем более что законы о труде запрещали работать по найму только детям моложе 14 лет.

И вот как раз в 1938 году дядя Саша окончил свой седьмой класс. Но в том же году, в той же бывшей усадьбе Демидовых, где располагалась его школа-семилетка, началось формирование 1-й Московской спецшколы ВВС.

Что это было такое?

Нечто вроде ПТУ более поздних времён. Только для будущих лётчиков. Или, точнее, что-то между ПТУ и кадетским корпусом, ибо, конечно, военная направленность таких учебных заведений накладывала свои требования и особенности на учебный процесс.

Во-первых, это полуказарменное положение. То есть учащиеся жили по семьям. Но в самой школе – всё по-армейски. Три роты – восьмой, девятый и десятый классы, жизнь по уставу гарнизонной и караульной службы, военная дисциплина и военная форма. Бабушка рассказывала, как они гордились, когда их сын Сашка приходил домой в военной форме, с лихо заломленной пилоткой. Военные тогда, перед войной, вообще ведь пользовались громадным пиететом, а тут вообще элита элит – будущий лётчик!

Вот такой он был, красивый, уже со значком за прыжки с парашютом (значит, уже курсантом авиационной школы):

К тому же в это "лётное ПТУ" отбор был строгий: табель должен был быть без троек, требовалась положительная комсомольская характеристика с визой директора школы, безупречное здоровье – само собою. И сама школа была под патронажем высшего руководства ВВС.

Правда, по некоторым воспоминаниям её выпускников, при высоком в целом уровне обучения по общеобразовательным предметам (и преподавание иностранных языков особенно хвалят) сама по себе лётная подготовка заметно проседала. Нет, речь, понятно, не о самих самолётах, но и теоретических знаний по будущей военной профессии давали мало. Не было стендов и тренажёров, не было даже прыжков с парашютом. Возможно, было это так потому, что при всём внимании со стороны руководства ВВС спецшкола, как и другие ей подобные по другим военным специальностям, формально входила в систему Наркомпроса. И директор её был гражданским лицом. Аттестаты выдавались такие же, как в гражданских школах – никаких спецпредметов.

В общем, острые на язык гражданские называли эти заведения "потешными войсками Наркомпроса".

Из этой школы дядя Саша и вышел прямо в военное училище лётчиков. Точнее, в Серпуховскую объединённую военную школу пилотов и авиатехников, она же Серпуховская военная школа лётчиков. Официально же, согласно приказу НКО от 24.08.1940 г., - как раз во время учёбы там дяди Саши – она называлась Серпуховской военной школой пилотов. А как видно на этой фотографии из нашего семейного архива, у своих она значилась как Серпуховская военная авиационная лётная школа. Так, во всяком случае, можно расшифровать аббревиатуру "СВАЛШ".

Или, быть может, сама аббревиатура "СВАЛШ" тут ошибочна: во всяком случае, упоминание о "Серпуховской ВАЛШ" я встретил только один раз и то рядом она опять же называлась "Серпуховской военной авиационной школой пилотов".

Да и, как видно, инициалы моего дяди тут нелепейшим образом перепутаны.

Кстати, замечательно в этой фотографии то, что точно такую же, как подлинник, что я держу в руках, я нашёл в интернете на страничке с воспоминаниями о человеке в центре снимка. Это лётчик-инструктор этих вот курсантов на фото, Николай Карпович Белогубцев: Та же фотография имеется в паре мест. В качестве первоисточника её упоминается фотоальбом семьи Белогубцева. То есть, несмотря на перепутку фотографа, это наш Цыганов, дядя мой Саша.

И главное - мне удалось отыскать его следы в Центральном архиве Министерства обороны (через портал "Память народа"):

Цыганков Александр Тимофеевич

Дата рождения: __.__.1922

Место рождения: Рязанская обл., д. Колетино

Дата призыва: __.__.1940

Воинское звание: сержант

Воинская часть: 272 иап (43 гв. шап)

Цыганов Александр Тимофеевич

Дата рождения: __.__.1922

Место рождения: Рязанская обл., д. Колетино

Дата призыва: __.__.1940

Воинское звание: сержант

Воинская часть: 73 иад

272 истребительный авиационный полк был сформирован в Ставрополе в апреле 1941 года на базе 13-й отдельной авиационной эскадрильи по штату мирного времени. В августе того же года полк был переформирован по штату 015/174 и 3 октября переименован в 590-й истребительный авиационный полк. Базировался он тогда уже в Ростове-на-Дону. Ещё одно переименование последовало 22 мая 1942 года в 590-й штурмовой авиационный полк.

Всё, больше данных на дядю Сашу в архиве Министерства обороны нет. Запланировал искать дальше, а там, возможно, что-то ещё найдётся. Ладно, в семидесятых годах, когда мы всею семьёю делали запросы в ЦАМО относительно Александра Тимофеевича Цыганова. Тогда пришёл предельно странный ответ: такой "в списках убитых, умерших от ран и пропавших без вести не значится". Он что, получается, живой?

Но вот всё же спустя десятилетия раскрыли очередную папку – а там вот он, Цыганков Александр Тимофеевич. Не ефрейтор-герой, тоже, кстати, наш, из Замоскоречья, Москворецким райвоенкоматом призванный в 1943 году, и, главное, полный тёзка (ну вот как в одном маленьком Замоскворечье могут жить одновременно – правда, ефрейтор 1925 года рождения – два полных тёзки?.. значит, и два Тимофея Цыганова было). Тот постоянно попадался при запросах. А тут – всего одна буковка лишняя в фамилии и – "в списках не значится"…

И получается, что кроме тех крайне скупых архивных сведений, остались от всей недолгой жизни дяди Саши четыре фотографии. Да коротенькое — несколько строк всего — письмо:

"30.4.42 г.

Здравствуй, дорогая мамочка, Женя и Толя, бабушка, дедушка и Лена.

Крепко всех вас целую.

Очень долго я не получал от вас писем.

Я жив и здоров.

Адрес мой сейчас очень изменился. Сегодня или завтра улетаю на фронт. Адрес сообщу.

Больше писать нечего и нет времени.

Крепко всех вас целую.

Ваш Александр".

И всё. Не сообщил он нового адреса: ни одного письма больше не пришло.

А получила бабушка через некоторое время то ли похоронку (но как-то слишком уж неформально составленную), то ли письмо из части было сказано просто: "19 мая происходили воздушные бои, в одном из которых участвовал Ваш сын. Было сбито четыре вражеских самолёта. Из боя не вернулось два наших самолёта, в том числе самолёт Вашего сына"...

С другой стороны, если не вернулся, то так тогда в донесениях о потерях и сообщали. И лётчика, соответственно, записывали в без вести пропавшие. И права на пособие семье от государства это не давало.

Воспроизвожу то письмо сейчас по памяти: к сожалению, где-то в тех двух переездах, что пережила бабушка после отселения всех жильцов из дома в Большом Толмачёвском, очень многие семейные документы потерялись. Возможно, дата его гибели – 19 мая, что осталась в моей памяти, и перепутана. И уж точно – перепутан район боёв. Раньше я думал, согласно семейным преданиям, будто он погиб над Керченским полуостровом. Но на самом деле из журнала боевых действий 272 истребительного авиационного полка следует, что "с 17 мая по 12 июня 1942 года полк действовал на изюмо-барвенковском направлении в районах Чепель, Дмитриевка, Барвенково, Славянск, Изюм. Полк использовал аэродром Ново-Астрахань".

Вот ведь – тоже ещё одна петля судеб: как можно было предполагать, что через десятилетия, в 2014 – 2015 годах будут происходить события, с которыми окажется связан уже второй Александр Цыганов – я сам…

Но только я вернулся, а дядя Саша там остался. Погиб он, скорее всего, сразу, в первом же бою. Раз уж ни одного письма больше не прислал.

Оно и ясно. Пилотов из лётных школ тогда выпускали после девяти месяцев обучения с налётом 55 часов. Это в мирное время, перед войною. А в военное - шесть месяцев учёбы при налёте в 35 часов – и на фронт. Надо полагать, дядя Саша мог ещё что-то прибавить к своим лётным часам, пока находился в тылу до апреля 1942 года. Но всё равно: что были такие птенцы – против гитлеровских опытных зверей начала войны! Много таких мальчишек легло, покуда тех не выбили – большою своею кровью…

Да и техника-то, самолёты в 272 истребительном авиационном полку были те ещё этажерки - И-15бис:

Скорость на высоте 3500 м - всего 379 км/ч. А Messerschmitt Bf 109Е ("Эмиль") давал 510 км/ч. Вооружение – четыре 7,62 мм пулемёта ПВ-1 против четырёх 7,92-мм пулемётов MG 17, а с лета 1940 года – уже 20-мм пушек MG FF. Даже в роли штурмовика И-15 бис уступал данному противнику: 150 кг боевой нагрузки против 250 кг. Какой уж тут штурмовик…

Понятно, что несмотря на свою отличную манёвренность по горизонтали тихоходные И-15бис лишь при немыслимой удаче способны были отбиться от германских "Эмилей". А ведь уже к середине 1941 года германские люфтваффе были на две трети вооружены ещё более совершенными "Фридрихами" -Messerschmitt Bf 109F, с его скоростью в 600 км/ч...

Вот кому-то из них на клык и попался неопытный пилот Александр Цыганов. И где-то в этом вот рапорте незримо значится и его фамилия:

"ПОТЕРИ ЛИЧНОГО COСTABA - за период боевых действий полком потеряно 29 человек летного состава, из которых 17 человек погибли и 12 человек пропало без вести. 7 летчиков потеряно, когда последние выполняли боевое задание на самолетах И-15бис,совершенно без прикрытия и 5 летчиков потеряно при плохом прикрытии.

Прервёмся на секундочку. Что значит – потеряли 29 человек лётного состава? А вспомним: в августе 1941 года 272 иап был переформирован по штату 015/174. Штат же 015/174, как засвидетельствовано в источнике: "Все истребительные авиаполки Сталина" Владимира Анохина, означал в отношении именно лётного состава следующее:

Материальная часть:

Боевые самолеты 20 (в звене управления – 2)

Самолеты связи 2 (У-2 или УТ-2)

Авиационные эскадрильи (в полку – 2):

Командир эскадрильи 2

Военный комиссар эскадрильи 2

Зам. командира эскадрильи – штурман 2

Адъютант эскадрильи 2

Старшина эскадрильи 2

Писарь старший 2

Командир звена 6

Пилот 10

Итого, даже при условии, что все они летают, включая комиссаров, адъютантов и писарей (можно позволить себе быть щедрым) – 30 человек лётного состава. Тридцать! И из них 29 – безвозвратных потерь!

На деле же даже не нужна: понятно, что на 22 самолётах могло летать 22 пилота. Значит, погибло и пропало без вести больше лётчиков, нежели вмещала материальная часть. Так оно и понятно, ибо из дальнейшего рапорта следует:

ПОТЕРИ МАТЧАСТИ - 46 самолетов, из них: 15 самолетов – сбито истребителями противника, 19 самолетов сбито зенитным огнем противника, 10 самолетов не возвратились на свои аэродромы базирования, 1 самолет потерпел катастрофу и 1 самолет сгорел на аэродроме во время бомбардировки аэродрома противником.

ПОТЕРИ ПО ТИПАМ - 38 самолетов И-15бис, 3 – И-153, 5 – И-16".

По сути, полк разгромлен, выбит, уничтожен. Выбит весь лётный состав и два материальных. Как воинская часть полк, правда, сохраняется (хотя все эти переименования отнюдь не на бумаге были, а означали, по сути, юридическое оформление переформирования), но с точки зрения, так сказать, физической.

И всё, ничего больше... Он учился, так же, как мы, шалил на уроках, рвал ботинки на футболе, разбивал носы мальчишкам и себе. Видел те же дома,те же переулки. Гулял с девчонкой. Всё, как... как и мы. Только раньше на тридцать лет. Я жил в том же доме, что и он! Просто не умещается: эти дома, дворы, переулки, люди, старики, которых я ещё застал, - они видели, знали его! А его нет. Словно не было никогда. Целая жизнь! Письмо и две фотографии - и это все, что осталось! От целой жизни... А было ему девятнадцать…

Или всё же нет? Вот сидит оно всё же внутри, это упрямое слово! Нет! Не одно только письмо осталось от его жизни. Разве? Пусть он ни одного фашиста не убил, пусть он погиб в своём первом бою, но… Но своею смертью он, может, остановил чью-то чужую, и не одну? Развеэтого мало?

И память... Ведь память осталась от него. Не фотография одна... В памяти нашей семьи он остался, Шурка. Остался таким:

Точно по песне: "Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой"…

* * *

И не он один. По сути – все, кто изображён с ним на той выпускной фотографии.

Мне с помощью прекрасных ребят с форума выпускников Борисоглебского ВВАУЛ удалось разыскать некоторых из тех людей, товарищей Александра Цыганова, что присутствуют на их общей фотографии из СВАЛШ. Нашёл на том же сайте "Память народа", где выложены доступные архивы Министерства обороны.

Цвейтова Валерия Алексеевича распределили с дядей Сашей в одну часть – в 272 истребительный авиационный полк 73 смешанной авиадивизии Южного фронта (который в дальнейшем стал 590 иап, затем 590 шап).

Дата его рождения 25.09.1920 г., место рождения Ярославская обл., Красносельский р-н, с. Красное, место призыва Серпуховский РВК, Московская обл., Серпуховский р-н, дата призыва 03.07.1940 г. Дожил до победы. Награждён медалью "За боевые заслуги", двумя орденами Красного Знамени, орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды, а также медалями "За освобождение Варшавы" и "За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.".

Причём второй орден Красного знамени он получил уже после войны – за участие в первых полётах на новой реактивной технике. В Указе Президиума Верховного Совета СССР, изданном в феврале 1947 года, "О награждении орденами и медалями СССР летного и технического состава авиации Вооруженных Сил СССР, Министерства авиационной промышленности, авиации Осоавиахима CCCP и Гражданского флота" есть его фамилия:

"За успешное освоение новой авиационной техники наградить:

ОРДЕНОМ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ

…63. Гвардии старшего лейтенанта Цвейтова Валерия Алексеевича".

Награждение это было связано с первым в истории советской авиации перелётом на реактивных самолётах по маршруту Москва-Горький. Сам Валерий Цвейтов в нём не участвовал, но, видимо, был тесно связан с соответствующей работой. Скорее всего, занимался испытаниями реактивной техники – по званию старшего лейтенанта, пожалуй, иного и не предположишь.

То есть фильм "За облаками – небо" про таких, как он.

Дорос Валерий Алексеевич до майора. Вот таким он стал в зрелом возрасте:

Ещё один лётчик с той фотографии также попал в один полк с дядей Сашей. Это Щенников Всеволод Владимирович (Дата рождения: 1922; Место рождения: Московская обл., с. Машонки; Дата призыва: 1940; Воинское звание: сержант; Воинская часть: 272 иап).

В скобках замечу: сельцо было то небольшое, всего 8 дворов, а вот поди ж ты, лётчик оттуда вышел, в небо поднялся! Вот чего не отнять у советской власти – что социальные лифты работали, как ракета Р-7 Сергея Павловича Королёва.

И похоже, это он, Всеволод, вместе с дядей Сашей на совместной фотографии:

Вот ведь похож же?

Вот только кроме указанных, больше данных про него в архиве Министерства обороны нет. То есть их – ровно столько же, сколько про дядю Сашу. А судьба того известна – погиб в первом же, максимум во втором бою, поскольку даже письма родным с фронта не успел написать.

Возможно, они, два друга, вдвоём и погибли. Как там было сказано, в том письме из части: "Из боя не вернулось два наших самолёта, в том числе самолёт Вашего сына". Новичков много сбивали как раз в их первом бою...

Конечно, у внимательного человека при просмотре этих снимков сразу возникнет вопрос. Вернее, даже два. На выпускной фотографии из Серпуховской школы лётчики все в классных регланах и с кубиками младших лейтенантов на петлицах. А на фотографии из города Ворошиловска они – сержанты. Более того, и в архиве Министерства обороны оба значатся как сержанты.

На самом деле всё довольно просто. Александр, посылая домой свою фотографию с другом, ошибся в цифре: год не 40-й, а 41-й. Май 1941 года – и всё сходится: Ворошиловск – это тот самый Ставрополь, где формировался 272 иап, сержантские треугольники у них на петлицах – потому, что и выпущены из авиационной школы были сержантами.

А вот лейтенантские кубики на общей фотографии один специалист, выступающий на форуме выпускников Борисоглебского ВВАУЛ под ником Полянскович, объяснил так:

Что касается групповой фотографии, где все в кожаных регланах и с петлицами младших лейтенантов, то здесь один вариант - её делали перед выпуском в 1940 году (скорее всего в конце года). По факту они были ещё курсантами (кто-то в звании мл. сержантов), но на фото запечатлены уже офицерами - младшими лейтенантами.

Нас также фотографировали на выпускные фотографии в лейтенантской парадной форме заранее, за месяц наверное до выпуска. Так было всегда (я так думаю).

Самое интересное - у всех троих, найденных вами в Именных списках части (272 иап) указано звание сержант, хотя в 1940 выпускали из школ младшими лейтенантами.

Только по Приказу НКО СССР № 0362 от 22.12.1940 перешли на выпуск из летных школ в звании сержант.

Опять же, можно предположить, что готовились к выпуску младшими лейтенантами в конце 1940 года (либо начале 1941), сфотографировались и тут "засада". Выпустились либо в самом конце 1940 года (были такие выпуски аж 31.12.1940), либо в начале 1941 - уже сержантами. попав под это приказ.

Скорее всего, так и было. Хотя можно только представить, как обидно было тому же дяде Саше, к карьере лётчика готовившегося с 1938 года…

Что же касается других ребят с фотографии, то их судьбы сложились так (правда, надо оговориться, что данные архивов достаточно путанны подчас, потому сразу задаём лаг процентов в 10 – 15 на возможные ошибки). И да, не забываем о том, что как фотограф инициалы моего дяди безбожно перепутал, так могут быть перепутаны и другие. Но всё же…

Поляков Н.В. из состава лётчиков-истребителей нашёлся в ЦАМО только один: Николай Васильевич. Скорее всего, наш, так как и сам из Серпухова, и призван там же. Из школы попал в 20 иап 61-й смешанной авиационной дивизии, переименованный 18 января 1942 года в 744-й истребительный авиационный полк.

Воевал в составе Брянского, затем Северо-Западного фронтов. Сделал более 140 боевых вылетов, из-за чего, скорее всего, был произведён из сержантов в младшие лейтенанты. Был награждён орденом Боевого Красного Знамени. В наградном листе побед, правда, не отмечено, но говорится о надёжной боевой работе:

"За период военных действий с 22.6.41 г. борьбы с немецким фашизмом имеет 140 боевых вылетов. С 20.9.41 г. имеет 51 боевой вылет из них: на разведку – 9, сопровождение бомбардировщиков – 14, патрулирование – над своими войсками – 6, штурмовок войск противника и его материальной части 22.

Награждён орденом «Красное Знамя» (13.2.42)".

Вот только недолго довелось ему гордиться наградой: 26 февраля 1942 года Николай Поляков не вернулся с боевого задания из района Лысино Ленинградской области.

Ивановых В.Н. по возрасту и лётной специальности подходят двое:Иванов Владимир Николаевич, дата рождения 11.07.1922 и Иванов Василий Николаевич, родившийся 16.03.1923 года.

Первый Иванов, Владимир, из Саратовской области, Турковского района, деревни Лукишо, поступил на службу 15.06.1941г. и окончил её 30.09.1947г. И не просто прошёл всю войну, но заработал при этом ордена Красной Звезды, Красного Знамени, Отечественной войны I степени и медаль "За взятие Кенигсберга". Служил в 168 иап.

Смущают, однако, несколько обстоятельств. Во-первых, через всю войну прошёл, а выше лейтенанта не поднялся. Год за три шёл для офицеров, напомню. Во-вторых, одно из мест службы - 19 запасной авиаполк Сибирского военного округа. Что там было делать, в запасном полку в Сибири готовому лётчику из Серпуховской школы? В-третьих, все ордена он получил поистине в ураганном порядке: с 27 декабря 1944 года по 29 апреля 1945-го. И со званием так же: 27.12.44 г. он получает "Звёздочку" младшим лейтенантом, а "Знамя" 29.01.45 г. – уже лейтенантом. Ощущение, будто он всю войну служил в запасном полку, и только под конец попал на фронт. Не похож на "нашего".

Второй Иванов, Василий, подходит больше. Тоже младший лейтенант, 116 иап, на службу поступил как раз после возможного выпуска из СВАЛШ – в апреле 1941 года. А 5 октября 1943 года не вернулся с боевого задания. Как выяснилось после войны, попал в плен к немцам, но выжил, прошёл проверки и был уволен со службы в ноябре 1945 года. Вот его формуляр военнопленного:

И вот вроде бы – "наш" парень, с нашей фотографии. Но, во-первых, внешне не похож (есть его фото в архиве МО), а во-вторых в сводке безвозвратных потерь значится, что он в 1941 году добровольно поступил в Батайскую военную авиационную школу.

Тоже мимо. Словом, Иванова В.Н. надёжно идентифицировать мне не удалось.

Дальше. Мармылев Т.Н. нашёлся:

Трофим Никонорович Мармылев

Дата рождения военнослужащего: 13.03.1918

Место рождения: Смоленская обл., Починковский р-н, Васильевский с/с, д. Николино

Воинское звание: мл. лейтенант

Дата начала службы: 01.01.1940

Части и подразделения:

166 равп МВО

49 иап

523 иап

Дата завершения службы: 07.09.1943

Больше ничего не нашлось. И дата рождения смущает – на четыре года старше других. Да и давно должен был быть призван в армию в таком-то возрасте. В общем, вопрос открытый.

Далее обнаружились следы Юшина Даниила Ивановича. Собственно, со СВАЛШ связь этого человека по документам не прослеживается, но зато с фотографий – нашей и из архива – глядит одно и то же лицо.

Москвич, даже тоже из Замоскворечья, призывался Москворецким РВК.

Но ему не повезло быстрее всех: 7 августа 1941 года Юшин Даниил Иванович, сержант, лётчик 282-го истребительного авиационного полка, не вернулся из боевого вылета в район Крюково на Днепре. В журнале личного состава полка однозначно указано:

"Убит 7 августа 1941 г."

Соколов В.И. тоже нашёлся сразу. И тоже по несомненному сходству лица на фотографиях из архива и из лётной школы. Дата рождения: 10.02.1922, место рождения: г. Москва, проживал: ул. Матросская Тишина, 16, кв.6.

Впрочем, тут тоже непонятка: в учётной карточке лётчика значится адрес: Астраханский пер., 13, кв.12. И нет сегодня такого дома в Астраханском переулке…

Дата призыва, однако, подходит: 27.10.1940.

Кстати, похоже, что ребят выпускали в войска не одновременно, а отдельными партиями и даже персонами. Возможно, по запросу из частей. Тогда становится понятно, отчего в 272 иап направили сразу троих – полк ведь только формировался, ему нужны были лётчики.

Воинское звание: мл. лейтенант. Воинская часть: 197 истребительный авиационный полк. И, кстати, звание младшего лейтенанта получил только в 1943 году. До этого, значит, был сержантом?

И вот тут – засада: в учётной карточке стоит, что закончил человек в 1942 году Чугуевскую военную авиашколу пилотов.

Провал нашего поиска? А пожалуй, что и нет! Смотрим. Разные адреса – первое. Один – член ВКП(б), другой – ВЛКСМ. Оба, правда, младшие лейтенанты, но, немножко зная историю войны, я не могу себе представить, чтобы за два года военных действий боевой лётчик-сержант не поднялся хотя бы до мамлея. Логичнее предположить, что пилот и в самом деле вышел только в 1942 году из Чугуевской школы. А на следующий год за успехи в боевой и политической получил ожидавшуюся звёздочку на погон.

Вывод: перед нами два человека. Обычный баг для такого большого архива как ЦАМО. Тем более что Соколовых в России много…

Ну и главное: "наш" Соколов, с Матросской Тишины, был убит в воздушном бою 15 апреля 1944 года. И остался не похороненным.

Наконец, Малышев Т.Н. не обнаруживается, как ни менял я условия поиска. То есть Малышевых много, конечно, но именно чтобы Т.Н. и чтобы служил в истребительном авиаполку – таких не обнаруживается. Может быть, позднее найдётся или кто-то подскажет, кто прочтёт эти заметки.

Глава 4. Братья

Когда Александр ушёл в лётчики, два других брата, погодки 1926 и 1927 годов рождения Женя и Толя ещё учились в школе. Правда, после "смены специализации" прежнего учебного заведения теперь им пришлось перейти в только что отстроенную – в 1938 году открывшуюся – школу №12 в Старомонетном переулке. Это тоже рядом – метров триста в сторону Канавы, как местные всегда называли Обводной канал.

Школа №12 сегодня. Уже не школа, а учебно-теоретический корпус Медико-стоматологического университета.

Школа была крепкой, по-настоящему глубоко общеобразовательной. Одна из крупнейших в тогдашней Москве – 40 классов и более полутора тысяч учащихся! Но несмотря на такое количество – а также благодаря жёстким порядкам, что были заведены директором школы Василием Семёновичем Макаровым, - учили здесь хорошо. Так что, например, моему отцу, который всего-то шесть классов в ней успел пройти, хватило потом закваски знаний, чтобы поступить в технологический вуз после аж семи лет службы во флоте. Высокой грамотностью отличался и его брат Женя. На Академию КГБ хватило. Хотя он тоже до войны полного среднего образования получить не успел.

Если б тогда дозволялось понятие о престижности школ, то к ней этот термин, на первый взгляд подходил более чем. Из её окон был виден Дом правительства. Именно так, а никаким не "Домом на набережной" его называло тогда население Москвы. И уж Замоскворечья – точно. Сам слышал это в шестидесятых годах, когда жил у бабушки с дедушкой. Тем более что здание официально и называлось "Дом ЦИК и СНК СССР".

А вот модное ныне поименование "Дом на набережной", что ему присвоил писатель Юрий Трифонов и с нелёгкой руки которого оно и вошло в массовый оборот, возникло понятно почему. Думаю, так оказалось просто идеологически выгоднее потомкам тех правителей, что в нём жили, ставшим в большинстве своём ярыми разоблачителями сталинских репрессий. Одно дело, понимаете ли, когда их папок-дедок чёрные воронки из некоего "дома на набережной" увозили. Другое – когда увозили они обитателей правительственного гнезда. Которые, собственно, коллективно и выстроили тот режим, когда высших сановников государства могли по ночам из собственных квартир выхватывать. И через некоторое время финально благодарить за всё содеянное на полигоне Коммунарка. Говорят, до 700 человек из этого дома были премированы таким образом. И если ты сегодня – статусный либерал, тебе как-то стрёмно признавать, что в дедах у тебя или высокий партийный чиновник, или высокоранговый НКВДшник. И увозили его ночью не за то, что с преступным режимом боролся, а лишь потому, что в их крысиной борьбе победила группировка другого "крысиного короля".

Насчёт того, ходили ли в 12-ю школу дети партийно-государственной элиты, ничего сказать не могу – надо проводить серьёзное расследование, в котором я особого смысла не вижу. По той причине, что это очевидно: в непосредственной близости располагались тот самый "Дом правительства" на Серафимовича, 2, угловой дом на Большой Полянке, 1/3, где больше артисты селились, в частности, из Большого театра (по 500 тысяч рублей за метр стоимость жилплощади сегодня), а также дом рядом, на Большой Полянке 3/9 (тут техническая элита жила, например, оружейный конструктов Фёдор Токарев) и, наконец, "Дом писателей" в Лаврушинском, 17 (тут вообще не перечислить знаменитые имена - Б. Пастернак, В. Катаев, А. Барто, М. Алигер, И. Ильф и Е. Петров, В. Каверин, М. Пришвин, К. Паустовский…).

Однако при всём том "престижность" именно указанного рода для той школы была не характерна. Не знаю, как было дело в других, где учились отпрыски советских элит, но вот в 12-й, как заверял отец, были все равны. И, по его убеждению, по той причине, что в обществе главенствовала сама идеология равенства. Наверное, будущий великий артист Алексей Баталов жил в семье своего отчима писателя Виктора Ардова и посытнее Жени и Толи из Большого Толмачёвского переулка, но, что называется, пальцы не гнул. Более того: хотя дружить и не дружили – всё же разницу в общественных стратах никуда не денешь, - но приятельствовали. И достаточно хорошо, чтобы не только отец помнил, как они с Баталовым "за одной партой сидели", - оно и понятно, коли твой школьный приятель известный артист, - но и Баталов его вспомнил, когда на одном из приёмов в Париже, где работала в начале 2000-х моя сестра, она задала ему соответствующий вопрос. Вопрос получился, что называется, проверочным, но да, подтвердил Алексей Владимирович, уточнив только, что приятельство то было до войны, когда учились они ещё в той школе, что напротив Третьяковской галереи.

Ещё бы – после войны отец в школу уже не вернулся. Он так и остался служить до 1951 года на Балтийском флоте: солдатам и матросам срочной службы служба на войне в этот срок не засчитывались. Так что отвоевал – будь добр отдать почётный долг Родине ещё разок, как положено по закону о воинской обязанности…

Кстати, в сторонке стоит отметить, что в школе Алёша Баталов считался страшным разгильдяем. И настолько отставал по физике, химии и математике, что родители ему нанимали репетиторшу. Зато уже тогда это был актёр действительно от Бога с самого детства. Он прекрасно играл перед товарищами сценических персонажей и пародировал знаменитых артистов. Прямо в школьном туалете, использовавшемся под курилку.

Правда, всего этого отец уже не видел: эти воспоминания о Баталове относятся ко времени уже после войны, когда тот вернулся из эвакуации, а отец, как уже сказано, остался в армии. Точнее на флоте – но всё с теми же шестью классами образования, что успел получить до войны.

Дядя Женя тоже в школу не вернулся. Ибо тоже задержался в армии.

Поначалу ему, можно сказать, повезло: его, как и всех, кого положено было, призвали в армию, но уже в военкомате определили не в действующие войска, а на военное производство. Оказывается, было и такое в условиях острейшей нехватки рабочей силы: во второй уже половине войны, когда перестали платить полками за день выигрыша во времени и терять целые фронты в окружениях, новое пополнение распределяли уже не только в относительно насыщенные людским составом дивизии и армии, но и по заводам, ковавшим оружие.

Сегодня трудно сказать, что было лучше. Нет, в самом деле, несмотря на очевидность постановки вопроса, лучше ли жить под постоянной угрозой гибели или же без таковой. Но именно дядя Женя как раз на неочевидность такого выбора и указал как-то в одном из наших доверительных разговоров. На фронте ещё неизвестно, убьют или не убьют. Зато жизнь сытная – во второй половине войны солдат кормили весьма даже неплохо по тем в принципе голодным временам. Но – именно на фронте. Стоит почитать воспоминания участников войны, так в них практически единодушно рассказывается о том, как жутко голодно было в запасных полках. И народ из них рвался на фронт с радостью, потому что там – кормили…

И всё же это были – солдаты. А в гражданском тылу было настолько голодно, что, к примеру, от дистрофии едва не умерла жена будущего ближайшего соратника Игоря Курчатова и "отца" советского атомного подводного флота Анатолия Александрова. А жена его родного брата Бориса, тоже видного учёного, так и умерла – от голода! И не в блокадном Ленинграде, а в Казани, в эвакуации!

И вот в таких примерно условиях, на полном казарменном положении, под полной военной дисциплиной живут и трудятся солдаты-недосолдаты, не получающие зарплаты, не имеющие возможности подкормиться ни с рынка, ни даже воровством, ибо нет для них увольнений в город! Нет, три раза в день их, конечно, кормят, как то уставы и приказы требуют. Но – как кормят? Да так, что, по словам дяди Жени, все они, эти солдаты-рабочие, просто мечтали о переводе на фронт!

И в конце концов дядя Женя туда угодил. После завода. В сапёры. Или, как ныне принято говорить на профессиональном языке, в контр-минёры. Работать на разминировании тех миллионов мин, что остались на полях России. Так что да, получилась для него война после войны. И тоже требовавшая и бравшая свою кровавую дань.

Вот в такой армии и задержался Женя Цыганов, так и не смогший вернуться в школу в свой законный восьмой класс.

Кстати, и брат его, мой отец, тоже вернулся с флота с теми шестью классами, что успел получить в школе №12 до войны.

Дело в том, что в 1941 году новый учебный год в школах Москвы просто не начался. Вполне естественно: 1 сентября наши войска дрались с врагом под Смоленском, правый фланг Западного фронта был разгромлен, и немцы энергично продвигались на восток. И хотя как раз в этот день четыре армии Западного фронта начали контрнаступление в ходе Духовщинской операции, на деле мало что дало в стратегическом плане. Хотя немцев удалось в известной мере обескровить и остановить, а в ходе Ельнинской операции даже потеснить назад, Красная Армия в ходе Смоленского сражения потеряла последние полнокровные механизированные корпуса и, возьму на себя смелость это утверждать, - вообще последние кадровые войска. Далее немцам противостояли уже части, сильно разбавленные новым и плохо подготовленным пополнением, растерявшие значительную часть тяжёлого вооружения, возглавляемые потерявшими голову командирами. Если и перед войною Красная Армия представляла собою не столько армию, сколько ополчение по устройству, духу и организации, то теперь она стала ополчением по факту: с лёгким вооружением, с выбитым профессиональным командным составом, с фрагментированной системой снабжения. Попытки перехватить стратегическую инициативу эта армия-ополчение оставила надолго – до декабря 1941 года, а Москву начали с сентября эвакуировать уже массово…

В этих условиях было, понятно, не до нового учебного года. Тем более что и многие школы были обращены в госпитали и другие нужные армии объекты. Лишь в декабре 1941 года, когда стало ясно, что Москву не сдадим, при 32 школах города открылись так называемые консультационные пункты для учащихся седьмых-десятых классов. Нечто вроде памятной по ковиду удалёнки, только на той информационной и организационной базе. Три раза в неделю учителя по два часа давали консультации на предмет дальнейшей самостоятельной подготовки учеников, а потом те сдавали зачёты и экзамены. Но это, понятно, было нечто, даже до понятия паллиатив не дотягивающее: в более чем четырёхмиллионном городе по этой системе обучалось всего менее 15 тысяч человек.

А остальные? Остальные, надо полагать, уехали в эвакуацию. Во всяком случае, семьи Цыгановых это коснулось точно. Вот только ей пришлось разделиться. В ходе начавшейся ещё в июле 1941 года эвакуации из Москвы вывозили заводы-фабрики-институты, вообще производства с их работниками и сотрудниками, но – не все. Завод, на котором работал Тимофей Петрович, как обсуживавший фронт, оставляли в городе. Соответственно, оставался с ним и дед. А вот жену-домохозяйку с двумя младшими сыновьями он отправил в родные места – в Еромчино. Где все трое и стали работать в колхозе.

* * *

Именно сюда, в Еромчино, лётчик Александр Цыганов отправил 30 апреля 1942 года то своё последнее письмо со словами: "Сегодня или завтра улетаю на фронт. Адрес сообщу". Это можно понять из его приветствия, где он не упоминает отца. Оно и понятно: Тимофей Петрович в это время работал в Москве на оборонном предприятии.

Так, раздельно семья провела два года – с осени 1941-го до осени 1943 года, когда Мария Семёновна с двумя сыновьями вернулись домой на Большой Толмачёвский.

Вскоре дяде Жене и пришла повестка в военкомат. В полном соответствии с постановлением Государственного Комитета Обороны № ГОКО-4322сс от 13 октября 1943 года "О призыве на военную службу призывников рождения 1926 г.".

В нём излагалось решение ГКО "призвать до 15 ноября 1943 г. на военную службу всех граждан мужского пола, родившихся в 1926 г. (включая и находящихся на территории, освобожденной от противника) независимо от места работы и занимаемых должностей, за исключением рабочих предприятий НК Боеприпасов, НК Вооружения, НК Минометного вооружения, НК Авиационной промышленности, НК Танковой промышленности, НК Угольной промышленности, НК Нефтяной промышленности, НК Черной металлургии, НК Цветной металлургии, НК Электростанций, НК Электропромышленности, НК Тяжелого машиностроения, НК Станкостроения, НК Путей сообщения, НК Морского флота, НК Речного флота и Главсевморпути, имеющих квалификацию 3 разряда и выше".

Правда, оговаривалось, что эти призывники не пойдут все и сразу на фронт, а заменят собою рядовой и сержантский состав "Дальневосточного фронта - 100.000 человек, в войска Забайкальского фронта - 35.000 человек, в войска Закавказского фронта - 30.000 человек, в войска ПВО - 30.000 человек, а всего - 195.000 призывников 1926 года рождения". А заменят потому, что соответствующие контингенты уже обученных и послуживших солдат и сержантов как раз и были направлены в действующую армию.

Разумно, в общем. Как разумен и следующий пункт:

"б) остальных призывников 1926 года рождения сосредоточить в запасных, учебных частях и спецшколах, установив для них шестимесячный срок обучения, запретив кому бы то ни было досрочное использование их на укомплектование частей действующей армии".

Вероятно, эти положения и сыграли свою роль в том, что дядя Женя вместо фронта попал на военный завод. А потом, отработав, скорее всего, эти самые полгода, - в сапёры. А вот дальнейшая судьба его сложилась очень интересно.

После работы в заводе и войны после войны в качестве сапёра он попал в поле зрения МГБ. Нет, в хорошем смысле слова: ему предложили пойти во внешнюю разведку.

Получилось всё просто и бытово. В конце сороковых – точно уже не помню, то ли в 1947-м, то ли в 1948 году – дядя Женя пришёл на дембель домой. Зависая во вполне понятной, немного эйфорической, немного заботящей неопределённости послеармейской гражданской жизни, некоторое время бывший сапёр шатался без дела, просто встречаясь с друзьями и прежними приятелями по довоенной жизни. И как-то один из них позвал его к себе, в своё учреждение.

А оным учреждением был так называемый Комитет информации при Совете Министров СССР, который с 1947 по ноябрь 1951 года включал в себя под руководством В.М. Молотова всю внешнюю разведку – и политическую, и военную. Просто так по годам подходит, потому что в начале 1950-х годов дядя Женя уже работал в Германии. Ну, быть может, он пришёл уже в МГБ, куда в 1951 году была возвращена внешняя разведка.

Двинулся там дядя Женя не по стезе штирлицев, а по линии технической разведки. Например, - это было в одной из длительных командировок в одной из европейских столиц – подъезжал на незаметной машинке в окрестности американского посольства, наводил на его окна приборчик особый и записывал на аппаратуру то, о чём говорят внутри дипломаты янки. Или ещё что-нибудь из похожего делал.

Подробностями он не делился.

Первая загранкомандировка, где он и первое офицерское звание получил, тоже образовалась как-то… бытово. В Управлении дядя Женя познакомился с очень милой - и до глубокой старости, даже за девяносто, оставшейся очень милой и симпатичной - женщиной.

Тогда девушкой, понятное дело. По имени Юлия. Тоже, кстати, немало пережившей в войну – и эвакуацию, и бомбёжку, и заботу о чужом ребёнке, которого его мать в последний момент всунула в руки двенадцатилетней девчонке. Почему так поступила – уже и не выяснить. Осень 1941-го. В Москве паника. Возможно, та женщина не могла эвакуироваться по какой-то причине. И решила спасти хотя бы дитя, буквально подкинув его в поезд, который увозил эвакуированных. Только и проговорила горячо: "Я вас найду". Не нашла. А ребёнка потом у девочки Юли, которая сама теперь должна была жить в интернате, забрали, конечно. В детский дом отправили.

Ну а когда тётя Юля после войны встретилась с дядей Женей в своём учреждении – а она работала в МГБ секретаршей (кстати, вполне запросто пришедшей туда "с улицы" в поисках работы, как в какую-нибудь контору) – то они сразу понравились друг другу. Поженились. А Юлия – было это в 1951 году – была уже назначена в командировку в Германию. И начальство незатейливо решило: раз уж муж есть, пусть и муж с нею едет, пусть он и не готовился в разведчики.

В Германии дядя Женя показал себя как очень полезным, так и очень надёжным сотрудником. Подробностей приводить не буду – да он и не рассказывал, - но из общей канвы того, что он рассказывал о том периоде, можно было твёрдо уловить: в те годы и на той территории шла настоящая война разведок СССР и Запада. Прежде всего, США и Англии. Вот не могу сказать, было ли уже тогда заключено негласно действовавшее в семидесятых-восьмидесятых года соглашение, что разведчики противника друг друга не убивают, но в начале пятидесятых в Германии оно точно не действовало. Война была тихой, но жестокой и кровавой. В ней теряли своих и хоронили их, и роняли в гневе и ярости: "Мы отомстим!". И уезжали потом на родину, будучи поскорее отозванными начальством после таких слов…

Начальство почему-то старалось унять, не допустить такого развития событий.

Примечательно, что в той германской командировке дядя Женя и школу закончил, получил, наконец, среднее образование. Надо полагать, не один он был такой в те годы, из-за войны недоучившийся, раз в Карлсхорсте, где они жили, была организована вечерняя школа.

При этом начинал как простой техник – не было ведь ни образования достаточного, ни, понятно, звания, - а завершил карьеру полковником Первого главного управления КГБ СССР.

После Германии были ещё командировки. Поработал дядя Женя и во Франции, и в Японии, и в Америке, и в Англии, и в Индии, и ещё в паре десятков стран. А из, казалось бы, мирной и спокойной Швейцарии дядя, молодой ещё вернулся буквально с седыми висками. Просто один растяпа позабыл прислать машину в назначенное место. "А я стою, жду, - вспоминал позднее, уже на пенсии, Евгений Тимофеевич. – И держу при себе портфель, полный секретных документов. А рядом полицейские ходят, приглядываются: лицо-то у меня русское-русское, и вообще на местного не похож". В итоге ушёл он. Растворился в толпе. Добрался до посольства, сдал документы. Растяпу того – а может, и предателя начинающего – немедленно в Москву отгрузили, где из органов с волчьим билетом и уволили.

Видать важные были документы те…

Любопытно, что в разведчицкой карьере дяди Жени случился ещё один эпизод, что называется, "на грани". И тоже с портфелем.

Это когда я приезжал к ним с тётей Юлей домой, будучи уже тоже взрослым, под полтинник лет, солидным директором издательства, он делился некоторыми эпизодами. Думаю, они уже не были секретными, раз он это позволил себе их озвучить, но всё же перескажу. Без имён и деталей, но кто захочет, два и два сложит.

Так, однажды дядя Женя реально спас одного нашего, ныне широко известного, разведчика-нелегала от провала. На того, в публичной своей жизни известного бизнесмена, обратила внимание контрразведка одной из европейских стран. Причём именно тогда, когда разведчик получил от своего информатора портфель с компрометирующими документами по военно-морской базе противника. Тот информатор был уже на подозрении, потому как засветился своей жизнью не по средствам, слишком вольно тратя гонорары от советской разведки.

И вот наш нелегал, заметив нездоровый интерес к себе, оторвался на какое-то время от слежки, позвонил по специальному тревожному, но для внешних наблюдателей совершенно невинному, конечно, номеру и попросил о помощи. К нему был послан дядя Женя, который забрал "горящий" портфель, заменив его таким же, но с вполне надёжными бумагами, и повёз его в советское посольство. На метро. А иначе – никак: за каждой машиной из посольства, разумеется, следила наружка супостата. Как вспоминал, почитай, даже через полвека передёргивая плечами, дядя Женя, это было то ещё леденящее позвоночник ощущение: просто так ехать в чужом метро, беззаботно держа в руках портфель, набитый шпионскими документами…

Но всё обошлось. И разведчик наш продолжил свою очень успешную работу, пока не спалился через несколько лет в похожей ситуации – опять-таки при передаче секретных документов от того же информатора. Только к тому времени этого информатора уже полностью сдал перебежчик из польской разведки, так что за тем следили уже вполне осознанно и профессионально.

Вообще, если бегло проследить историю разведки – хотя бы нашей, советской, - то можно обнаружить, что именно на передаче секретов и подрываются чаще всего агенты. Но это уже вне темы этих воспоминаний.

И, кстати, в позднейших мемуарах этого советского разведчика упоминался тот случай. Иносказательно, конечно, но слова про "одного нашего сотрудника", который помог выпутаться из опасной ситуации , там были.

Дядя Женя работал, кроме того, в разных других странах, в долговременных и кратковременных командировках. Что-то делал в Ливане в 1985 году. Не говорил, что именно, но можно отметить совпадение сроков той командировки с беспрецедентным для тех времён событием, когда палестинцы устроили киднэппинг нашим дипломатам.

Ну, как палестинцы? Формально – "Хизбалла", она же "Хезболла" в иранском произношении. Но из прослеженных переговоров лидера Организации освобождения Палестины Ясира Арафата, надёжно, как казалось, прикормленного нами, выяснилось, что он не только был в курсе событий, но и лично распоряжался не отдавать наших дипломатов до его особого распоряжения.

Вкратце дело было так.

Ливан уже долгое время раздирала совершенно зверская гражданская война. Густо замешанная на религиозном и национальном вопросе. В этом бурлящем вареве бешено крутились палестинцы, неизменно приносившие бунты и войны в те страны, которые давали им приют. Кстати, гражданская война в Ливане и началась 13 апреля 1975 года с попытки убийства палестинцами одного из лидеров ливанских христиан Пьера Жмайеля-старшего.

Если точнее, то началось всё с оскорбительных насмешек группы боевиков ООП над христианами, которые в церкви собственного христианского квартала Айн-эль-Раммана проводили обряд крещения сына одного из активистов христианской партии Катаиб. А там – слово за слово, горячие палестинские парни открыли стрельбу, сами же получили в ответ один труп, сбежали, приехали снова уже на нескольких автомобилях и открыли уже массированную стрельбу по христианам. Опять получили ответку и опять бежали, но события пошли нарастать как снежный ком: уже в следующие три дня погибли сотни людей в ходе вооружённых столкновений между христианами, палестинцами и примкнувшими к последним ливанскими мусульманами, прежде всего, шиитами и коммунистами.

Добавляли огоньку также израильтяне и сирийцы.

Вот последние как раз – как подозреваю, с одобрения, а то и по команде Москвы – к сентябрю 1985 года достаточно успешно замиряли ливанские территории, на которые вводили свои войска. Примечательно, но едва ли так парадоксально, как кажется на первый взгляд, самые ожесточённые бои сирийские подразделения вели как раз с мусульманскими группировками и палестинцами. И вели их, как сказано, достаточно успешно, так что в сентябре 1985 года положение ливанских мусульман и палестинских отрядов стало практически безнадёжным.

Заодно, кстати, можно заценить реальную боеспособность всех этих ООП, "Хизбалл", Прогрессивно-социалистических партий, ФАТХов и так далее. В ходе нынешних боевых действий в Сирии мы все отчётливо увидели, насколько рыхлое и слабое формирование представляла собою Сирийская арабская армия. По сути, это было и частично остаётся и сегодня просто феодальным ополчением. Несмотря на всю гигантскую работу наших военных инструкторов на приведение этого войска в современное состояние. В семидесятые-восьмидесятые годы было то же самое, если не ещё хуже. Недаром все эти арабские армии израильтяне били, как уток.

И вот это вот феодальное ополчение мордовало тех якобы несгибаемых палестинцев, как школьный хулиган очкастого ботана.

Да, но причём тут мы и наши дипломаты? И мой дядя Женя?

А при том, что эти несгибаемые борцы против израильской оккупации решили бороться с сирийской оккупацией чужой страны требованием к СССР надавить на Сирию, чтобы та вывела войска. Ну не воевать же с мощными сирийцами щирым палестинцам? Больно же может быть!

А чтобы требование было воспринято Москвою всерьёз, 30 сентября 1985 года боевики "Хизбаллы" похитили четырёх наших дипломатов. При этом одного из них, секретаря консульского отдела Аркадия Каткова, убили. Тот – похоже, истинно советский человек, привыкший к обеспечиваемому государством зонтику безопасности, и не помышлял, что по нему реально могут стрелять какие-то боевики. А потому крикнул: "Бежим!" и рванул прочь. Против четырёх автоматов это была попытка так себе. Хотя боевики те, похитители, бойцами были куда как не ахти: в Каткова с нескольких шагов попали всего одной пулей, и то в ногу. Впрочем, ему хватило. Никто за его раной ухаживать не стал, так что вскоре началась гангрена, и тогда парня просто пристрелили. Чтобы не возиться.

Вот когда тело дипломата нашли изрешечённым пулями и выброшенным около разрушенного стадиона в Бейруте, прежнее офигение руководства СССР – ну как так-то, дружественные нам палестинцы, которых мы кормим и вооружаем, похищают наших дипломатов?! – сменилось гневом и яростью. Вы! На кого руку подняли?! На советского гражданина!?!

Оно и так-то никто ровно на заднице не сидел сразу после похищения. ЦК, МИД, военные работали по своим каналам, устанавливая обстоятельства, связи и персоны. Ну а Первому главному управлению КГБ СССР приказали заняться непосредственным освобождением заложников. Возглавил операцию один из начальников дяди Жени.

Ещё раз: что конкретно делалось, он не рассказывал, как и вообще помалкивал на эту тему. Просто совпадают время и место. Так что об освобождении наших дипломатов я больше знаю из открытых источников, нежели из его слов.

Хотя и тут тоже немало вопросов. Ныне участие в операции приписывается и ливанцам - Прогрессивной социалистической партии Ливана, а также коммунистам, и резидентуре КГБ в Бейруте под руководством полковника ПГУ Юрия Перфильева, и отряд спецназа КГБ "Вымпел", и негласным специалистам из ЦК КПСС – были, по слухам, там такие тихие группы, что-то вроде собственного, отдельного от всех остальных, спецназа. С Гражданской войны ещё сохранились, когда у ЦК ВКП(б) своя вооружённая гвардия имелась. Такие особые боевые отряды ЦК, наряду с ЧК, с частями особого назначения, всякими прочими структурами. Личный резерв партии.

В этой мешанине только очень немногие, поди, знают, кто именно "исполнил" бандитов. Так, Перфильев, ссылаясь на "наши специфические методы", сводил картину в основном к воздействию на, как он называл, "заказчика похищения", лидера ливанской части "Хизбаллы" шейха Мухаммада Фадлаллу. Дескать, пригрозил тому, что СССР как великая держава близок к тому, чтобы потерять терпение. Отчего во время учений какая-то бракованная ракета может вдруг отклониться от заданной траектории и упасть на священный для шиитов город Кум в Иране, из которого, кстати, вещает их духовный лидер аятолла Хомейни. И через два дня заложники были освобождены.

Те, кто имел отношение к "Вымпелу", рассказывали несколько другое. Мол, приехали десять спецов, и сразу же "нежданно-негаданно вдруг странным образом" стали погибать ближайшие соратники Арафата, а также вождя неведомой дотоле группировки "Силы Халида бен аль-Валида" Имада Мугния по кличке Гиена и по совместительству - личного охранника председателя Организации освобождения Палестины Ясира Арафата.

Дальше процитирую описание, кто это такой: "Расстрелял немало христиан, живших рядом с его родными местами в Южном Ливане. Политика Арафата лишь раздражала Гиену. Примкнув к "Хезболле", он в апреле 1983-го взорвал консульство США в Бейруте: тогда погибли 63 человека.

В 1985-м похитил резидента ЦРУ в Ливане полковника Уильяма Бакли и назначил выкуп за его освобождение. Американцы передали Гиене 200 тысяч долларов, а через некоторое время Имад Мугния поместил в одном из изданий экстремистов фотографию Бакли - вернее его трупа. А еще он уничтожал мирных жителей Израиля. Взрывал казармы французских и американских миротворцев в Ливане - число жертв исчислялось сотнями. Вот с кем схватились и кого одолели наши разведчики вместе с друзьями в сентябре 1985-го в Бейруте". (Николай Долгополов, "Российская газета" 22.07.2020).

Да. А потом просто сторонний ребёнок принёс Гиене записку с предложением тому выбрать самому следующую жертву среди своих приближённых. Тот, поняв, что с тем же успехом он может выбрать себя, сдался и заложников освободил.

Наконец, есть источники, которые рассказывают, будто злодеев убедили в их неправоте трупы их родственников, во ртах которых торчали собственные гениталии. Но тот же Юрий Перфильев в интервью Николаю Долгополову в газете "Труд" 27 июля 2000 года эти версии отрицал:

"Будто мы кого-то резали, "фаршировали"? … Такого не было. … Определенные силовые акции проводились с нашего, разумеется, согласия со стороны друзей из Прогрессивной социалистической партии. … Правда, в первый же день после захвата в ходе контроля автотранспорта был - я подчеркиваю - случайно убит брат одного из организаторов похищения. Но к тому моменту ни единого имени похитителей мы еще не знали. Однако легенда зародилась"…

Трудно сказать, действительно ли искренен был в этом месте отставной уже к тому времени разведчик. Верить в наше время нельзя никому, говаривал незабвенный Леонид Броневой в роли Мюллера в "Семнадцати мгновениях весны". Даже самому себе. Я бы добавил к этим бессмертным словам только одно: но разведчику нужно верить ещё меньше. Хотя бы и отставному. Но вот намёк на "определённые силовые акции" со стороны "друзей" подтверждается рядом других источников. Как и про "случайное" убийство брата одного из организаторов похищения.

По этим данным, "ливанскими друзьями" действительно совершенно случайно был убит этот человек. И также вроде бы и один из похитителей. Случайность, однако, сработала на нас, превратившись в передаче в действия безжалостных и беспощадных "русских из КаГэБэ". И на тех же ливанцев из Прогрессивной социалистической партии ссылаются, когда рассказывают о судьбе отдельных родственников похитителей. С которыми "люди из ливанской группировки, нас поддерживавшие, были с ними не жёстки, а жестоки". И про обезображенные голову и "некоторые нижние части тела" тоже говорится. И про приколотую к одежде бандита записку с предупреждением, что если русских не освободят, то так же покончат и с другим родственником Гиены.

И очень трогательно, с этаким ковырянием ножкой пола, в рассказе том подчёркивается: "Советские, российские чекисты такими методами никогда не пользовались". Да-да, верим, верим…

В общем, как говорится, дело ясное, что дело… Нет, не тёмное. Ясное. Ведь не важно, кто в конце концов исполнил бандитов (а Гиену в 2008 году тоже подорвали в автомобиле). Главное, что их – исполнили, заложников – освободили, а СССР тогда, уже на излёте своей всё же великой биографии, получил новую дозу уважения и боязливого пиетета. Правда, одну из последних. После этого была ещё гордость за вытеснение оборзевших америкосов из наших территориальных вод в Чёрном море, когда два советских корабля наваливались на гораздо более массивные и сильнее вооружённые американские суда – сторожевые кораблики водоизмещением 3200 и 1140 тонн против ракетного крейсера класса "Тикондерога" (9800 тонн) и эсминца (8000 тонн).

То был ещё не развернувшийся полностью Горбачёв и ещё не обезглавленные им КГБ и Министерство обороны. С 1987 года поводов для национальной гордости уже не появлялось. Не только того же уровня, о чём тут шла речь, а – вообще.

Зато каяться начали знатно…

Умер дядя Женя в 2014 году, немного не дожив до своего 90-летия. И его сослуживцы, ученики и товарищи на похоронах говорили, чувствовалось, отнюдь не ритуальные похвалы покойному…

* * *

Третий брат, Толя, мой отец, пошёл на фронт добровольно. В 16 лет. Со второй попытки – сперва осенью 1944-го его отправили домой как уж слишком молодого. Да, с 1943 года начали призывать 17-летних. Но более юных разворачивали на пороге военкомата.

И отец поступил учеником токаря в инструментальный цех завода "ВАРЗ". Явно дед туда пристроил. По блату. Такой вот "блат" – на пост рабочего устроить…

Кстати, забавно, но через много лет та же история построилась уже и со мною. Когда сразу после школы я не поступил на биофак МГУ, а в инъяз (такой вот разброс интересов был, да) меня не взяли из-за не слишком лестной характеристики из школы, я пошёл работать в Центральный телеграф. Такой был у нас учебно-производственный комплекс в десятом классе – на телеграфистов нас там готовили. Никто в итоге не пошёл по этой профессии, а мне вот пригодилось.

Однако уж больно женский коллектив там работал, в телеграфе. Нет, ничего плохого, но когда ты один сидишь в громадном цеху среди различного возраста тёток, то всё равно чувствуешь себя неуютно. И когда я как-то в минуту откровенности поведал об этом отцу, тот мне тоже оказал зачётный блат: устроил в завод. Через друга своего по вечерней школы Мартынова (забыл, как звали).

Такая вот семейная традиция сложилась: сыновей своих отцам в пролетарии устраивать…

Но вернёмся в 1944 год.

Отец по-прежнему хотел мстить за брата Шуру. И снова направился в Москворецкий райвоенкомат в том же октябре 1944 года. Всё равно, мол, до нужного призывного года ему осталось два месяца: пока то да сё – уже и исполнятся заветные 17 лет.

День рождения у него – 21 декабря.

И вот тогда в военкомате как-то то ли передумали, то ли прониклись его повторной просьбой отправить на фронт, - словом, не проработав в заводе и месяца, он был призван в Советскую (да, так и написано в его трудовой книжке: не в Красную, а в Советскую) армию. С 30 октября 1944 года он был зачислен в её ряды. И закончил службу, как уже говорилось, только 14 мая 1951 года.

В соответствии с нормами, указанными в постановлении ГКО № ГОКО-4322сс и подтверждавшимися далее, - то есть не бросать в огонь неподготовленных призывников - направили его сперва в учебное подразделение. Точнее, в морскую учебку Балтийского флота в Кронштадте.

Учебка Балтфлота располагалась в Кронштадте. На портале "Память народа" указывается, что это был 1-й Балтийский флотский экипаж. Не очень понятно, поскольку там же указывается, что 1-й БФЭ просуществовал до 5 ноября 1944 года. Но это, впрочем, неважно. Что-то там всё равно оставалось, раз отец учебку закончил.

Вспоминал он о ней немного. Было несытно – да. Молодые мальчишки с соответствующими развлечениями – да. Например, "велосипед" устраивали, втыкая спящему товарищу спички меж пальцев ног и поджигая их. Претензии на особую роль со стороны учеников Соловецкой школы юнг, которых перевели сюда. Той самой, в которой знаменитый писатель Валентин Пикуль учился. По документам судя, это были вообще пацаны 1928-го, а то и 1929 года рождения, но пытались задирать носы. Понятно: они уже чему-то научились, имеют уже морские специальности, иные повоевать успели, а кое-кто вообще уже с медалью – и кто рядом с ними какие-то кильки гражданские? Но про какие-то серьёзные трения отец не упоминал. Так, лёгкие мальчишеские "царь-горы" в условиях жёсткой казарменной дисциплины.

Здесь отец и учился до 2 февраля 1945 года, когда его выпустили со специальностью минёра во 2-ю бригаду траления КБФ. Вот в таком лихом - ну, почти, - виде:

А с другом этим его мы с отцом встречались в Москве в шестидесятых годах. В смысле, он встречался, а я при нём был. А фамилия этого папкиного друга была - Сорока. Или, быть может, Сороко. Но всё равно - смешно было. Оттого и запомнилась и фамилия, и та встреча.

Соответственно, далее отец служил на тральщиках. По рассказам отца, это были небольшие кораблики. В основном, проекта 253Л и 253ЛП. То есть водоизмещение катера: от 126,7 тонн до 141.3 тонн у проекта 253ЛП. Габариты – с пару сараев: длина 38 м, ширина 5,7 м. Но зато и осадка – а это очень важно для кораблей, задача которых ходить поверх минный полей, срезая минрепы и высвобождая смерть за кормою – маленькая: всего до 1,44 метра. Вооружение – под стать: две 45-мм артустановки 21-КМ, два 12,7-мм пулемёта ДШК или "Кольт-Браунинг", два бомбосбрасывателя на 40 глубинных бомб. Ну и, разумеется, способность нести пять видов тралов, включая электромагнитные и акустические.

Экипаж от 21 до 25 человек.

К сожалению, ни одного имени тральщиков, на которых служил отец, я не знаю. Он не называл, а я как-то не сообразил спросить. Сейчас удивляюсь, как это и почему казалось неважным, но так и было. В детстве-отрочестве-юности, понятное дело, у всех у нас свои важные интересы, далёкие от интересов этих старых и затхлых "предков". Потом – своя семья, свои дела, своя карьера и своя жизнь. Не до мемуаров. А потом – у отца удар, и он на двадцать лет, до конца жизни, почти потерял речь. Уже и захочешь расспросить – а всё…

Но и это, наверное, неважно. Важно, что ему, как и брату, досталось побывать на войне после войны. Особо плотно в боевых действиях отец поучаствовать не успел: пока Балтика освободилась от льда, бои шли уже в Германии. Так что захватил он только последние сражения войны – у Лиепаи и Свинемюнде. И то, понятно, не на острие атаки – тральщик ведь не торпедный катер. Но вот путь к местам боёв для тех же катеров и больших кораблей среди минных полей расчищали именно тральщики.

А весною 1945 года Балтика была насыщена ждущей смертью сверх всякого воображения. Только в Финском заливе всеми воюющими сторонами было установлено 51 600 мин и 12 700 минных защитников – то есть тоже мин, только предназначенных для охраны своих больших и более смертоносных подружек. Расчистить всё это было настолько сложно, что Наркомат ВМФ в декабре 1945 года ограничился постановкой довольно скромных задач по тралению на 1946 год: открыть большой корабельный фарватер от Кронштадта до Хельсинки и Таллина и далее от Таллина до выхода в Балтийское море, а также открытие фарватера через Ирбенский пролив и открытие для плавания южного входа в порт Либава.

Вторая очередь касалась открытия фарватера от Свинемюнде до английского фарватера Треллеборг-Датские проливы и входа в порт Висмар. Но это было уже полегче, так как на юге Балтики не выставлялись массово, как в Финском заливе, немецкие комбинированные минные заграждения. Это которые с разнотипными минами на разной глубине, с противотральными устройствами и ловушками, защищённые теми самыми минными защитниками.

В целом работа была такая, что минные заграждения на входе в Финский залив были ликвидированы полностью только в сентябре 1949 года! И на этой работе уже после 9 мая 1945 года подорвалось 74 наших тральщика!

А всего на Балтике после войны было вытралено и уничтожено 8771 якорных и донных неконтактных мин.

Что же до Балтийского флота в целом, то именно в целом он в 1945 году повоевать не успел. Действовали в основном морская авиация и подлодки. Крупных морских операций не было. Даже датский остров Борнхольм 9 мая 1945 года был освобождён десантом численность в 108 моряков!

Отсутствие крупных кораблей при морских операциях в 1945 году, в общем, вполне естественно: пока Балтика освобождалась от зимнего льда, да пока тральщики освобождали хоть какие-то проходы в насыщенном минами Финском заливе, тут уже и немцам конец пришёл. Хотя определённый успех за ними признать можно: они успели эвакуировать приличное количество своих войск и беженцев из стремительно захватываемых советскими войска районов Восточной Пруссии и Восточной Померании. Так называемая операция "Ганнибал", когда им в течение четырёх месяцев удалось вывезти Балтийским морем более двух миллионов человек.

Впрочем, никто и не собирался оставлять немецкое население в отходящих России и Польше регионах. Так что всё к лучшему, хотя, справедливости ради надо признать, что и жестокости было проявлено немало. И, кажется, целенаправленно – чтобы немцы убегали сами.

В своё время, в самом начале 1990-х годов, когда в том числе и с моим участием была создана Инициатива дружбы жителей малых городов между Российской Истрой и немецким городком Бад Орб, не удалось довольно-таки плотно и, главное, откровенно пообщаться с несколькими ветеранами Второй мировой войны с германской стороны. Там были очень интересные типы: штрафник-истребитель танков, коммунист, прозревший в тех боях, член современной право-консервативной партии, который воевал под Истрой, а в 1992 году на грузовиках собственной фирмы организовал продовольственный конвой в ту же Истру – первый вообще в истории отношений между Россией и ФРГ.

По итогам тех бесед я написал несколько рассказов, что вошли потом в книгу "По другую стороны войны". В Германии тоже изданной.

И вот среди этих ветеранов, моих собеседников, оказалась одна старушка из дома престарелых. Она, правда, не воевала, но в полной мере хлебнула горя как раз при захвате нашими войсками Восточной Пруссии. Её рассказ тоже вошёл в ту книгу. Вот он.

Он был такой высокий, рыжий... Смешной. Я так его любила! Столько лет спустя мне уже не вспомнить, как она смеётся, любовь, - ведь с тех пор никого у меня никогда не было.

Кроме тех русских...

Все эти годы любовь для меня смеётся так, как смеялся он - белой полоской зубов на рыжем конопатом лице.

Боже, мы прожили с ним один месяц. Один лишь короткий месяц, пока Гитлер не пошёл в Россию и не забрал с собой наших мужей.

Мне потом говорили, что он был храбрым. Что был героем. Он был истребителем танков где-то под Смоленском, и заслужил какую-то медаль. Он ещё хвастался этим в письме. Последнем.

Мне потом прислали эту медаль. Какой-то железный овал с германским орлом со свастикой в когтях. Это всё, что осталось у меня от его жизни.

От нашей с ним жизни...

Он не погиб в бою. Его убили подло. Какие-то бандиты, вы их называете партизанами, бросили гранату в санитарную повозку, где его везли среди других раненых. Он истёк кровью, как мне сообщили.

Я хотела вступить в Ваффен-СС, чтобы иметь возможность уйти на фронт и там мстить русским. Но это было потом. Потому что сперва я вообще не могла ничего хотеть. Месяц лежала в бреду и лихорадке, да к тому же у меня отнялись на время ноги. Я не могла перенести эту потерю. Потерю его. Я не хотела жить.

И ещё я не могла простить.

Я не знаю слов, чтобы рассказать, в каком мраке жила потом. Без него. Я хотела верить, что он не умер.

Но мне прислали его фронтовые вещи...

А потом русские пришли к нам, в наш городок в Восточной Пруссии. Ты не поймёшь этого, ты никогда не оказывался между молотом и наковальней двух враждебных армий. Нам повезло - когда мы вышли из подвала, наш дом был целым. Но во дворе уже слышалась русская речь.

Нас было трое - мать, я и моя двухлетняя дочь. Мы сидели в верхней комнате. Точнее, сидела мать, а я лежала в постели - у меня как раз была горячка от очередной зимней простуды. Тогда были очень холодные зимы, а у нас было мало еды и топлива.

Когда по лестнице затопали сапоги, у меня оборвалось сердце. Их было четверо, страшных, хмельных и вооружённых. Первым делом они обшарили все ящики и шкафы. И я никогда не забуду, как они снимали с моей руки обручальное кольцо...

А потом срывали одежду...

И надо же, чтобы это были русские! Ненавистные русские. Убийцы моего мужа!

Мать пыталась защитить меня, но её просто ударили прикладом по голове, после чего она уже не встала. А дочка оставалась в комнате и всё видела...

Только один раз она спросила меня потом... Об этом… Почему-то перед самой смертью, когда ей становилось уже трудно дышать из-за крупа. Это было в Польше, когда нас изгнали из наших домов и переселяли в Германию. Тогда умерло немало детей, как моя Анхен. Но как больно мне даже сегодня, что ничего другого не вспомнилось ей перед смертью, кроме той сцены в нашем доме...

И я осталась одна, без родных и даже без родины, среди чужих людей. Не было ни дома, ни имущества - нам ведь всем велели убираться в двадцать четыре часа...

А Германия сама была разрушена, люди и без нас, беженцев, жили без продуктов, без денег, без жилья. В соседнем Ханау, например, после бомбардировок осталось всего три или четыре целых дома.

И мы разбирали развалины, таскали кирпичи, пытались выжить. Ты не представляешь, как тяжело это было.

А ещё почти не было мужчин. Тех, кто потом начал возвращаться из плена, кто-то уже ждал, остальные давно выбрали себе партию. Мужчины были нарасхват, а за американцами, чьи казармы в Ханау стоят до сих пор, шла почти настоящая охота. Но у меня было что-то оборвано внутри. Разорвано между двумя чувствами - так и не забытой любовью к моему мёртвому Вильфриду и так и не остывшей ненавистью к убившим его русским. И годы не лечили эту болезнь. Разве что притупляли…

Но однажды мне в руки попалась книжка, где была напечатана русская сказка. Помню, я страшно смеялась, когда её читала. Типично русское: лежит на печи бездельник, которого никто не может заставить поработать, на него сваливается чудо, и он становится в итоге царём, так и не ударив пальцем о палец. Ещё бы русским не быть такими, какие они есть, думала я, если их национальный характер начинается с такой идеи!

Но мне стало интересно. Я заказала книгу русских сказок, чтобы убедиться в своей правоте ещё раз. Или, может быть, утешить свою ненависть.

И точно: передо мной предстал целый мир дурней и уродов, которые вообще никак не вписывались в европейские понятия о цивилизации. И лень. Значительная часть сказок — поиск ей оправдания. По щучьему велению: с убийствами, разбоем, хулиганством, издевательствами. Не расставаясь с ленью.

Но всё же было что-то ещё в этих сказках, что тянуло к себе. Отстранённость, что ли… Отдалённость. Иное измерение чувств. Другое пространство мысли. Другие. Вне.

Там, вне, когда-то оказалась Россия. Почему? Не знаю. Говорят, она - особое географическое и этническое понятие. Магия. Родившиеся в ней, в России, случайно туда занесённые, - все пропитались ею.

Но читаю дальше… и от этих мыслей тоже отхожу. Да нет, думаю, в этих сказках и морали-то особой нет. Просто - другой мир. Метафора, многозвучие. Из-за спонтанности они и получаются очень сумбурными.

Сказка – это ведь иносказание с взглядом из глубины сознания. А там, внутри, такая древняя боль! И она дошла, достучалась до нас.

А ещё - жестоки сказки русские, изощрённы.

И постепенно меня заворожили русские сказки. Я однажды вдруг поняла, что мне они интересны. Мне интересны сами русские. Чью душу так же не уловить, как мораль в их байках. Не знаю, может быть, в реальности вы не такие, как в ваших книгах и сказках, но то, что я поняла из них, меня однажды начало привлекать.

Это как другой вкус ветра. Как с гор выйти к морю.

И я начала читать другие книги о России, о русских. Стала постепенно узнавать их историю. Начала пытаться представлять себе их понятия.

И увлеклась. Передо мной открылся совсем иной мир, по сравнению с тем, к которому привыкла. И кажется. Тогда я начала… Нет, не понимать его! Начала начинать понимать.

Россия безбрежна. Добро и зло, ложь и правда, подвиг и предательство - в ней безбрежны. Как просторы и снег. И кровь.

И это, если подумать, понятно. В населяющем Россию народе просто ещё нет целостности, определённости, законченности. Слёзы над бездной. Смех в пустоте.

Я... Я до сих пор не могу понять, что в вас особенного. Неуловимо, я же говорю. Как вы сами - с европейской внешностью у вас совсем не европейское мышление. И на европейский взгляд, - вообще, извини, мышление ненормальное. Из другой цивилизации. С Луны.

На протяжении сотен лет мы, человечество, - в поиске. Чего-то последнего, чего-то спасительного, на что хватает сил надеяться.

А вы, русские, это спасение просто лепите себе во все века в разных обличьях.

И знаешь, я полюбила русских. Я долго сопротивлялась этому чувству, боролась с ним. Боролась за свою любовь к моему Вильфриду. Но однажды вдруг поняла, что Вильфрид в моей душе давно сжился с русскими. Мне показалось, что если бы не война, они поладили бы и в жизни.

И во мне ушло куда-то зло на русских. Я знаю, что вам - да Гитлеру - обязана моей неудавшейся жизнью, моей сломанной юностью, моей одинокой старостью. Но, кажется, мы с Вильфридом полюбили бы вас...

Нет, мы, русские, ни в чём, конечно, не виноваты перед этой женщиной и перед её погибшим в России мужем. Мы его к себе не звали, а ответный наш приход из-под Сталинграда и Ленинграда в Восточную Пруссию просто по определению не мог не вызывать жестоких инцидентов.

Тем примечательнее свидетельство моего отца, который после войны остался служить на Кольбергской военно-морской базе Юго-Западного морского оборонительного района Краснознамённого Балтийского флота. Она же – ВМБ Свинемюнде, в каковую была переименована 5 июня 1945 года.

А отец рассказывал о том, что пока Свинемюнде/Свиноустье заселяли немцы, то и в городе, и в обслуживании базы наблюдался почти образцовый порядок. Всё, что было договорено относительно снабжения – дрова там, продукты питания, электричество и проч., - поставлялось дисциплинированно, вовремя и в полном объёме. Орднунг – это немецкое всё, и, по словам отца, немцы даже удивлялись вопросам, отчего они так ведут себя с "оккупантами".

Причём "оккупанты" – это было официально: советской зоной в Германии управляла советская военная администрация, а сама эта зона в самых что ни на есть официальных документах так и называлась оккупационной. Например, в Постановлении Совета народных комиссаров СССР "Об организации Советской военной администрации по управлению Советской зоной оккупации в Германии» № 1326/301".

Так вот, судя по тому, что рассказывал отец, немцы удивлялись самой такой постановке вопроса. Мол, как иначе-то? - вы же победили, установили свою власть здесь; как можно не подчиняться власти?

И что характерно, он не вспомнил ни одного эпизода нападения на советских солдат или матросов, проявления немотивированной агрессии, просто бытовой враждебности. Советский воин, выходя по каким-то делам за пределы своей базы, больше боялся своих же патрулей и офицеров (особенно, когда бывал нетрезв порою), нежели немецкого бюргера.

А разъезжать ему, отцу, приходилось по разным городам советской зоны оккупации. Он дослужился до старшины 1-й статьи, был командиром отделения, и иной раз, по его рассказам, их, матросиков во главе с ним, отправляли по какой-либо надобности даже без сопровождающего офицера. Тогда это вообще было в пределах нормы: в 1945 году даже взводами, бывало, командовали не офицеры, а сержанты. Да и самой базой командовал всего лишь капитан 1 ранга Евгений Гуськов.

Отец со своими товарищами

Словом, когда я, уже учась в Лейпцигском университете в ГДР в 1980-е годы, рассказывал ему какие-то детали, он с удовольствием вспоминал и Лейпциг, и Халле, и Дрезден. Не говоря уже о военно-морских базах в Висмаре или Ростоке.

И всегда на немцев можно было положиться.

А вот с приходом поляков, которым добрый дедушка Сталин отдал прежде германские земли Восточной Пруссии, Померании и Силезии, всё кардинальным образом изменилось. Поляки, по рассказам отца, едва выгнав немцев, занялись грабежами оставленного теми имущества, захватом домов и спекуляцией всем тем, что они там находили. О беспроблемных поставках на советскую базу не было уже и речи. И вообще возникало ощущение, что поляки не работали и не собирались этого делать. И обслуживание базы пришлось перевести строго на собственное, советское снабжение.

Так отец и служил на флоте почти 7 лет – с конца 1944 по апрель 1951 года. А потом вернулся домой на Большой Толмачёвский переулок. Без образования, без гражданской специальности, без особых перспектив, если самому за них не взяться.

И он взялся. Погулял в качестве дембеля недолго – меньше месяца. Пошёл доучиваться со своими 6 классами в вечернюю школу. Работать устроился учеником фрезеровщика ОКБ, обозначавшимся для публики как Москва-17 или почтовый ящик 400.

Вот как не путали, а? Ведь под тем же самым п/я 400 фигурировал и военный городок в/ч 52605, что обслуживала Семипалатинский ядерный полигон! Он же – городок - "Берег", он же впоследствии Семипалатинск-21, а позже и доныне - Курчатов.

Располагалось новое место работы отца недалеко, на Большой Полянке, 22. Сейчас там НИИ неотложной детской хирургии и травматологии, а в начале пятидесятых годов прошлого века располагалось секретное Конструкторское бюро точного машиностроения Министерства оборонной промышленности. То самое, где в 1938 году под руководством Якова Таубина был разработан первый в мире автоматический гранатомёт. Который, впрочем, вот уж подлинно – и объективно! – вредителем в лице начальника Артиллерийского управления РККА командарма 2-го ранга Григория Кулика был отвергнут.

Но в целом в этом КБ (тогда КБ-16) были разработаны 23-мм авиационная пушка МП-6 и 23-мм танковая пушка ПТ-23ТБ для лёгких танков Т-40. Большего Таубин не успел: те же интриганы из уже Главного артиллерийского управления РККА добились в мае 1941 года ареста Якова Таубина по обвинению в "консервировании недоработанных образцов вооружения и в запуске в валовое производство технически недоработанных систем: 23-миллиметровой авиапушки, 12,7-мм пулемёта и других". Но это, понятно, была формальность – по таким обвинениям конструкторов оружия не расстреливали. Да ещё и без суда и следствия. Так что человеку тот же Кулик (после войны тоже, кстати, - и кстати! – расстрелянный) просто за что-то мстил. Ну, плюс Якову Таубину просто не повезло: в панике перед подступившими прямо к Москве немцами, между которыми и столицей наших войск просто не было, в октябре 1941 года власти распорядились расстрелять кучу народа. И военных, и конструкторов, и старых революционеров, не выбитых в 1937 году.

Но как бы то ни было, в мае 1951 года, когда отец пришёл в ОКБ, которым руководил уже знаменитый А.Э. Нудельман, те страсти были уже позади. Но проработал он тут недолго, меньше года. Успел только получить 4-й разряд по специальности и был уволен по пункту "а" статьи 47 КЗОТ РСФСР. То есть – "в случае полной или частичной ликвидации предприятия, учреждения или хозяйства, а равно в случае сокращения работ в них".

Не очень понятно, потому как ещё в декабре 1951 года в КБ расширился список работ – там стартовали разработки неуправляемых ракет 5П на базе трофейных R-4М "Оркан" и "Шланге". Но отец перешёл уже полноценным фрезеровщиком 4-го разряда в Экспериментальные исследовательские мастерские ОИЗ ТУ МРФ – то есть Отдела по делам изобретательства Центрального технического управления Министерства речного флота. Здесь он получил более высокий, 5-й разряд по профессии, но тоже проработал недолго – с февраля по август 1952 года, после чего оказался уже в некоем Московском механическом институте. И здесь уже задержался надолго – до марта 1960 года.

Этот ныне уже никому не известный Московский механический институт был до 16 января 1945 года Московским механическим институтом боеприпасов в системе Наркомата боеприпасов. Где готовили соответствующих специалистов, покамест в 1951 году не было принято решение о сосредоточении подготовки инженеров-физиков в одном вузе. И этим вузом и стал ММИ, куда были переведены студенты, преподаватели, сотрудники и аспиранты инженерно-физических специальностей и факультетов аж из МГУ, МВТУ, МЭИ, МАМИ и ЛЭТИ – Ленинградского электротехнического института. И ныне – с 1953 года – этот вуз именуется догадаетесь как? – верно, Московский инженерно-физический институт. Знаменитый МИФИ.

Между прочим, отец как-то упомянул, что познакомился там с одним из близких соратников Игоря Курчатова и одним из отцов русской атомной науки Александром Лепунским. Это тот, кто впервые в СССР в 1932 году осуществил (вместе с К.Д. Синельниковым, А.К. Вальтером и Г.Д. Латышевым) реакцию расщепления атомного ядра под действием заряженных частиц. И отец выполнял для него какие-то работы – вроде того замечательного слесаря Георгия Иваныча, он же Гога, он же Гоша, он же Юрий, он же Гора, он же Жора из фильма "Москва слезам не верит". Та сцена на пикнике со словами про его золотые руки не из воздуха взялась: в те годы, да и сегодня, от таких вот слесарей или фрезеровщиков при науке, умеющих создать своими руками или починить нужное оборудование, - многое зависит в исследовательской работе учёных.

А вообще в те годы в ММИ-МИФИ работали и преподавали лучшие "атомные" умы СССР, привлечённые профессором Лейпунским: И.Е. Тамм, Н.Н. Семёнов, П.А. Черенков (все – нобелевские лауреаты), И.К. Кикоин, Л.А. Арцимович, М.А. Леонтович, И.Я. Померанчук, А.Б. Мигдал и другие им под стать.

Правда, отец отчего-то ничего – кроме нескольких не развивавшихся далее обмолвок, как про того же А.И. Лейпунского, - не рассказывал про тот период своей жизни. Подозреваю, потому, что не хотел его светить перед женою своею. В конце концов, с 1951 по 1957 год он был молодым человеком самого цветущего возраста – с 24 до 30 лет. И был определённо красавчиком:

Ну а про работу половых гормонов у мужчин (впрочем, и у женщин) мы знаем достаточно, чтобы сделать уверенные заключения. О которых моей матери было лучше не знать, хотя из семейных скандалов (а у кого их не было?) можно было столь же уверенно заключить, что и она этим заключениям тоже не чужда была. Как там в "Покровских воротах"? – "…вся моя жизнь была отравлена самыми чёрными и, увы, небеспочвенными подозрениями!".

Хотя никто не отменял и древнейшую – думаю, ещё со стадии первобытных охотников-собирателей - народную истину: быль молодцу не укор.

К тому же в эти годы папка отнюдь не рассеянный, как в старину говорили, образ жизни вёл. Вечернюю школу закончил – четыре класса, полное среднее образование. Поступил в 1956 году на вечернее отделение не чего-нибудь, а Московского инженерно-экономического института имени Серго Орджоникидзе. Уже тогда престижного, а в 1975 году вообще переименованного в Московский институт управления (ныне – Государственный университет управления). То есть человек внятно мыслил и уверенно управлял собою. При этом и работал так, что в трудовой его книжке значится благодарность от МИФИ за "труд и настойчивость в выполнении учебных и производственных заданий".

Можно сказать, благодаря этому месту работы отца я и родился: в 1957 году в ведомственном санатории атомщиков он познакомился с мой матерью. Которая работала тоже в атомной "Системе": в 12-м заводе в Электростали, где выплавляли металлический уран, а в дальнейшем производили тепловыделяющие элементы для атомных станций и ядерное топливо для подводных лодок.

Снова почти "Москва слезам не верит" – энергичная провинциалка, приехавшая покорять Москву, и мастеровитый работяга из научного института, не чуждый стремлению ввысь.

В 1960 году отец перешёл в знаменитый и тоже из атомной отрасли Государственный институт редких металлов – Гиредмет. Там под руководством не менее легендарной (в узких кругах атомщиков) Зинаиды Ершовой получили первый металлический уран, а также производили ряд других остро необходимых материалов для советской атомной промышленности. И прежде всего – для Лабораторию № 2. Это та, где под руководством Игоря Курчатова создавались первые ядерные реакторы и ковались первые атомные и водородные бомбы.

Здесь отец – как, видимо, подающий надежды специалист с незаконченным высшим образованием – был зачислен на должность нормировщика в электро-механический цех. С получением высшего образования переведён на должность уже мастера-нормировщика, а в в 1966 году стал старшим инженером планово-производственного отдела.

И что интересно: место этой работы находилось в полусотне метров от его родного дома в Большом Толмачёвском переулке – буквально через дорогу. Но, в общем, и от Покровских ворот было не так чтобы и очень далеко – полдюжины остановок на трамвае и с полкилометра от него пешочком.

Ну а в марте 1968 года отец перешёл на должность уже начальника планово-производственного отдела московского отделения Центрального научно-исследовательского котло-турбинного института из Ленинграда. И здесь – считая и реорганизацию МО ЦКТИ во Всесоюзный научно-исследовательский и проектно-конструкторский институт атомного энергетического машиностроения (ВНИИАМ) - проработал до самой пенсии в 1988 году. Умер он в 2010 году.

Глава 5. Дом у Покровских ворот

Квартирка, в которую через год после реинкарнации доставили мое новое тело (поскольку своего жилья у моих родителей ещё не было, первый год жизни я провёл в доме бабушки на Толмачёвском), находилась тоже в центре Москвы. Улица Чернышевского, ныне Покровка, дом 11. Сто метров от Покровских ворот. Старый прекрасный дом дореволюционной постройки – так называемый "доходный дом".

Покровка, дом 11 – бывший доходный дом Слудских

Он был создан по проекту архитектора Михайла Глейнига в 1908-1909 годах. Заказ на строительство здания для торговых помещений и меблированных квартир сделала Александра Слудская, жена профессора Московского университета.

Там была очень романтическая история. Впрочем, перед романтикой стоит, наверное, оговориться (опять не без доли романтики, только умеренно-циничной): сколько же денег в те времена получали профессора, раз их вдовы могли позволить себе поиграть в "Донстрой". И строить многоквартирные дома в четыре этажа. Не загородные виллы, а могучие строения, на которые, как в данном случае, советская власть не боялась налепить ещё два этажа сверху, чтобы облегчить для москвичей квартирный вопрос.

Хотя могу и ответить на этот вопрос: ординарный профессор Московского технического училища в конце XIX века получал 2400 рублей в качестве жалованья и к ним ещё 600 рублей в качестве "столовых" и "квартирных". В год, конечно. Ну, 3000 поделим на 12 и будем иметь 250 рубликов в месяц. На нынешние деньги это будет под 500 тысяч рублей.

Для сравнения: чернорабочие, грузчики зарабатывали до 15 рублей в месяц, обычные рабочие – 60 рублей, а квалифицированные — до 80 рублей. Так же зарабатывали врачи в земских больницах. Учителя старших классов в гимназиях получали до 100 рублей в месяц. В армии подпоручик, нынешний лейтенант, получал в общей сложности до 80 рублей в месяц, капитан – до 145 рублей, подполковник – от 185 до 200 рублей в месяц. И ещё: депутаты Государственной Думы имели месячное жалование в размере 350 рублей, губернаторы получали оклады около 1000 рублей, министры – до полутора тысяч.

Про цену самого строительства подобного здания мне, к сожалению, ничего надёжного узнать не удалось. Но можно сравнить с надёжными (есть сканы сметных документов вот здесь: ) данными о стоимости крестьянского каменного дома – под 1000 рублей. Раз в пятьдесят, думаю, можно смело умножить, считая 15 квартир, лестницы, коммуникации, отделку и прочее. А то и в сто.

Ну, про стиль модерна, в котором был выполнен дом, и декоративные элементы в виде лепнины, изображающей геометрические орнаменты и композиции из распущенных цветов, говорить не буду. Есть грамотные люди. Они пишут замечательные книги про Москву. У них там всё это есть. Включая имена, явки и пароли.

Это я на известного москвоведа и моего хорошего друга Олега Фочкина намекаю, если что.

А я расскажу про романтику. И науку.

И про подмявшую их политику.

Итак. В XIX веке на месте этого дома находились два отдельных владения. Там стояли двухэтажные дома, выглядевшие вроде того, что показан на следующей фотографии, притулившийся к нашему дому аккурат под окном нашей комнаты:

Или, чтобы быть ближе к эпохе, вот так этот дом выглядел в 1908 году:

Во времена моего детства в нём жили люди, например, моя подружка в первом и вторых классах, Тамара Сафиуллина.

Так вот, подобное строение, ближе к Покровским воротам, принадлежал неким Карповым, коммерсантам средней руки. И дом они использовали для сдачи квартир.

Одну из них снял выдающийся русский учёный, основоположник отечественной геофизики, математик и механик Фёдор Алексеевич Слудский.

Это был человек, который начинал с низов. Родился в Ярославле в 1841 году в семье небогатого местного чиновника. Рано потерял мать, воспитывался у дяди, но окончил гимназию в 1857 году с золотой медалью. Переехал в Москву, чтобы поступить на физико-математический факультет Московского университета. Опять мыкал нужду, потому что и отец умер, и ему, студенту, нужно было обеспечивать не только себя, но и больную сестру.

Подрабатывал уроками, одновременно учился, да так, что закончил курс за три года (тогда это было нормально) и был оставлен при кафедре астрономии на, по-нынешнему говоря, трёхлетнюю аспирантуру. Отработал и это с блеском, защитил через три года магистерскую диссертацию (это не нынешние магистры, если что, и нечто близкое к современных кандидатам наук), а ещё через два – сразу две докторские: по астрономии и по прикладной математике.

За год до этого, в 1864 году, уже начал преподавать на своём же физмате, и через пять лет получил звание ординарного профессора. В 1890 году ему было присвоено звание заслуженного профессора Московского университета.

Между этими датами служил директором Московского Александровского коммерческого училища, с конца 1891 года два года был деканом физико-математического факультета. Параллельно его избирали сначала вице-президентом Московского общества испытателей природы, а потом и его президентом.

Женился Фёдор Алексеевич поздно. Но, похоже счастливо. Как может быть счастлив учёный, у коего в семье мир и поддержка и коему никто не мешает со всей страстью отдаваться науке, ибо в доме есть настоящая хозяйка.

А хозяйкой той стала дочь владельца того строения, где он снимал квартиру, Александра Ивановна Карпова.

Вот только умер Фёдор Алексеевич рано – в 1897 году, в возрасте 56 лет, оставив её вдовой с двумя детьми. Старшему из них, Николаю, правда, было уже 18 лет, но младшему, Александру, ещё только двенадцать. Во всяком случае, кормить нужно было обоих – и студента, и гимназиста.

Но Александра Ивановна вполне унаследовала деловую жилку от своего отца. С оставшимися от мужа деньгами, пущенными в оборот, она уже через десять лет разворачивает строительство доходного дома. Совместное владение с сыновьями.

Первый этаж отвели под магазины, в частности, под аптеку, которая славилась по всей Москве, включая и годы советской власти. И померла только уже во времена демократической приватизации. Правда, сейчас там тоже неплохая аптека – "Доктор Столетов".

Второй, третий и четвёртый этаж отводили под меблированные квартиры. Большие, с огромными кухнями. В той, например, квартире, где жил я с родителями и сестрою, было пять комнат. Ну и коридор, по коему можно было кататься на велосипеде.

Александра Ивановна Слудская умерла в 1915 году. Сыновья её, Александр и Николай, занимали квартиры здесь же.

Николай в истории заметного места не оставил, хотя стал доктором биологических наук, профессором, преподавал после Московской женской гимназии Л.Ф.Ржевской ботанику в Московском лесотехническом институте, в Ярославском университете, в Московской медицинской академии им. Сеченова. Дважды был женат, завёл четверых детей (один мальчик умер вскоре после рождения). Умер в 1945 году, первая жена – в 1968-м, вторая – в 1957-м. Дети дожили, соответственно, до 1943, 1988 и 1989 годов. Так что слухи о двух соседках по квартире, в которой жили мы, о коих пойдёт речь ниже, возможно, имели под собою основания…

Младший брат, Александр, тоже стал учёным, только пошёл по геологической стезе. Начинал, по нынешнему говоря, аспирантом при кафедре геологии Московского университета, затем сверхштатный ассистент и позднее заведующий Геологическим кабинетом МГУ. Будучи близким помощником и сотрудником геолога и палеонтолога академика Алексея Павлова, вместе с ним подготовил почву и начал устраивать научную станцию на Карадаге. С 1915 года стал её заведующим.

Слудский_Александр_Фёдорович

В квартире своей – запомним её номер: 10 – он устроил лабораторию, хранилище коллекций и рукописей, солидную библиотеку. Отсюда он в апреле 1915 года и уехал в Крым, на Карадаг, создавать научную станцию и вести исследования.

В Крыму Слудский поддерживал дружеские связи с поэтом и художником Максимилианом Волошиным, который жил рядом с Карадагом, в Коктебеле. Познакомились они ещё в 1910 году, когда молодой тогда ещё геолог вместе с женою Еленой посетил дом Волошина. Тогда же Слудский заинтересовался уникальной геологией этого места, настоящего уголка не тронутой временем и людьми природы. Уже в 1911 году была напечатана его работа "Геологическое прошлое Карадага в Крыму".

Эти поездки продолжались ежегодно с весны и до конца сентября, причём учёный принял активнейшее участие в строительстве местными энтузиастами науки Карадагской станции. В зимние сезоны А.Ф. Слудский регулярно делал перед научной общественностью в Москве доклады с такими говорящими названиями: "Карадаг (в Крыму), его естественноисторическое значение, научная и промышленная будущность", "Некоторые новые данные по геологии Карадага (в Крыму)", "О Карадаге в Крыму" и тому подобные.

В 1914 году Александр Фёдорович становится заведующим, а позднее и директором Станции. Именно в этом качестве он приехал в 1917 году в Крым и сумел сохранить её во всех бурях и крови революции и гражданской войны. И в Москву он не вернулся именно по этой причине: "Оставить Карадаг на зиму без себя при современных обстоятельствах совершенно невозможно...". И ещё одно письмо о том же: "во всяком случае мое место при каких бы то ни было "исторических событиях" как теперь называют всякое безобразие – на Карадаге. Вот почему я так неохотно думаю о возможности застрять в Москве!".

И все эти годы смуты Станция при Слудском не только сохраняется, но и работает, ведёт исследования, сообщает о научных результатах! Именно в 1917 году вышел первый выпуск "Трудов Карадагской научной станции им. Т.И. Вяземского".

Чего это стоило, можно себе только представить. Во всяком случае, А.Ф. Слудский писал о тех годах так: "Вместо продуктивной научной работы и радостных забот по устройству и оборудованию научного очага, приходилось напрягать всё внимание и силы, чтобы отстоять целостность учреждения... не дать разрушиться тем зачаткам культуры на Карадаге, которые с таким трудом были созданы".

А ещё можно восхититься дипломатическими и риторическими способностями учёного, который на пару с Волошиным умел убеждать Феодосийский и другие военно-революционные комитеты, что Карадагская станция "имеет не меньшее значение, чем Феодосийская метеорологическая станция", и "народному правительству надлежит охранять её с особой заботливостью". В том числе и освобождая от постоя революционных войск. И чтобы за невыполнение – суд Ревтрибунала.

А что это такое, в Крыму после резни белых офицеров в ноябре - декабре 1920 года знали очень наглядно.

В итоге Слудскому с Волошиным удаётся добиться перевода Станции в ведение Высшего Совета Народного Хозяйства в Москве. Это давало знатные гарантии её безопасности.

Не исключено, что – не в эти годы, а чуть позже, в начале двадцатых, - Александр Слуцкий вполне мог познакомиться с будущим отцом русской атомной бомбы и атомной промышленности Игорем Курчатовым. Тот, вчерашний студент, как раз начинал свой научный путь в качестве наблюдателя-метеоролога на Феодосийской станции.

Карадагская научная станция

А вот в 1922 году Станцию постигло несчастье: из подведомственности ВСНХ она перешла в систему Народного Комиссариата Просвещения. Александр Слудский обращается в самые разные адреса с призывом принять меры, необходимые для её спасения, ибо он уже больше года не получает "ничего, кроме бумаг, от разных учреждений", "хозяйство Станции погибло", "мы превратились в абсолютно нищих дикарей".

Разбираться с этим вопросом А.Ф. Слудский рванулся в Москву. И тут обнаружил…

Ну, то есть он наверняка знал это, ещё будучи в Крыму и ведя активную переписку со столичными инстанциями. Но можно только представить, как он 8 сентября 1922 года, в первый день в Москве после пятилетнего перерыва заходит в свой дом, коего владельцем он был ещё недавно, поднимается в свою квартиру №10... И обнаруживает, что она занята, библиотека и коллекции его выброшены неведомо куда, а хозяйничает в его бывшем личном уголке революционный активист-пропагандист Яков Ильич Волк. С самой модной среди революционеров национальностью, с происхождением из мелких местечковых коммерсантов (место рождения - Белоруссия, городок Бобр), с членством в РСДРП(б) с 1917 года.

Нет, никаких претензий! – он тоже был преподаватель. И даже – профессор! И руководитель кафедры. Аж кафедры самой Японии. Правда, с образованием, о котором так и пишут в биографиях - "низшим". Да и когда было учиться местечковому еврею, когда он трудящихся всего мира освобождал? Вот только в 1929 году и выкроил времечко поступить в Коммунистический университет им. Я.М. Свердлова. Когда уже профессором кафедры зарубежного Востока стал, в Коммунистическом университете трудящихся Востока. Учился долго и старательно – аж до самой смерти в 1937 году! Ну, возможно, много времени отнимала работа. А работу Волк зачётную имел: референтом Восточного секретариата исполкома Коммунистического интернационала (ИККИ) трудился. Готовил освобождение японского пролетариата от гнёта капиталистов.

Такой вот профессор-японовед с низшим образованием.

Между прочим, в Коминтерне работал с Отто Куусиненом, который в 1921—1939 годах исполнял должность секретаря Исполкома. Но тому повезло больше: в 1939 году началась война с Финляндией, и кому как не коминтерновцу и финну Куусинену стало быть назначенным главой правительства и министром иностранных дел "Финляндской Демократической Республики".

Правда, победа над Финляндией далась дорогой ценою, тамошнее руководство сковырнуть путём безоговорочной капитуляции не удалось. Но в качестве дамоклова меча над Хельсинки подвесили новообразованную Карело-Финскую ССР, всегда готовую вобрать в себя "внешнюю" Финляндию при следующей заварушке (что, впрочем, тоже не удалось во время Второй мировой войны по дипломатическим и внешнеполитическим соображениям). Ну и, естественно, Куусинен и возглавил это полугосударственное образование, став по совместительству также и заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

В общем, соскочил, счастливчик, с темы Коминтерна. А при Хрущёве вовсе вверх пошёл: член Президиума ЦК и секретарь ЦК КПСС.

А вот его референту Якову Волку соскочить не удалось. И пошёл он 3 ноября 1937 года как участник шпионской террористической организации, каковой Коминтерн, в общем-то и был, медленно и печально к расстрельному рву на полигоне "Коммунарка" возле Южного Бутово…

И вот ведь какое причудливое переплетение у меня с эти человеком! А также ещё с одним, о коем речь ниже. В 1964 году Отто Вельгельмович Куусинен скончался, и в его честь была названа 1-я Хорошёвская улица, отходящая от Хорошёвского шоссе к Песчаной площади и далее к Соколу на Ленинградском проспекте.

1-я Хорошёвская улица перед тем как стать улицей Куусинена

А в 1968 году наша семья переехала из того дома у Покровских ворот, где в "чёрный воронок" приняли Якова Волка, как раз на улицу Куусинена. И с тех пор меня всю жизнь сопровождает эта фамилия, которую на моей памяти верно назвали раз пять, наверное, или, быть может даже шесть. Не КУусинен, не КуусИнен и не КуусинЕн, а КуУсинен.

Вторым человеком из дома 11 по Покровке, с которым хоть и через вторые руки, но тоже связала биография, был Мордух Менделевич Альбац. Или Марк Михайлович, как его чаще называли.

Он тоже получил жильё в доме Слудских по распоряжению революционных властей, только в квартире 14. Это в том же корпусе и подъезде, что и Волк, выходящем не на улицу, а на церковь. В отличие от Волка, Марк Альбац был человеком с образованием: учился в Императорском московском техническом училище (названное при советской власти в честь Баумана), закончил электротехнический факультет. Работал инженером-электромехаником на различных железнодорожных участках страны. И к 22 декабря 1936 года, когда его арестовали, руководил проектным бюро отдела электрификации железной дороги им. Ф.Э. Дзержинского. Она же – Московско-Курская железная дорога.

Кроме того, Альбац, в отличие от Волка, даже не был членом партии – успел лишь стать кандидатом в члены ВКП(б). Но тем не менее, в октябре 1937 года его включили в расстрельный список по графе "1-я категория" (ВМН, высшая мера наказания). Причём его фамилия оказалась на глазах у высшего руководства страны: этот список лично подписали И.В. Сталин, В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов и другие "верховники".

Приписали Марку Альбацу "принадлежность к к.-р. диверсионной организации".

Пепел его закопали на Донском кладбище…

А связан я с этим человеком оказался через его внучатую племянницу – журналистку Евгению Альбац. Редкостного самомнения и столь же редкой стервозности оказалась эта девушка, когда в 1991 году меня пригласил в свою газету – "Московские новости" – её главный редактор Егор Яковлев. Там, конечно, все были либералы, в этой газете, но, впрочем, я тогда и сам был хоть и не либералом, но точно – антикоммунистом. Или, точнее, анти-коммунякой, ибо настоящих коммунистов я вообще по жизни не помню, чтобы встречал. Хотя члены партии были, конечно, в изобилии, начиная с моих деда и отца. И я хотел им стать, ибо партбилет тогда был проездным билетом в карьеру выше простого инженера. Или, в моём случае, корреспондента. Но как только не просто член партии, а - активист какой-нибудь, то – непременно коммуняка. С лозунгами, но без убеждений. Именно они, во главе с таким же, как они, генеральным секретарём, Советский Союз и прожрали.

Не сказать ещё хужей.

И вот когда зазвучало имя Джохара Дудаева, что произвёл быстрый захват Чечни под антикоммунистическими лозунгами, мне как заведующему отделом досье поручили подготовить о нём справку.

Так сказать, объективку – была тогда у Егора Яковлева идея доносить до читателя информацию не только писульками штатных журналистов, но и такими вот справочными материалами.

В скобках стоит добавить, что идея была богатая: не только его сын создал впоследствии на ней целую информационную досье-службу "Лабиринт", но и аз, грешный, провёл лихие девяностые в относительном достатке, обеспечивая этот самый достаток семье продажей собственных бюллетеней с информацией в виде досье.

Так вот, в той справке была ссылка на опрос бывших сослуживцев Дудаева. Один из которых высказался том смысле, что тот – "фашист, хотя пока и фашистик".

На следующий день был скандал, ибо я этой фразы в своем материале не нашёл. Выяснилось, что такой же, как я, редактор отдела, из очень забубённых демолибералов, влез в мой материал и вычеркнул фразу чуть ли не в типографии, хотя он уже был завизирован главным редактором и заслан в печать.

Это было примерно так, как если бы в армии командир полка завизировал план своего штаба на наступление и отдал приказ одному батальону захватить деревеньку N, что тот и сделал, но ночью командир другого батальона тайно отвёл бойцов первого обратно на свои позиции.

Тут, конечно, надо отметить, что Егор Яковлев, судя по всему, тогда уже сам был в плену у той либеральной мафии, кою сам же и развёл в своей газете. Просто ни один главный редактор любого издания, хоть многотиражки, не позволил бы так глумиться над собою. Конечно, Егор и сам был либералом из оголтелых, но в данном случае речь шла о внепартийной производственной дисциплине и просто об уважении подчинённого к своему решению. А случае с армией полковник отдал бы комбата-изменника под трибунал, а Яковлев тогда… просто смолчал.

Ну, а когда на летучке началась разборка, я эту фразу повторил. Чтобы было ясно, что стало камнем преткновения. И тогда Женечка Альбац, ужасно вспыхнув, объявила: "Раз в нашей газете могут такие вещи говорить про такого демократического лидера, - мне в ней делать нечего!". С горловым воплем выбежала из кабинета шефа, хлопнув дверью. И из газеты… не ушла.

Но самый цимес в том, что через полгода она, забыв инцидент, похвасталась, когда мы вместе в лифте ехали, – видимо, чтобы не молчать напряжённо, - как ездила в США на журналистскую стажировку по линии такого-то фонда (жаль, уже не помню, какого, а надо бы!). А я ещё с ТАССовской работы твёрдо знал, что фонд этот финансируется ЦРУ.

Похвасталась, называется…

Далее – чисто оценочное суждение и предположение. Думаю, там и тогда её и переманили окончательно на "светлую сторону". После этого она стала той забубённой и даже агрессивной либералкой и борцуньей с режимом, какой мы сегодня знаем Евгению Альбац.

Впрочем, сегодня она уже – вчерашняя…

Остаётся добавить, что обоих упомянутых жильцов нашего дома на Покровке реабилитировали в 1950-х годах. А в 2015 году им установили здесь таблички так называемого "Последнего адреса".

Ну, почему бы и нет? Всякая память полезна, всякий факт матери-истории ценен. Вот только как-то так получается, что на доме спасителя Карадагской станции есть мемориальные таблички вольным (а уж товарищ Волк в квартиру Слудского въехал явно до заработанных в Коминтерне заслуг) или невольным экспроприаторам его собственности. Но так и нет мемориальной доски этому выдающемуся учёному.

Как не нашлось ему места в собственном доме. А.Ф. Слудский снова уехал в Крым, где до конца 1927 года работал на посту директора Карадагской научной станции.

Карадагская научная станция в 1927 году

Затем трудился в Феодосии в лаборатории по изучению биологии моря. Далее, с 1930 года жил в Симферополе, возглавлял работы по изучению полезных ископаемых в Крыму. Занимался организацией Крымского филиала Академии наук СССР. Скончался в 1954 году. И до конца жизни не раз говорил о том, как жалеет о потерянной в Москве библиотеке, лабораторных принадлежностях и рукописях.

На его доме в Симферополе мемориальная доска есть…

* * *

Когда в этот дом заселилась наша семья, в нём ещё можно было встретиться с прошлыми коллизиями. Даже с коллизиями гражданской войны. И даже мне, пацану, довелось о них узнать.

Через соседей, разумеется.

Улица Чернышевского, дом 11, квартира 3. Третий этаж, налево.

Чернышевского, дом № 11. Наша квартира на 3-м этаже, слева от лестницы. Наша комната – там, где крайнее слева окно, открытое.

Входная дверь украшена виноградной гроздью звонков. Менее схожа с виноградной, но тоже гроздь – почтовых ящиков. По тогдашней моде на каждом – названия газет, из газет же вырезанные и наклеенные прямо на жестяную боковину.

Кстати, вот тут возник вопрос, на который у меня нет ответа: ладно, названия газет – а вот как почтальоны узнавали, в какой ящик надо было опускать адресованные на конкретную фамилию письма и открытки? А ведь не путали!

Открываешь дверь и попадаешь в прихожую. Обычно полутёмную, потому что там висит общая лампочка, за которую тоже надо платить, - и зачем тогда лишняя яркость и лишние копейки? Внешний её вид прилично похож на тот, который авторы фильма "Покровские ворота" изобразили в квартире, где жили герои картины. Они вообще, надо сказать, эти создатели фильма, довольно адекватно воспроизвели ту эпоху и её материальное отражение. И, в частности, ту прихожую. Наша была похожей, включая место для общего телефона вправо от входной двери. Разве что без окошка на лестничную площадку.

Телефон висел на передней стенке общей кладовой, квадратной в плане. Уж не знаю, как её делили – мне, мальчишке, до этого дела не было, да никому не было дела и до того, чтобы посвящать меня в эти детали совместного бытия посторонних друг другу людей.

По другую сторону кладовой, если смотреть от прихожей, располагалась кухня. Она была рассечена на сектора, где стояли персональные тумбочки и висели персональные шкафчики для посуды, и пронзена над головою бельевыми верёвками с регулярно повисающим бельём на них. Ну, а как ещё, коли пять комнат в квартире, занятых разными семьями, - если кто хоть раз в неделю постирается, почитай, ежедневная вывесь всяческого хоровья и будет.

Да, это в "Покровских воротах" тоже похоже…

А вот плиты были общими – две по четыре конфорки, чтобы на всех хватало. Из кухни была дверь на чёрную лестницу и, соответственно, чёрный ход. Я им довольно часто пользовался, чтобы быстро выскочить на двор или зимою на каток. Да ещё мусор выносил, когда повзрослел и отец решил меня на эту семейную обязанность подрядить. Чёрный ход при этом отчего-то оставался таинственным и немного даже таинственным. Может быть, потому, что слишком контрастно отличался от красивой и любовно сделанной парадной лестницы. А ещё в нём жили кошки, и он отчаянно пах кошачьими писульками. Не до рези в глазах, но весьма ощутимо…

А если от кладовки пойти прямо, то окажется в длинном и широком коридоре, увешанном лыжами и велосипедами, а также вешалками с верхней одеждою. И пройдя по нему, упрёшься в туалет, на котором почётной грамотой висит график уборки «мест общего пользования». Слева от туалета – ванная. Горячего водоснабжения в доме не было, так что воду грели громадным газовым котлом, что висел здесь же.

При этом ничего сатирически-типичного в человеческих отношениях в нашей коммуналке не было. Борщи друг другу не солили, и вообще – все соседи были достаточно лояльны и предупредительны друг к другу. Что на первый взгляд удивительно. Ибо квартира представляла собой скопление в одном месте людей очень даже противоположных жизненных историй.

Прямо около входной двери – там, где в "Покровских воротах" располагалась комната артиста Мосэстрады Велюрова - жила старушка по имени Ольга Устиновна. Самая обычная, одинокая, с обычным скудноватым бытом одиноких старушек того времени. На мой детский взгляд – добрая; впрочем, и мать моя о ней отзывалась очень хорошо.

Ольга Устиновна была примечательна тем, что состояла в персональных пенсионерках. Поэтому хоть отдельной квартиры ей и не выделили – да такого и не было в установлениях о персональных пенсионерах, - но зато в её комнату установили персональный телефон. И пенсию она получала по 200 рублей в месяц. При средней по столице зарплате в 90 рублей, при которой мои родители, инженеры в атомной сфере, могли считаться зажиточными людьми, получая по 120 целковых.

При этом персональный телефон тоже был изрядный бонус. У нас, например, и на новой квартире на Куусинена его поначалу не было, а тот номер, что нам дали года через два, был спарен со соседкой из первого подъезда. И знаете, до каких времён сидели две разных семьи на одном соединении? Аж в конце 90-х та бабулька приходила к нам скандалить из-за того, что мы модемом слишком долго занимали и её номер. А она сама любила часами на нём висеть, уж не знаю что так долго обсуждая невесть с кем. Наша семья столь болтливой не была – разговоры строго по делу ("а то бабульке мешаем!"), - но с середины 90-х развился интернет, и тут уже мы с дочкою взяли реванш, часами занимая линию своим модемом.

Ольга же Устиновна попала в персональные пенсионерки на волне кампании, которая развернулась в стране в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов. То есть после того как Хрущёв отряхнул со своих подошв злое наследие Сталина и заказал идеологическому отделу ЦК КПСС отработать возвращение к ленинским истокам. А наша соседка как раз сумела доказать, что общалась с самим Ильичём непосредственно.

Вообще, надо сказать, что за подобные усиленные пенсии – а их стали раздавать уже в двадцатые годы – всегда велась изрядная борьба. И, как всегда в делах, замешанных на деньги, - с интригами, с подложными документами, с мошенническими ходами и тому подобным. Даже с шантажом в адрес руководителей партии и правительства, от решения которых и зависело награждение "персоналкой". Так что то, что Ольга Устиновна её получила, говорило о железобетонных доказательствах общения с Лениным, ею предъявленных. А такими доказательствами в отделе персональных пенсий министерства социального обеспечения считались только документы, "подтверждающие революционную деятельность".

Из того, что помню из рассказов соседки, была она то ли машинисткой, то ли телеграфистской (что вряд ли, ибо тогда это была строго мужская профессия), то ли телефонисткой где-то в аппарате Совнаркома. Наверняка мелкой сошкой – за молодостью-то тогдашних лет, - но факт есть факт. Да она и в самом деле показывала мне какие-то потрёпанные фотографии времён большевистского переворота.

Но я в то время был довольно-таки аполитичен – по возрасту - и потому из всех рассказов соседки почерпнул лишь одно: с великим вождём я оказался связан всего лишь через одну общую знакомую. Как с Сикорским – через одно рукопожатие.

В следующей комнатке, дверь которой тоже выходила в прихожую, жила тихая семейка, состоявшая она из двух старушек – матери и дочери – и не менее старого кота. Уже кот виделся мне ровесником социалистического строительства, а уж старушки представлялись вовсе реликтовыми гоминидами. Были они родом откуда-то из Прибалтики, но говорили по-русски чисто, хотя и тихо. И больше я ничего про них не знаю. Кроме слуха, что старшая старушка, мать, каким-то образом была связана с дореволюционными владельцами дома – то есть теми самымы братьями Слудскими. А если и не была связана, то во всяком случае до достопамятного выступления Ильича на втором съезде Советов славная коммуналка наша была её собственной квартирой. Снимала она её или выкупила в собственность – того слухи не раскрывали. Впрочем, результат был одним и тем же: уплотнили старушек. Оставили одну комнату – правда, хорошую, самую большую и о два окна.

Примечательно, что я запросто и с полным взаимным дружелюбием общался со всеми соседями. Кроме этих двух старушек. Никогда они не приглашали в свою комнату, никогда не говорили о чём-то, что выходило за пару слов на утилитарно-бытовые темы. И осталось ощущение, что и со всеми прочими обитателями нашей квартиры они вели себя примерно так же.

Ещё интереснее был слух об ещё одном соседе, комната которого была первой по коридору. Шептались, будто он бывший деникинский офицер. Ни больше ни меньше! Вот только к тому моменту, когда он заселился в нашу квартиру, он должен был крайне любить советскую власть, которая его не ликвидировала, а вовсе даже наоборот. Потому что работал он в каком-то важном министерстве и даже ездил за границу.

Звали его Николай Ефимович, но лично я его не помню, так как он уже в зрелом возрасте женился на какой-то даме из Подмосковья и уехал жить к ней. А в его комнате поселилась его дочь Татьяна с мужем Борисом. Они представляли собою ещё один тип советских людей – или ещё одну иллюстрацию разновекторной истории России ХХ века. Это уже был плод от плоти советской власти, какой она стала к началу шестидесятых годов - типовые такие шестидесятники, инженеры, с гитарой, походами, лыжами на Домбае, наверняка с Визбором (этого, правда, не помню, но должно было быть по умолчанию). Работа в ракетном "ящике", разговоры по поводу освоения Вселенной…

Я у них довольно часто гостил по-соседски, потому помню кое-что из того общения.

Что с ними стало потом, при Брежневе? А при Горбачёве, Ельцине? Что передумали они о жизни, когда эти надежды сорвались? Как сам символ шестидесятых, Юрий Гагарин – с неба и в болото?

Нет, при Брежневе вырастать было легче. Хотя бы без иллюзий...

Конечно, про деникинское прошлое отца в этой семье точно не говорили. А шепоток тот пустила, кажется, Ольга Устиновна. Но во всяком случае, если верить, что духи наших знакомых незримо живут в нашей ауре, то Ленин с Деникиным мирно делили коммунальную кухню, витая между моими описанными пелёнками.

Была в квартире представлена и мудрая национальная политика Советского государства. Прямо напротив нашей комнаты базировалась одинокая еврейская бабушка. Валентина Фоминична её звали. Настолько типично еврейская это была бабушка, что хоть в энциклопедию народов мира заноси. У неё был телевизор с громадной линзой над крошечным экраном. Тот самый КВН, который опять же был показан в "Покровских воротах", где его смотрела тётушка главного героя. И запах, который не встретишь нигде, кроме как в жилище наследников царя Соломона.

К ней заходили иногда сын и дочь (довольно стервозная особа, как её охарактеризовала моя мать), но в принципе она жила одиноко. Наша семья с ней поддерживала самые что ни на есть добрососедские отношения, а я, маленький, вообще часто пользовался её гостеприимством. И отношения с нею у меня были душа в душу. Во всяком случае, не видел ничего неприемлемого в том, чтобы застёгивать молнию на её ботиках. В силу своей комплекции она согнуться для этого не могла.

Ну, а самыми дальними жили мы – вчетвером на одиннадцати квадратных метрах.

По малости лет мне казалось естественным жить на таком пространстве.

Дверь в комнату. Справа – пианино: мать ужасно хотела, чтобы я научился на нём играть. Думаю, это от комплекса, полученного в глухо провинциальном городе Донской: получила высшее образование – значит, интеллигенция, а интеллигенция в тогдашнем представлении должна сплошь уметь играть на пианино. Вспомнить хотя бы советские фильмы тех времён.

Правда, в тех фильмах и квартиры у москвичей – сплошь собственные и многокомнатные. Не одиннадцать квадратных метров в коммуналке, где на пианино можно было играть, примостившись на валике вплотную к нему стоявшего дивана, где спал я. А сразу за диваном, уже в углу, располагался круглый стол, на котором делали всё – и уроки, и обеды. Противоположная от двери стена – окно. Около него в другом углу – полутораспальная кровать родителей (впрочем, папку частенько отправляли на диван, потому что взрослым вдвоём на ней было тесно. Подтверждаю. Ибо моя семейная жизнь начиналась на ней же, на этой же кровати.

Круг сансары…

Сзади кровати стоял холодильник "Юрюзань" – значимая вещь, не все тогда могли себе такой агрегат позволить. На холодильнике располагался телевизор "Рекорд-Б".

Классный по тем временам агрегат радиозавода в городе Александров: изображение размером 280х210 мм, чёткость - 500 линий. Цена соответствовала – две зарплаты таких инженеров, как мои родители: 236 рублей 80 копеек.

И стоял он удобно: можно было смотреть, лёжа прямо в маминой кровати.

Ну, а за холодильником высился платяной шкаф. И он уже упирался в стену с дверью.

Всё. Этажерку с книгами, а также вешалку для верхней одежды держали уже в коридоре. Общем, но поскольку наша комната располагалась в отнорочке, в короткой палочке буквы "Г", которую представлял собою тот коридор, то никому особого неудобства это не доставляло.

Осталось сказать о ширине остававшегося в комнате пространства. Её хватало как раз на то, чтобы поставить раскладушку для сестры, когда та выросла из детской кроватки...

И всё же то были очень счастливые годы – годы жизни в той комнатке, в той квартире, в том доме на Чернышевского…

Глава 6. Трамваевожатый дошкольного возраста

Однако справедливости ради надо заметить, что в самые первые годы я эту жизнь в той комнатке, в той квартире, в том доме на Чернышевского делил с жизнью в других местах. Причём в самой неблагоприятной пропорции: шесть к одному. Не в пользу родного дома…

Объяснение крайне простое. Поскольку родители по мере сил вместе со всем народом также участвовали в коммунистическом строительстве, то меня в положенное время – после окончания декретного отпуска – надо было куда-то девать. А декретный отпуск в те годы был маленький: Указом от 26 марта 1956 года Президиум Верховного Совета СССР установил его продолжительность в 112 календарных дней (56 дней до родов и 56 дней после родов). В октябре того же года добавили такую льготу: Совет Министров СССР предоставил женщинам право на дополнительный отпуск без сохранения заработной платы сроком до 3 месяцев после окончания отпуска по беременности и родам.

Ну, это кто мог себе позволить. Отец тогда ещё трудился в Гиредмете за 90 рублей в месяц (на "хрущёвские" деньги, после реформы 1961 года; формально-то – на 900). Троих на эти деньги содержать было невозможно физически, Ну, пусть – двоих: грудной младенец мало в чём нуждается, кроме пелёнок. И двоих – тоже невозможно; кто жил студентом на одну стипендию в 40 рублей, всю жизнь помнит об этом как о подвиге.

А бабушка, по словам матери, почему-то не хотела со мною оставаться. На вопрос почему мать отвечала уклончиво, но по неким глухим отзвукам при расспросах о той поре, можно понять, что были какие-то конфликты. Ну и плюс – орал я сильно: тут уж отец определённо вспоминал, как по ночам таскал меня на руках по Толмачёвским, Старомонетным, Лаврушинским и прочим переулкам, чтобы могли поспать и наши две семьи в одной комнате, и соседние. Дом всё же был маленький, хоть и с толстыми стенами.

Вот тогда, видимо, я пропитался духом старой Москвы. И нежностью к Замоскворечью в особенности…

Так вот. А в ясли в тогдашнем СССР принимали как раз с двухмесячного возраста – по окончании декретного отпуска мамаш. Были бы ясли рядом.

Вот с этим как раз всё было в порядке. Институт атомной энергии ясли для своих сотрудников построил. Если быть точным, то построены они были на деньги его директора Игоря Васильевича Курчатова. На его личные деньги от Сталинских премий, которые он выделил, не дожидаясь череды согласований. Чтобы для людей было, для сотрудников, для детей их. Важно ведь, считал Курчатов, что когда их дети сыты и обихожены, тогда и сотрудники одной семьёю живут и трудятся. Он и детский сад позже так же отстроил, на улице Бирюзова, а потом и на улице Расплетина (тогда, соответственно, 6-я и 4-я улицы Октябрьского поля). И далее из своих премий туда деньги переводил.

Так что ясли рядом были. Вот только… рядом с Институтом. На нынешней улице Рогова, 10, тогда – Клубном переулке. В честь клуба ИАЭ так названного. Который и по сию пору там стоит, только повышен в звании от клуба до Дома учёных. Имени моего любимого А.П. Александрова. Вот эти ясли:

И хотя на картах они до сих пор отображаются как "ясли-сад", на деле там сегодня Детский научно-образовательный технопарк Курчатовского института. И там уже большие детки творят разные технические, химические и прочие чудеса:

Но, кстати, снова к вопросу о кругах сансары. У них, похоже, есть ещё одно свойство – водить нас всю жизнь по одним и тем же, в общем, местам, заставляя вновь и вновь удивляться совпадениям и нежданным сближениям.

Вот взять эти ясли. Можно ли было тогда, в 1958 году подумать, что в 1982 году матери дадут квартиру в рядом стоящем доме? Которого, конечно, в пятидесятых-шестидесятых и в проекте не было. Да, это дом от Курчатовского института, но Институт тогда построил не один дом. И вот теперь, в 93 года, она, выходя на прогулку к Дому учёных, проходит мимо яслей, куда когда-то бегала кормящей мамашей?

Или взять родные Чистые пруды. Ну почему именно в этом районе сосредотачивалось так много моих мест работы, деловых интересов, просто встреч? Вот "Литературка": Костянский переулок, недалеко от 53-й спецшколы, где я учился. "АиФ": Мясницкая улица, в двух шагах от Чистопрудного бульвара и Дворца пионеров, куда я ходил в детстве. Здесь же, в округе, типография, с которой я сотрудничал, когда был главным редактором в издательстве "Интерэксперт". А сколько встреч здесь было!

Большая Никитская, ТАСС – и снова вокруг концентрация памятных мест и интересов. Даже к детскому саду на Расплетина приводила уже давно взрослая жизнь!

Ну, об этом будет ещё речь.

А пока… Пока маме было удобно. Например, можно было выбежать с работы, добежать до ясель… Именно добежать: там от корпуса, где мать работала, до них было больше километра, а Трудовой кодекс СССР, хоть и добёр был к трудящимся и предоставлял на такие нужды перерывы каждые 3 часа, саму продолжительность этого перерыва ограничивал 30 минутами. А надо было ведь ещё и успеть вернуться…

В общем, добежать, покормить и обратно к обеспечению атомной мощи страны.

Проблема была в другом. От Большого Толмачёвского переулка, дом 16 до Площади академика Курчатова, дом 1 надо было тогда дойти до станции метро Новокузнецкая, проехать до станции метро Сокол, пробежать до арки "адмиральского" (строился для Минморфлота) дома, сесть там на круге на автобус №60 и на нём добраться до Клубного переулка.

Вот он, тот "адмиральский" дом и та арка

А по пути вокруг – не просто люди. По пути вокруг – очень много людей. Давки в метро и в автобусах в часы пик были даже не традицией, а непреложной частью бытия. Авторитетно свидетельствую, ибо сам наездился по этому же маршруту. Только с добавкой: это было уже когда я ходил в детский сад, а потому к маршруту добавлялся отрезок на трамвае от Покровских ворот до той же станции метро Новокузнецкая.

На трамвае тоже были давки.

Вот примерно так выглядел наш с мамой путь в детский сад, собранный в одну ленту из разных запомнившихся эпизодов.

Утро раннее: матери на работу надо к восьми, на дорогу требуется не менее часа, плюс от садика дойти до Института (1,2 км), плюс всякие возможные нестыковки – словом, в 6:30 нам надо выкатиться из дома. Что стоит в такое время проснуть, поднять, умыть, одеть, накормить 5-6-летнего ребёнка – знает каждый, кто имел детей. А ещё это всё надо успеть сделать самой. Добавив, естественно, причесон и макияж.

Несмотря на ранне время, трамвай уже полон. Хорошо, если это будет "трёшечка" – она стартует только от метро Кировская, это всего две остановки. Войти можно. Вот "Аннушка" – это, как сегодня сказали бы, "АдЪ и Израиль". Она прётся аж с Трёхгорки, через Пресню, Тишинку, Белорусский вокзал, Палиху, Самотёку, Трубную, и далее по Бульварному. Кругооборот пассажиров происходит, конечно, но народу тогда по коммуналкам вдоль такого маршрута жило тоже много. И на работу всем нужно было примерно к одному времени. Так что когда трамвай №А подходил к Покровским воротам, все стояли теснее, чем кукуруза на полях в самых горячечных снах Никиты Сергеевича.

Добавьте в эту картину младенца, когда матери надо было везти младенца в ясли, – она станет маслом, оная картина.

Но мы втискивались, конечно, куда денешься (это я уже опять про осознанные воспоминания). Особенно, когда с отцом вместе выходили, которому до Новокузнецкой было по пути.

Но один раз (а может, и больше, но помню один) было так тесно, что меня смогли пристроить лишь в кабине вагоновожатого. Хотя это и было, естественно, запрещено. Но там уж пассажиры коллективно просили.

А почему я его запомнил, этот случай, потому, что этот добрый человек – дядечка, кстати, что уже в те времена было редкостью в этой профессии – дал подержаться за руль. Что был справа от него, прямо передо мною.

И я долго всем хвастался, что я! – вёл! – трамвай!

Кстати, недавно тоже хвастался. После пары рюмочек на Новый год.

Только теперь-то я знаю, что это – стояночный тормоз…

То-то он и не крутился.

Пересадка. Сто тысяч голубей на площади перед метро Новокузнецкая.

В вестибюле – чудо. Интерактивная схема метро. Нажал кнопку возле названия нужной станции – на ней высвечивается ведущий к ней маршрут. Очаровательно, но… редко. Маме некогда, все минутки цокают копытцами. К тому же что там разыскивать? – от Новокузнецкой до Сокола прямой маршрут. Пять остановок, успокойся и вперёд.

Между остановками перегоны длинные. Ещё длиннее они становятся из-за тесноты в вагоне. А летом – ещё и из-за запаха пота из подмышек граждан, держащихся за поручни. Дезодоранты тогда были редкостью, а то и вовсе отсутствовали. Про начало шестидесятых не помню, а вот позже я читал книжку какого-то нашего журналиста-международника из пятидесятых годов – кажется, по фамилии Фиш. Так вот, сидя в Финляндии, он пылко осуждал финнов за пристрастие к этой пакости. Нет бы, вещал он, мыться почаще да почище, в баньку ходить…

В общем, когда жара была на улице – а вагонах роль кондиционеров открытые форточки на окнах играли, - то из метро на Соколе мы вываливались взмыленными и несколько поувядшими. Носами. Хотя, честно говоря, это я сейчас так вспоминаю. А тогда и не осознавал – так, норма бытия…

Дальше бегом мимо пожарной части к остановке автобуса №26. Тут, на круге возле арки, конечная, тут женщина с ребёнком имеет шансы занять сиденье. Мне очень нравилось переднее, прямо у кабины водителя. Там на некоторых – а может, на первых, не знаю – моделях ЗиЛ-158 она не отделялась перегородкой от пассажирского салона, и можно было сидеть прямо за мотором и воображать себя водителем. А чё такого? – трамваем я уже рулил…

Наконец, мы подъезжали к нужной остановке. От неё до детского сада было ещё метров полтораста, и в совсем нежных годах я нередко просился к маме на ручки. Она и сегодня, в 93 года, со смехом вспоминает это: "Мама, а ючки!".

Так тогда выглядела 4-я улица Октябрьского поля, ныне улица Расплетина

Ну, а затем меня сдавали с рук на руки, короткое прощание, долгие слёзы после ухода родного человека и – вливание в дружных коллектив таких же зарёванных оторвышей. А почему зарёванных?

Ответ на этот вопрос можно начать с повторения уже заданного, про картину маслом: а если весь этот анабазис проходить с младенцем на руках? Да по два раза на день?

Каков выход? Верно: недельные ясли. В понедельник завезла, в субботу (была ещё шестидневная рабочая неделя до 1967 года) забрала.

А потом такой же недельный детсад.

Таким образом, дома я бывал, как израильский солдат на побывке – только по воскресеньям.

Отчего, когда я теперь общаюсь с курчатовцами (особенно когда писал книгу "Семь эпох Анатолия Александрова"), то нескромно надуваю щеки. Дескать, я-то в вашей системе – ветеран из ветеранов: я в ней с 1958 года!

А что не так? Та же шестидневная рабочая неделя в яслях. Потом – в саду (мать его как-то назвала "санаторного типа"; ну да, верно: до срока за периметр не вырвешься). Потом по три месяца в институтском же пионерлагере "Голубое", институтская же ДЮСШ по плаванию, спортивный лагерь от института…

Но я говорю это хоть и в шутку, но с удовольствием. Система "Курчатника" – это хорошая система. И тогда таковой была, и сейчас таковой осталась. Игорю Курчатову, должно быть, с удовольствием наблюдается с небес за своим детищем. Именно он ведь его устраивал, поставив во главу угла (после рабочих вопросов, конечно, - с товарищем Берия, курировавшим атомный проект, не забалуешь) основной принцип работы с сотрудниками: Институт должен для них быть домом, где они хозяева. Он и сад завёл на территории ИАЭ открытый для всех, и велел садовнику не гонять людей, что срывали там яблочко-другое по пути в столовую или обратно. Ибо и сад создан для сотрудников, пусть и окружает он дом самого Курчатова, которого из соображений секретности и безопасности обязали жить прямо на территории Института.

Этот принцип касался и детских учреждений "Курчатника". Ладно, про ясли я естественным образом мало что помню (вот только стоит в зрительной памяти пронзительно голубое небо в окне с нежно мнущими друг друга белыми облаками и моя младенческая пятерня, за ними тянущаяся; да ещё помню девочку Майю, лежащую рядом – вон когда ещё интерес к противоположному полу проснулся!). Но вот в детском садике очень хорошо кормили (даже икрою, причём столько, что, мягко говоря, влечения к ней у меня не было никогда в жизни), нас развивали достаточно сложными играми, нас учили читать и считать, нам даже азы английского языка там давали, в садике! Это сейчас считается нормальным, хотя и то для дорогих и элитарно-ориентированных детских садов, но то было ещё начало шестидесятых!

Мой детский сад – два нижних этажа

А хореография? Даже в конце восьмидесятых дочке моей в её садике ничего подобного не досталось, а тогда нам вложили элементы русского народного танца так основательно, что я, не разучивая его больше никогда, всякие присядки да ковырялочки на уровне инстинкта исполнял.

И пение. И рассказы воспитателей о природе, о стране, даже что-то об атоме – должны же мы были знать, чем наши родители занимаются. Даже к Институту водили как-то во время прогулки, показывали. Ну, снаружи, конечно; к реактору Ф-1 не провели. Видно, пропусков вовремя не заказали…

А как славно отмечали Новый год! Обязательные маскарадные костюмы, обязательный Дед Мороз со Снегурочкой, да не абы какой "да это же Колькин папа!", а так, чтобы настоящим казался. Ну, всякие советские даты тоже не обходили: "Мы идём и поём, И флажками машем! И кругом каждый дом Праздником украшен!". И красными флажками на деревянной палочке – фырр-фырр над головою! Песни революционные пели. Про "Дан приказ ему на запад…" и про барабанщика в отряде "спартаковцев сме-елых бойцов". И переживали за мальчонку, убитого подлыми врагами…

И корабль у нас был. Вот на месте одной из этих зелёных веранд – дальней – стояла этакий фанерный броненосец с надписью "Аврора" на боку. Любили мы на нём себя матросами революционными чувствовать!

Да, а тихий час заканчивался под начало работы радиостанции "Юность". А та оное начало обозначала песней Александры Пахмутовой "О тревожной юности": "Забота у нас такая, забота наша простая…".

Ах, как мило она улыбнулась, когда уже в 1995 году, мы с нею встретились на круизном корабле, и я предложил ей сыграть эту мелодию в четыре руки! Обосновав эту просьбу тем, что я всё детство просыпался под эту её гениальную песню.

А ведь и в самом деле! Вот опять же зрительной своей памятью вижу сценку, как мы выходим с мамою в субботу из детского сада, а из открытого окна оптимистично звучит: "Под крылом самолёта о чём-то поёт Зелёное море тайги…".

И вот где я, где моё детство, где жизнь моя, которая, в общем, прошла, – а и Александра Николавна есть, уже тогда её сочинившая, и песни её есть, почти каждая из которых стала эпохой или душой эпохи, и в душах людей они остались. И эта песня звучит. И даже стала ещё более великой, и одновременно милой и зовущей – на фоне нынешних булькающих речитативов под однотонное пуканье барабана…

Рисовали. Причём не просто так, сами по себе, а опять-таки – с основами изобразительного искусства. Ну, сколько его там в детской головёнке поместится и неумелые ручонки освоят.

Единственное, что в моих воспоминаниях осталось не понятным до сих пор, это половой вопрос в нашем детском саду. Нет, ну что туалет общий – хоть и на горшках, но все в одном помещении – это нормально: что они понимают, эти воробышки! Хотя помню и эти постоянные жалобы: "Зинаида Михайловна, а такой-то у меня глупости смотрел!". Такой-то – в отказ: "Это она, она сама, она у меня глупости смотрела!".

И почему – "глупости"?

Это понятно. А вот зачем нас как-то полностью голенькими на стульчики напротив друг друга посадили – не пойму. Или воспитательницы полагали, что нам до этих дел нету дел?

Так они ошибались. Как-то у одной девочки, не помню, как звали, образовались потёртости в паховой области. Вечером ей стали смазывать их чем-то лечебным прямо в спальне, на глазах у всех. И вот вам сцена: кроватки стоят рядами, как во всех спальнях в подобных учреждений, включая казармы, а по межрядовому пространству мальчики рвутся посмотреть, как там всё у девочек устроено. Будто днём "глупостей" не видели! Воспитательница нас стыдит, а мне, как обитателю самой крайней в ряду, самой близкой к двери и к происходящему процессу койки, велит удержать сластолюбивых товарищей. Я и перекрыл им путь, вцепившись руками в спинки противостоящих кроватей. И повернувшись к охальникам лицом, а к интересному зрелищу – спиною. Так вот они через мои плечи всё равно всё узрели, а я вот (хныкнуть, что ли?) – нет.

Вообще, я бы отметил, что вопросы любви в детском саду уже стояли. Причём ещё без понимания секса, естественно, как процесса, как удовольствия и как награды, но с полным пониманием, что мальчики и девочки должны по жизни размножаться. Например, у меня была официальная детсадовская любовь, которую звали Оля Зверева. Мы с нею эту любовь осознавали, более того, донесли её ещё и до пионерлагеря, где – одна же система! – периодически встречались в тех или иных сменах. И лишь когда половые гормоны начали впрыскиваться в кровь, осознали как-то бессловно, что детская любовь одно, а взрослая – совсем другое.

Тем более что девочки в этом смысле гормонально взрослеют раньше мальчиков, и однажды я стал Оле неинтересен.

Но этакая любовь не мешала мне изменять Оле Зверевой. Была ещё какая-то девочка, в которую я влюбился, как мальчишка. Забыл, как звали. А потом влюбился в ещё одну девочку, которую звали Мариной. Да настолько бурно, что упросил родителей назвать только родившуюся тогда сестрёнку её именем.

Не, в коленях не валялся. Но когда спросили моё мнение – а они склонялись к имени Светлана, - я умудрился как-то переубедить их.

И при этом Оля Зверева оставалась моею официальною любовью, чьё и имя, и фамилию, как видим, я запомнил на всю жизнь. В отличие от названных увлечений.

Надеюсь, я не разбил им сердце…

И мы были не одной такою парою. А вы говорите, малышня. Которую можно сажать друг напротив друга голышом…

* * *

В детстве мне повезло ещё в одном обстоятельстве. А именно – наличием родственников в деревне. Ну а коли они оказались столь любезны, то куда было меня девать летом, когда ясли и сад закрывались? Понятно – к ним, дорогим! С бабушкой и дедушкой.

А поскольку детские впечатления очень ярки, а память у меня начала работать очень рано, то можно сказать, что удалось познакомиться с жизнью и бытом советской русской деревни достаточно близко.

Самое первое воспоминание связано с Донским. Пусть это и не деревня, но близко к тому. И вот сейчас я пересматриваю свои воспоминания, которые хоть и ярки и даже движутся, но ярки и движутся как обрывки видеокадров без особой связи, и вижу главное – ох, и бедно же жил народ в начале шестидесятых годов!

Аккуратная такая, ухоженная бедность.

И даже не бабушку мою взять. Там всё понятно: вдова, а дети хоть и помогают, но тоже не богачи. Просто всё вокруг такое… убогонькое…

Вот первомайская демонстрация. Вроде и празднично все одеты, но практически одинаково. На женщинах – белых горошек на синем: видать, в магазин только один вид ситчика когда-то завезли. Мужчины – в широченных штанах и белых рубашках. Иные в пиджаках. Тоже какие-то все одинаковые, будто солдатики. Это ощущение усиливается ещё и тем, что на всех сверху – чёрные пальто. Лишь у некоторых – серые. Видно, прохладно.

Много красного вокруг. Над площадью – большой плакат с красным знаменем и четырьмя белыми профилями на нём: Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Вот, нашёл в интернете – и обрадовался, как ребёнок. Это – оно!

Значит, дело происходит не позднее 1961 года: в том же году в октябре, на XXII съезде КПСС первый секретарь Никита Хрущёв окончательно разорвёт связь поколений советских руководителей и тем самым превратит в напрасно-кровавые клочья дотоле грозную и авторитетную политическую историю СССР. Понятно, что после этого – а тогда же и тело Сталина было вынесено из мавзолея Ленина – никаких изображений вождя в окружении "истинных" классиков быть уже не могло.

И не в Сталине дело, хотя и он, и при нём немало ошибок было сотворено. Из тех, которые хуже преступления, - C'est pire qu'un crime, c'est une faute. Дело в отрыве от собственного же политического фундамента коммунистической партии и советского государства. Которое начиналось с незаконного захвата власти и строилось на перманентном насилии как её, власти, инструмента. Но! Почему народ в массе своей эту власть поддерживал? Потому что и переворот, и гражданская война, и дальнейшие тяжёлые камни на плечи людей – вроде коллективизации и индустриализации – всё это делалось ради народа. И это было общим убеждением, убеждение подавляющего большинства.

И вот теперь… Не о том также речь, насколько иллюзорным было это убеждение, насколько оно было вымученным, с одной стороны, и крепко забитым в мозг гвоздями пропаганды, с другой. О том речь, что теперь у народа отобрали эту иллюзию, отобрали убеждённость, что всё дотоле делалось хоть и кроваво, и большою ценой – но ради окончательной пользы. Ведь что такое – "шестидесятники"? По сути, это просто обиженные дети, которым объявили вдруг, что семья, в которой они выросли, не семья, а "малина", что отец любимый – не добрый и справедливый папка, а маньяк, что в школе их учили не тому, и что жизнь их сама была – преступлением.

Почитайте их воспоминания, "шестидесятников" наших – эта обида, из детства вынесенная, проходит по ним лейтмотивом…

Непонятно, зачем это нужно было Хрущёву, уже вполне расправившемуся со Сталиным и его культом на ХХ съезде партии в 1956 году. Советский Союз уже тогда заплатил довольно ощутимую политическую цену за то решение: обрушение авторитета СССР в мире, развал международного коммунистического движения, разрыв с Китаем и Албанией, с уходом из незамерзающих морей на востоке и на западе, мятежи в Венгрии и Польше… И вот в 1961 году глава партии и государства решил довершить начатое тогда? То есть дотоптать уже разорванные клочья прежнего образа СССР и спустить их в унитаз?

Недаром уже при Брежневе идеологи КПСС решили столь яро поднимать культ Великой Отечественной войны и Победы. Надо было хоть что-то построить на растоптанном Хрущёвым пепелище. Хоть чем-то связать обрывки советской истории…

Впрочем, это – заметки на полях. Тот день мне запомнился ещё одним важным событием: мне подарили значок. С Лениным. И он был такой замечательный, этот значок! Практически как орден! И я его очень любил и долго носил на все праздники и демонстрации.

Вот таким "орденом" я был награждён в 1961 году

Что же до окружающей бедности тех лет, то она проявлялась во всём. В ничем не замощённых улицах города – маленького, но города. В отсутствии газа и горячей воды. В убогоньком наборе мебели в домах: стол, шкаф да кровать с панцирной сеткой. На ней спала бабушка, а тётя Тоня, мамина сестра, взрослая уже, в общем, женщина тридцати лет – на раскладушке. Из украшений – пластмассовый календарь в виде планеты Земля, которую венчает эллипс орбиты нашей гордости – первого спутника. А число, месяц и день недели на этом календаре надо было переставлять вручную.

Да, предмет роскоши – швейная машинка. Но она была далеко не у всех. Вот у бабушки по отцу, у Марьи Семёновны, - была. "Зингер", настоящая. До сих пор стоит у меня на даче. А у бабушки по матери – не было. Но зато, правда, в той семье потратили деньги на плату за обучение двух дочерей – сперва в трёх старших классах школы, а затем и в вузах. А это, соответственно, по 150 рублей в год в школе на каждую и 400 (ибо в Москве) и 300 рублей в институте. При средней месячной зарплате в стране от 430 рублей в 1945 году до 600 рублей в 1950-м. То есть два размера ежемесячных доходов отдай не греши. А ещё и отец умер…

Насчёт продуктов я, конечно, ничего в тот период не помню. По возрасту жил ещё в коммунизме.

Но мать вспоминает о тех годах со вздохом.

Оно и понятно. Уже в конце 1950-х годов взбалмошный Никита увидел, что по стране ледяным ветром загулял полноценный экономический кризис. Вызванный как исчерпанием созданного при Сталине – Маленкове задела, так и результатами собственных социально-экономических экспериментов. Правда, выводы из этого понимания первый секретарь сделал своеобразные…

Ввёл совнархозы. Сделал их любимою своею цацкой. И не желал видеть, что эти введённые в 1957 году "инструменты территориального управления промышленностью и строительством" на деле представляли собою этакий экономический нож, разрезающий страну на 70 отдельных, по числу совнархозов, экономических республик. Количество бюрократии увеличилось, а вот выход продукции, особенно в сельском хозяйстве, – наоборот.

Устроил второе раскрестьянивание, введя жёсткие ограничения на размеры и обложив налогами сады и приусадебные участки со скотом, – на что крестьянин ответил так же, как на первую коллективизацию. Яблони порубил, скот продал колхозам, где тот благополучно и передох из-за отсутствия кормов и необходимого ухода, а сам устремился за картошкой и мясом в магазин. Вот вам и результат. Который, среди прочего, выразился ещё и в кратном, в полтора-два раза, повышении цен на продовольственные товары.

И даже фильмы пошли по экранам: то героический председатель колхоза матом народ на поля убеждает, то городская сиротка, вернувшись в родную деревню, ферму личным подвигом поднимает.

Упразднены были артели, при Сталине дававшие почти 6% валовой продукции промышленности СССР, причём гибко реагировавшие на спрос со стороны населения. Это ударило прежде всего как раз по населению. Ну ещё бы, если сразу же потребовалось чисто физически заменить выпавшие 40% производства мебели и более трети всего трикотажа. Всего лишь заместить – не говоря о гибкости предложения и качестве.

Чем заместили? Да вот так и вошли в жизнь румынские мебельные гарнитуры и чешский трикотаж. А там и за западными товарами народ потянулся… Или за тем, что под видом «запада» производили укоренившиеся под крылышком местных совнархозов кавказские цеховики – те же бывшие артельщики, только сросшиеся теперь с властью и на глазах превращающиеся в мафию.

Хуже того, в 1960 году разразился продовольственный кризис. Москву он задел в меньшей степени, но по стране словно мор прокатился. Из продажи поисчезали мука, пшено с гречкой, сливочное масло, мясо и мясные полуфабрикаты, молочная продукция. Дошло дело до ограничения продажи хлеба, хотя всё партийное вокруг буйно трезвонило об успехах освоения богатой зерном целины.

Много денег на космос да на атом уходило? Ну, да, с одной стороны, Королёв как-то обмолвился, что они стреляют в космос городами. Но с другой стороны, при Сталине денег на всё было меньше, да и страна была разорена войною, и в тех же атомной и ракетной областях целые отрасли промышленности создавали и города целые строили, – но после голода 1946 года продукты уже не исчезали, и благосостояние людское на глазах росло.

А ларчик просто открывался. Как в том анекдоте: "Мы шагаем в коммунизм семимильными шагами, – а скот за нами не поспевает!". Никита слишком бурно в коммунизм устремился, в котором, по заветам классиков, нет места ни артелям, ни личным хозяйствам крестьян.

Ни, как получилось, продуктам питания…

Глава 7. Деревни моего детства

На следующий год, в четыре года жизни, меня вывезли на историческую родину по отцу – в то самое Еромчино Кадомского района Рязанской области.

Что примечательно – вывозила мать. Причём по какой-то причине – она уже сама не помнит, по какой – весьма экстравагантным способом: на самолёте. На "кукурузнике" Ан-2. Из Быково до Сасово. Вот по этой фотографии, хоть она из 1969 года, можно увидеть, как оно выглядело и в 1962-м. В те годы мало что быстро менялось в таких местах. Правда, это аэропорт Турлатово в Рязани, но по нему можно представить себе все тогдашние маленькие аэропорты. И, думаю, не только в Рязанской области, но и по всей стране.

А главное, что фотографию эту я нашёл на просторах интернета только что, при написании этого кусочка "мемуара", но память моя тут же вскинулась в узнавании: да, так всё и выглядело! Травянистое поле, рядов таких же "кукурузников", рёв мотора. А потом – полёт. Который мне, однако, никаким полётом не казался, - видимо, в голове четырёхлетнего пацана это понятие ещё не помещалось. А представлялось мне, будто мы на этом страшном пепелаце просто едем в гору по узкой дороге, а под горою всё уменьшаются эти домики, деревья, машины, люди.

Закончилось быстро. Мать сегодня искренне не помнит, почему она выбрала именно такой путь передвижения, но вспоминая другой вариант, на поезде, как тоже довелось позднее добираться до Сасово, полагаю, что сделано это было ради скорости и простоты. В самом деле, по тем временам пассажирский поезд только до Рязани шёл почти четыре часа, до Сасово можно было смело накидывать ещё три – до него и сегодня от Москвы добираться 5 или 6 часов в зависимости от типа поезда. А тут раз! – долетели за два часа, а на месте уже дед Тимофей встречает на лошадке с телегой.

И, кстати, ничего необычного тогда в таком перелёте не было. Это сегодня местная малая авиация практически уничтожена, малой авиацией сегодня воистину только богачи пользуются. За что, кстати, спасибо им искреннее! – благодаря денежным любителям полётов на маленьких самолётах и вертолётах многие заброшенные в 90-х годах аэродромы переживают ныне второе рождение. А там, глядишь, и снова дойдёт дело до авиамаршрутов Москва – Сасово или Рязань – Кадом. Это даже не так дорого и стоило, я имею в виду билеты, и позволить себе полёт на самолёте к бабушке в деревню могло немало людей.

Да что говорить, когда уже мы лично свою ещё даже не годовалую дочку в 1987 году на самолёте в Брянск перевозили. Из того же Быково. И всего за 45 минут. Или, вернее, говорить об этом надо, чтобы не забыть, как в девяностые годы своих аэропортов лишались даже такие серьёзные промышленные центры как Брянск…

Мамка, впрочем, не учла одного обстоятельства – скорости передвижения лошадёнки. А она – это уж я как участник двух дальних конных переходов могу из собственного опыта утверждать – в нормальных условиях не превышает скорости движения пешехода. Я вот очень люблю старый, 1961 года, французский фильм "Три мушкетёра", но когда они там всё время скачут галопом, а то и карьером, то остаётся только придавливать улыбку. Лошадка может галопом проскакать не больше пары километров, после чего свалится. Да и рысью она тоже не сильно долго способна передвигаться, если без остановки – часов 5 – 6. И то – чистопородная.

Ну, теперь можно посчитать, за сколько часов обычная, кургузая деревенская животина, в телегу к тому же запряжённая, преодолеет полсотни километров от Сасово до Еромчино… А тогда ещё и моста не было через реку Мокша у села с прелестным названием Мыс Доброй Надежды. И надо постоять, подождать, пока подойдёт паром в виде простого деревянного помоста с перильцами, пока загрузится, пока его так же, вручную, не доведут до противоположного берега…

Нет, о том, что это – не Бог весть какой анабазис для тогдашних местных крестьян, речи нет. Ещё когда тут всё цвело и работало – до революции – в этой местности базары работали, так сказать, по кругу: в понедельник – в Сасово, во вторник – в Пителино, в среду – в Теньгушево, в четверг – в Азеево, в пятницу – в Богоявлении, в субботу – в Кадоме, в воскресенье – в Ермиши. И народ катался при желании по такому кругу. Но всё же можно представить себе ощущения скоростной моей, энергичной мамки, когда она после быстрого самолёта оказалась погружена в патоку неспешного времени неспешного лошадёнкиного шага.

В общем, летели точно днём, коли я домики маленькие с высокой "насыпи" видел, а на телеге ночь провели – помню, ибо вижу. Утром доехали до дома.

Во второй моей поездке в Еромчино – теперь уже с отцом – на подобную экономию времени уже не польстились. Поехали поездом. До того же Сасова. А оттуда – это был уже 1970 год – рванули на автобусе.

Ну, что значит – рванули? Поезд прибыл в Сасово ночью, где-то возле полуночи. Затем ждали автобуса до Кадома – и собралась довольно-таки ощутимая толпа. Сильно озлобленная – дотоле я столько мата, да нередко в разговоре с женщинами, в жизни не слышал.

Автобус не был образцом вместимости – подъехал традиционный тогда для районных маршрутов "пазик", ПАЗ-652, средней степени убитости. Вот такой:

Вместимостью 42 пассажира - из расчёта 5 человек на квадратный метр. Длиной 7,15 м, шириной 2,400 м.

Вы когда-нибудь пробовали уместить пять русских деревенских баб в возрасте после 40 лет на одном квадратном метре? И не советую. С большим криком и наидобрейшими пожеланиями в свой адрес вы разместите максимум двух, при том груди всё равно будут вываливаться в соседние квадраты. Плюс к тому дело происходит на вокзале, люди, соответственно, с вещами-мешками-чемоданами, и едут люди по деревням, так что этих самых мешков у них не по одному, и они полны разного городского хоровья.

Впрочем, это был ещё милосердный расчёт. Так-то при норме 5 человек на метр квадратный в "пазик" должно было помещаться 86 человек. Без двух десятых. Ну, ладно, уберём 2 квадратных метра на кабину водителя с мотором и откажемся отрезать от кого-нибудь две десятых организма – всё равно, 75 тел могут уместиться.

Так вот, судя по тому, что я помню – а в 12 лет память у человека вполне себе крепкая, - в тот автобус столько должно было и набиться. Стояли плотно – танк бы увяз. Лично я ехал вообще на одной ноге. Другой можно было приставлять к образу пирата Сильвера из "Острова сокровищ", только вместо деревяшки к колену его нужно приспособить чемодан. Впрочем, я был благодарен хозяину или хозяйке того чемодана: когда я поставил на него колено, размерчик подошёл идеально к моему тогдашнему росту, так что стоять можно было не скрючившись на один бок. Хотя, думаю, и этого не позволила бы людская масса: когда все запрессованы, как провода в многожильном кабеле, от стойкой вертикали отклониться всё равно невозможно.

Так что опять мамка получалась права: пусть и долго, зато лежишь себе просторно на соломке под рогожею, да на звёзды любуешься. Как раз самое романтичное было занятие в 1962 году, после Гагарина и Титова.

Правда, и тут дорога быстротою не хвасталась. Правда, на месте парома уже построили мост, и не нужно было, как пассажирам прежних лет, высаживаться из автобуса на одной стороне Мокши, переезжать паромом на другую, где и забираться уже в тамошний, "потусторонний" пепелац. И дорогу заасфальтировали. Но всё равно путь от Сасова до грунтового ответвления на Новое Пошатово, где мы вышли, занял больше 4 часов. По часу на десять километров.

Хотя при такой заасфальтированности, что подкидывала "пазик" как футболист мячик, быстрее ехать наверняка было нельзя.

К чему я этот малозначительный, в общем, эпизод сегодня так детально вспоминаю? Да к тому, что мне повезло окунуться в самую глубинную, в самую кондовую, в самую настоящую Россию не только в динамике, но и в том возрасте, когда сознание чисто и бело, и не изгваздано ещё знанием истории, политическими убеждениями, идеологическими кредо. В общем, всем тем грузом, который мы неизбежно приобретаем с годами. А тут получилось как бы две киноплёнки: одна запечатлелась в мозгу в возрасте беззаботного детского коммунизма, вторая – в возрасте жадного мальчишеского схватывания жизни такой, какая она есть.

И вот какой та русская советская деревня запомнилась.

Во-первых, многолюдной. Даже несмотря на то, что народ активно тянулся в город уже с начала коллективизации, то есть с 1930-х годов, запустением тут и не пахло. Как и в подмосковной деревне, где мне после довелось провести все летние "садиковые" каникулы вплоть до поступления в школу. Но там, у тёти Ксени, деревня была всё же подмосковная, не глубинка русская. Тоже бедненько жили, но в известном смысле – под боком у большого города, дачным, можно сказать, образом, без особой нужды всё бросать и переезжать прочь от родного дома. А отсюда, если уж уезжать, то навсегда. Как бабушка моя, а затем её сёстры. Возвращаясь в лучшем случае на лето, с задачей от детей присмотреть за внуками, вывезенными на деревенские воздуси.

Тем не менее, пустых и заколоченных домов тогда ни в Еромчино, ни в окрестных деревнях не было. Напротив, вполне активно бегала детвора, речка Лиса вскипала от мальчишеских ныряний, на лугу меж речкою и деревней гоняли мяч, и пацанов одного возраста хватало, чтобы разбиваться на две команды. У колодца – кстати, недалеко от дома тёти Веры, где мы жили, - проходили бабьи сходы. Прежде всего, по утрам, когда сюда собирались на информационные "летучки" и обсуждали, вероятно, оперативную обстановку в деревне, текущий политический момент в правлении и планы на предстоящий день. Но – сужу об этом лишь из реплик тёти Веры: сам к летучкам не бегал, не интересно было, да, поди, и не допустили бы. А с тётей Верой бабы думами своими обменивались: она как-никак работала главным (впрочем, и единственным) бухгалтером колхоза, то есть была одновременно и соседкой, и "руководством".

Мужиков тоже хватало. И не только на начальственные должности. До сих пор помню громоподобный затейливый мат, когда на наших глазах молодой ухарь-тракторист умудрился опрокинуть трактор МТЗ. Причём не при подъёме чего-нибудь сверхтяжёлого, а просто на спор понимаясь в горку. И весьма крутую. С научным наследием Евклида я был знаком весьма поверхностно – ещё только пятый класс закончил, - но прокручивая сейчас перед глазами картинку из памяти, готов определить угол наклона горушки градусов в 35 – 40. Может, и приукрашиваю сам перед собою, но трактор-то парень точно опрокинул!

Мужики были, что называется, провористые. Вполне способные построить своими руками плотину с электростанцией для своего колхоза. Что они и сделали тогда, в 1948 году, "без помощи соседних колхозников", как подчёркивала в своей заметке местная кадомская газетка.

Даже браконьерничали колхозно. Помню, как-то раз ранним утром нас, мальчишек, загнали в Лису, на перекаты, где помельче. И должны были мы топать, прыгать и бить палками по воде. Пугать бедную рыбку. Чтобы она со страху сама залетала в невод (то ли бредень, я в них не разбираюсь), что мужики тащили сверху по течению.

Но, может, то и не браконьерщина была. Уж больно открыто. До наглости. Возможно, таково было решение правления. Не знаю, до нас, мальков, того не доводили.

Что тоже отчётливо помнится – пьяных не было. Ну, имеется в виду – повседневно пьяных. Так-то мужички гульнуть-пивнуть любили. Но! как многозначительно говорил герой Баталова в фильме "Москва слезам не верит", - по праздникам. И по особым случаям вроде свадьбы.

Помнится, в Колетино мы с дедом на такой свадьбе какого-то нашего дальнего родича присутствовали. Ну, то есть я присутствовал – с кваском и лимонадиком, - а дедушка и погулял. Сам-то он – нет, конечно, не по возрасту, но когда я слушаю песню Высоцкого про "потом у них была уха и заливные потроха, потом поймали жениха и долго били, потом пошли плясать в избе, потом дрались не по злобе…" – то отнюдь не только слова его слышу.

Правда, драки не помню. Это было в мою первую "каденцию" в Еромчино, так что кто уж там допустит четырёхлетнего пацана к таковым зрелищам. А вот пляски – да, перед глазами стоят. Настоящую "Русскую" народ сплошняком умел…

Работали. Колхоз "Заря" крепкий был. Животноводство тут было в хорошем плюсе, доярки здешние славились не только в округе, но и в Москве. Одну даже орденом Ленина наградили. Но не только в этом дело. Я уже говорил про начальную школу в Еромчино, Дом культуры, библиотеку, баню. А это ведь всё именно колхоз содержал. А уж радиоузел свой – это ж признак такой зажиточности, когда уже собственная самость воплощения и выхода ищет.

Даже фамилию фельдшера тамошнего встретил в интернете, который как раз в 60-е годы заведовал Еромчинским медпунктом: Иван Семёнович Бахтыозин. Упоминается также фамилия председателя колхоза "Заря" - Иван Григорьевич Беглов. Но сообщается при этом, что избран он был в 1950 году. Так что доработал ли он на этом посту до1970-го – Бог весть. Я, понятно, по возрасту этой темой тогда не интересовался.

Да, но в то же время видится мне сегодняшнему, какая-то неизбывная бедность в той, пусть даже крепкой, деревне. Неизбывная и при том даже, похоже, неосознаваемая. Во всяком случае, тётя Вера вполне уверенно причисляла себя к людям обеспеченным, имея в хозяйстве хряка (ох, и боялся я его в свои четыре года, когда бабушка, утомясь моею энергетикой, обмолвилась, что такие, мол, звери запросто непослушными мальчиками закусывают), двух коз и всяческую птицу, включая аж индюка (его я тоже боялся, гада надменного). И, в общем, такими же, плюс-минус, были все дворы – а в деревне их было под восемьдесят.

Но не было в её доме ни телевизора, ни радиолы, ни стиральной машины, ни газовой плиты – в общем, ничего, что показывало бы на принадлежность к ХХ веку, а не к предыдущему. А это, напомню, 1970 год. По Луне "Луноход" ездит-переваливается, сверхзвуковой пассажирский лайнер Ту-144 в небо поднялся, самую неуловимую подводную лодку – могла догнать любой военный корабль в мире и уйти от любого корабля на скорости 44,7 узла, т.е. почти 83 км/ч – в строй поставили, первые ВАЗ-2101 "Жигули" и "Волги" ГАЗ-24 в массовую продажу пошли и много чего ещё хорошего сотворили.

Там, в городах.

А здесь, в деревне Еромчино, какие уж вам "Жигули"! Здесь даже велосипед считался если не роскошью – нет, роскошью он уже точно не был, - то во всяком случае предметом, всё же выпрыгивающим за планку нормального благосостояния. Ну, наверное, как ныне квадроцикл. (Впрочем, у меня и в Москве его тоже не было).

А уж с мотоциклом парень в деревне был царь и бог…

И ладно бы, если б только о тёте Вере речь шла. Нет, тут все жили, как Высоцкий пел, "вровень, скромно так". Никаких автомобилей, кроме колхозных грузовиков и "козлика" председателя. Телевизоров тоже ни у кого не помню. Как и холодильников. Одеты все тоже, в целом, одинаково. По костюму да по платью выходному есть в семье – уже ладно. И, конечно, только по праздникам. Ну, у женщин ещё по паре платьев попроще. Как говорится, из ситчика. Гармошка заменяла магнитофон.

Типовые рязанские колхозницы. Фото с сайта:

Ну, и зарплаты. Слёзы были, а не зарплаты. Ну, понятно, что в первую поездку в Еромчино я вообще не знал, что такое зарплата и деньги, и тем более не в курсе был, что тогда колхозники оную зарплату в оных деньгах вообще не получали. Их труд оплачивался трудоднями вплоть до постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР № 372 от 18 мая 1966 года "О повышении материальной заинтересованности колхозников в развитии общественного производства". Но в 1970-м эта денежная форма выражалась средней суммою в 90 рублей – в то время как в промышленности народ получал в среднем 136 рублей.

Но ведь и это считалось уже огромным облегчением для крестьянина!А то ведь с самой войны и до конца 1960-х годов жили если не на вулкане и не на каторге, то близко к тому.

На ком возмещался урон, нанесённый стране войною? На нём, на крестьянине же. Потому как не только отстраивать всё надо – надо одновременно ядерный и ракетный щиты родины ковать – в стоило это, по меткому выражению главного конструктора Сергея Королёва столько, что "мы стреляем в космос городами"! А ещё надо всю авиацию прежнюю "выбросить" и новую, реактивную, построить. А ещё надо армию содержать, ибо враг подл и не дремлет. А ещё надо "народные демократии" в Европе подкармливать, за свой счёт Варшаву и Берлин отстраивать, американский план Маршалла хоть как-то парировать на подконтрольной СССР территории…

А это всё требует… чего? Денег? Да, их, конечно, тоже. Но деньги – инструмент, с которым можно работать. Что-то подпечатал, что-то подзанял, где-то золотом заплатил, наконец реформочку денежную провёл… Можно, в общем, пошурупить, прокрутиться. А вот без чего нельзя – так это без хлебушка. Всех этих конструкторов, учёных, солдат, народных демократов в Европе надо кормить. Элементарно кормить. А хлебушек или мясцо на Гознаке не допечатаешь, в банке не займёшь. Их надо физически иметь.

А где взять? Верно, у крестьянина. На него и насели с новыми планами на урожаи. Не сделал ведь ещё Сергей Павлович космического корабля, способного на Марс долететь; впрочем, пролетарская революция там не удалась, и у солдата Гусева ничего не вышло с "Ограниченным Капиталом Акционерным Обществом для Переброски Воинской Части на Планету Марс в Целях Спасения Остатков его Трудового Населения". Так что и у Аэлиты хлебушка добыть не получится.

Конкретно для Рязанской области решения сессии Верховного Совета СССРв марте 1946 года о пятилетнем плане восстановления и развития народного хозяйства выразились в обязанности обеспечить рост посевных площадей на 12,8% и восстановить довоенный уровень продукции растениеводства и животноводства. А к концу пятилетки превысить его на 27%. И пусть на той же Рязанщине из довоенных 558 тысяч человек трудоспособного сельского населения осталось после Победы только 380 тысяч – вот они эти планы и должны воплотить в жизнь. А что тракторный парк по стране сократился на треть, а лошадей на Рязанщине убавилось почти вполовину, никаким решительным доводом не является. Как и то, что государственные закупочные цены на сельхозпродукцию фактически сохранились на уровне конца 1920-х годов, когда цены на промышленную продукцию увеличились в 20 раз, и колхозы просто не в состоянии покрывать свои издержки.

Нужен хлеб, и точка!

А тут ещё засуха в 1946 году разразилась…

Поэтому несмотря на то что колхозы через обязательные заготовки и натуральные платежи фактически бесплатно передавали государству более половины урожая, планы сева, валового сбора зерна и развития общественного животноводства выполнены не были.

Что делать? Партия сделала решительный ход. Раз колхозы не справляются, зато в личных подсобных хозяйствах крестьян число коров в два раза превышает поголовье общественного стада, да плюс за годы войны из колхозного оборота были изъяты и переданы в личные приусадебные участки 37 тыс. га (иначе б народ вовсе вымер от голода), - то всё это надобно изъять и вернуть в колхозы! И в сентябре 1946 года правительство принимает соответствующие решения.

Все земли, занятые частными лицами, возвращаются обратно в колхозы.

Налоги в денежной и натуральной форме на частные земельные участки резко поднимаются.

Колхозный инвентарь для нужд частных хозяйств выдавать запрещается.

Личный крупный рогатый скот не изымается, но передача его в колхозы поощряется.

Легко представить себе, во что это выливалось в реальности, "на земле", да ещё и в парадигме культуры, насаженной в себе советской властью за годы революции, гражданской войны, коллективизации и раскулачивания.

Так что не только при Никите Хрущёве по крестьянству был нанесён тяжёлый нокаутирующий удар. При Сталине, как видим, было сделано то же самое: всё отнять и поделить, а голого и голодного мужика принудить работать только в колхозе. За трудодень.

Мужик ответил традиционно – как и на первую коллективизацию. Крупный рогатый скот был пущен под нож, сады повырублены, огороды обрезаны. А на остатках хозяйств народ стал выращивать картоху и свиней – на них правительство никаких рестрикций не наложило.

Насколько мощно и массово это было проделано, можно судить только по двум цифрам: за пару лет в Рязанской области производство картофеля на душу населения прыгнуло вверх на 50%, а поголовье свиней увеличилось на 20%.

Но и в этих условиях к середине 1950-х годов народ вздохнул. Установилось некое равновесие (чтобы не сказать – перемирие) между крестьянином и государством. Которое к тому же отнюдь не только отбирало, но немало и давало. Немало, например, построено было электростанций, линий электропередач, дорог, на машинно-технические станции пошла техника – не бурным потоком, зато регулярным и последовательным.

А главное, был изменён государственный подход к деревне. В августе 1953 года на сессии Верховного Совета СССР был принят новый закон о сельхозналоге. Он вводил принцип твёрдого налогообложения вместо действовавших с 1930 года прогрессивных ставок налога. Это, пожалуй, основное, хотя там был ещё целый ряд полезных нововведений.

Поскольку новый закон был принят по инициативе Г.М. Маленкова, то те реформы так и назвали "маленковскими", а сам этот политик, ставший после смерти Сталина председателем Совета министров СССР, вспоминался в деревне в большим уважением и в 60-е, и в 70-е годы. Да, в общем, и было за что: за пять лет с 1954 по 1958 годы прирост валовой продукции сельского хозяйства в Союзе составил 35,3% - больше чем по 7% за год! Недаром эти годы считаются лучшими за всю историю советского сельского хозяйства. И примечательно, что в этот период впервые после войны был отмечен прирост сельского населения в стране. Видимо, и выживать стало больше народу, и в города миграция приостановилась.

Типовой деревенский пейзаж в Кадомском районе (с сайта: )

Рязанщина в те годы тоже поднялась. И как-то так получилось, что область стала специализироваться на животноводстве. Опять выросло поголовье коров – от двух на 100 га земли в 1953 году до 4,2 в 1958-м. А с учётом личного скота по хозяйствам – и до 10,5. Выросли надои.

И всё бы ничего, всё могло продолжаться таким образом и дальше, нов 1957 году в троцкистскую голову Никиты Хрущёва (к тому времени свалившего Маленкова и всех прочих политических конкурентов, не говоря уже о бедняге Берии) пришла идея догнать и перегнать Америку производству основных продуктов питания.

Правда, для этого надо было поднять производство, например, мяса на 320%, а оно, собака, увеличивалось всего на 3% в год! На Рязанщине, правда, больше чем на 5% (а молока – так почти и на 10%) – вот её и решили сделать маяком. За каковой решение с радостью ухватился и тогдашний первый секретарь Рязанского обкома Алексей Ларионов. Хороший, в принципе, мужик, как про него говорит большинство историков и публицистов. Но – то ли излишне ретивый, то ли излишне слабохарактерный.

Про ретивость свидетельствует его громогласное обещание утроить к 1959 году производство мяса и сдачу его государству. Ну, как то условия соревнования с Америкой требовали. Поэтому в декабре 1958 года собралась X рязанская областная партийная конференция, прозванная "мясной" и озвучила обязательство сдать государству 75 тыс. тонн мяса. Это было ещё возможно, хотя только год назад сдали лишь 48,5 тыс. тонн. Но при условии дополнительного сбора мяса свиней, птицы, овец-баранов и даже кроликов это было достижимо. Но в начале января 1959 года в Рязань поступила устная директива Хрущёва поднять обязательства до 150 тыс. тонн. То есть больше чем в три раза!

Никитку можно понять: ему ведь нужен был именно маяк, который укажет всем путь и по которому будут равняться другие. И Рязанская область, при Ларионове реально воспрявшая и реально показывавшая лучшие результаты в Нечерноземье, на эту роль годилась.

Кое-кто поговаривал, будто Хрущёв ещё и посулил Ларионову всякую ценную помощь после того как всё закончится… ну, про катастрофу, конечно, никто не говорил, но не надо было быть человеком гениального ума, чтобы догадаться о несбыточности указаний первого секретаря ЦК КПСС.

И вот тут можно говорить уже и о слабохарактерности Алексея Ларионова. Или же о благоприобретённой под Сталиным привычки брать под козырёк и исполнять "решения партии". Что, впрочем, не отменяет тезиса о слабохарактерности: все, кто работал со Сталиным, неизменно утверждают, что с ним можно было спорить и аргументировать. И он возражения и другие точи зрения выслушивал. И спрашивал – жёстко, а то и жестоко – лишь за срыв уже принятых в таком вот коллективном духе решений.

А Ларионов не возразил, не рванул в ЦК доказывать товарищу Хрущёву, что его желание неисполнимо. Не подал в отставку, наконец.

А.Н. Ларионов

Так что когда всё закончилось той катастрофой, которую все ожидали, главе рязанских коммунистов не на кого было жаловаться, кроме как на самого себя. Тем паче, что Хрущёв сделал морду чайником и выказывал несказанно удивлённую реакцию.

А дело так и закончилось - катастрофой. Чтобы выполнить обещание своего лидера, всё областное начальство занялось добычей мяса всеми правдами и неправдами. Почти весь скот Рязанщины пошёл тогда под нож. В том числе и молочные, ценные породы коров, по удоям которых область не только лидировала в Союзе, но и в мировой табели о рангах стояла бы на высших позициях. Выкупали у крестьян личный скот. Включая даже курей. И резали. Закупали мясо по соседним областям. Даже и на рынках – тут уж не до экономии было .

И? – да, план был выполнен! Рязанская область лично Америку догнала. И Ларионов стал тем чаемым маяком. И удостоился звания Героя Социалистического Труда.

Правда, на следующий год обнаружилось, что повторить этот результат область не сможет. Она даже и прежнего, "до-рывочного" результата повторить не сможет. Потому как от прежнего поголовья скота осталось не больше 30%, и даже производство зерна просело наполовину. Слишком быстро рванули к коммунизму – а скот за броском не успевал…

При этом на продаже мяса колхозы понесли убытки в размере 33,5 млн. руб.

В итоге, когда ЦК послал комиссию расследовать эту авантюру, Ларионов то ли застрелился (как говорит большинство), то ли скончался от инфаркта. И многие его жалеют.

А главное, что с тех пор Рязанская область так и не поднялась со своим сельским хозяйством. Слишком много народу заценило тот спокойный порядок вещей, когда за скотиной не надо ходить и ухаживать – и платить за неё чувствительные налоги, потому как Никита Сергеевич в начале 60-х годов повторил прежнюю сталинскую акцию с налогообложением садов и скотины, - а можно пойти в магазин и купить мяса и молока.

Вот только откуда это всё теперь там возьмётся?

В общем, после подобных экспериментов бедновато жил народ. Даже на мой детский ещё взгляд.

Но самое главное впечатление – жил народ тогда на селе словно каким-то вторым сортом. Потрясающая была всё же разница между городом и селом! Не в годы – в века разница! Не в социальном даже отношении разница – мол, в городе ракеты делают, да атом покоряют, а в деревне коровах хвосты крутят да дровами отапливается. Нет, даже у меня, двенадцатилетнего было при взгляде на деревенские реалии ощущение, будто деревня эта из XIX, а то и из XVIII века так и не вышла и по-прежнему вкалывала на далёкого городского барина. Которому, однако, и дела не было до жизни и быта его крепостных – оброк платят, барщину отрабатывают, и ладно.

Два разных мира.

Материально, культурно, ментально. И вот сегодня мне кажется, что именно по этой причине обречена была русская деревня на вымирание. В город из села люди не за более лёгким рублём подавались. Они от своей второсортности избавлялись таким образом!

Колетино сегодня (Здесь и далее – скрины с прекрасного видео о сегодняшних Еромчино и Колетино: )

Вот и не осталось сегодня ни Еромчина, ни Колетина. И не сгорели они в тех достопамятных пожарах 2010 года. Нет, запустение началось ещё в 1980-х годах. Ломанулся народ из деревень по посёлкам, где была ещё работа и стояли благоустроенные дома. А в девяностые и работа кончилась. Землю-то поделили, получили её в виде паёв – да только что делать-то на ней, когда работодатель – колхозприказал долго жить. А вместе с ним приказали должно жить и системы сбыта, снабжения, ремонта, обслуживания. Не стало управления, не стало техники, не стало полей, не стало коровьих стад.

А зачем тогда нужны деревни?

Так что пожары лишь добили русское село Нечерноземья. И после них ещё какие-то дворы тут продолжали жить. Но когда государство открыло весьма мощные программы по строительству нового жилья взамен сгоревшего – и под эти программы стали проникать и пролезать не только погорельцы. Но и жители бесперспективных поселений. Которые и исчезли с лица земли. Не только ведь Еромчино и Колетино умерли. Уснули и не проснулись Прутки, Гарь, Богоявление, Новинки, Илемники и множество других деревень, подчас не менее древних, нежели Еромчино с Колетино – и с их четырёхвековой историей.

Ведь сельцо Еромчино впервые упоминается 19 июня 1595 года в "Отдельной и межевой выписи Мамлея Ивановича Мальцева Девлет-Килдею-мурзе Биглову с сыном Жданом и племянником Собаем на поместье его брата Биговата жеребьи сц. Еромчино и д. Зиновьево в Кадомском у.". Жили здесь в то время такие люди: Десятилников Ларка, бобыль, Олеманов Олобердей, человек, Чебоксарка Олексеев, крестьянин (1595, АСЗ-III).

Писанная история Колетино начинается с 1625 года, с челобитной крестьян "деревни Калетины". Так себе деревенька была – на протяжении полутора веков в ней значилось всего 3 двора, где жило 5 крестьян, принадлежавших недорослям Тугушевым. Но ведь была!

А теперь всё здесь быстро зарастает молодым лесом…

* * *

Эти воспоминания о рязанской деревне хорошо оттеняются воспоминаниями о деревне подмосковной. Полнее: всё-таки в Еромчино я побывал два раза, да относительно недолго, а вот деревне Ивановского Истринского района Московской области провёл фактически полностью четыре летних сезона. А поскольку по полноте впечатлений три вольных месяца лета сильно превосходят размеренную жизнь в недельном детском саду, то я не считал слишком уж большим преувеличением, когда позже говаривал, что провёл детство в деревне. Ведь там на самом деле было всё – и ты сам всем собою в этом жил: и из лоскутков сшитое, чисто деревенское одеяло, и неповторимый запах именно деревенского дома, и дровянистый и немного кислый дух от печки, и скрипучие половицы в сенях, и вода в ведре на лавке, с кружкою рядом, и огромная липа за окном, и сеновал во дворе, где было с ума сойти от аромата и романтики, даром что не до девок было…

И заполошные крики петухов по утрам, и милота жёлтеньких попискивающих комочков под ногами, и трёхцветная кошка, отчего-то свысока на тебя поглядывающая, и котята её, устраивающие кучу-малу у тебя в ногах на том самом лоскутном цветастеньком одеяле, и Барбос на цепи в будке, которого ты втайне побаиваешься, и корова с печальными, всё прощающими глазами неведомой, но милосердной богини, и свинка с семейством розовых пятачков на четырёх ножках…

И тихая речка Истра, окаймлённая поясами ив, где ты с троюродным братом Игорем, прибежав на берег пораньше, вытаскиваешь исполняющую канкан рыбёшку.

Река Истра возле Ивановского

И Игорь, на четыре года взрослее тебя, называет плотвичку отчего-то солитёром, и ты повторяешь за ним мудрёное слово, втайне завидуя, что он знает такие породы рыб. И лес прямо за домом, кажущийся тебе огромным и зачарованным, прямо-таки дремучим; только ты это слово неправильно расслышал, и веселишь взрослых определением "гремучий". И в лесу том ключ и убегающий от него ручей, и ты с мальчишками, изловившими лягушку и теперь показывающих городскому недотёпе, как прелестно она надувается через вставленную ей в задницу соломинку.

И кладбище на взгорочке, место тоже зачарованное и страшное, и ты его боишься, но на том взгорочке растёт отчего-то самая крупная и сладкая земляника…

А ещё перед домом лужок, усеянный разными цветами так, будто он перенесён сюда из оранжереи, вот только цветы те сплошь полевые; и по ним можно бегать наперегонки со щенком Тузиком; причём вы как-то полностью понимаете друг друга без всяких слов, и в вашей паре оба равны; вот только отчего-то тебя несказанно веселит его имя – Тузик…

И печка, конечно же, на которой можно спать или слушать всякие истории троюродной сестры Юльки, что старше тебя на четыре года и вполне владеет тайнами драматического шёпота о страшном. И бесконечно вкусное парное молоко, и не менее, но по-другому вкусная картошка, на керосиновом примусе приготовленная, и ягодки-яблоки из своего сада, и даже мёд сразу из-под пчёл четыре улья которых держит сердобольная соседка через два дома, вкладывающая в тебя чувства к оставшейся на войне собственной семье.

И мужики, тянущие под окровавленным закатом небом песню о любимой, которая ждёт и у детской кроватки не спит, а потому с ними ничего не случится. И у всех на плечах неясно, но твёрдо проступают зелёные солдатские погоны, ещё пахнущие порохом и пожарами совсем недавней войны. И бабы нет-нет, да вспомнят оккупацию в 1941 году; которая всего и длилась неделю, но немцы успели согнать массу народа на поле, где теперь колосится колхозный ячмень, и за малым почему-то не расстреляли. И через несколько десятилетий ты узнаешь, что это – далеко не бабий страх, привычно украшающий воспоминания о войне; нет, ты будешь проходить и проезжать в сельпо деревни Дедово-Талызино со своей дачи, и на памятнике, что стоит там на въезде, будут не только десятки имён лёгших здесь солдат 9-й гвардейской стрелковой дивизии и дивизии народного ополчения Ленинградского района Москвы, но и имена местных жителей, и даже пионеров, расстрелянных немцами.

Хотя здесь фашисты простояли всего два дня…

А ещё на всю жизнь – из-за громадного впечатления в детстве – запомнился в Ивановском, тут, перед въездом в деревню, памятник нашим лётчикам, сбитым весною 1942 года. Помню очень почтительное отношение к этому памятнику у нас, мальчишек, да вообще у местных жителей. А тут к тому же они сами видели и ещё помнили (и нам рассказывали) тот воздушный бой, где наш бомбардировщик Ил-4 был сбит немцами 5 марта 1942 года и упал здесь же, в ложбине у ручья. Тётя Ксеня рассказывала, что им, внизу, тогда казалось, будто он прямо на их дом падает. А у них был дом крайний в деревне, под номером 1 до сих пор значится, и от него до места падения самолёта и трёхсот метров не было. И самолёт по тем времена огромный: до войны он был известен как "Дальний бомбардировщик" ДБ-3Ф, с размахом крыла больше 21 метра.

Эти аппараты, кстати, установили в своё время несколько рекордов дальности, а в 1941 году именно они летали бомбить Берлин, пока немцы на захватили острова в Балтийском море, откуда совершались вылеты. И, если уж совсем строго говорить, то и разбился возле Ивановского именно ДБ-3Ф: переименовали эти самолёты в Ил-4 в том же марте 1942 года, только 26 числа.

Погибли здесь тогда – и были захоронены местными жителями, в том числе и тётей Ксеней и её мужем Иваном – четыре члена экипажа. Это были лётчики 37-го гвардейского авиационного полка 3-й авиационной дивизии Дальней Авиации Красной Армии: пришедший из Гражданского воздушного флота командир звена, старший лейтенант, кавалер ордена Красного Знамени (только что награждён, в феврале 1942 г.) Владимир Саввич Шульгин, 1910 года рождения в городе Мариуполь, лейтенант Стефан Афанасьевич Комков (1921 г.р.), старший сержант Смирнов и сержант Угрюмов (по ним на сайте ЦАМО сведений нет).

Здесь они и лежат…

Вот только во времена моего детства у памятника стоял ещё и простреленный снарядом от авиапушки самолётный винт. Не от ДБ-3, у того винт был трёхлопастный, а тот, что входил в композицию памятника, был обычным двухлопастным. Но он был, как мне тогда казалось – да и сейчас кажется – самым впечатляющим элементом мемориала. Самым трогательным. Смотришь, и не можешь – и, главное, не хочешь! - уйти от чувства сопричастности: прямо видишь эту очередь вражеского пилота, сбившего самолёт героев, что вот здесь, вот тут внизу лежат!

Нет уже того винта. Видно, на цветной металлолом ухари какие-то в 1990-х годах отволокли…

А памятник этот работы, между прочим, ещё не совсем скурвившегося тогда, в 1954 году, а честного, с тяжёлым ранением фронтовика, взводного лейтёхи Эрнста Неизвестного. Это его дипломная работа в Суриковском училище. Кстати, оценённая на "троечку". По ней точно такой же памятник лётчикам выполнен и стоит ещё и у посёлка Фрязино.

В полторы тысячи рублей обошёлся в 1957 году памятник местным властям. Это практически ни о чём: в более привычных советско-брежневских системах финансовых координат это составляло всего 150 рублей.

В общем, полная впечатлений и открытий жизнь здесь была. И своих маленьких трагедий, когда, например, забудешь в лесу на пенёчке своё пальто, вспомнишь об этом за обедом и быстро сорвёшься за ним из-за стола, чтобы взрослые тебя не успели перехватить, и ты мог гордо говорить, что ничего на забывал, а сам его и принёс. И отчаяний, когда ты умудрился завалить на себя в гараже мотоцикл дяди Вали, зятя тёти Ксени, и тебе теперь из-под него не выбраться; но нужно выбраться, потому как за таковое покушение на дорогую технику тебя раскритикуют сразу по заднице. И гордости, когда дед по старой памяти пашет на выпрошенной в совхозе лошадке участок под картофель, а тебя подсадили ей на спину и ты полон большого самоуважения и большой оторопи, что под тобою дышит и движется что-то такое большое и живое.

И много ещё чего. Любил я довольно далеко для тогдашнего моего возраста ходить на железнодорожный переезд, где сиживал в гостях у доброй тётеньки, что на нём служила и угощала чаем; а однажды так засиделся, что после возвращения домой измочаленный страхами по мне бабушки пустил в дело ремень. Любил купаться в речке Истра, что текла в двухстах метрах от деревни, и где я однажды почти утонул, вдруг сорвавшись на привычном мелком месте в подводный обрыв, намытый весенним половодьем. И счастье, что на берегу сидел дядька, который узрел меня, из последних сил отталкивавшегося от всё более уходящего в глубину дна, понял, что это совсем не игра и вытащившего меня на берег, почти захлебнувшегося.

А ещё там была тайна. В одно место в лесу нельзя было заходить, даже если и готов пролезть под колючей проволокой: считалось – взрослые запугивали, - что солдаты, охранявшие секретный объект, застрелят нарушителя без предупреждения. А по вечерам, в темноте уже, по деревенской улице рычали грузовики, с замотанными брезентами кузовами; но тут секрета почему-то не было, и взрослые говорили, что это подвижный ракетный патруль ПВО проезжает на боевое дежурство на "бетонку". "Бетонкой" тогда называли двухрядную дорогу, на месте которой ныне пролегает великолепная местами ЦКАД.

И ещё в той деревне я впервые получил представление о Боге. Во всяком случае, впервые – запомнившееся представление. Это бабушка стала однажды отвечать на соответствующий мой вопрос.

Надо, наверное, оговориться, что в нашей "маленькой" семье никогда о божественном разговоров не было.

Обычная была советская семья, семья даже, можно сказать, атомщиков. Отец – член партии, мама – женщина, времени соответствовавшая, к новым знаниям даже сегодня, в 92 года, тянущаяся. Ну а в детском саду, понятное дело, религиозной пропаганды тоже не было. Космонавты – были, полярники – были, учёные – тоже постоянно присутствовали в качестве идеологических маяков (если, конечно, можно говорить в данном случае об идеологии). А вот ничего религиозного даже грана не было.

И вот на это чистое в данном отношении сознание наложилась бабушкина "лекция" о Боге. И что сказать? Не проповедница она была. До сих пор вспоминаю своё тогдашнее представление о Нём: где-то в чёрном ночном небе висит над нами всеми нечто похожее на громадного филина, с пронизывающим взглядом, тоже тёмное и грозное. И лучше от этого всего держаться подальше.

Запугала ребёнка Богом бабушка. Из лучших, понятно, побуждений, но…

Кстати, когда-то Ивановское было не деревней, а селом – отсюда и название среднего рода. Стояла тут до революции Церковь Успения Божией Матери, на взгорочке у поворота дороги при въезде в населённый пункт. Над тем местом, где братская могила и памятник лётчикам сегодня.

Что можно сказать о сходстве и различии подмосковной деревни и рязанской (я бы уточнил – кадомской)?

Общее, конечно, что сразу бросалось в глаза, - полная противоположность городу. "Антигородскость", да позволено мне выдумать такой нелепый словесный конструкт. То есть всё, буквально всё отличалось от города – люди, дома, быт, хозяйство, отношения…

И основное – обеспечение. Что ни говори, но в городе люди обеспечены. Не с точки зрения материальной – хотя, конечно, позажиточней живут деревенских, - но прежде всего услугами. Городскому человеку не надо делать много, на что у сельского жителя уходила немалая часть времени. Не надо обогревать жилище – есть отопление. Не надо носить воду – есть водопровод. Не надо, ясное ело, чёрной зимней ночью бежать по морозу к дощатой будочке с вырезанным на двери сердечком. Не надо ходить за скотиной. Не надо заготавливать для неё сено, поднимаясь в три часа ночи, чтобы успеть больше накосить по утренней росе. Не надо соотноситься со временем приезда передвижной лавки-магазинчика, не надо заказывать в ней керосина.

Словом, снято с городского жителя множество повседневной бытовой рутины, от которой в деревне не избавиться потому, что без неё в деревне не прожить. Потому даже богатая – а семья тёти Ксени с большим домом, с садом и палисадником, с хлевом и птичником, с гаражом, с мотоциклом зятя была по деревенским мерка богата – сильно проигрывала в качестве жизни нашей семье. С нашими одиннадцатью квадратными метрами на четверых и коммунальной кухней и туалетом.

Затем следует разное количество труда. Если в городе дополнительной работы после основной совсем немного – ужин приготовить да уроки у ребёнка проверить, - то деревенский человек трудится над чем-нибудь постоянно. Вечно делает что-то по дому, по саду, по скотине. По сути, мужику было даже выпить некогда, хотя, понятно, старались они этим правом не пренебрегать.

И, конечно, много работы физической. Меня, конечно, по малости лет не особо к ней привлекали, но всё же вспоминаю пару раз, когда даже подобная мне мелочь участвовала в совхозных (а Ивановское входило в совхоз "Куйбышевский") заготовках сена. Помню все эти огромные стога, вокруг которых муравьились жители деревни, в несколько приёмов закидывая траву наверх. Нет, в городе тоже, конечно, физической работы немало – в тех заводах возьмём или на стройках, - но тут, в деревне, она таковою была вся. Прослойка деревенской интеллигенции была крайне ограниченной – учитель, почтальон да фельдшер, сугубо уважаемые люди. Не более широкой была прослойка "конторских" – председатель, бухгалтер-счетовод, агроном и зоотехник. Остальные все кто на пахоте на тракторе-комбайне, кто в гараже-мастерской, кто на прополках разных. Всё, понятное дело, под открытым небом с его погодами.

Друг от друга же деревни моей жизни отличались… ну, цивилизованностью, что ли. Подмосковная казалась более развитой. Более претенциозной сказал бы я сегодня, хотя само понятие это отнюдь не вяжется с деревенским бытом. Но всё же, вероятно, близость столицы сказывалась на том, что и дома тут были поухоженнее, и автобусы поменее заполнены, и мотоциклы через дом, а то и машины свои встречаются. Дороги получше, больше заасфальтированы. Одеты люди получше были.

Возможно, экономические дела у совхоза "Куйбышевский" лучше обстояли, нежели у колхоза "Заря". Я, понятно, в этом тогда не разбирался, но по жизни – видимо, всё по той же причине неизбывности оборотов сансары, регулярно закидывавших меня в Истринский район, – мне приходилось и во взрослом состоянии иметь дело с руководством "Куйбышевского". Даже и сегодня, когда это стало какой-то агрофирмой в форме акционерного общества. И в разных поколениях оного руководства встречались одинаково жлобистые типы. сС перебором даже по деревенским меркам.

Опять же и до Москвы относительно близко: на автобусе до Манихино шесть километров, а там электричка прямая, до самого центра. А Москва есть Москва – не просто город, а большой город, столичный. Вся та городская культура, вся городская цивилизация рядом. Поневоле к ней потянешься – на Сасово с его четырьмя улочками… Да и Истра – не чета Кадому. Иногда её даже наукоградом называли: на территории города разместилось пять крупных всесоюзных научно-исследовательских организаций. А рядом с городом была база отдыха всё того же вездесущего Курчатовского института.

Хотя и в середине шестидесятых в Истре ещё развалины были. И не Новоиерусалимский монастырь имеется в виду, немцами взорванный (и ныне, после восстановления, просто чудом ставший!).

Нет, именно жилой сектор зиял обломанными зубами. Следует сказать: ещё зиял. Потому как всё в 60-е годы достаточно уверенно отстраивалось. Но уж больно колоссальны были военные разрушения…

Конечно, похожего, общего между деревнями больше, разумеется, чем различного. Но вот так, по жизненным стандартам, разница всё же ощущалась. Но это – разговор из сегодня. А тогда… Тогда просто было другое, разительно отличающееся от городского детство. И я благодарен судьбе, что дала мне пожить, именно пожить, в сельской цивилизации России. В русской глубинке. В русском фундаменте. В фундаменте русского мира.

Глава 8. Покровка

И все же, несмотря на временную изоляцию от общества в яслях и саду, несмотря на каждое лето в деревне, та настоящая, пронзительная, личная-личная родина осталась для меня на Покровке. Та самая родная, сладкая, сакральная родина. Как светлый сон на рассвете, когда неумолимое время вытащило уже тебя в долг и в обыденность, но ты ещё лежишь, улыбаясь и ловя растекающийся из-под пальцев дым сонных грёз, бережно укладывая в кармашки сознания то, что удалось ухватить…

Что это за родина, моя милая, моя малая, моя маленькая родина?

Это замкнутые дворики, почему-то в большинстве замкнутые заборами, по которым так славно было лазить, ибо само их существование было вызовом мальчишкам, когда-то решившим пробираться всегда по прямой.

Двор моего дома. Ближняя дверь (за бабулькою) – дверь нашего чёрного хода

И что характерно: сегодня, когда те заборы давно посносили, и в самом деле оказалось, что прежние пути к приятелям ("Тётя Оля, а Стасик выйдет? – Нет, он наказан!") из других дворов, длинные и извилистые вокруг домов и заборов, сокращаются до сотни шагов напрямую.

Это почти что мы в детстве. По крайней мере, эти пацаны идут по двору моего тогдашнего дома

У нас был такой типичный старый московский дворик: мужички сиживали, в домино игрывали, белье висело. Двор был один на несколько домов, и объединял всех: и малышню, и ребят из младшей школы, вроде меня с друзьями, и парней постарше. Есть качественные фильмы о послевоенном периоде, где все это показано.

Детство на Покровке было прекрасным. С друзьями, одноклассниками мы гуляли, катались на коньках на Чистых прудах, играли во дворах — и в своих, и в соседних. Драк не было никогда. Или, по крайней мере, я их не помню. Если ты был один, могли сказать: «Ты не с нашего двора, уходи, мы тебя не любим». Но с кулаками не лезли. И даже если ты приходил с друзьями из класса, никто никаких препятствий не чинил. Наоборот, все бегали, играли вместе. Это я твёрдо могу сказать, потому что с друзьями из двух школ облазил все дворы от Садово-Спасской и Сретенки до Чистопрудного бульвара.

Конечно, были тогда в Москве дворы хулиганские, где тебя могли побить, обворовать. Где местные сами друг с другом дрались стенка на стенку. Более того, я в таком дворе даже сам пожил, когда мы с родителями переехали на улицу Куусинена у метро «Полежаевская». Там, по нашу сторону улицы были «военные» кварталы, где комнаты давали семьям офицеров. Так что у нас все было прилично, а вот через дорогу в 1956 году компактно поселили людей из деревень, стоявших на месте стадиона «Лужники». И по той стороне ходить было боязно: бандитские, шпанистые нравы. Там бывали случаи, когда один одноклассник убивал другого ради трёх рублей.

Но в центре Москвы такого не помню. У нас была атмосфера нормальной родины, своей собственной деревни. И вражды между дворами не было.Это густо населённые по коммуналкам дома, вся мелочь из которых все дни проводила во дворе, ибо где же ещё? И там ссорилась и мирилась, играла в казаки-разбойники и ножички, составляла военно-исследовательские экспедиции в соседние дворы, гоняла в футбол и в вышибалы, обходила презрительно девчонок с их нелепыми классиками и дурацкими прыжками через резинку. И когда в крике, а когда шёпотом передавала друг другу нелёгкой ценой добытые знания о взрослом мире.

Это двор, правда, на Хорошёвке, и чуть раньше, но картина примерно та же, из моего детства…

Поразительно сегодня, как много детворы населяло тогда те дворы! Да и не только там, на Покровке. Та же картина некоего всепоколенческого детского мельтешения представала перед взором и во дворах на Куусинена, куда мы переехали в мои десять лет. А сейчас там же, в моём детском дворе, несколько младенцев, да карапузов лет до пяти. Куда делись старшие возраста - тайна.

Но и это ещё хорошо: в 90-е тут вообще детей не видно было…

Это Чистые пруды как второй центр притяжения после двора. Нет, летом – не особенно; точнее, весною-осенью, ибо летом все и так разъезжаются по лагерям да бабушкам. Весной-осенью здесь интересного мало. На велосипедах, у кого они есть, не покатаешься – полно просто взрослых и взрослых с детскими колясками. На велосипедах тут только всякая мелочь кататься может.

На скамеечке сидеть тебе шило детства не позволяет, на лебедей – а они тут ручные почти были, безбоязненно к людям подплывали – смотреть было не интересно; что мы, лебедей не видели, что ли?

Были бы лодки, можно было бы кататься; но, во-первых, я их застал краем, в слишком маленьком возрасте - почему-то отменили прежнее катание, которое здесь бытовало с тридцатых, кажется, годов; а во-вторых, кто бы дал мелюзге до десяти лет на них кататься, на лодках-то?

По меньшей мере до 1960 года, как свидетельствует эта фотография, лодочная станция на Чистых прудах была

Куда было бедному крестьянину податься? И он от нечего делать лазил на ближайшие стройки – обязательно что-то поблизости строилось или ремонтировалось – и притаскивал оттуда большие длинные гвозди. Сантиметров по пятнадцать, не знаю, как они на профессиональном сленге называются. А потом эти гвозди подкладывались на трамвайные рельсы…

Важно было не переборщить с их количеством, а то вагоновожатые замечали, останавливали вагон и выходили орать и откидывать гвозди от полотна. Но если получалось – и взрослые не останавливали (а мы же их тоже береглись, партизаны городские!), - то из-под колёс трамвая выходили славные горячие сплющенные железки, прямые заготовки для ножиков.

Не здесь это делалось, конечно, но сценка жанровая, из тех лет. На этой остановке, помнится, я узнал из уст одноклассника о гибели космонавта Комарова

В общем, не как у Высоцкого – "из напильников делать ножи", – но тоже технология.

Вот только ножики мы как-то ни разу так и не сделали. Во-первых, напильников и тисков в непосредственном доступе не было: в том возрасте на уроках труда в школе мы собачек шили в подарок маме, да закладки книжные констролили из отмытых и вдвое сложенных фотоплёнок, половинки которых стягивались цветными нитками (макраме он называются, что ли?), а между ними вкладывались цветные полоски, вырезанные из обложен иллюстрированного журнала "Огонёк".

Ага, и тут похрустело мною колесо сансары – впоследствии мне довелось семь лет работать в том журнале…

Да, а во-вторых, нам было неинтересно в ножики. Никто из нас, друзей тогдашних, не был выходцем из криминальной семьи, склонностей к уголовке ни у кого не было, да и просто – зачем? Так что в ножики – нет; а вот для игры в ножички этих наших плоских гвоздиков вполне хватало.

Только обидно было, когда тебя уже почти отрезали в круге, и ты стоял уже на одной ножке, и удачно кидал свой "ножик", разом отрезая себе обратно кусок размером с Евразию… а гвоздь твой – не втыкался!

* * *

В общем, весною и осенью Чистые пруды для нас, мальчишек 7 – 10 лет были так себе развлечением. Во дворах и развлечений, и приключений найти можно было куда больше.

Например, раскачиваться на качелях и прыгать с них. Кто дальше пролетит. Не такое и простое дело, между прочим. Надо было очень точно рассчитывать фазы раскачивания и хорошо управлять, простите, своею задницей, чтобы соскользнуть с деревянной дощечки-сиденья в момент наивысшего его положения. Пока всё это не качнулось вниз. Пропустил или опоздал – проблема: в плохих случаях сидушка эта в следующей фазе может прилететь тебе по чему-нибудь, пока ты поднимаешься с земли.

Больно.

Или можно с лесов строительных прыгать. Нет, не с верхних этаже – что мы, идиоты, что ли, были? Но, например, со второго – расчудесно! Опять же понятно, что – не на асфальт. В идеале – на газон. Лучше – на чистый. А то может получиться, как у меня раз было: спрыгнул с высоты, как д`Артаньян из кабинета де Тревиля, увидевший "человека из Менга"; только того инерция занесла на Атоса, а меня поставила на четвереньки. Не мушкетёр я был. Руки упёрлись в землю, а на земле осколок цветочного горшка валялся, керамического. Вот он мне в запястье прямо и вонзился. Как раз там, где всякие вены.

Но я не плакал! Тогда, в 7 лет, это казалось важным – ведь ещё недавно ты был малыш, которому полагалось плакать от боли! А тут мы гурьбою побежали к самому близкому жилью мальчишки из нашей команды, к дому Стасика Коваленко. След кровавый стелется по сырой траве… Но там, у Стасика дома, никакого квохтанья не было, никаких сирен санитарных машин, ничего. Мама его мне споро ранку промыла, йодом прижгла и завязала. После чего мы вновь отправились на двор злодействовать дальше.

Вот как это понять с точки зрения нынешних нравов? Примечательно ведь, что и мои родителя вечером никакой тревоги не выразили. Ну, порезался мальчишка, бывает. Никаких докторов, поликлиник, хотя место вроде бы опасное. Но тогда вообще к этим вещам проще относились. Упал, стукнулся, коленку разбил, порезался – дело житейское, на то и мальчишка, до свадьбы заживёт. Никакого квохтанья, но много хладнокровия. И ведь не одни мои родители такие были – "жестоковыйные". Нет, даже, как сейчас говорят, в тренде не было беспокоиться о детях по подобным поводам. Детский сад прошёл? Выпустился? Значит, курс молодого бойца за плечами, дальше сам за себя отвечаешь.

Ну, кроме крупных проблем, само собою.

Никто тогда с детьми так не нянчился, как сейчас. В 1960-х все было куда проще: в школу родители отвели первого сентября, а дальше — ходи сам, занимайся сам. Ну, если быть точным, не совсем сам. С первого же класса отдали меня в группу продлённого дня. Это когда ты остаёшься в школе под присмотром педагогов, под их контролем делаешь домашние задания, дают обед, ну и так, приглядывают. Чем-нибудь занять могут. Скажем, рисовать посадят или что репетировать понудят, или ещё что, уже не помню.

Рисовалки помню точно, потому как на 25-летие победы наших войск под Москвой расписал такие красивые взрывы над немецкими танками, что рисунок мой на какую-то выставку определили. Не видел бы потом реальных взрывов – то, действительно, так и считал бы те изображения идеальными: угластый корпус фашистского танка, над ним этакий куст расходящихся чёрных палок, который венчает подкинутая этими палками башню фрицевского пепелаца. Восторг!

И всё – цветными карандашами. Ценность, между прочим. По тем временам. А нам их в школе на продлёнке давали!

Но гулять за ручку не водят, и вообще за стенами школы ты свободен, как птичка. Чем мы только там, за периметром, ни занимались. Прыгали с крыш хозяйственных пристроек в сугробы. Лазали по заборам и через них. Ловили светлячком – да, было дело, и были светлячки! Прямо на задах нашей школы. Так что когда в "Денискиных рассказах" прочитал про "он живой и светится" – никакого когнитивного диссонанса не испытывал – всё про нас.

Вот с той пристройки, что по центру, и прыгали…

Что ещё делали?

В футбол играли во дворе школы. Просто бегали – в салочки или просто наперегонки. В жмурки игрывали, в прятки. Дети, в общем. Но в то же время – мальчишки. Как куда-нибудь не залезть?

К примеру, на всю жизнь запомнил романтические – потому как были результатом прямого попадания немецкой бомбы – развалины дома на задах школы! Натурально такой кусочек Сталинграда в центре Москвы в середине 60-х ещё оставался. Как будто откушенная сверху донизу часть дома с наполовину вскрытыми комнатами. И если иметь достаточно смелости и ловкости, то можно было по кирпичам оборванной стены забраться на второй и даже третий этаж, и там сесть в чьей-то комнате на краю обрубленного бомбой пола, свесив ноги вниз и мечтая побывать на войне.

Кто ж знал тогда, что через целую эпоху эта мечта станет явью…

* * *

Кстати, опять же про травмы и отношение к ним. Как-то раз лепший дружок мой в первом-втором классах Максимка Родионовский, сорвался зимою с заснеженного каменного забора, отделяющего двор какого-то дома от двора школьного. Кажется, это были Сверчковы палаты – как раз позади нашей школы располагалась усадьба купца И. М. Сверчкова с домом постройки конца XVI — начала XVII века. Кстати, на месте его садового участка и была построена в советское время наша 612-я школа.

Впрочем, могу и ошибаться: судя по карте, тот забор стоял между школой и домом 5, строение 3 по Девяткину переулку. Но кого от кого он в этом случае отделял, припомнить точно не могу – я ж говорю, в те времена в Москве царила какая-то нездоровая тяга к заборам.

В общем, неважно. Важно, что Максимка упал с забора неудачно – плоско так, враскорячку, прямо на живот. А высота была метра два. Если не два с половиной – пусть меня врачи поправят, если второй вариант должен означать гибель октябрёнка. Но точно высокий забор – даже с поправкой на рост восьмилетних пацанов. Выше того, до чего мог бы дотянуться взрослый человек с поднятыми руками.

И вот упал Максимка, да на ту, чужую сторону. И лежит. А высоко так, что мы – да, трусы и сморчки! – побоялись спрыгнуть ему на помощь. Зато посмеялись – уж больно он нелепо упал. Как лягушка.

До сих пор стыдно!

Ну а что ж? – полежал мальчонка, поворочался, дождался, когда сбитая дыхалка в норму придёт, да и полез к нам обратно. На тот же забор. И никаких рефлексий!

Вообще, заборы для нас были наглым вызовом нам со стороны дурных взрослых. Мы, - по крайней мере, наша группка друзей из Максима Родионовского, Стасика Коваленко, Андрюши Корженевича, Вадика Черепанова и меня, - при любой возможности старались их форсировать. Но особенно люты были на это дело мы с Максимкой. Он жил на Солянке, откуда на Покровку и в Потаповский выводило много путей. Но в основном – обходных: как-то так строились наши предки, что без прихотливых загогулин кривоколенных переулков нельзя было представить ни один маршрут по центру Москвы.

Но это как кому. Первым стал товарищ Сталин, повелевший создать такой генеральный план строительства столицы, по которому прямые проспекты должны были пронзать ветхое архитектурное наследие прошлого. Вторыми были мы с Максимкой. Мы на заборы плевали в принципе. Правда, поскольку ломать их по примеру товарища Сталина мы по понятным причинам не могли, то попросту их перелезали. Нет, ну а в самом деле – посмотрите только по карте. Вот вам надо от улицы Солянка пройти в сад Милютина. Он же Милютинский сад в современных источниках. И вам прихотливые предки заказали шлёпать туда в три обхода через Подкопаевский и Хохловский переулки. В то время как есть прямой путь. Там, правда, стоит особняк Морозовых, предваряемый чугунной решёткою и Морозовским садом. Но это же не препятствие для двух мальчишек, верно? Тем более что это место по-своему очень интересно: там даже кино снимали какое-то про революцию.

Точнее, не про революцию, а про восстание левых эсеров 6 июля 1918 года. Эти деятели разместили здесь тогда свой штаб. Не помогло то, что особняк принадлежал Сергею Морозову, меценату и брату знаменитого Саввы Морозова, что очень деятельно поддерживал революционеров, финансировал издание ленинских газет "Искра", "Новая жизнь" и "Борьба", прятал у себя известного большевика Н.Э. Баумана и дружил с не менее известным большевиком Л.Б. Красиным. Который, по одной из версий и исполнил Савву Тимофеевича, когда на деньги того наложила лапу семья прогрессивного революционера-миллионщика, объявив о его "тяжёлом общем нервном расстройстве".

По официальной версии Савва Морозов застрелился в Каннах, куда его вывезла жена. Выстрел в грудь, но при этом руки мирно сложены на животе, а левая отчего-то опалена.

Впрочем, дело не в Савве, который провёл в этом особняке своё детство (дом принадлежал его матери Марии Фёдоровне). А в революции, которая, как показывает история, вершит свою личную справедливость, невзирая ни на какие заслуги тех, чьё имущество показалось нужным революционерам. Тем более что другие братья Морозовы, не слишком поддерживали последних, предпочитая тратить свои капиталы не на большевиков с анархистами, а на поддержку передовых течений в культурной и художественной жизни России. Помогали художникам (а великого И.И. Левитана Сергей Тимофеевич Морозов и вовсе приютил в своей усадьбе – вот в этой самой, - где тот создал самые великие свои картины), финансировал журнал символистов, давал деньги Московскому художественному театру и Музею изящных искусств, что ныне значится как Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. Строил больницы. Помогал Строгановскому художественно-промышленному училищу.

Всё это оказалось неважно, когда морозовский особняк приглянулся чекистам из партии левых социал-революционеров, союзной тогда большевикам. Всех посторонних, включая хозяев, выставили вон. Правда, и не расстреляли: Сергей Морозов жил в России до 1925 года, после чего с женой уехал во Францию. Лежит ныне на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Зато эсеры притащили сюда 8 орудий и два броневика. И мы их видели! Натуральные такие, революционные. На ночь их не увозили, а охраны тут было – тот самый забор. Который мы с Максимкой спокойно преодолели и вволю полазали по машинам. Пока нас всё-таки не выперли – кто-то всё же оставался следить за порядком. Но не революционный матрос это был, точно!

Такое вот кино…

Примечательное встретил упоминание в интернете: с 1919 года здесь и в соседнем доме 3 находился концлагерь для бывших царских офицеров и белогвардейцев.

А зачем нам был нужен сад Милютина? О-о, это очень памятное место нашего детства!

Во-первых, здесь давал свои концерты известный служитель Мосэстрады Аркадий Варламович Велюров.

Нет, это только наполовину шутка: в Милютинском саду действительно стояла летняя эстрада, которую и засняли в фильме "Покровские ворота". И здесь действительно выступали артисты. Вперемешку с пионерами, но это уж такое время…

Во-вторых, здесь было много чего интересного. Фонтан, в котором юные корабелы из соответствующих кружков запускали свои модели. Авиамоделисты тоже имели тут свою площадку. Здесь были качели и карусели – детские, которые сам раскручиваешь и сам катаешься. Здесь была детская горка особой конструкции – извилистая. Здесь была спортивная площадка, зимою превращавшаяся в каток.

Вроде бы всё это мелочь – ныне в каждом московском дворе можно увидеть нечто подобное. Но тогда, в условиях серьёзной скученности в центре, большого дефицита свободных площадок для детей это было натуральным "цветочным городом", если кто помнит ещё ту книгу писателя Носова.

В-третьих, тут была игротека. Игры, конечно, настольные, не сравнимые с компьютерными. Но по тем временам, когда родители не имели возможности – да большинство и не хотело – тратить деньги на бильярды, на лабиринты, где шарик должен был попасть в желаемую лунку, на кегли (да и где их было расставлять в 11-, 14-, 16-метровых комнатах?) – по тем временам это был если не мир чудес, то мир развлечений точно.

И мир познаний. Потому что, в-четвёртых, тут была читальня. Не библиотека полноценная, но место, где можно было узнать что-то новое из периодики, пролистать журнал "Пионер", прочесть детскую книжку. Или не только детскую и не только книжку: например, здесь я сопережил блестящую победу советских учёных в октябре 1967 года, когда станция "Венера-4" доставила на Венеру первый в истории спускаемый аппарат.

Почему сопереживал? Да потому, что победа та была горькой. 1967 год! В том году я зачитывался повестью Александра Казанцева "Планета бурь", опубликованной с альманахе "Мир приключений" за 1962 год. А в книге рассказывалось, что Венера, хоть и своенравная планета, но вполне доступна для изучения и освоения человечеством. Более того, можно было предполагать, что на ней есть жизнь и даже – разумная. И вот – полнейший, что называется, облом! Спускаемый аппарата успел передать, что уже на высоте 25 км давление достигает 20 атмосфер, а температура - 271 °C. А что же будет у поверхности планеты? Сто атмосфер и четыреста градусов? И при 90% углекислого газа?

Прощайте, венерианские красавицы…

Кстати, уже значительно позднее, в 1998 году, когда мы, редакция журнала "Неизвестная планета", привлекли к сотрудничеству старенького уже, но очень разумного Александра Петровича, я задал ему вопрос тот самый вопрос. А именно: не горько ли ему, создавшему красивый и яростный мир Венеры вместе с надеждами на похожие на наши жизнь и разум, не горько ли ему было от тех наших космических побед? По сути, навсегда убивших венерианский мир Казанцева.

Тот усмехнулся, помню, как-то по особенному мудро-печально и ответил в том духе, что любой подлинный успех науки дороже наших фантазий. А жизнь и разум мы в Космосе ещё встретим. Или в параллельном измерении…

Откуда взялось это – "Сад Милютина", он же "Милютинский сад", кто такой этот Милютин – мы не знали, да и не интересовались. Так всегда было, глядя с забора наших непосильно прожитых 7 – 8 лет. Да и в принципе казалось, что Милютин – это никто. Не то чтобы мы знали всех революционеров, но всё же росли в режиме постоянного информационного фона по поводу всяких героев-большевиков. Фильмы про них смотрели. В районе жили Бауманском, в честь одного из вообще мелких функционеров революции названного, Николая Баумана. Раздутого, конечно, безмерно, вроде как фашисты своего Хорста Весселя из ничего раздули. Хотя, может, те с советской пропаганды и пример взяли.

Но это – ладно, Баумана хоть было за что раздувать: против царя агитировал, газету "Искра" через границу возил, забит был врагом несознательным рабочим и водопроводной трубою. Он даже лучше был, чем Хорст Вессель: тот сутенёром подрабатывал, а этот просто подругу у товарища соблазнил. И то, что она потом самоубилась из-за баумановских компрометирующих писем – так сама и виновата: нечего в революции слабонервным делать. В общем, не зря имя этого ветеринара технический университет носит. А Милютин – кто такой? Молчок был про Милютина. Мы даже имена эсеров знали. Из фильмов, конечно, революционных, что по телевидению постоянно крутили. Враги, конечно, и гады эсеры те были, но – мы их знали. И Зиновьева с Каменевым. А Милютина не то что мы – родители наши не знали! И за что, спрашивается, в его честь целый сад назвали?

Хотя определённая логика в этом была. Сад этот вообще-то древний, с незапамятных времён тут был. Во всяком случае, он уже стоял, когда его присвоила в 1754 году только что созданная Межевая канцелярия. А Владимир Павлович Милютин был, как оказалось, не только членом ЦК РСДРП(б) в самые революционные месяцы с апреля 1917 по март 1918 года, но и аж целым народным комиссаром земледелия в первом советском правительстве. Вот тут он, самый верхний и самый левый:

Правда, пробыл он наркомом всего 9 дней. Но затем стал заведовать экономическим отделом ВЦИК, а через десять лет Центральным статистическим управлением СССР управлял. В честь кого ещё сад Межевой канцелярии назвать?

Более того, интернет нам подсказывает, что в самый ключевой момент – во время Октябрьского переворота – этот товарищ наравне со Сталиным и Свердловым стоял: руководил большевистской фракцией II съезда Советов, который тот переворот и легитимировал. Как там это? – "Товарищи, революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, свершилась!". И бурные, продолжительные аплодисменты по команде Владимира Павловича.

Так а молчок-то почему был? Про такого-то человека?

Не ходи к бабке, не надо. Ясно и без неё – исполнили человека в 1937 году. Слишком биография пёстрая оказалась. Он и зампредом президиума ВСНХ РСФСР был, и членом Совета Труда и Обороны (СТО), и представителем Коминтерна в Австрии и на Балканах, и зампредом Коммунистической академии, и зампредом Госплана СССР, и председателем Комитета по заведованию учёными и учебными учреждениями ЦИК СССР. Как такому – и не стать вредителем?

Но поскольку товарищ был реабилитирован в 1956 году, то претензий к нему у советского руководства больше не было. Однако и поминать его лишний раз тоже не хотелось. Ибо можно было разбудить в советском человеке простую бытовую логику: судя по количеству, именам и должностям исполненных, Великую Октябрьскую социалистическую революцию устроили враги народа…

Вот только одного я из интернета не выудил: а вот переименовывали Сад Милютина после его расстрела или же нет?

Впрочем, всё это – краски уже тогда не нашего времени. Для нас же Сад Милютина был в те годы настоящей палитрой. От самых младых ногтей – меня-то не коснулось, но мамочки с младенчиками в колясках шатались тут, под кружевной тенью листьев, постоянно – до зрелых, можно сказать, лет, когда ты солидно про Венеру читал.

И всем тут было хорошо.

Ну и чтобы закончить тему с заборами – длинноватая получилась интермедия про Сад Милютина, надо признать, - добавлю лишь, что сегодня это кажется невероятным, но мы, пацанчики семи-восьмилетние, в этих своих рейдах уходили довольно-таки далеко. Предоставленные совершенно самим себе и собственному выбору. Не буду предаваться популярному ныне ворчанию, какое было вот наше поколение самостоятельных детей – причём бурчат об этом даже тепличные по сравнению с нами дети 80-х годов. Это со времён Древнего Египта известно: каждое молодое поколение гораздо хуже, слабее, развратнее и разнузданнее своих отцов. Просто тихо припомню вольницу, в которой росли мы. Вот реально - мы. Я. И те мальчишки, с коими я рос.

Родители всегда были на работе. Бабушки-дедушки у кого были, а у кого и на войне погибли. И они нас любили, конечно, но тоже не следили за нашим времяпрепровождением и поведением. Словом, вольница. Разве что физически критикуемая, если тебя ловили на чём-нибудь опасном или предосудительном. Как, например, однажды отец нам с Максимкой на пару ввалил ремня, когда выудил нас во время ремонта нашего дома с лесов на пятом этаже. Мусор пошёл выносить, а тут мы, альпинисты такие. Так заревел нам снизу, что мы вынуждены были от греха подальше начать спуск, не добравшись до вершины нашего строительного Эльбруса. Воспользовались воскресеньем восходители, понимаешь, когда рабочих на лесах не было.

А внизу попали в суровые захваты бывшего моряка. Который, как я сегодня понимаю, хорошо так испугался за нас. И чтобы запомнили, чего делать нельзя, применил к обоим старый дедовский способ вразумления. Максимка, правда, пытался протестовать, ныл, что у него, мол, своя мама есть, она-де и накажет, но отец мой на его суверенитет наплевал, и ремня досталось нам обоим. Что характерно, мама его никаких разборок по этому поводу не устраивала. Подозреваю, что даже рада была: семья у них неполная; не знаю, что там было с его отцом, но я его никогда не видел, сколько бы ни бывал у них в гостях. Да и взглянув на неё тогдашнюю из нынешнего возраста, точно вижу, что явно не мужняя была жена та: исходил от неё дух женского одиночества…

Впрочем, не моё дело. Что отец был прав, показывают два факта. Шрам на руке, о котором я говорил, полученный при опять-таки баловстве на строительных лесах. И то, что науку ту я помню и сегодня.

Следует смайлик.

Надо признать, кстати, что отношение к детям как к самостоятельным существам, которых не водят за ручку, но с которых зато спрашивают, ежели что, было характерно вообще для того поколения взрослых. Нет, среди них были, конечно, всякие. И мамаши-клуши, и отцы-алкоголики. И отцы-военные, у которых сын только строевым шагом ходил, и матери, собою только занятые. Люди всегда люди, и они всегда разные. Но – не буду говорить за всё время и всё поколение, да и кто я такой для этого, - но в моей памяти осталось от детства ощущение, что в известном смысле существовал некий коллективный взрослый, который испытывал ответственность за каждого ребёнка. Ты мог бегать везде и делать, что хочешь, - но при этом ты всегда находился под колпаком у этого "папаши Мюллера". Любой взрослый мог тебе что-то указать, мог тебя шугануть, - но мог и помочь, а за хороший поступок – и вознаградить. За тобой не присматривали родители – и в то же время присматривал большой коллективный родитель. В конкретные какие-то твои дела не вмешиваясь, но – заставляя оглядываться и помнить об этом постоянном контроле.

Что же касается нас с Максимкой, то мы покрывали своими рейдами громадную площадь. Если считать её метацентром пространство между Покровкой и Солянкой, то в одну сторону это пространство доходило до Цветного бульвара, в другую до Курского вокзала, в третью до Кремля. И заборы, которые можно было преодолеть физически, на всём этом пространстве так и преодолевались. Мы напрямую ходили от цели к цели.

Конечно, те или иные инциденты случались. Крики, угрозы… И что эти взрослы нервные такие? Да ещё стоять приказывают, когда мы уже убегаем… Но однажды мы всё же попали под настоящее задержание.

Это здание до сих пор стоит на Солянке, серое такое. Мы, как обычно, полезли куда-то, уж не помню, напрямую. Через забор, в какой-то двор… и нас там "приняли". Суровые такие дядьки. Завели куда-то, обращались грозно. Оказалось, мы попали во что-то КГБ-шное. Ничего серьёзного, правда, какой-то гараж. Иначе бы, наверное, колючка была или ещё что из технических средств охраны. Хотя, скорее всего, что-то и было, раз нас повязали. Но в итоге, как я сейчас понимаю, постращали не слишком усердно, больше пожурили. И отпустили.

Да и в третье измерение мы тоже залезали. А именно – в высотку на Устьинской набережной. Вот не скажу, почему нам запросто удалось преодолеть там вахтёров – ну, или консьержей. Видимо, нам так хотелось посмотреть на Москву с высоты, что мы выглядели вполне убедительно в качестве жильцов этого элитного дома.

Кстати, возможно, что как-то с самоуверенным видом связано. Ибо уже в беспутной юности у меня было несколько эпизодов, когда я с девушками на верхний этаж высотки на Кудринской пробирался. Ну, негде было тогда в той Москве всерьёз целоваться. Чувственно, имеется в виду. Правда, и не больше. Хотя и хотелось. Но, с другой стороны, не на лестнице же! Но в целом всё стройно проходило: проследуешь с уверенным видом и с девушкою мимо вахтёра. Поднимешься на лифте на самый верхний этаж, заберёшься ещё на площадку выше по лестнице – и вы практически одни. Там по лестницам никто не ходит.

Кроме нас с Максимкой.

И дело было так. Лифт в той высотке на Устьинской был скоростной. Вернее, такой, что ныне во всех домах стоят. Но у Максимки-то в доме оного подъёмного приспособления вовсе не было, у в моём подъезде это было устройство за железной дверью с сеточкою, каковую дверь ты открываешь за ручку, потом закрываешь дверки кабины, потом нажимаешь кнопку и едешь. А тут – непонятно что. Технологии будущего.

В общем, смогли мы покататься на скоростном лифте только в компании каких-то дядек. Хорошо, те вскоре за нами зашли в парадное, покуда мы не привлекли внимания Вселенной в лице вахтёра. В общем, с дядьками зашли в лифт, доехали до их этажа, а дальше – тут уж всё ясно было, кнопки-то везде кнопки – усвистали на самый последний этаж. Кажется, 23 или 27. Тогда это было очень круто!

Вот только… для внутреннего ощущения. Потому как на месте выяснилось, что ни на какую Москву сверху мы посмотреть не можем. Ибо холл перед лифтом представлял собою шестиугольник, на который со всех оставшихся пяти граней выходили только двери квартир. И никаких окошек! Только выход на лестницу!

Что делают отважные и умные малыши в такой ситуации? Правильно, они начинают думать, как бы им спуститься вниз. Лифт-то незнакомой конструкции! Как тут догадаться кнопочку нажать?

Тогда приняли решение спуститься пешком по лестнице. Что и сделали. Вот только беда и тут подстерегала. То ли у лестницы не было выхода в фойе, то ли он был заперт; у меня отчего-то осталось ощущение, что лестница закончилась тупиком. Причём этаже на втором - на третьем. Что делают по-прежнему умные малыши в такой ситуации? Да, надеюсь вы правильно угадали: поднимаются пешком наверх. А ещё угадали? – правильно: на… 27-й этаж!

Логика!

Хотя для меня нынешнего она непостижима. Но я до сих пор с содроганием вспоминаю тот подъём по скудно освещённой лестнице в страшном зачарованном доме, из которого нет выхода!

Наконец, добрались до прежнего места пребывания. Какие-то – мне запомнилось, что долгое, но точно не скажу – время ждали, что, быть может, кто-то приедет на этой загадочной чудо-машине или захочет на ней спуститься. А мы тут падём ему на хвост. Ждали-ждали, пока не дождались. Никого не дождались. И уже тогда, в полном отчаянии, дошли до того, что можно было сделать в самом начале: позвонили в чью-то дверь, повинились, что что-то перепутали и попросили, чтобы нас спустили вниз. Что добрые взрослые и сделали.

Но так и засела с тех пор обида, что на Москву с высоты мы так и не посмотрели…

Глава 9. Чистые пруды

Но это всё были, так сказать, летние развлечения. Хотя и они настолько плотно врезались в тело памяти, что я постоянно видел (давно не было, но повтор не исключён) один и тот же – или очень похожие вариации – сон. Точнее, сны. В которых в разных полуфантастических ипостасях предстаёт то залитая вечерними огнями Старая (тогда – Ногина) площадь, то вечерняя же поднимающаяся к Покровке Маросейка, то полуразрушенный тогда кусок стены Китай-города возле гостиницы "Россия" – по тому "забору" мы тоже лазили…

Вот, именно такой он был, тот сохранившийся кусок Китайгородской стены – спасибо товарищам из проекта ! И год съёмки подходящий – 1967. Вот прямо по этим кирпичикам и залезали наверх. Как будто в детство своими глазами заглянул!

Или вот такое – не повторявшееся больше, но сильно запомнившееся, романтическое: этакий я мушкетёр, дерусь на дуэли, ранят меня в мизинец, но я победителем плыву на атомном ледоколе "Ленин" к зовущей меня Марине из детского сада, чьё имя я выпросил для сестры. Ну, вот относительно "Ленина" – понятно: когда мы ездили к бабушке на троллейбусе (а 25 маршрут как раз связывал Покровку и Ордынку), то он огибал Политехнический музей. А там в одном из огромных витринных окон первого этажа демонстрировалась огромная же модель того атомного ледокола. Естественно, это производило впечатление. Но вот откуда, скажите, у кадета недельного детсада представление о мушкетёрах? Да ещё с живейшим понимание дуэли? Причём с полнейшим пониманием, ради чего она затевается и чем грозит: я ведь в том сне вполне успел сообразить, чего мне меньше всего жалко в случае желательного – девочка Марина же! – ранения.

Кстати, ещё о недооценённом эротизме малышей…

Так вот: откуда? Александра нашего Дюма я, хоть читать уже и умел, в детском саду, понятное дело, не читал. И не могу себе представить какое-нибудь иллюстрированное издание для детей подобного содержания – с убитыми Бернажу, соблазнёнными мадам Бонасьё, с декалитрами анжуйского за вечер. Классического французского фильма 1961 года с Жераром Барре и прекрасной Милен Демонжо тоже ещё не должны были показывать – он в советский прокат году в 1970 только пришёл. Впрочем, сейчас уточню.

Ой, да ведь она только что умерла, эта красавица Демонжо - 1 декабря 2022 года! Вот чёрт! Такие эпохи уходят, а никто о том и не вспоминает…

А она ведь наша – её мать родом из Харькова!

Да, вот, оказывается, тех "Мушкетёров" прокатывали в СССР в 1963 году И потом в 1972-м. Так что теоретически меня могли родители взять с собою в кино, в "Колизей", например, что у нас там рядом был, на Чистых прудах. Но намертво этого не помню, да и представить трудно, что мать с отцом потащили бы меня, пятилетнего, на такое зрелище. Но откуда-то ведь сон взялся? С дуэлями и девочкой Мариной в роли м-м Бонасьё…

Кстати, о кинотеатре "Колизей".

В детстве мы были убеждены, что это – старейший кинотеатр Москвы. Уж больно там всё по-старинному импозантно выглядело, несмотря на годы пролетарской власти. Классический портик на входе, громадное фойе, колонны внутри, лестницы чуть ли не мраморные. А может, и мраморные – я тогда в этом не разбирался, неинтересно было.

Но вот теперь, благодаря всё тому же интернету, выясняется, что наш "Колизей", построенный в мае 1914 года, был не первый. И даже не в первой двадцатке.

Если не считать первых демонстраций кинолент в садах «Аквариум», «Эрмитаж» и «Гейтен», а также в театрах и даже цирке, начатых в мае 1896 года, то первым настоящим заведением для просмотра кино стал "Электрический театр" в Верхних торговых рядах. Сиречь, в ГУМе нынешнем. Открылось оное заведение 26 декабря 1897 года. Но проработало лишь полгода.

Первый стационарный во времени кинотеатр заработал в 1903 году в доме Хлудовых в Театральном проезде. И – как хлынуло: синематографы пошли плодиться грибами.

Первый, что пережил революцию и дожил до 1960-х годов, был кинотеатр "Заря" на углу Пятницкой улицы. Он открылся в 1906 году напротив дома водочного короля Смирнова.

Из тех, что дожили до наших дней, самый старый московский кинотеатр – это "Художественный". Он открылся 10 ноября 1909 года, но нынешний облик ему придал в 1913 году знаменитый архитектор Фёдор Шехтель.

Из тех, которые лично мне довелось посетить, самые древние – "Спартак" на углу Покровки и Земляного вала, открытый осенью 1907 года; "Аврора", что в 1908 году начала работать в доходном доме церкви св. Троицы на Грязях на Чистых прудах, а потом переехала в дом Зиберта на Покровских воротах и называлась "Волшебные грёзы"; "Уран" на Сретенке – 1913 года; "Форум" на Садово-Сухаревской; и, наконец, любимый "Колизей".

Вход в кинотеатр "Аврора"

Ни один из них не дожил до наших дней. Да что там! – ни один из них не пережил ХХ века…

Что же до "Колизея", то он с самого проекта – а его хозяин этого владения, купец-меховщик Гуськов заказал известному тогда архитектору Роману Клейну, автору ЦУМа, между прочим, и Бородинского моста! - задумывался как кинотеатр для солидных людей. Что в тогдашнем понимании было – чтобы всё выглядело, как в академическом театре.

Таким он и был построен. Два больших фойе, сцена, где выступали перед сеансами артисты, включая, говорят, известных Миронова и Менакер с их песенкой, как один другую ждал, а другая одного искала. Или наоборот, неважно. Лично помню нечто подобное, возможно, как раз их, коли уж такое осталось ассоциативное воспоминание; но не поручусь. Во всяком случае, артисты тут выступали, певцы. Оркестры играли.

И выставки проводились. Был слух, что сюда однажды даже самолёт затащили публике показать.

Буфета было два. Один был солидный, большой. Другой поменьше, с вкусными молочными коктейлями. Может, и коньячок наливали, как это в театрах тогда было принято; не знаю, не пробовал. Тогда.

Там даже читальня была, на втором этаже!

Помню, как мы всей семьёй ходили в «Колизей» на «Миллион лет до нашей эры». Глупый фильм, где люди в кожаных да меховых купальничках бегают под дерущимися динозаврами, решая свои мелкие любовные дела. Но много ли мальчишке о восьми годах нужно было? Посмотрел, как трицератопс поддевает на рога тираннозавра, - и уже слюнки от восторга текут! Теперь – да и тогда - было понятно, что кадры те и сняты кукольными, мультяшными, но тогда для школьника это выглядело, как нечто невероятное!

Или вот сегодня достаточно знаю о землетрясениях, сколько положено научному обозревателю ТАСС, - а всё подсознательно ожидаешь, как у людей прямо под ногами земля расползается и они ныряют в геенну страшную:

По утрам в "Колизее" практиковались детские сеансы. Хотя кто на них ходил, если все были в школе, не знаю.

Но мы ходили.

Именно там, в "Колизее", я в первый раз увидел "Фантомаса" Точнее, "Фантомас разбушевался". Была середина дня, аудитория мальчишечья; конечно, стоял гвалт. Особенно на выходе после фильма все орали: «Тра-та-та-та-та», — изображали, как инспектор Жюв стреляет из костыля.

Помню, как мы с отцом ходили туда на фильм «Вертикаль», откуда я запомнил общую канву и песню Высоцкого про друга, остальное как-то потом уже пришло. Публика тогда была сдержанная — в основном все, как и мой отец, прошли через войну. Это были люди, знавшие цену всему. И я не помню ни восторгов, ни оваций, ни обсуждений в кинотеатре после фильма — тогда люди попусту не трещали. Хотя, казалось бы, поговорить было о чём — все только что увидели один из знаковых фильмов той эпохи, оттепели.

В общем, этот кинотеатр был признанным культурным центром района. Когда наша семья с Покровки переехала, "Колизей" ещё функционировал в качестве кинотеатра. Но в 1970 году его закрыли, чтобы перевести в это здание театр "Современник". И поскольку я ещё наведывался на первую территорию детства, то помню, как очень многие там восприняли с отвращением замену старого и центрального для всей округи кинотеатра на экспериментальный театр. И я тогда поклялся, что приду в «Соверменник» не ранее, нежели свершится затмение Галактики.

И сдержал клятву.

Ибо ну как может затмиться Млечный путь? Это ж не Луна какая-нибудь. Та бы ещё дала "Современнику" шанс. А так – нет у него шанса ни единого…

Кстати, аналогичным образом умертвили и другой старинный кинотеатр - "Форум". Подарили, просто подарили! в 1994 году Алле Пугачёвой. Для создания якобы культурного центра. Боженьки! где Алка и где культура? Когда это Алка демонстрировала культуру выше хабалкиной? Ну, и здесь всё завершилось закономерным финалом – разграблением, развалом и развалинами. Недавно, вроде бы, реставрацию начали, сам Собянин о том говорил. Но ведётся ли она в реальности, не ведаю…

А "Аврору" просто закрыли в 1969 году. Без создания чего-либо внятного на её месте.

* * *

Но всё же зимних развлечений в те годы было гораздо больше. Нет, не больше. Они были… приключенистее, что ли.

Это был снег. Его было много. Потому как убирали только по улицам – те сугробы как скирды, что наметали дворники вдоль тротуаров, а потом с какой-то периодичностью на них наезжали угловатые угрюмые монстры и безжалостными стальными ладонями загребали снег к себе на подол. Потом снег ехал наверх на ленточном транспортёре, а там с высоты валился в кузов ползущего за монстром задом грузовика.

Мне как московскому ребёнку, начавшему ездить на метро раньше, чем ходить, никогда, разумеется, не были страшны эскалаторы. Но вот картина, когда люди массами поднимаются наверх и там выплёскиваются с движущейся лестницы в свободное пространство, всегда напоминала мне те картины уборки сугробов железными монстрами. Было в этом нечто уэллсовское…

Да, но в парках и во дворах такие машины – их обозначение было С-5 – не функционировали. И дворники просто набрасывали снег по краям дорожек, делая этакие когда высокие, когда не очень – от снежности зимы зависело – валики. Ничего иного им и не дано было, это я вам как человек, сам дворником поработавший говорю. Когда у тебя из всей техники одна лопата, а он, зараза, валит уже третьи сутки, да так, что пока ты дочистил до края своего участка, другой край, с коего начал, нужно уже чистить наново, - тут тебе не до эстетики. Тебе главное, чтобы не припёрлась толстая орущая баба-начальник – вот почему они всегда толстые, эти орущие бабы-начальники на дворовом уровне? – да люди ноги не ломали. Потому как за их ноги ты, дворник, тоже в ответе.

Но для мальчишек такой подход к делу был настоящим праздником. В этих вот длинных сугробах мы, как червяки, рыли туннели и норы. Вот спроси меня сегодня, я не отвечу, как те метростроевцы сопливые выносили лишний снег из этих туннелей. Не помню. Не скажу также, какая радость была где-нибудь в особо жирном сугробе отрывать целую комнатку и сидеть в ней в темноте. Играли-то в это метро в основном по вечерам – днём школа время занимала. Но вот ощущение если не счастья… А впрочем, почему бы и нет? – мы же ещё не знали наслаждения секса. В общем, ощущение чего-то близкого к счастью присутствовало. Спасибо дворникам. И дворничихам.

Кстати, в те времена на этой работе ещё специализировались в основном татары. Узбеки тогда непонятно чем занимались у себя в республике, но, видать, были заняты чем-то и Москву не наводняли. Аналогично и таджики.

Наверное, демократии тогда там не хватало, и они за неё боролись. Не до Москвы было.

Второе развлечение – лыжи и санки. В ту пору – а это, напомню, был возраст до 10 лет включительно – на Воробьёвы горы кататься на лыжах мы самостоятельно, как позднее, ещё не ездили. С классом, на уроках физкультуры, ездили лыжничать в Сокольники. Издержки тесного центра, ничего не поделаешь. Отец рассказывал, они с мальчишками в детстве от Большой Полянки до Воробьёвых гор по Москва-реке на лыжах ездили, чтобы покататься вволю с горок.

А у нас зато были бульвары. Покровка лежит на одном из семи легендарных московских холмов. С него один спуск ведёт по Рождественскому бульвару к Трубной, противоположный – по Яузскому к Солянке, а перпендикулярно им ты спускаешься по Маросейке к Ильинке.

Так вот по Яузскому мы почему-то не катались. Наверное, оттого, что спуск там был не слишком крутой. А вот зато по Рождественскому, да вниз, да на санках! И на лыжах, но – редко: уж больно ерепенисто вели себя лыжи на асфальте, когда надо было преодолевать улицы между бульварами. Какие ведь у нас тогда крепления были? – хомутик да резиночка.

Вот примерно так горка та выглядела.

Так и так, однако, весело было. Главное было – в общественный туалет не въехать. Ну, и на дорогу, само собою.

Но главным зимним развлечением был, конечно, каток на Чистых прудах. Особенно, когда их ещё не изуродовали ранящим глаз острыми стеклянными гранями рестораном "Джантаранг". Какого вообще причинного места индийский ресторан делал на Чистых прудах? Вон, на юге или на юго-западе – полно места. В Тропарёво где-нибудь. Что этому нелепому сооружению было делать в глубинке старой Москвы? Нет, я понимаю, когда из неё вынимают челюсть и вставляют искусственную, как на Новом Арбате. Хотя бы цельно получилось, а с цельностью обеспечена стала и стильность.

А вот это – как можно было вписать в пусть тоже разновременный, но по-своему цельный архитектурный ансамбль Чистых прудов?

Просто ресторан "Плакучая ива" из "Бриллиантовой руки"…

То есть вот такое, если смотреть с одного ракурса,

Вместо вот такого:

Но главное, что в том, прежнем заведении (уж не помню, ресторан это был или кафе – слишком юн был, чтобы хотеть разбираться в таких вещах) зимою работала раздевалка, где можно было снять обувь и надеть коньки. Там был буфет, где продавали горячий сладкий кофе с молоком и бесподобные по вкусу коржики и пирожки. Почти домашние, вот ей-богу! Помню, как, накатавшись на морозце, я лопал эти пирожки с капустою, купленные отцом, запивая тем самым горячим и сладким – а что ещё и надо-то было в тот момент? – кофе.

В общем, для людей всё было. И – перейдём уже на историческо-философские категории – оставалось примерно до конца 1960-х годов. Вот такое ощущение, что тогда было всё – "вперёд и вверх, а там…". И для людей. А после 1968 года – тот самый застой. Который вовсе не в экономике в основном выражался, а именно что в духе общества. В душе его. Так вы за себя, не за нас? – как бы молча спросило общество государственные власти. И на молчаливое пожатие плеч так же безгласно, но определённо ответило: "Ну, так и вы отстаньте от нас".

Не сказать ещё хужей…

Вываливайте свои лозунги, шамкайте про корабль, который ветер истории несёт к сияющим вершинам коммунизма, звенькайте про исторические успехи. Мы – не будем смеяться. И указывать на куда более горькую реальность. Просто вы – там, а мы – здесь. И отвалите.

Была ли этим рубежом Чехословакия, "пражская весна"? Нет, не думаю. Даже уверен, что не она. Её в том обществе не больно-то и заметили. Единственное, что точно всех обуяло тогда, - это танец "летка-енька". Который "встань, туфли надень-ка, как тебе не стыдно спать?..". Когда некая славная, милая, смешная Енька нас приглашает танцевать. И пристроиться друг за другом в змейку и – скок вперёд, скок назад, три скока вперёд. И ножками дырг-дрыг.

Ну, хоть вперёд прыгали, а не назад. Жаль, не был я тогда каким-нибудь кавээнщиком, я бы предложил всё то же сплясать, только именно с прыжками назад. Представляю зрелище было бы…

Скорее – на моё личное ощущение – общественные настроения сильно подрубила гибель Владимира Комарова на "Союзе-1". Просто если взять в расчёт ту широту, глубину и, главное, приятие обществом той пропаганды, что сопровождала советские успехи в космосе, и вдруг обрушить всё это в пропасть совершенно нежданной на этом информационном фоне катастрофы – да с гибелью космонавта, то… Нет, люди, разумеется, жили прежде всего своим бытом, работой и заботами. Но в том коллективном сознательном и бессознательном вдруг возникла натуральная пропасть, из которой тянуло холодом…

Впрочем, если пересмотреть нынешним взглядом тогдашние самые лучшие, самые философские фильмы – как, например, "Июльский дождь", - немедленно (и неожиданно) придёт ощущение, что уже то общество было больно. Ещё в моменты своего наивысшего взлёта. В начале - середине шестидесятых. А "Доживём до понедельника"? Это разве про верное воспитание великовозрастных деток? Отнюдь! Это про болезнь, уже поселившуюся в лёгких общества наподобие палочки Коха.

Да и литература – тоже из той, что хорошая, качественная – начала маяться в предболезненном состоянии. Те же "шестидесятники" начинали с того, что восхищались и рвались всё туда же – вперёд и вверх. А чем закончили? Или вот эта эволюция Стругацких: от звонкого и весеннего "Полдень. XXII век" – к унылым и чахоточным "Градам обречённым".

Да, а на этом фоне "деревенщики" полезли. С эпопеями-проповедями, как чиста и надёжна русская деревня, несмотря на все мерзости времени…

Возможно, эта анемичная эволюция не зависела от какого-то одного события. Даже наверняка не зависела, а играл тут комплекс причин. Но всегда есть соблазн связать некое общественное изменение с чем-то символическим, вещественным. Но ведь и в самом деле после гибели Комарова у Советского Союза ни одной собственной фундаментальной победы уже не было. Все те наши победы получались лишь из поражений США. Из их собственных поражений, которые Штаты сами себе устраивали. Вроде, как во Вьетнаме. А наше общество на взмах, на полёт уже не поднималось…

Впрочем, я отвлёкся.

Так вот, основным зимним развлечением на Покровских воротах были каток на Чистых прудах.

Но прежде чем говорить о нём – и нас на нём – не могу не остановиться на смешных версиях происхождения самого этого водоёма и особенно его названия.

Ну, подавляющее большинство начинает вспоминать некие "Поганые болота", которые будто бы находились на этом месте в XVII веке. И звались они так потому, что, дескать, лавочники и раздельщики мяса с находящейся рядом Мясницкой улицы сбрасывали сюда всякую рвань и резань из отходов их производства, и это всё тут воняло. А потом Алексашка Меньшиков, соратник Петра, решил сыграть роль "Гринписа" и велел очистить пруд от разлагающейся погани. И назвать его Чистым.

Другая версия стремится отобрать исторические лавры Кремля. О ней упоминается в википедии со ссылкой на неизвестно кого и сбоку бантик – некий проект какого-то Леонида Милеева. Мол, здесь в XII веке было село, принадлежавшее боярину Кучке. А у того возникли тёрки с известным своею крутостью владимиро-суздальским князем Юрием Долгоруким. Тогда князь, недолго думая, Кучку казнил, а тело его велел бросить в этот самый пруд. Из-за чего его и назвали поганым.

Тот же смешной источник приводит и вообще смешную версию, будто бы тут своим богам поклонялись язычники-балты. А язычников на Руси называли погаными. От греческого "паганус". Вот от негативной такой коннотации, дескать, название и пошло.

Последняя версия забавна в особенности. Я не буду говорить даже о том, что конкретно на территории коренной Москвы балтских памятников не обнаружено. Хотя движение каких-то балтоязычных племён в Подмосковье фиксируется надёжно. Вот только судя по топонимике, продвижение балтов и было остановлено финно-угорской дьяковской общностью примерно по реке Москве. Западнее неё – кстати, её имя тоже финского происхождения – речки всё больше балтские названия сохраняют: Истра, Руза, Яуза и проч. А вот севернее и восточнее – финские: Яхрома, Икша, Молокча. Вора.

А что забавного в том? А то, что между всеми теми разборками и приходом славян на Москву зияет дыра в два-три столетия. Точнее даже, те разборки между балтами и финнами происходили в середине первого тысячелетия нашей эры, а славяне кривичи и вятичи проникают сюда только в X – XI веках.

А главное – уж какие это должны были быть в те времена щирые не-язычники, ежели как раз тогда в этих местах русские княжеские дружины большой кровью наводят христианство п подавляют восстания "волхвов"! А уж вятичи-то особенно должны были стоять за торжество христианства, коли их ещё и в XII веке Русь покорить и христианизировать не могла! Великий воитель Владимир Мономах на склоне жизни в духовном завещании своём детям отдельно упоминал, как ходил к Ростову через землю вятичей = тот ещё, видать, квест был…

Да и вообще – что вятичи, что кривичи со своих более мягких по климату земель подались на московские подзолистые почвы и болота не под давлением ли русских христианских властей, подбирающих под свою руку диких поганых язычных славян?

Эх, история, люблю тебя! Вот и увлекаюсь мыслью. Но идём дальше.

Версия с боярином Кучкою также сомнительна крайне и крайне. Во-первых, сама история столкновения Степана Кучки с Юрием Долгоруким относится к категории легенд, не имеющих исторического подтверждения. Всё, что у нас есть документального, это упоминание в летописях неких Кучковичей в качестве убийц в 1174 году князя Андрея Боголюбского, сына Долгорукого, да надпись-граффити в Спасо-Преображенском соборе в Переславле-Залесском, где также Кучковичи записаны убийцами князя.

Во-вторых, судя по старым картам, пруда здесь никакого тогда не было. А было нечто болотистое в окружении заболоченной местности, становящейся просто грязью после каждого дождя. Отсюда, кстати, и местность эта Грязями называлась, и та церковь, что возле нашего дома на Покровке стоит, величается и по сей день как Храм Троицы Живоначальной на Грязех. Отсюда же наверняка и название "Поганые болота" тянется – любит народ в такие места всякую нечисть помещать…

Старинная топография и урочища Москвы до 1389 года. Из книги История Москвы. АН СССР. Институт Истории. (Все карты – из замечательного проекта RETROMAP)

Так что перенос того баснословного конфликта на Чистые пруды попросту наслаивает фантазию на фантазию. А фантазии подобны дробям – при их перемножении конечный результат только уменьшается.

Ну и история с Алексашкой Меншиковым, вдруг воспылавшим экологическим сознанием, опровергается простым, маленьким, но твёрдым здравым смыслом. Во-первых, кто-кто, а мясники уж точно знают, насколько губительна для здоровья гниль жилой плоти. Да и вообще тот, кто хоть раз нюхнул сначала сладкий, а потом смрадный дух от разлагающегося трупа, мгновенно подтвердит, что рядом с этим запахом быть и жить невозможно. А тут целая слобода в нём пребывает? Э-э, а покупатели? Какой, скажите, идиот пойдёт покупать мясо в лавку, от которой смердит? А тем более – которая в смерду этом стоит?

Во-вторых, как это представляют себе создатели той легенды? Вот так вот мясники, в локации от Лубянской площади до метро "Чистые пруды", грузят отбросы на таратайки и везут к Покровским воротам? А как? По всем этим Кривоколенным, Сверчковым, Потаповским переулкам? Или просто так – по главной улице с оркестром? По Мясницкой…

А в-третьих и главных, о каких вообще прудах, Чистых или Поганых, можно говорить здесь, на том месте, где с 1590-х годов стояла стена Белого города? Остатки которой можно и сегодня видеть по ту сторону Покровских ворот, на Хохловской площади. То есть это как? – там у нас от самой Яузы наверх стена идёт, тут у нас – Покровские ворота, стражею охраняемые, а дальше что – водоём? Куда злостные мясники требуху выбрасывают? А потом опять ворота – Мясницкие – и опять стена?

А ведь снесли её, стену ту, только при Екатерине Второй. В 1774 году. И пруд этот – или пруды, коли уж закрепилось множественное число в названии – образоваться мог здесь только впоследствии.

Так что никаких "Поганых болот" в XVII веке тут не было, и Алексашке Меншикову даже посмертно не светит звание почётного профессора Хельсинского университета. Или Грета Тунберг у нас - по климату? Ну, может, кого из зоозащитников чем премировали?

Впрочем, всё равно – не светит Алексашке, и всё. За неимением события благодеяния…

Так а что было-то? Выкопали его, что ли, этот пруд?

Нет, не выкопали. Как уже сказано, на старых картах он присутствует. Даже на самых старых. Но… Но как часть речки Рачки, коя то ли вытекала из того болота, то ли растекалась, его и образуя.

Ландшафтная ситуация, в которой зародилась Москва. С чертежа Е. Чернявского 1912г. Музей истории Москвы.

Тут карты путаются. А вот в чём они не путаются – это в том, что стену Белого города ставили уже ЗА этой речкой. Прикрываясь ею как рвом. И перекрыв её в ряде мест дамбами, чтобы образовалась на её месте цепь прудов, защищающих стену, но в то же время давая проезд по дорогам из ворот. Отсюда и множественное число.

Первый лист плана Москвы и Кремля, составленные Герритсом Гесселем, вероятно, по русскому оригиналу 1597 г.

Отсюда нетрудно становится уже и понять, когда и откуда взялось название "Чистые". А тогда, когда на месте полуразрушенной стены и полузаросших прудов делали цепь бульваров. И один, самый большой и исторический пруд расширили, расчистили и оставили на радость окрестным жителям.

Но я, похоже, опять отвлёкся…

Итак, Чистые пруды. Летом – этакий затон с плавающими утками и лебедями. Домики для них сделаны на воде, но нём птицы всегда на виду, плавают себе грациозно и внушающе.

Смешные и политически вредные ассоциации внушающие. Ибо лебеди – боярственны, дворянны, даже царственны. Имажиниственны тож. А утки – этакое суетливое разночинство, дворня на поместье, ну или крестьяне в поле. Особенно когда попки кверху задирают, что-то там под водою обрывая, – прямо колхозницы на прополке.

В целом птицы доверчивы, подплывают к берегу, если видят там человека с протянутой рукою. Это такое антиподаяние человек просит: хочется ему, чтобы лебединый рюрикович у него с руки крошки брал.

В 1965 году случился скандал, от которого настолько гудела интеллигентская Москва, что даже мне, семилетнему, эта история запомнилась. Был там среди лебедей такой Борька. Тоже доверчивый. Так какие-то пьяные ухари тоже так вот его подманили, голову скрутили, потом где-то зажарили и съели. Или, может, один был злодей, уже не помню. Помню, что посадили кого-то за это на реальный срок, и все вокруг это с удовлетворением обсуждали.

Но в целом после отмены лодок Чистые пруды летом были так, местом для лирики.

И для гуляющих с младенцами мамаш.

А чем хорош для мальчишки возраст этак лет до двенадцати? Тем, что лирика для него – предмет тёмный и доверию не подлежащий.

Про эротизм я не говорю – мы с Максимкою, помнится, уже в первом классе разобрали девочек на предмет кого из них мы любим. Но от лирики это было далеко. Не то чтобы мы уже тогда готовы были этих девочек сразу в койку уложить – врать не буду, не готовы были, да и процесс этот был нам неведом. Нам даже термин "е…ться" разъяснили как-то со смехом старшие – да лет десять было тем прошмондовкам мелким, не более – девочки.

Только одно дело, когда ты знаешь, что мальчики и девочки созданы, чтобы делать детей, а другое – когда ты просто определяешь: о, вот эту Катьку я буду теперь любить. И…

И всё. Никаких практических действий это не влекло. С кем-то ты мог даже дружить, как мы дружили с Тамарой Сафиуллиной, - но вот чтобы так, конкретно, да в лирику впадать по этому поводу – нет, это уж увольте!

Я потом, в третьем классе, впал. Но опять же – к настоящей лирике развинтился только классе в восьмом. Ездил к уже бывшей школе, посмотреть на ту любовь свою. Но подойти отчего-то не решился…

Так вот, поскольку лирикой мы не страдали, а лебедями не интересовались, то летом Чистые пруды для нас были понятием, скорее, географическим.

Не то – зимою.

Зимою здесь воплощались давнишние градостроительные планы Екатерины, что и повелела на месте снесённой стены Белого города устроить бульвары, и из одного из прудов, игравших роль крепостного рва, создать, как сегодня сказали бы, развлекательный центр.

Ну, всё то же, на самом деле, жизнь в этом смысле за два века сильно не изменилась: лодочки с барышнями летом и каток с оными же плутовками зимой. А что ты ещё на пруду сотворишь – не пляж же или аквацентр?

Так вот, зимою здесь образовывался каток.

Даже специально заливали его, когда сама вода в пруду льдом подёрнется. Чтобы, видимо, поровнее лежал. И чтобы, думаю, людишки не проваливались – какие власти их удержат, коли им захочется толщину льда проверить? Вон, на сегодняшних рыбаках видно, как вся мощь МЧС бессильна против глупости и упрямства. Вот те власти и возглавили то, что не могли предотвратить.

А может, это я им приписываю паче их намерений. Но что подзаливали и без того покрытую льдом поверхность пруда – это было, вижу.

Да, и лёд чистили. Чтобы машинами – того не помню, но такими здоровыми лопатами, в предках которых явно были гуляй-городы, снег убирали.

Про раздевалку я говорил – опять-таки фигурировала забота о людях. В той советской власти, которая ещё помнила о 1917 – 1920 годах, имелась своя прелесть – забота о людях была у неё в программных установках.

Вот как раз в конце 60-х та советская власть и сошла с управленческой арены…

Ну да, как полста лет отпраздновали, – из тех, кто революцию делал, один Микоян в управлении и остался. А, нет, его тоже в 1965 году в отставку отправили.

Да, надо же, как в мозгу вот это вот осталось! – кафе с раздевалкой на Чистых прудах как символ трансформации советской власти. Было для людей, стало для выгоды…

И куда они только выгоду девали, если с каждым годом становилось всё дефицитнее? В обоих смыслах: всё – дефицитнее.

А как же хорошо было! – накатаешься до звона, до хруста, зайдёшь в тепло, коржик купишь с горячим кофе со сгущённым молоком и – растечёшься сам сладкою жижею на скамеечке!

Каталось на Чистых прудах всегда множество народу. Разного класса – и материального, и, так сказать, катального. Спортивного, если угодно.

Чтобы зримо представить себе эту картину, опять-таки рекомендую вспомнить фильм "Покровские ворота". Отношения между людьми там, конечно, не без законной театральщины – на то и комедия, - но вот в изображении внешней атмосферы всё совершенно аутентично. Вплоть до той сцены с будкою, где Аркадий Варламыч лишнего пивка принял и с дистанции сошёл – стояла такая на входе в Рождественский бульвар с Трубной, помню её, хоть по возрасту пивком ещё и не баловался.

Если – в скобочках, ибо ранее не влезло – не вспоминать, как мы с дедом а баню ходили. То Кадашёвские бани были.

А и хорошо было деду! Напарится – помню мрачноватое, темноватое, но жаркое то помещение, - намоется из шаечки оцинкованной, куда водичку заливали из разных и огромных кранов в горячей и холодной, натрётся мочалочкой, вытрется, обсохнет, выйдет из раздевали такой умиротворённый и удовлетворённый…

А тут буфетик, да пивко там наливают в те вот агромадные кружки толстые да ребристые. Да с пеною. А сдунет этак дед пенку-то, отхлебнёт глоточек, и – мало в жизни мужчины подобных минуток счастья ещё, кроме этой! Даже с женщиной не сравнится. Та ведь - женщина! Она ж немедленно что-то там в организме своём фантазировать начинает. Когда ещё нет – замуж выйти, когда вышла – что-то захотеть захочет. Опять же – слова ей говорить надо всякие, отчёты давать по текущему состоянию дел в любви к ней.

А пиво – оно ничего такого не запрашивает. Влилось, впиталось и молчит. И никогда ничего не требует – разве что выйти через какое-то время. И здесь уже – буквально бесконечно превосходство пива над женщиною! Можно ли представить себе такое, что каждая твоя сексуальная партнёрша через некоторое время после соития ультимативно требует выставить её вон, чтобы больше никогда не встречаться?

Да, неотвратимо назревает вопрос, а причём тут я-то? А притом, что тоже парился, тёрся, мылся, вытирался и обсыхал рядом с дедом. И к пиву выходил с ним же. Но пива он мне не давал. Видимо, подспудно играло тут роль то экзистенциальное единство противоположностей между пивом и женщинами – раз женщину тебе рано ещё, то и с пивом нельзя отношения заводить. Да, пива не давал. Но – давал окунуть губы в пенку. И попытаться втянуть её в рот. Алкоголя в ней было, конечно, ни миллиграмма, но, Боже, как это было вкусно после бани! Гораздо вкуснее, чем женщина после бани, заверяю вас!

Так вот, в фильме "Покровские ворота" процесс катания на коньках на Чистых прудах изображён абсолютно адекватно. И кто хочет хотя бы зрительно окунуться в те годы, о которых здесь идёт речь, приглашаю ещё раз пересмотреть те сцены.

Приходили сюда люди и с Покровского бульвара, и с Яузского, и даже со Сретенского, и с тех переулков, что по ту сторону Бульварного к Садовому кольцу приседали, и с нашей стороны переулков, и с Мясницкой – вся округа. Когда я в третьем классе перешёл в немецкую 53-ю спецшколу, которая стояла на Садовой-Спасской, то стал постоянно встречать новых одноклассников на нашем катке. То есть они с Садового кольца пешком приходили на коньках покататься.

Соответственно, и класс катания был разный. Кто-то еле телепался, зомбиобразно переставляя прямые ноги и ежеминутно падая. Кто-то нарезал круги, в однообразии этом находя странное удовольствие. Кто-то элементы фигуристики демонстрировал: были самодеятельные фигуристы, которые танцевали парами или кружили волчок. А кто-то вовсе в хоккей резался – был оными игроками уголок катка отоккупирован. Изредка у хоккеистов, игравших в углу прудов, в зону катания выкатывалась шайба, и тогда возникал локальный переполох и мельтешение.

Мелюзга с покатых берегов скатывалась на пруд по ледяной дорожке, самые лихие ехали, стоя на ногах. Старики сидели и обсуждали происходившее рядом, на скамеечках, которые тогда тут стояли.

В общем, что тут описывать – коньки не тот вид спорта, где существует сильное разнообразие приёмов. Это как плавание: повидал один бассейн – повидал их все. Но в целом тот каток на Чистых прудах каждый день являл собою этакий милый хаос – с элементами самоорганизации и результирующей упорядоченности. Без никаких организаторов, уполномоченных от района и тем более – стражей порядка из правоохранительных органов.

Я, кстати, вообще конфликтов там не помню. Не имею, конечно, права сказать, что это была идиллия, - я там круглосуточно не дежурил, - но Чистые пруды зимой мне запомнились, как всеобщий клуб, так бы я это назвал.

Что же до меня лично, то мне коньки купили, когда я уже пошёл в первый класс. Как помню, "гаги". Было тогда модно классифицировать их: "гаги", "канады", "норвеги"… Частенько на каток я так и ходил из дома сразу в коньках. А что там было идти – сотню метров по двору, там через неширокую дорогу, и всё, ты уже на льду.

Как и все поначалу, стоял я на них плохо. Даже стоял: лодыжки слабоваты ещё были. Иксиком подворачивались. Катался тоже как и все. Кое-как шагал поначалу, кое-как скользил потом. Падывал, сперва часто, потом никогда. Что, впрочем, тоже не избавляло от… падений. Так, один раз – уже в период "никогда" – попал в какую-то ямку и на большой скорости приложился коленом. Да так, что встать не мог, а затем на коленке вздулась такая мягкая опухоль. Как я понял потом пояснения врача, это какая-то жидкость из коленной чашечки вылилась. И – вот ещё картинка тех нравов (и тех отношений коллективного взрослого к коллективному ребёнку) – какой-то дядечка, увидев моё несчастье, поднял меня и на руках отнёс к нам домой!

Глава 10. Школа первая

Мне повезло. Мне довелось учиться в советской школе.

Даже в четырёх школах. И все они были разные. В том числе с разной советскостью.

Но все – замечательные, интереснейшие миры.

Первый раз в первый класс я пошёл в школу №612, что стояла тогда в Потаповском переулке. Она и сейчас там стоит, но стала теперь каким-то учебным центром Высшей школы экономики – этой вшивой «вшивки», которая уродует и калечит тысячи современной молодёжи.

Это – жалко. Грустно. Не за ВШЭ – пусть «вшивка» остаётся со своею прОклятой судьбою. За мою школу грустно.

Построена она была на волне предвоенных открытий школ по Москве. Возможно, та волна затронула и другие города, но просто мне знаком этот проект именно по Москве. Относительно удлинённое четырёхэтажное массивное здание с двумя поперечными крыльями по бокам, по которым шли лестницы наверх. Широкий, но всё-так коридор, а не зал перед дверями классов, как в более поздних проектах. Садик, а то и настоящий сад под окнами.

Помнится, в деревне под Истрой, где я проводил каждое лето своего дошкольного детства, сестра моя троюродная, Юля, водила меня в свою школу неподалёку от нашей деревни. И меня сильно поразил именно сад, большой яблоневый сад, который был разбит при школе и за которым ученики ухаживали. Возможно, растили там ещё какие-то культуры, но мне запомнились именно яблоки – ровненькие, ухоженные, красивые…

Нет уже той школы.

Да и деревня Ивановское – больше дачный посёлок ныне, чем деревня.

Но вернёмся к 612-й. В такой же школе отец мой с братьями учился – того же проекта и почти того же года строительства.

Школа по адресу Потаповский переулок, 16 была построена в 1937 году на месте засыпанного пруда в саду владения купцов Сверчковых (позднее – Абрикосовых).

Любопытно – сам не знал тогда – но оказывается, в ныне реконструированном и превращённом в музей доме тех купцов при советской власти жили вполне себе обычные люди. В коммуналках, как водилось.

Площадка перед школою, где мы играли и бегивали после уроков и где в хорошую погоду проводились уроки физкультуры, была огорожена высокой кирпичной стенкою. Вот примерно такой же, где Глеб Жеглов пристрелил полезшего на неё в бегстве вора, не выдавшего Володю Шарапова. Я когда впервые увидел эти кадры в том сериале, аж замер: показалось, что во дворе нашей школы и снято было. Но нет, не там.

Вот, кажется, я отбил мяч. А может, пропустил. Двор школы №612, 1966 год

Через ту стенку мы, мальчишки, повадились было перекидывать камушки и куски кирпичей. Что находили на земле, в общем. Покуда – я в том действе, слава Богу не участвовал – не пришла расплата в образе очень разгневанного директора и тётеньки, что вела за руку мальчонку с перевязанной головой. Оказывается, кто-то из наших учеников так «удачно» запустил свой немудрящий снаряд, что попал по голове мальчику по ту сторону ограды. Уж не помню, чем конкретно дело закончилось, но досталось гнева директора, помню, всем.

Поначалу, при Сталине, 612-я школа была женской, но с конца 1950-х годов стала, как и все, совместной.

Девочки-припевочки из своей отдельной женской школы возвращаются с уроков. 1950-е годы. Именно возвращаются, а не идут в неё, скажем, 1-го сентября. Почему с цветами, не знаю.

Я в ней отучился только первые два класса, затем меня перевели в другую, так что, понятно, я не очень много помню из, что называется, школьной повседневности. Ну, кроме каких-то бытовых вещей, вроде обедов, беготни на продлёнке, вида из окна, когда «бесконечным кажется урок». Так, эпизоды из то ли фотографической, то ли видео-памяти, что убереглись в мозгу от плесени времени.

Но никогда не забуду мемориальную доску, что тогда висела между первым и вторым этажами на главной лестнице, и на которой были золотом вычеканены фамилии ребят, учеников и выпускников, что не вернулись с войны.

И их были десятки, этих фамилий…

Тут надо остановиться, помолчать.

Ведь мы, наше поколение, не были детьми войны. Мы были не те дети 1940-х, а также первых послевоенных «выпусков», которые не участвовали, но – видели. Или войну, или её следы. Мы были детьми мирного времени, войну представлявшими разве что по фильмам. К тому же не очень многочисленным в ту пору – в 50-е годы тема войны в кинематографе отчего-то не была популярной. Хотя понятно, отчего. Слишком близко и слишком больно. Это лишь в 60-х тема войны и подвига народа нашего на войне стала раскручиваться как культовая.

Но мы были детьми солдат. Детьми фронтовиков. Почти у всех в семье был кто-то из фронтовиков. Пусть не у всех – у меня самого отец успел зацепить войну за полгода до её окончания, а он был отцом вовсе не молодым, зачавши меня в 29 лет. Но деды, дяди, друзья взрослых, просто взрослые во дворе – почти все были фронтовиками. И дети тех, кто успел обзавестись ими раньше моего отца, в конце 1940-х - начале 1950-х годов, - те дети ещё учились с нами в одних школах и жили в одних дворах.

Во-вторых, те прошедшие войну солдаты, о которых только что зашла речь, тоже всегда были рядом – ведь в 1960-х годах это были ещё не старые дядьки 40 – 50 лет. Например, директором той же 612-й школы был тоже фронтовик, Валентин Панкратьевич Мясин.

В-третьих, война, как ни странно сегодня, в середине 60-х ещё оставалась следами своими на улицах Москвы. Так, за задами нашей школы, как я уже говорил, стоял дом, на треть обгрызенный немецкой бомбой. И мы по нему лазили, забираясь по обрывкам стен в обрезанные бомбой комнаты с ещё не совсем сгнившими обоями на стенах.

И это в Москве. Про Истру я уже говорил, про деревню, где помнили оккупацию. Да что говорить, когда мать моя пережила оккупацию в своём Донском в Тульской области! И рассказывала об этом, забывая, как многие женщины, о том, что не раз уже это делала, и рассказ её я помнил почти дословно.

Словом, война была рядом. Даже не так. Война была. Вот так просто: была. И вот только что. И это было фоном и фактом жизни.

И вот на этом фоне я, маленький, подолгу стоял возле той памятной доски, силясь даже не понять – вогнать в себя факт того, как же много наших людей легло на той, такой близкой для нас войне! На улице, на кладбище, на памятном мемориале это воспринимается не так остро. Точнее, не так зримо. А вот в школе, когда ты знаешь, что вот эти ребята поднимались по тем же ступенькам, сидели за теми же партами – быть может, и за твоей! - играли в том же дворе, -

- это действительно было ОСОЗНАНИЕ!

Десятки мальчишек только из одной школы, что легли там, на войне!

А потом, когда я перешёл в 53-ю немецкую школу на Садово-Спасской, там висела такая же доска. Только фамилии мальчишек были записаны тем же золотом на светло-сером мраморе.

И там тоже были – десятки…

Именно с таких досок, мне кажется, начинается подлинная Родина, подлинная история и подлинный патриотизм. Не с мемориалов, которые торжественны и… всё же чужды. Как пел Высоцкий, «вдовы на них не рыдают». А вот с таких незамысловатых памятников, когда ты вдруг встречаешься с ними в одной школе, в одном классе, в одном дворе…

С ними, кто лёг…

Когда разыскивал материалы к этой книге, наткнулся на упоминание, что ВШЭваки убрали ту доску. Правда, совсем ликвидировать не решились – вроде бы поставили где-то на улице как мемориал…

* * *

Первый раз в первый класс я пошёл 1 сентября 1965 года. Выглядело это так, как на этой фотографии, кою я разыскал в "Одноклассниках".

Это именно наш класс. В центре композиции стоит Арбузов. Кажется, Саша, но могу ошибаться. Мы над ним всегда подсмеивались из-за его мимической особенности – он часто моргал. Особенно часто – когда волновался. Потому о нём – а также при нём и ему – говорили: «А, опять Арбуз врёт – вон как сильно моргает!».

Но это так, беззлобно было: на самом деле он был добрый и хороший парень. Мы его, можно сказать, любили, хотя он лишь косвенно примыкал к нашей – личной, из четверых мальчишек - дружеской компании. Но бывало, что и с ним вместе игрывали, и разговоры вели, и с крыш прыгали.

Это он, по привычке своей пулемётно моргая, поведал мне о гибели космонавта Комарова, причём не в школе, а при случайной встрече возле Чистых прудов.

В "Одноклассниках" узнал, что он как-то рано умер…

Ещё наш класс в тот день

Меня ни на одной фотографии нет – некому было сфотографировать: мать не умела никогда, а отец в тот день не смог поучаствовать в торжественном процессе передачи невинных детей на десять лет с баланса на баланс…

Первосентябрьские торжества. Не наши, но похожие на наши тогдашние.

Он уже позже, в ближайший выходной, он наверстал то упущение. Вот так я выглядел в сентябре 1965 года на его фотографиях.

Особенно, помню, доставлял ранец. С такими, наверное, ещё французские гренадеры к Бородинскому полю шагали: из толстой дублёной кожи, крепкий, тяжёлый, основательный. В нём точно можно было сокровища разграбленной Москвы носить, а не то что четыре первых учебника и пенал.

Как раз в 1965 году ввели новую школьную форму. Серые брючки и пиджачок. Классически серые, эталонные.

Правда, только для мальчиков. Девочки так и остались в дореволюционного ещё облика платьицах с фартучками.

Новая форма была… обидной. Буквально ещё год назад мальчики выглядели – ну, авторитетно: мундирчик, ремень, фуражка. Вроде формы маленько не то солдатика, не то железнодорожника, а по всему видно – государственного человека. А теперь что? – мышиного цвета пиджачок без особенной формы и столь же бесформенные брючки. Не пойми что, но нечто кургузое и… ну да – бесформенное.

Но всё равно 1-е сентября было вроде как переход в другое фазовое состояние. Не помню, ощущался ли именно этот день как праздник – но вот что вторая половина августа прошла в его ожидании, помню очень хорошо. В нетерпеливом ожидании.

Передача – или переход для меня – оказались на деле будничными. Меня подвела мама к, как мне показалось, очень строгой тётеньке, та меня поставила куда-то в колонну-стайку-толпёшку деток, где я и внимал недолгим речам и звуку колокольчика, обозначавшего первый звонок. Причём колокольчик этот звенел и на лестнице, куда мы дисциплинированно потопали вслед за здоровенным, как казалось, десятиклассником. Он-то и нёс какую-то пигалицу из наших на плече, а та знай размахивала колокольчиком.

Всё, в общем, было в цветах и словах, но их можно не описывать: раз в жизни через такую процедуру прошёл каждый.

Ту строгую тётеньку звали Евфросинья Митрофановна Копосова. Она и стала моей первой учительницей. И, как оказалось, той самой идеальной первой учительницей, которую превозносят в лирической поэзии и песнях. Да, она была авторитетной настолько, чтобы каждый из нас перед нею трепетал. И строгой. Но - в меру: только чтобы держать в узде порученную ей общность головастиков, называемую 1 «Б» классом. А по жизни была доброй, справедливой, детей любила, как теперь вижу, очень. И в жизни лично меня сыграла в один момент решительную роль, убедив моих родителей перевести меня в школу с углублённым изучением немецкого языка, куда переводилась по работе сама.

Моя первая учительница Евфросинья Митрофановна Копосова

Возможно, она тем заглаживал свою вину перед мною – был и такой не очень славный эпизод в моей жизни. Но тут я не могу сказать ничего определённого – в психологии взрослых я тогда, разумеется, не шарил ничего, так что истинные мотивы её, в общем, судьбоносного, как оказалось, предложения, остались до сих пор мне неизвестными.

Первый день учёбы я не помню. Помню, что учеников было очень много по современным меркам – больше 40 человек. Причём – очень разных человек.

Скажем, вот лично я пришёл в первый класс уже, в общем, грамотным. Относительно, конечно. Таблицу умножения, например, не знал. Но в целом читал далеко не по слогам, а уже самостоятельно перечитал почти всю библиотеку детских книжек, что хранилась у нас на этажерке в коридоре. Конечно, книжки детские, с картинками, с идиотскими до невозможности текстами, наподобие: «Ехали медведи на велосипеде, а за ними кот задом наперёд, а за ним комарики на воздушном шарике…» – и так далее. Ну вот что, скажите, делать комарам на воздушном шаре? Им что, славы братьев Монгольфьер захотелось? Медведей на велосипеде я мог себе представить – ходили мы с папой в цирк на Цветном бульваре, - но коту-то зачем это понадобилось? Да ещё и задом наперёд?

Была Агния Барто со стишками, бьющими по мозгу не хуже бильярдного кия: «Горит на солнышке флажок, как будто я огонь зажёг!». И тоже с идиотскими поучениями: «Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч!». А то кто-то из детей глазами собственными не видел, что мяч в воде не тонет!

Но были и рассказы о зверятах Бианки с чудесными картинками, и фантастическая сага в стихах про «Дом переехал», написанной по мотивам реальных передвижений домов целиком в Москве на Тверской/Горького улице той же Барто.

Обращаю внимание на позу маленькой соплюшки: она уже сидит так, будто старательный мальчик, занимающийся изучением божьей коровки, что-то должен персонально ей. Или это она уже молодая энтомолог, что всё понимает в божьих коровках?

И не менее эпическая поэма про битву волков с бобрами, к которым примкнули другие звери, и милая «Тихая сказка», и не менее милые стишата типа «На прутике — записка: «Не подходите близко!». Записке ты не верь — Я самый добрый зверь. За что сижу я в клетке, Я сам не знаю, детки». А там какая-то добрая собачонка. Эскимосская, как теперь поясняют в интернете. Но зловредный Самуил Маршак, автор сего глубинного стиха, объяснить не снизошёл, отчего именно эскимосскую собаку деткам заповедано было бояться…

Я позже карикатурку одну увидел – и меня прямо перемкнуло на тот добрый детский стишок. Надпись: «Осторожно, злая собака!», а под нею сидит милая печальная собачка с плакатиком на груди: «Я добрая!»…

Ну, сказки, конечно, были. «Три медведя», где, помню, отвращение вызывала эта поганка Маша, всё чужое измявшая и всё чужое сожравшая. Красная шапочка, вечно злой, но доверчивый Волк, ёжики с яблоками на колючках. Пушкин с великолепными картинками. Ещё разные, самостоятельно читанные.

Да, а тут: «Доставайте, дети, буквари, теперь мы будем учить буквы!». А там две первых – «А» и «У». Логично: чтобы мы тут же стали восторгаться своими эпическими возможностями по сложению историй со словами «Ау» и «Уа».

Впрочем, и до этого надо было дойти. А до того – комментировать каких-то уток, детей, барабаны и прочие цветочки на картинках.

А дальше – легендарное «Мама мыла раму» и прочее.

Как-то уже в 90-х к нам в квартиру позвонили лысые естества в розовом и что-то там стали выведывать про готовность принять Харе-Кришну. А я уже был журналистом, а эти и им подобные ханурики были тогда настойчивым явлением в нашем обществе, так что я им сразу ответил, что седьмую аватару бога Вишну моя мама мыла уже тогда, когда оные ханурики даже в виде сперматозоидов не наблюдались.

Да, и писать всякие палочки и закорючки надо было тоже параллельно с этим. В разлинованных в косую линейку тетрадках. Да так, чтобы ни одна закорюка за границы своей клеточки не вылезала. Явно к армии приучали. Старшине моему будущему Савочкину заранее работу облегчали.

А труд был тот ещё. Ручки тогдашние представляли собою перья на палочках. Их нужно было обмакивать в чернильницу, доносить до тетрадки, не капая чернилами. А в ней умудряться делать правильный нажим. Дабы в нужном месте очертания букв были потолще, а в других – потоньше. Чтобы красиво. Чтобы как китаец: нарисовал иероглиф с особенным изыском – и сам заплакал от умиления…

В общем, это было скучно. И одновременно – тягостно. Скучно разбираться в сложных взаимоотношениях между мамой и Ларой с рамою, которых мама попеременно мыла, и тягостно выводить ровные закорючки на зависть китайцам. Скучно было складывать палочки на арифметике, запросто творя мелкие чудеса, когда три и две палочки вместе оказываются пятью, а когда уберёшь одну, останутся четыре.

Ах, да! – ещё рассказывать, сколько ушей у зайца (и столько же откладывать палочек) и тоже заниматься каллиграфией, вырисовывая циферки всё тем же китайским образом.

Но красиво получалось, спору нет. Понимаю, отчего все учителя, коих помню, упрямо сопротивлялись использованию в школах шариковых ручек, когда те появились в широком обороте в конце 1960-х годов. Эх, знали бы они, как будут писать их ученики в годы чудесного, казалось, XXI века! – когда после компьютерной клавиатуры и половину строки изобразишь так, что обследование у психиатра кажется решительно неизбежным…

Впрочем, на очень важный смысл этих упражнений по чистописанию указал один из умнейших моих собеседников в «Живом журнале» az_from_belarus:

«Есть такое качество моторики, связанной с письмом — выработанность почерка. Это означает наличие устойчивого письменного навыка. Так же с некоторой вероятностью этот навык будет оптимален по затратам усилия. А минимизация усилий как правило легче всего задается письмом перьями с чернилами. Т.е. научиться писать пером — значит научиться делать уверенные базовые движения с минимальным нажимом и с кистью в полурасслабленном состоянии…

Зачем же такие напряги в выработке для школьников оптимальной моторики, были ли в них смысл? А любая работа по пути учебы требует письма — и чем дальше, тем больше. А значит и не только разборчивого, длительного, но и быстрого. Шариковые ручки до сих пор зачастую требуют почти вертикального удержания по отношению к бумаге и заметного нажима (хотя дорогие стержни бывают и неплохи). При неправильно поставленной руке наблюдения показывают на неосознанное стремление учеников довольно быстро занять напряженную и нездоровую скрюченную посадку…

Приходится писать с большим усилием, и через силу, напрягаясь, чтобы поспеть, до ощущения — рука отваливается. А вот из этого вытекают не всегда безобидные последствия. Писчий спазм — расстройство моторики, при котором попросту утрачивается способность писать…

Т.е. выработка экономной устойчивой моторики обеспечивает возможность для эффективного получения дальнейшего образования. А отсутствие такой моторики — ставит существенные барьеры…

В общем это чертово чистописание или его отсутствие оказалось одним из условий возможности учиться на следующих уровнях с меньшим риском подрыва здоровья».

Наверняка так и было. Но вот лично у меня от всех этих упражнений на среднем пальце правой руки появилась характерная мозоль…

Кстати, как бы и не до середины 70-х годов (а может, и дольше) в почтовых отделениях даже в Москве к услугам посетителей были эти самые простые перьевые ручки на деревянной палочке. И чернильницы-непроливайки.

Что ещё вспомнить именно про школу – ту и в те годы? В принципе ведь воспоминаний о школьных годах полно в интернете, так что картина той эпохи (то, ради чего я всё это пишу) в этом её сегменте отражена весьма подробно.

Наверное, парты. Это были те ещё старинные монстры – Эрисман был их изобретателем, и он был хороший человек. Потому как за этими партами, кажется, невозможно было искривлять позвоночник. Ну, тем более что учителя за этим тоже следили: между крышкой парты и твоим туловищем должен был оставаться зазор в кулак.

То есть наклонная столешница – или как это ещё называется - позволяет сидеть только прямо, прислонившись спиной к спинке скамейки. Портфель, ранец можно было положить на полку под крышкой парты, и он никому не мешал. Можно было туда положить и котёнка.

Вот звучит киношно, но в первом классе у нас такая история была. Кто-то – по характеру должен был это быть наш Арбуз, но тот сидел за первой партой у двери, так что не он точно, это был кто-то в среднем ряду, – притащил в ранце котёнка. Или не в ранце, я не видел, но не суть. И в парту зверя засунул. Ну а котёнок же маленький, учителя уважать ещё не обученный, - начал шебуршаться и мяукать. Не знаю, сколько усилий стоило Евфросинье Митрофановне самой не засмеяться, но класс оказался в абсолютно вздёрнутом состоянии. Кто смеялся, кто вылезал посмотреть, что происходит, виновник оправдывался, котёнок верещал…

Что такое школьная столовая, тоже наверняка все знают. Наверное, как и в любом пункте общепита там были свои недостатки, приворовывания и прочее, но мне она запомнилась вполне вкусной и питательной пищей. Тем более что оставался я, как, впрочем, и большинство одноклассников на продлёнке, так что в столовой мы не только завтракали, но и обедали. И даже полдник получали – булочку с чаем или кипячёным молоком (бр-р-р, мерзость!).

Продлёнка – это особый институт, крайне полезный – до гениальности полезный – в те годы и в тех социальных условиях. Родители работают, они заняты, и чем в это время будет заниматься оставленный на свободе маленький человек, никому не известно. Но производительного труда, по крайней мере, от матерей, не жди – у них все мысли будут о том, что происходит с брошенным на произвол судьбы ребёнком.

А здесь всё решено и прописано. После уроков – прогулка и обед. Под присмотром учительницы. После обеда – приготовление домашнего задания. Под руководством учительницы. После домашнего задания – свободные занятия: рисование или чтение или разучивание чего-нибудь. Под руководством учительницы. Потом опять прогулка, и после 6 вечера или родителя приходят, или ребёнка самостоятельно домой отпускают.

Собственно, вот в эти прогулки на продлёнках мы и занимались положенной мальчишеской жизнью. Экспедиции в неизведанное, преодоление препятствий, прыжки с качелей и крыш, гонялки и бегалки. Частенько визитировали Центральный почтамт на Мясницкой: мы тогда вдруг массово увлеклись филателизмом, а там выставлялись свежие марки и блоки. Чтобы их покупать, денег не было – денег нам не давали, за обеды и продлёнки родителя расплачивались напрямую со школою, - но, типа, свежие тенденции в мире филателизма необходимо было отслеживать.

Особенно ценились, естественно, заграничные марки. Они были такие необычные, такие далёкие, с такими странными надписями. Школа наша была обыкновенной, иностранных языков в первых классах мы там не учили. Так что читали, как могли, по-русски. До сих пор помню, как мы с мальчиком по фамилии Горбаневский, что жил в доме по соседству, вот в этом (это всё к тому же вопросу о жилищных условиях тогда):

- расшифровывали, что написано на марке, которую я в конце концов у него выменял. А на марке был изображён некий моряк-рыбак и стояла надпись POLSKA. Ну, как это было расшифровать? Разумеется, «эР… О…». Дальше перевёрнутая зачем-то «Г». Потом было непонятно что, это мы из рассмотрения исключили. И дальше поять понятно: «К… А…». Итог расшифровки: «РОГКА». И вот до сих пор это сидит в мозгу - не всегда, но время от времени. Как встречаешь это именование соседней страны на её языке, само стучится в голову: «рогка».

Но что, однако, интересно. Именно тем годам на Покровке я обязан составлением совсем даже неплохой коллекции подчас весьма экзотических марок. Из стран, что давно исчезли с карты мира, бывших колоний, давних времён. А что? – Ньясаленд, Руанда-Урунди с гориллой в розовых, почему-то, джунглях, Басутоленд с профилем вечной английской королевы… Или – из сохранившихся государств – марка Того от 1941 года с голыми негритянками, что-то там отбивающими в кадушке…

А уже этой коллекции я благодарен за свою любовь к географии и истории.

Любопытно, что я совсем не помню драк, что случались бы в тех наших походах по дальним местам и чужим дворам. Особенно на фоне тех воистину феодальных разборок, что постоянно происходили на новом месте жительства, на улице Куусинена.

Такое ощущение, что в центре тогда и мальчишки жили сплошь интеллигентные, незлобивые. Самым запомнившимся насильственным деянием со стороны других мальчишек осталось то, когда мне по очереди понавешивали лещей мои партнёры по игре в салки. Они были правы: я никак не мог никого из них догнать – а дело как раз происходило в чужом дворе, и тамошние обитатели, похоже, применяли какую-то согласованную тактику, - и становилось уже темно, и нужно было возвращаться домой к установленному родителями сроку. Так что я просто вышел из игры – на за это полагался законный штраф. Так что постукали меня по спине чувствительно, но упорядоченно и без злобы.

Кстати, отсюда ассоциация с уроками физкультуры. В них не было чего-то нового - ведь мы и в детском саду что-то подобное делали, - но они впервые были какими-то… взрослыми, что ли. Соревновательными. И да, тоже упорядоченными. Мы должны были теперь на эти уроки надевать спортивную форму. Которой тогда в СССР для детей, кажется, вовсе не делалось. Потому мальчикам положено было надевать белую майку и чёрные трусы. А девочкам то же самое, только в «штанины» мальчиковых же трусов подшивались резинки. И девочки выглядели – тогда я этого сравнения не знал, конечно, - как вельможи мужского типа во времена французского короля Франциска I - в шарообразных коротких панталончиках. Их ещё «бричес» называли.

Да, и вот тут, в школе, в отличие от детского сада, присутствовал на физкультуре элемент соревновательности. Во дворе школы бегали на скорость, прыгали на дальность, в зале лазили по канатам, по шведской стенке. И совершались подчас неприятные открытия. Что ты, оказывается, похуже кого-то бегаешь, похуже прыгаешь и вообще – не центр мира. Более того, в мире для тебя, оказывается, есть место, определяемое не тобою.

Впрочем, я был как раз в центре. То есть – в середнячках.

По канату только хорошо лазил – руки сильные были. И ещё одно я испытывал, залезая по канату под самый потолок. Некую неизъяснимую сладость в низу живота. Нет, не там, о чём мы все сейчас подумали. Именно в низу живота. Но – это уж я взрослым, конечно, понял – происхождением сладость эта была от той, о чём мы все подумали. Без всяких, правда, выплесков и выделений, но – видать, от физического напряжения – нечто вроде слабенького оргазма приходило.

А может быть, в одной из предыдущих инкарнаций меня казнили через повешение. Отсюда и сладость. Говорят, у повешенных происходит семяизвержение. И потом на том месте под виселицей, куда всё пролилось, вырастает волшебный цветок мандрагора. А тут я вот вроде тоже вишу, да на верёвке, да высоко – вот и пробивалось нечто из прошлого воплощения…

Но это, за недоказанностью, будем считать шуткою.

Любил я лазить по канатам…

Ещё очень запомнились уроки пения. То есть нас собирали в актовый зал на четвёртом этаже, и там под фортепиано мы разучивали разные песни. Хотя они, быть может, были и разными, а у меня в памяти осталась одна:

Солнце золотое светит над страной.

То край советский, это край родной!

Стал он светлым садом, всё ему цвести,

Краше лучше края в мире не найти.

Краше лучше края нет на всей земле,

Хорошо живётся в городе, в селе.

Хорошо ребятам жить в родном краю,

Всей душой мы любим Родину свою.

Будем же верны мы Родине своей

И за ласку скажем мы спасибо ей.

За тепло и ласку и за детский сад

партии спасибо ото всех ребят.

Вот смешны кажутся сегодня эти слова. А у меня слёзы выступают, когда я вспоминаю даже не то, как мы в школе стали разучивать эту песню, а то, каким она забытым, но сокровищем осталась в душе.

И это да – истинно: это мы во взрослом состоянии забываем, что на самом деле мы во взрослом состоянии живём всю жизнь. Мы не взрослеем на самом деле, мы просто покрываем себя некою бронёю верхознатства, верхоопытства, верхоположенчества. И всего лишь из-за того, что видим рядом с собою истинных деток. Своих или чужих. И забываем, что это мы их считаем маленькими. А они – отнюдь не. Не являются таковыми. Они - не маленькие со своей стороны. Они – взрослые. Но - просто в рамках своей цивилизации. Как мы – в рамках своей.

Вот это, мне кажется, очень важно понять: мы, человечество, - не одна цивилизация. Мы – несколько цивилизаций по возрасту. Да, зависимых друг от друга, но – тем не менее, очень разных. Очень сильно расходящихся по времени.

Да о чём я говорю! – мы в 16 лет и в 30 лет что, одни и те же люди? Да бросьте! ничего общего, кроме имени и детских воспоминаний!

И вот осталась это бесконечно романтическая картинка! Стоим мы в актовом зале на четвёртом этаже, нам играют эту самую музыку, а мы тут всем классом поём хором:

«Солнце золотое…»

А в окнах уходит вниз Москва, дома стекают вниз к Солянке, дальше Москва-река, высотка на Устье…

«Это край советский, это край родной…».

А окна большие… Далеко Москву видно…

«…Это край родной…».

А ещё кроме пения были уроки хореографии. Вот реально уже в парах с девочками настоящие танцевальные шаги изучали и тренировали. Сейчас оглянешься – батюшки, да ведь этот набор предметов ничем не хуже курса обучения в дореволюционных гимназиях был! Разве что обучение было тогда раздельное: гимназии мужские и женские.

Вот были ли уроки труда в гимназиях – не знаю. В реальных училищах точно были, а про гимназии ничего подобного не говорят. Девочкам, правда, рукоделие преподавали.

А у нас были.

В первых классах задачи на уроках труда были несложные. Но – запоминающиеся. Скажем, я хоть сегодня закладку в книгу сделаю! Берётся кусок фотоплёнки, эмульсия с неё смывается напрочь. Берутся цветные нитки мулинэ. Плёнка складывается двое и по перфорации прошивается этими самыми нитками. А внутрь сей конструкции вставляют цветные картиночки или просто узоры, вырезанные полоской из какого-нибудь цветного журнала. Ценное умение, нет?

Где, правда, фотоплёнку теперь взять? И во-вторых, я уже забыл, когда и читал бумажную книгу. Разве что когда авторские экземпляры своих книжек получал и просматривал.

В поговорке «Чукча не читатель, чукча писатель» скрыт гораздо более глубокий исторический подтекст, нежели принято думать…

А ещё меня в той школе из октябрят исключали. Думаю, один из редчайших случаев по стране. Не знаю, как там было в 1937 году, выгоняли ли из октябрят детей врагов народа, но в гуманных шестидесятых такого добиться, - это надо было совершить нечто особенное.

Я и совершил. Я обворовал учительницу…

По крайней мере, все так думали. Вернее, были уверены.

Первопричиной было опять-так то, что вплоть до школы я рос вне общества – в недельных яслях, потом в недельном детском саду, в деревнях, где денег в обиходе особо в те годы и не увидеть было. Потому я их особой роли в обществе не представлял. Слово «купить», конечно, знал, но откуда берутся деньги, не представлял. Не интересовался – жил же на всём готовом.

В этаком коммунизме рос…

«В тихий час». Валерий Семёнов 1964

И вот некий мальчик Большаков, с которыми мы одно время приятельствовали, - а я в целом со всеми тогда приятельствовал – предложил мне поиграть новыми цветными бумажками. Как именно поиграть – уже не помню. Но потом обнаружилось, что у Евфросиньи Митрофановны из сумки были украдены деньги. Как, что? – сложного расследования не понадобилось: одноклассники указали на наши с Большаковым игры. И когда нас взяли ин деликти, этот гад, на деле и вытащивший деньги из сумки учительницы, заявил, что это сделал я!

Всё-таки подлость – это не благоприобретаемое качество. И вряд ли врождённое – всё же к биологическим признакам организма оно вряд ли относится.

Нет, явно из прошлых инкарнаций прорастает…

Я, который учительницу вообще любил, а деньги не мог вытащить потому, что - опять-таки - их значения не понимал и потому ценности им не придавал, оправдаться не мог никак. Что называется, на косвенных поймали, а подельник указал на меня. Меня даже в милицию водили, в отделение, что возле нынче белорусского посольства располагалось.

В общем, всё было серьёзно. А я не понимал, насколько. Я вообще ничего не понимал! Даже не понимал, что такое – «украл»! Я же из коммунизма только что! Там у нас всё общее было – и игрушки, и быт… Даже туалет один на мальчиков и девочек.

А меня таскали и ругали, а я просто не понимал, что сделал-то! Тем более что ничего и не сделал. Только играл в то, что предложил мой же приятель-одноклассник.

Кстати, он был из богатой семьи, воришка тот Большаков. У него было чудо по тем временам – машинка-вездеход на гусеницах, управляемая кнопочным пультом! Вот что-то наподобие этого:

Рублей 6 стоила, а то и восемь. Наша семья мне такого подарка позволить не могла…

Конечно, многое из того, что решали взрослые, было дело не моего уровня, до меня доводилось, что называется, «в части касающейся».

Вот одним из таких доведённых решений и было исключение из октябрят. Вижу эту картинку, как стою я перед классом – Большакова почему-то при этом не вижу, - а мои одноклассники и друзья поднимают руки за то, чтобы меня исключить. И до сих пор, между прочим, обидно, что и лепший друг Максимка был среди всех. Он мне тоже не верил…

Вот так примерно они и сидели. Конечно, ситуация не та и время не то, но картинка именно из той, 612-й школы…

Разрешилась эта история как-то тихо. В конце концов правда выплыла наружу – не так, думаю, и трудно было взрослым раскрутить второклассника на признание. Так что Большаков признался, что деньги украл он.

А меня тихо восстановили в октябрятах. Евфросинья Митрофановна даже извинилась передо мною. В каких именно словах – не помню, но опять же чудесной своей видеопамятью смотрю на зимний тёмный вечер, когда после продлёнки мы с нею идём по улице Чернышевского в направлении моего дома, и она как-то с участием объясняет, что деньгами, тем более чужими, не шутят и не играют.

Ну а более вещественное, что ли, извинение заключалось в том, что она предложила моим родителям перевести меня в 53-ю спецшколу с немецким языком. Она туда переходила работать, такое вот сделал предложение как одному из лучших учеников. А я был по итогам учебного года во втором классе вторым по успеваемости. Ещё мне книжку серьёзную подарили – «Детство в Соломбале». С надписью о награждении.

Думаю, если бы на мне оставалось всё же пятно в её глазах, такого приглашения она никогда не сделала. Видать, искренность моего непонимания всей той ситуации и заставила взрослых дорасследовать историю до конца…

Глава 11. Школа вторая

Так после второго класса обычной школы №612 началась в моей жизни эпоха немецкой спецшколы №53.

Забавно, что на такие школы, официально прозывавшиеся «с углублённым преподаванием иностранного языка» народ распространил приставку «спец-». Ибо официально спецшколами назывались учебные заведения для детей с теми или иными отклонениями. Например, для слабослышащих, слабовидящих, для детей для детей с нарушениями речи или опорно-двигательного аппарата, а также для детей с задержкой психического развития или вообще с умственной отсталостью.

Доброе на самом деле начинание, правильное в своей сути. Дети находятся в среде таких же, как они, с ними работают не просто педагоги, а специально подготовленные педагоги, которые владеют коррекционными программами и помогают детям – при физической на то возможности – нивелировать проблему и влиться в ряды здоровых сверстников.

Одновременно отсутствие таких соучеников в обычных школах позволяет обычным учителям не отвлекаться на них и не задерживать в результате этого освоения школьной программы всеми остальными.

Помню, была у нас в 141-й школе девочки-инвалид, перенёсшая, видимо, полиомиелит. Года на два старше была, кажется. И у неё одна ножка была буквально колесом выгнута назад, вот реально почти правильным полукружьем. Во всём остальном она была нормальная, вполне развитая – насколько-то я мог судить, отстоя от неё на целую пропасть во времени, на два года в детском возрасте. Потом уже после школы несколько раз встречал её – она жила в соседнем доме.

Ещё тогда я задумывался над тем, как же ей, бедной, приходится жить со здоровыми сверстниками. Те бесятся, бегают, те занимаются физкультурой, они катаются с горок и купаются летом в Серебряном бору.

А ей – ей ничто из этого недоступно. Она – изгой, причём в самой страшной его доле: когда от него ничего не зависит и когда ничего изменить невозможно!

А дальше? Шестой-седьмой класс, девочки созревают, в восьмом их по половому развитию догоняют мальчики, в девятом-десятом все вокруг наивно, но яростно женихаются, а она… Она внутри уже тоже девушка, ей тоже хочется управлять мальчиками в их щенячьих потугах на женское внимание. Но она – изгой! Ей – не участвовать в этих первых и самых важных опытах любви. Мальчики даже не видят в ней объекта для своего интереса.

И это ещё не дай ей Бог влюбиться в кого-то по-настоящему, первой девичьей любовью…

Не знаю, что или кто – родители? – обрекли девочку на такую участь. Но когда я взрослым, вспоминая её, задумываюсь над тем, что должна была пережить та девочка-девушка в среде своих по-детски волчье-жестоких сверстников, - у меня холодом пробирает позвоночник. Я ведь могу её немного понять, хотя мне было с нею не ровняться: я был очкарик.

Так что наплевать на все либеральные (вот что же это такое? - как либеральная идея, так от неё всегда инфернальным духом жестокости несёт?) заклинания о том, что детям-инвалидам нужно учиться вместе со здоровыми сверстниками – от этого, мол, они себя равными здоровым чувствуют! Не могут они сами себя равными считать! Как и их здоровые сверстники равными себе не считают!

Я считаю отдельные коррекционные спецшколы благом великим. Дети – это психологически и социально слепок первобытного общества.

А что характерно для первобытного общества? – страх перед всем чужим. Мне уже доводилось как-то в одной из своих книг доказывать, что к распространению человечества по планете привели не изменения климата – принципиально климат в Африке не менялся последние два-три миллиона лет. И не погоня за более богатыми охотничьими угодьями – какой такой голод мог загнать людей из Африки в пустыни Австралии или во льды Аляски? Да о чём говорить, когда и в богатейшей нефтью и деньгами Саудовского Аравии облагодетельствованные государственной помощью бедуинские кланы до сих пор ведут нескончаемую войну друг с другом за территории… в Сирийской и Аравийской пустынях!

Да, и то, и другое, и какие-то ещё факторы могли и явно играли в этом разбегании свою роль. Роль триггера. Но не более. И спускало этот триггер резкое желание убежать куда-нибудь, хоть до Австралии. (Кстати, ещё в ту же копилочку: за какими такими пищевыми ресурсами могли мигрировать первобытные охотники, коли добирались до этой самой пресловутой Австралии аж через море? – через которое, как мы знаем, никакие животные перебраться не могли, сохранив на том континенте ещё до-человеческий автохтонный биоценоз!).

А что вызывает подобные резкие желания? Такое стремление отнюдь не связано и не могло быть связано с климатом, с извержениями вулканов, с вспышками на Солнце или с чем-то ещё глобально-катастрофическим. Оно может быть связано только с близкой и реальной угрозой жизни. Ибо – ещё раз – покочевать вслед за стадами антилоп можно в пределах Арктики. Или за северным оленем – в пределах Евразии. И миграции эти достаточно медленные – в темпе миграций животных. Ибо, разумеется, не может быть и речи о миграциях после истребления немногочисленными человечьими стайками своей кормовой базы на месте. Ибо осталась она на месте. До сих пор.

А вот заставить человеческие стайки после перехода в Америку из Чукотки якобы вслед за олешками спуститься через горы и джунгли аж до Огненной Земли – это, простите, никакой погоней за пищей не объяснить. Ибо мало той пищи на Огненной Земле. И добежать до неё люди могли только – только будучи вытесняемы другими людьми!

Конечно, в определённой мере относительное похолодание или относительное истощение пищевых ресурсов играли в подобных миграциях свою роль. Потому как вызывали стремление избавиться от конкурентов. И даже элементарная практика подъедания за хищниками того, что те оставляли от какой-нибудь заваленной теми антилопы – а человечество начиналось именно как падальщики и собиратели – требовала отгонять от останков таких же падальщиков, но – чужих.

Как отгонять? Да только угрозой смерти! Через нанесение этой самой смерти. И вот это и было закреплено в человеческом психотипе миллионы лет назад – и закреплялось все эти миллионы лет эволюции. От тогдашних австралопитеков до нынешних хомо сапиенс сапиенс.

Наконец, это ещё и вопрос биологии. В силу этой самой биологии для человека не было более удобной охотничьей добычи, нежели другой человек. Одни – какие-нибудь львы или медведи – сильнее. Другие – олени и антилопы – быстрее. Третьи – птицы и рыбы – недоступнее. Четвёртые – близкие биологически обезьяны – ловчее. Кого из них ты одолеешь голыми руками, человече? Да вот же – такой же, как и ты! Без клыков и когтей!

Причём всё сказанное верно не только для понятия «не было», оно верно и для понятия «нет». Отправь и сегодня группу людей без оружия на какой-нибудь богатый потенциальной пищей изолированный остров! – они очень быстро разобьются на кланы-группы –

- и начнут охотиться друг за другом.

Энгельс был умный парень, но в главном – дурак: не труд создал человека. Человека создало Оружие!

И сам труд родился прежде всего как способ изготовления оружия.

Так что люди разбежались по планете исключительно друг от друга.

А что такое положение дел вызывало в мозгах человеческих? Именно: подозрение и страх перед чужаками. Повторюсь в том, что уже говорил неоднократно: и сегодня, в благополучном обществе, в благополучное время, усмирённые авраамическими и буддистскими религиями, мы на уровне инстинкта воспринимаем чужака как потенциальный источник опасности. Кто не верит – просто представьте себя в тёмном переулке лицом к лицу с посторонним. Какова будет первая эмоция, а?

А чем характерен чужак? Чем он определяется? Да просто: он не такой, как ты и твой клан, твой род, твоё племя.

Отсюда – непреложный вывод из описанной-историко-психологической леммы: не такой, как ты, - потенциально опасен.

И у детей, у которых не сложились ещё соответствующие психологические компенсаторы этих унаследованных с миллионнолетних глубин подсознания страхов перед другими, любой не такой, любой выбивающийся из стандарта вызывает страх и результирующую из него агрессию.

«Повелитель мух» – это вовсе не художественная книга, это художественно оформленная социологическая работа на тему детской общественной, да и индивидуальной психологии.

И потому помещение и без того несчастных маленьких инвалидов в их собственную среду является безусловным благом. И потому безусловным благом являются коррекционные спецшколы для детей с отклонениями – в здоровье или в развитии.

Но были и другие спецшколы. Тоже спецшколы…

Вот этими спецшколами – отправкой туда – нам время от времени грозили.

Это были спецшколы для так называемых «трудных подростков».

Вот тоже ещё один непонятный феномен советского воспитания. Все вокруг носились с трудными подростками, как не знаю что. Над ними квохтали, их старались исправить, их, что называется, перетягивали на «светлую сторону силы». Брали на поруки, затягивали в спортивные секции, открывали специальные программы, их окучивали через комсомольское шефство – уж не знаю, что ещё, а уточнять-вспоминать неохота. Ибо нет смысла. Ибо пришли девяностые и показали, что всё то квохтанье ничего не стоило. Трудные подростки либо сами себя скорректировали – под влиянием жизни, армии, личных обстоятельств, - либо стали бандитами.

Вторых оказалось явно больше.

Впрочем, что говорить о девяностых. Доступна статистика и за семидесятые годы. По крайней мере вполне качественная – то есть отвечающая за свои слова – «Комсомольская правда» приводит такие данные: «В начале 1970-х годов на долю подростков в СССР приходилось каждое третье разбойное нападение, каждое четвёртое изнасилование, каждая пятая кража».

Через комсомол запустили программу «Забота» – то самое квохтанье, о котором я говорил. Помогло?

Нет, отвечает та же «Комсомолка»: «Наоборот, с 1976 по 1985 год число преступлений, совершенных ребятами в возрасте 14-17 лет, выросло почти вдвое, в 1,8 раза».

Да и по детству моему судить если, то лично я не помню ни одного скорректированного «трудного». Знаю одного, кто в 10 лет терзал котят, а в 17, прокатился слух, закончил изнасилованием.

Вернее, если досидел и выпустили, то мог закончить и чем-нибудь похуже.

Второй «трудный» убил одноклассника, вымогая деньги. Отсидел свою десятку на малолетке и вышел – кем? исправившимся? Ага, щаз, как говорят. Лично я малолетки не наблюдал, но служил я там, где о «тёмной» стороне жизни знали очень многие. И знали, что с малолетки исправленными не откидываются. Что переводимых после исполнения 18 лет на «взрослые» зоны «деток» всерьёз боялись вполне взрослые зэки.

Происходило это той же самой причине, о коей шла речь выше: детство есть калька социального развития человечества. Ускоренное воспроизведение. Потому если дети начинают с первобытной жестокости от страха, то заканчивают феодальной жестокостью для разбоя. Понятно, что не все, - ну, так на малолетке как раз и оказываются те, кого общество оказалось не в силах скорректировать.

То есть, нет спора, что детей с проявлявшимися подобными инстинктами надо было корректировать и исправлять. Вопрос – как. И вот тут – не знаю, как сейчас, - советская власть правильного ответа не нашла. Наоборот, среди нормальных подростков то и дело звучала шутка на тему, как бы стать «трудными», чтобы получить такую же заботу от государства и общества, как те…

Но так или иначе, а после первых серьёзных «залётов» ребёнку предстояло сначала стать на учёт в детской комнате милиции, а при продолжении антиобщественного поведения попасть в открытую или уже закрытую спецшколу.

Первые были, в общем, тоже полузакрытого, интернатного типа. Свободно не погуляешь. Но из вторых не выпускали вовсе. Это был, в общем, вариант малолетки-лайт. Для тех, кто совершил уже не просто хулиганство (особенно повторяющееся) или иное общественно-опасное деяние, а натуральное преступление. Уголовная ответственность ещё не наступала по возрасту, но прежнюю свободу человек уже терял. Охраняемая территория, круглосуточное наблюдение, запрет на выход за порог без разрешения администрации, досмотр корреспонденции и личный – в общем, зона. Посерьёзнее даже «химии», то есть спецпоселения.

Туда по решению не суда, а только комиссий по делам несовершеннолетних отправлялись юные правонарушители в возрасте от 11 до 14 лет. Потом спецшкола заканчивалась. Но начиналось спецПТУ, где сидели/учились от 14 до 18 лет. Дальше – армия.

Надо признать, что угроза угодить в спецшколу сама по себе была в те годы серьёзным предостережением. Тут ведь никакого, как уже сказано, суда. То есть ни права на защиту, ни права на апелляцию, ни вообще уголовно-процессуальной процедуры. Вот как нынешняя ювеналка: кто-то собрался, решил – и пошла судьба по кочкам.

Ах, да, и по срокам – полный произвол, хотя утверждается, что больше трёх лет не давали.

Да и вообще: любая тюрьма или зона, любое исправительно-трудовое учреждение, СИЗО, КПЗ и т.д. находились в ведении МВД. То есть – под Законом. А спецшколы входили в систему Минобразования. А значит, действовали уже не под законом, а под процедурою.

Любой сидевший согласится: под законом – лучше. Под процедурою – страшно.

Нет, сажали за дело, конечно. При той, повторюсь, разнузданно-угодливой атмосфере отношения к трудным подросткам, что царила в СССР, надо было стать действительно полным отморозком, чтобы прорвать все препоны предупредительности по отношению к себе и таки добиться для себя цугундера. Собственно, таких можно было уже не выпускать на волю вообще – дешевле было бы для общества. Это те, кого в пещерные времена гуманно корректировали дубинкою по головушке.

Да, и вот на этом фоне назвать спецшколою учебное заведение повышенной классности – раз уж с углублённым преподаванием иностранного языка - это надо было иметь неплохо извращённый ум.

Впрочем, мы говорим о другой спецшколе. Почти даже элитной. И уж интеллигентной – во всяком случае.

Школа №53 с углублённым изучением немецкого языка своих первых учеников приняла в 1935 году. Всё та же волна предвоенного строительства школ, о которой мы уже говорили. Отсюда – известная монументальность здания вкупе с известной ветхостью. Хотя нам, тогдашним десятилетним мальчишкам, было на это обстоятельство наплевать: спортивная площадка есть, в футбол играть можно – так чего ещё и желать?

Школа №53 (справа) в конце 60-х и её спортивная площадка.

Особенно, когда и дворы окрестные открыты, и там всегда можно найти всякие интересные штучки, оставшиеся от строительных или ещё каких-нибудь работ взрослых.

В частности, карбид был на пике спроса. Он самым чудесным образом горел, или, точнее, бурно разлагался водой. А в замкнутой ёмкости, залитой водою, - в бутылке, например, - ещё и взрываются. А главное, его полно по дворам: с карбидами работали сантехники, сваривая свои трубы при помощи ацетиленовых горелок. Об экологии тогда было очень мало заботы, так что мужики те после окончания работ попросту выкидывали остатки карбида из своих ацетиленовых генераторов – мальчишкам на радость.

Плюс те старые московские дворы – это были настоящие полигоны пересечённых ландшафтов. Ямы и горки, клумбы и гаражи, подвалы и крыши – выбор для игр и беготни на все вкусы, от казаков-разбойников до обороны Сталинграда. А ещё – всякие интересные объекты, вроде какой-то то ли приёмной КГБ, то ли штабного объекта. Прикольно было нажать на кнопку звонка и тут же дёрнуть со всех лопаток куда подальше: хулиганить-то хулиганили, но и боялись гэбистов тоже…

А когда экскаватор со здоровенной металлической чушкой на тросе разрушал какой-нибудь старый дом по Уланскому, например, переулку, - это было отдельное счастье. Короткое, правда: уже больно мало времени оставалось полазить по развалинам после окончания рабочего дня строителей-разрушителей и наступлением темноты.

Да, а весною! Весною по переулкам вдоль тротуаров текли приличные такие бурные ручьи, и по ним было необходимо запускать свои кораблики. Особенно Уланский переулок в этом отношении радовал: по нему я ходил в школу и, соответственно, домой, так что мореходная практика давала повод завидовать самому себе.

Как я уже упоминал, в 53-й школе также висела на лестничной площадке мемориальная доска с фамилиями учеников, с кровавых не пришедших полей. Как раз весь первый выпуск там и значился: школа начиналась как семилетка; вот в мае 1941 года первые её ученики и вышли во взрослую жизнь…

А поскольку школа продолжала работать, то и следующие выпуски отправлялись из-за парт сразу на фронт. Или – на строительство оборонных сооружений, если возрастом до права принятия военной присяги не дотягивали.

После войны школа носила номер 272-й. Но лично я застал уже строго 53-ю спец: аккурат в середине 1960-х годов она получился свой статус «с углублённым изучением немецкого языка».

Школа №53

Что это значило конкретно для меня? То, что никаких послабления сравнительно с остальными соучениками, которые немецкий уже год учили, я не имел. И первым делом обрёл все заслуженные и положенные двойки по языку. Ну, ещё бы: я же пришёл в третий класс. Когда иностранный язык в спецшколах начинали изучать уже во втором. То есть я, придя в нносую школу, в отличие от своих одноклассников даже букв иностранных не знал!

А учителя были принципиальные, исходившие из одних единых требований для всех. А по меньшей мере одна из них (хотя мне лично помнятся две, но могу ошибиться) – была самой натуральной немкой из ГДР, что, по слухам, вышла там замуж за советского офицера.

На самом деле всё было не так плохо. Отец договорился с учительницей языка из параллельного потока – звали её Аллой, кажется, Михайловной, - и та за копейку малую наставляла меня по вечерам в искусстве правильно говорить и читать по-немецки. И что характерно – коллективными усилиями этому замечательному учительскому корпусу удалось привить правильное произношение и, главное, мышление на языке с самого начала. А ведь это – самое важное, скажу это как человек, в той или иной мере владевший десятью языками: важно не переводить внутренне речь свою, а изначально думать на чужом языке.

Впрочем, я ломлюсь в открытую дверь: то же скажет любой, кто более или менее свободно общался с иностранцами.

Во всяком случае, твёрдо могу сказать одно: после поставленного в школе немецкого произношения я долго позволял себе издеваться над так называемым «метростроевским дойчем». Это тот язык, коему обучали (а может, и обучают) в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза.

Немецкий там выходил сугубо правильный – грамматически и лексически. С точки зрения чисто языковой всё было нормально – студенты с Метростроевской улицы разговаривали бойко, бодро, с хорошим запасом слов. Но вот когда на нём делали озвучку в некоторых наших фильмах о войне (чтобы не нанимать дорогостоящих немецких носителей языка), непонятно, отчего там фашисты не перестреляли друг друга как очевиднейших даже по произношению советских шпионов. При надлежащем подходе к делу в киношном нашем вермахте можно было расстреливать любого, от генерала до рядового – всё равно это точно - русский, языку учившийся в Инъязе!

Вот не знаю, каким образом и кто насадил в Инъязе имени Мориса Тореза традицию совершенно смешного немецкого. Но вот нам в той 53-й школе произношение ставили так, что и через полтора десятилетия после того – одного лишь! – учебного года в ней настоящие немцы из ГДР после известного срока для адаптации – три месяца это потребовало – перестали по произношению отличать меня от своего соотечественника.

Конечно, когда разговор заходил о сложном учебном предмете или, скажем, о современной философии (немцы ужасно любят до сих пор поговорить о философии!), то, конечно, подбор слов, паузы на продумывание аргументации, лексикон, особенно в области техники, выдавали во мне иностранца. Но и только! В быту они меня отделить от своих по языковому принципу не могли. В отличие от выпускников того института на Метростроевской улице, коих «щёлкали» сразу.

Классным руководителем у нас была Зинаида Григорьевна Спай (или Спаи). Странная, редкая фамилия, загадку которой мне вечно хотелось отгадать. И вот только недавно, работая над книгою об Игоре Васильевиче Курчатове, я наткнулся на такую же. Был в Русской армии барона Врангеля офицер с фамилией Спай.

Правда, мне не удалось установить, есть ли, была ли какая-либо связь между тем офицером и моей второй первой учительницей. Но любопытно было бы, если такая связь существовала…

Вот наш 3 "А" класс во главе с классной руководительницей.

Окна школы выходили на Садовое кольцо в районе Садово-Спасской улицы. После увлекательного дворового пространства эта улица была тоже объектом разных экспедиций. Доходили до Сретенки, точнее, до кинотеатра «Форум» в одну сторону и до Покровки с кинотеатром «Спартак» – в другую. Вот по пути от «Форума» и хулиганили с родным КГБ – жали на кнопку звонка, замаскированного под заклёпку, и давали дёру. Никого ни разу не поймали. Думаю, и не хотели: чекисты прекрасно всё понимали. Но их тоже нужно понять: а вот что конкретно они могли сделать с воробьями десяти лет от роду? В Сибирь отправить?

Там вообще было много чего интересного. Прямо возле входа в школу – Врубелевский флигель, городская усадьбы Мамонтовых. Дальше по улицам нынешними ресторациями, понятно, и не пахло, но там были магазинчики фотопринадлежностей, какая-то интересная мастерская, кафе-мороженое ближе к Большой Колхозной площади. Денег, понятно, не было, но за погляд ведь их не берут, на правда ли?

А простор какой был на Садово-Спасской!

В новой школе тоже была продлёнка. И тоже стоила она какие-то небольшие деньги. И у меня они вновь проходили мимо карманов: родителя оплачивали продлёнку вместе с обедами, и с репетитором расплачивались тоже как-то без меня. А ведь напротив школы, через дорогу, был магазин военной книги, и там было много чего интересненького!

Не припомню в этой школе хулиганства. Возможно, как раз оттого, что она стала элитной, с языком, с иностранными делегациями. А может быть, такой класс у нас подобрался. В футбол играли, в войнушку по дворам бегали, но ни одной злой, злобной разборки не припомню. Напротив, постоянно отыскивались какие-то общие интересы, присутствовала взаимопомощь – я-то с моей годичной языковою погонею за одноклассниками с немецким это очень неплохо прочувствовал.

О том, что школа была на хорошем счету, говорит и такой факт, что нас, я имею в виду именно наш класс, готовили и тренировали к вручению цветов руководителям партии и правительства на 7 ноября 1968 года.

То есть да, бежишь этак от угла между Ильинкой и Лобным местом, забираешься на трибуну и радуешь дедушек сценкою единения между партией и народом. В лице его будущего - деток.

Долго я ещё с шутливым упрёком поминал родителям, как они буквально в судорожном режиме переезжали на новую квартиру и забирали меня из 53-школы буквально за десять дней до праздника. Нет, полагаю, лично «дорогого Леонида Ильича» мне поздравлять не полагалось – для того красивая девочка с бантиками назначалась (но не помню, кто именно). Но всё же сам факт поздравления какого-нибудь товарища Пономаренко, случись нам с родителями всё же не так хлёстко переезжать, был бы весьма впечатляющим.

Кстати, как выяснилось, подобные акции были не исключением для нашего района старой Москвы. Уже когда писал эти строки, обнаружил, что ещё в 1952 году в подобного же рода акции девочка из другой моей школы – из 612-й – поздравляла самого Сталина! Звали её Вера Кондакова, и, как оказалось, ей довелось посидеть на ручках у вождя на его последней встрече первомайской демонстрации на трибуне Мавзолея.

Девочка на руках у Сталина - ученица 612 школы Вера Кондакова, май 1952 года

Достойная, пишут, была девочка: не только хорошо училась, но и занималась в Московском Доме пионеров, который располагался по-за Чистыми прудами, в старинном особняке в переулке Стопани. После революции там устроили дом политкаторжан, а потом отдали его пионерам Бауманского района.

Я тоже туда ходил в мои годы, осваивал там лепку, рисунок и ещё что-то. Даже танцев немного и декламации.

Дом пионеров

За кружки и секции там никто не платил, родители никаких денег не вносили.

Это вообще был великолепный центр детского творчества, где можно было заниматься, казалось, чем хочешь. И всё, повторюсь, – абсолютно бесплатно. А мы – мы городились тем, что занимаемся дополнительным делом в таком хорошем месте.

Сталина потом убрали, конечно…

Раз уж к слову пришлось, надо рассказать о том, что такое были и как проходили тогда праздничные демонстрации советских людей. Потому что проходили они непосредственно под нашими окнами, проходя с песнями по Покровке в сторону Красной площади.

Первомайская демонстрация как раз под нашими окнами…

Мне, пацану, ещё недоступно было понимание с одного взгляда, кто по какой причине веселится, и сколько в том веселье усвоенных печенью градусов. Но ощущение всеобщей приподнятости, хорошего настроения, некоей даже братскости – вот это прекрасно отложилось в памяти. Не знаю, насколько люди именно годовщине Октябрьского переворота 1917 года радовались или как глубоко они погружались в счастье солидарности трудящихся всех стран, - но люди были, в основном, светлы и радостны. Возможно, атмосфера толпы так воздействовала или разлитая в воздухе праздничность, но лиц с выражением отрабатывающего нудный долг человека не помню.

Зато были гармошки – и кто-то плясал в кругу, когда демонстрация останавливалась из-за какого-нибудь затыка впереди. Были песни, спонтанно, как кажется, возникавшие. Были улыбки. Была в целом этакая лёгкость бытия. Как перед праздничным застольем, когда все уже расселись и только первого тоста ждут.

Хотя, в сущности, праздничное застолье после демонстраций и происходило. А эти изъявления пролетарской солидарности трудящихся или как там ещё - выступали, так сказать, неким преддверием оного.

Отец в эти дни – на 1 мая и на 7 ноября – с нами на демонстрации обычно не ходил. Строго было: надо было это делать в составе своего трудового коллектива. Так что с ним мы всего пару раз мимо мавзолея радовались. Ну а с матерью каждый раз непременно присоединялись к шествию. По моей, в основном, инициативе. А кто откажется принять в свои ряды мать с ребёнком, который вот прямо ужасно хочет праздника?

С другой стороны, как ты ещё получишь возможность поглазеть на живого Юрия Гагарина, на Хрущёва, Брежнева, на космонавтов, на Фиделя Кастро и Че Гевару?

Хотя нет. В 1964 году, когда Че был во втором и последнем визите в СССР, он не стоял на трибуне Мавзолея. А в 1960-м, когда был и стоял, я был ещё слишком мал, чтобы меня таскали на такое событие. А вот Кастро – да, его я видел. В 1963 году. Более того, мама всё надевала мне на голову берет, чтобы было «непременно как у Фиделя».

Выглядело это феерично. Нет, не сам берет. Синенький такой, простенький. Но только представьте себе чувства мальчонки пятилетнего, который и так по уши в пропаганде советских успехов в космосе и в борьбе против мирового империализма, и которого наряжают «под Фиделя», который теперь его, мальчишку, может увидеть с трибуны Мавзолея и признать в нём своего!

Конечно же, не мог я разбираться и не разбирался в тайнах тогдашнего международного положения, но тут надо отдать должное Никите Хрущёву: что-то, а делать идолов и героев он умел, как никто. И вот ведь – сколько лет и эпох прошло! – а это чувство причастности к Фиделю, Кубе и их революции, в тот день полученное, так и гнездится в душе…

Все мы космонавты…

И Гагарин, конечно! Отец притащил меня на Красную площадь посмотреть на него сразу же, 14 апреля, когда сам народ вышел поприветствовать Первого Космонавта. Повторили такое же спонтанное празднование Победы в 1945 году, даром что 14 апреля 1961 года была пятница, то есть рабочий день.

1961. Трудящиеся на Красной площади встречают Юрия Алексеевича Гагарина

И ведь что характерно! – самого Гагарина я как следует не разглядел, далековато было, но смысл и масштаб события понял, несмотря на всего лишь трёхлетний возраст! Ну а в уже школьные годы и сам Бог велел дойти до Красной площади, где можно было увидеть все эти живые легенды!

А потом мы переехали на Хорошёвку, и подобные «посмотрелки» закончились.

Да и Гагарин погиб…

Глава 12. Сопутствующие занятия

Коли отвлеклись уже на Дом пионеров и прочие сопутствующие занятия, то есть смысл остановиться ещё на паре-тройке вещей, которые тогда тоже занимали нашу жизнь. Наряду со школою, мальчишескими познаниями жизни, мелкотравчатой эротикой и проч.

Одной из таких вещей была библиотека. Точнее, - детская библиотека.

Вот честно – я до сих пор не знаю, зачем там работали тётеньки и за какие деньги. Подозреваю, что за весьма незначительные. Но вот я в своей жизни прошёл две обычных, районных детских библиотеки, одну в Доме пионеров, четыре школьных и не подсчитываемое количество библиотек в пионерских лагерях. И ни разу! ни в одной! никогда! Мне не встретилось там ни одной работницы, которая не испытывала бы любовь к юным читателям.

Хотя – ладно, любовь. Чувство мутное, многомерное. Чётко не определяемое. Но вот ни одного эпизода не вспомню, когда бы те тётеньки, что там работали, в этих детских библиотеках, отнеслись бы к ребёнку хотя бы с настроением: "О, Господи, как вы мне все надоели!".

Нет, это всегда была искренняя – по крайней мере, на вкус не искушённого в тех же оттенках любви дитёнка – симпатия, участие, желание помочь, посоветовать, поучаствовать. Вот! – поучаствовать. Бог с нею, с любовью, тема, как я уже сказал, мутная, - но вот участие в тебе, в твоём выборе книг, в твоём выборе симпатий книжных – вот это было как-то всегда.

Первая моя библиотека располагалась в совершенно невзрачном домике. Ну, то есть, он мне таким казался тогда. На самом деле это был дом княгини М.П. Мещёрской, а князья Мещёрские – это был тот ещё столбовой род в России. Как бы и не из Рюриковичей. На самом деле – не из них, а от некоего Бахмета Усейновича Ширинского, пришедшего в 1198 году в мещёрские земли, что ныне в Рязанской области. Да не просто в Рязанской области – а мой родной, родовой Кадомский район входил в состав владений князей Мещёрских. Именно поэтому – из-за банального чувства землячества – мне ближе именно такая принадлежность строения, хотя понятно, что дом сменил много владельцев.

Когда я занялся розысками в его истории, поначалу вышел на вариант, что княгиня М.П. Мещёрская на самом деле урождённая Марфа Петровна Вельяминова (тоже, впрочем, тот ещё известный род в русской истории, сам Дмитрий Донской одному из его представителей голову снёс). И можно было бы на том остановиться, но более детальные, более точные исследования дали другой результат: Мещёрская Мария Петровна (ур. Измайлова) (1760–1812), дочь генерал–поручика Петра Ивановича Измайлова (1724–1807), жена генерал–майора Василия Никитича Мещёрского (1754–1800) владела усадьбой с 1800 по 1812 годы. Несколько стало обидно, хотя Измайловы – тоже один из столбовых родов Империи. И, в общем, тоже наши, рязанские ребята…

А до неё усадьбою владел Борис Иванович Толстой, современник Петра Первого и Елизаветы Петровны – стольник, а далее воевода Симбирской губернии. От него через сына Василия Борисовича история русская обогатилась такими персонами как жена известного государственного деятеля времён Елизаветы Петровны и Екатерины Великой Фёдора Андреевича Остермана Анна, симбирский губернатор и дед декабриста В.П. Ивашёва Александр, дед поэта Ф.И. Тютчева Лев.

А после княгини Мещёрской (через пару опций) домом владел Сергей Михайлович Забелин (1793–1876), полковник, дядя М.Е. Салтыкова-Щедрина, выведенный им в "Пошехонской старине" в весьма подлом образе человека, не останавливающегося перед предательством кого угодно, включая самых близких родственников. После него усадьбой владел его сын, гвардии штабс–капитан С.С. Забелин – соответственно, двоюродный брат М.Е. Салтыкова-Щедрина.

Потом были ещё разные владельцы, пока не пришли большевики и не национализировали всё строение к чертям.

Интересно, что после этого, в 1920-е годы, в доме размещалось общежитие журнала "Молодая гвардия". И таким образом, со зданием стали связаны имена поэта Николая Асеева, поэта же Эдуарда Багрицкого (он же Дзюбин Эдуард Годелевич), исполненного при Сталине писателя Артёма Весёлого (Кочкурова Николая Ивановича), поэта и журналиста Михаила Голодного (ака Эпштейн). А также с бывавшими (не будет преувеличением сказать – пившими) здесь Владимиром Маяковским, Юрием Лебединским, Марком Колосовым, Александром Фадеевым, Михаилом Светловым и даже, говорят, Михаилом Шолоховым.

Вот так-то! Простая детская библиотека!

Чем и интересно было жить в центре Москвы. Или – было бы…

В этой библиотеке я познал свою первую фантастику. То есть фантастическую книжку. Непритязательную, как я теперь понимаю. Трое мальчиков, поддавшись на пропаганду некоего старого профессора, овладевают космическим аппаратом, называемым "мыслелёт", и, соответственно, со скоростью мысли перемещаются на какую-то планету с динозаврами, где им предстояло спасти внучку профессора. А может, даже совершенно постороннюю гражданку, теперь уже не помню. Помню, что звали гражданку Забава Путятична, а мальчиков, естественно, Илья, Добрыня и Алёша. И как-то они там справлялись с динозаврами, а затем переместились на соседнюю планету, где…

Вот тут опять не помню: то ли надо было освободить угнетённых трудящихся, как в "Аэлите", то ли, наоборот, встретиться с трудящимися, уже пребывающими в коммунизме.

В интернете ссылку на что-то похожее не нашёл, но в то время, помню, эта книжка не то чтобы, как говорят, перепахала, а – перестроила мысли на предмет того, что бывает не только мир, что с нами, но и мир, который совершенно иной. Семь лет было мальчику, может быть, восемь. Никакой "Аэлиты" ещё, никаких Казанцевых или Стругацких. Так что открытие мира, который вот совершенно не наш, но при том это мир, а не сказка, - это было ново и это было круто.

Так что я начала тогда миры открывать жадно. Гораздо активнее, чем счёт по палочкам и завитушки в прописях. Сначала брал по одной-две книжки на неделю, затем дело дошло до четырёх-пяти. Родители, правда, ворчали: "Читаешь много, а что толку? В школе-то успехи не очень". Но это было уже позже, классе в пятом-шестом. А в первых классах книги учиться не мешали.

Там была, конечно, не только фантастика, пусть и детская. Вспоминаю, как войну переживал по книжке "Партизанка Лара". Это про Ларису Михеенко, девчонку, работавшую на партизан в Ленинградской области и замученную немцами. Вот то ли писать авторы тогда так умели, то ли на свежий мозг так информация накладывалась, - а может, такое мне повезло иметь воображение, но – я книжки не читал. Я их жил.

И, кстати, так оно и осталось и до сего дня. И да, второе кстати: я стараюсь и свои книжки работать так, чтобы не писать их, а жить. Отчего и доволен этой работою: нынешние тексты приносят копейки, но вот побывать Кутузовым – особенно пройдя с казаками по местам боёв 1812 года, - или бойцом отдельного разведбата Луганской республики, - это, ей-Богу, отдельное и мало с чем сравнимое удовольствие.

Тот самый мыслелёт, да.

Библиотекарши меня, надо сказать, любили. Уж очень я рвуче читал. Не в том, конечно, смысле, что книжки рвал, а к тому, что рвался читать и читать. Быстро читать. Сначала брал по две-три книги в неделю, а потом и по пять-семь. И все успевал прочитать. Вернее, - прожить.

Как-то так была – да и остаётся, наверное, судя по тому, что и сегодня читаю запоем – устроена моя фантазия, что в тех книжках я жил. Впадал в текст, в содержание – и жил там. В мире XXI века Стругацких, на той планете, где школьники попеременно сражались с динозаврами и капиталистами, в партизанах с Ларой той Михеенко, героиней юной.

Само собою, и в космосе побывал – космическая тема любимой была в фантастике. Даже далеко очень побывал – в Большом Магеллановом Облаке, звёздном спутнике нашей Галактики. Это вот открыл как-то в сборнике «Мир приключений» 1962 года повесть некоего Олеся Бердника «Пути титанов» - и так и слетал за галактические пределы. Натурально: очень меня тогда эта книга восхитила.

Сама повесть, нынешними глазами если, была так себе. Слабоватая по содержанию и вообще - некая модная тогда перепевочка на тему «Аэлиты».

Улетают наши космонавты (как помню - в 2058 году, думал, что при будущих непременных успехах медицины я до того года доживу и сам увижу) в межзвёздную экспедицию, летают там то по антимирам, то по обычным планетам. А на одной из них нападают на них некие полчища роботов, причём без всякой цели и объявления войны идут на геноцид земных космонавтов. В стрелковке лазерами погибают все, кроме двоих, эти улетают, а там уж и не помню – то ли захватывает их некая сила, то ли сами они как-то попадают на планету, где и сидит повелитель тех роботов. Злой, конечно, как татарин, и завоевать хочет отчего-то всю Галактику. Чингис-Хан такой межзвёздный. Хотя на что ему нужны планеты, где он всех убивает и населяет оные роботами, совершенно непонятно. Темучжин-то наш, Чингиз который, хоть богатствами прирасти хотел, подняться несколько на покорённых народах – а этот чего с опустошённой Галактики хотел?

Возможно, правда, что это была чистая прагматика, насчёт тотального уничтожения: оказалось, что на собственной планете галактического диктатора были повстанцы из гуманоидного населения, что портили ему кровь с его роботами. Предводительствовал инсургентами мудрый старик и крайне красивая его то ли дочка, то ли внучка, то ли секретарша – не помню уже. А, нет, вспомнил: то была не ассистентка его, а, наоборот, руководитель – главная умница, которая некогда вместе со стариком и сделала всю кибернетику. Потом они с диктатором как-то расспорились, тот главный сервак у них отнял, подчинил прочие операционки планеты и с тем власть и захватил. И теперь та учёная – только почему-то божественно прекрасная и чудесно гармоничная, хотя и рыжая, стоит в резиденции диктатора под прозрачным колпаком как живая. Но обнажённая. И тот на неё любуется в исступлении – тем паче, что некогда она отвергла его позывы к большой, но чистой любви.

В процессе злобствования со стороны диктатора наших космонавтов стали зачем-то куда-то перевозить – отчего-то без охраны и на беспилотном летательном аппарате. Во время транспортировки они сумели как-то свернуть какую-то антенну этому дрону, уронили его в горы и к тем самым ребеллам угодили.

Моджахеды местные сплошь горели свободою, с коммунистическими космонавтами нашли общие интересы и включили их в свои схемы. Хотя зачем повстанцам нужны два невооружённых землянина, в силу восгосподствовавшего на родной планете коммунизма явно не приученных к боевым противоборствам, - решительно не понятно.

Но узурпатор оказывается тоже старичок не промах и вновь захватывает наших в плен. Одного из них раздевает роботами и размещает в саркофаге рядом с голой профессоршей, а второго сажает в его корабль с весточкой на Землю в духе «Иду на вы!». При этом с особенной подлостью запускает не в сторону Землю, а в противоположную. И как он только с роботами управлялся с такой-то небинарной логикой?

Космонавт – ох, и любил я в детстве имя его: Джон-Эй! - долго был почему-то без сознания, отчего залетел куда-то в сплошные… ну, скажем, межгалактические дали. Как можно было вылететь за пределы Галактики, не приходя в сознание, - увольте, не понимаю. Разве что Чингиз-Хан наш магеллановый владел методами сворачивания пространства-времени.

Но в конце концов очнулся наш Джон-Эй, осмотрелся и схватился за голову: оказалось, что он не только на Солнечную систему направление утерял, - родную Галактику не узнаёт. Понял, что даже сверх скорости света ему лететь до Земли сколько-то там тысяч лет. Не спасти ему, значит, Григория Гора – так его приятели звали. Но делать нечего, засел он за вычисления. Долго вычислял, компьютеров-то в 1960-х годах ещё не было. Наконец, вычислил, направление задал, полетел. Топливо кончилось, а он ещё неизвестно в какой галактике обретается. Высадился на планету, где первобытно-общинный строй строился, нарыл там радиоактивных руд, заправился и дальше полетел. Затем как-то всё же определился с направлением, рванул к дому, но опять топливо кончилось. Значит, ниже световой теперь его скорость, и лететь ему так десять тысяч лет. Тогда герой, чтобы старость в одиночестве не встречать, как-то самоанабиозировался. Кажется, воздух из корабля своего выпустил.

Долетел. На Земле будущего гевалт и шухер – древний космолёт через Солнечную систему прорывается! Но таки перехватили, Джона того Эя оживили, ничего с ним пребывание в вакууме при абсолютном нуле не сделало. Расспросили, вознеслись сочувствием, спасательную экспедицию за Григорием, десять тысяч лет назад в Большом Магеллановом Облаке в саркофаг прозрачный закукленного, послали.

Прилетели, сели – а там, оказывается, ребеллы всё-таки Батыгу того зверского сковырнули, тоже в коммунизм семимильными шагами пошли. Вот только Григория отморозить не смогли с дамою той. Так и стоят они памятником кровавой диктатуры на площади.

Но ничего, у нас коммунизм развитее оказался, оживили наши космонавта и сопамятницу его. Все обнялись, а главное, обнялся Георгий с невестою своею из далёкого 2058 года – та, Марианна именем, оказывается, в некое анабиозное хранилище подалась, дабы любимого и через десять тысяч лет достать.

Вот только не прописано дальше осталось, как именно она его достала, застав голым с голой бабой в одном коконе посреди площади в Большом Магеллановом Облаке. Не могла же она знать-то загодя, что та - профессорша…

Впрочем, это я сегодня с невольным сарказмом эти все приключения героев из будущего вспоминаю. А тогда меня эта книга прямо перепахала. И перечитывал несколько раз, и текст почти наизусть выучил, и в лагерях пионерских непременно её пересказывал в ответ на неизменное послеотбойное: "Ну, давайте, кто-нибудь интересное расскажет!"...

Чем ещё увлекался, помимо книг? Ну, игры во дворе, прыжки с качелей, футбол с мальчишками, каток на Чистых прудах – это естественно. Некоторое время отец водил меня в бассейн «Чайка» возле метро «Парк культуры», где я учился плавать. Но больше всего запомнились не сами занятия – которые к тому же через какое-то время прекратились по причине того что тренер порицал мою недисциплинированность, - а две прекрасные вещи. Это пар, поднимавшийся зимой от открытой тёплой воды и растворявшийся в ирисовом небе вечерней Москвы.

Бассейн «Чайка» зимой

И это коржики, что покупал мне папка после тренировки. Ничего особенного – типичные, и сегодня остающиеся такими же, шестерёнки из будто бы песочного теста с дыркою посредине – но это было божественно вкусно после двух часов всяческих водных упражнений! Или тот коржик кольцом назывался? – впрочем, неважно. Шестьдесят лет спустя память о том сохранилась…

Коржик/кольцо

Не знаю, как у прочего человечества, а мне до сих пор снятся сны, вновь и вновь отправляющие меня в ту эпоху и те места детства. Они типовые, эти сны. Или, скорее, «базовые», в коих сама видео-основа базируется на примерно одном и том же, а на неё подсознание накладывает некий новые сюжет. Хотя сюжеты, надо сказать, тоже похожи.

Один из них – Покровка и Чистые пруды. По ним я хожу, переживая разные смутные истории. Разок даже зашёл в прежнюю свою квартиру, как отчего-то так ни разу не собрался сделать в реальной жизни. Во втором наборе снов я хожу по Ордынке и Большому Томачёвскому, попадая в дом к бабуле. Или не попадая, а проходя дальше, в Старомонетный переулок, в котором слева вместо особнячка Института географии РАН встают кирпичные стены мощных старинных храмов.

Словом, живут они внутри, эти родные места детства…

Появилась у меня в те годы и первая любовь.

Поначалу это было самовнушение того же рода, как мы практиковали с дружком Максимкой во втором классе. А мы тогда смотрели на девочек, выбирали из них каким-то образом (гормонов-то не было ещё, сексуального в этом не было тоже, но… что-то предсексуальное, похоже, всё же влияло) тех, кто посимпатичнее, и заявляли: «Вот, я теперь люблю Светку».

Друг другу заявляли. Девочки о наших решениях оказывались ни слуху ни духу.

Вот так я, оставшись в третьем классе без дружка Максимки, выбрал Марину Романову. Решил, что в этой школе я люблю её и – реально стала она дамой моего сердца. Насколько это релевантно – точнее, насколько в этом понимает мальчик десяти лет от роду.

Но факт, что теперь одним из измерений окружающего мира стала эта девочка. Я оглядывался на неё в классе, я планировал, как объяснюсь ей в любви (причём почему-то это она, согласно моему плану, должна была отвечать на мой (!) вопрос, любит ли она меня), я с замиранием сердца выхватывал её руку и вёл за собою во время игры в «ручеёк» на перемене, я отгонял её от своих ворот на футбольной площадке, где мы во время урока физкультуры играли в общий футбол обоими полами, и она не понимала, что такое есть офсайд, а у меня было сладко на сердце во время этого диалога). А однажды нас оставили с нею на дежурство после уроков, и я всё хотел остановить её тем самым своим фирменным вопросом про любовь, но так и не решился даже заговорить с нею…

А как-то увидел её на коньках зимою на Чистых прудах, и тоже не решился с нею заговорить…

Вот такая она, любовь в девять лет…

А ведь так, в не романтической жизни своей, был я довольно самоуверенным парнем. Грёзы не были моим сильным местом – грёзы о любви, имеется в виду. Просто маменька моя обладала довольно самоуверенным – и к тому же довольно сильным – характером, и я от неё сии черты впитал. Плюс жизнь с трёхмесячного возраста в круглосуточно детском коллективе хочешь не хочешь вырабатывает детскую всё же, но тем не менее уже чувствительную самостоятельность. Так что, получив болезненный, но пользительный опыт с деньгами, я уже пытался их поднакопить (а то и, были грешки, сдачу будто бы забыть отдать) и использовать. Например, нагло сесть в такси и велеть довезти себя до школы (19 копеек, как сейчас помню, стоило) – всё в том же десятилетнем возрасте. Или, когда нас на 9 мая должны были принимать в пионеры, а ветераны уж больно долгоречиво вспоминали свои военные дни, предложить в ответ на нытьё одноклассников об утомительно тянущемся времени разъехаться по домам и там повязать себе галстуки самим. Дескать, всё уже решено на автомате, какая разница, будет ритуал соблюдён или нет. (Это, понятно, дано в переводе на современный взрослый). И если бы не милейшая Зинаида Григорьевна Спай, оборвавшая сие антисоветское поползновение своим учительским рыком, - кто его знает, возможно, и вышел бы скандал с уходом половины класса с торжественного мероприятия. Которому цену возможную я никоим образом не ведал.

Но ничего, слава Богу, не случилось. Взрослых разговоров – а без них вряд ли обошлось по такому поводу – я, понятно, не слышал, но никаких последствий идеологическая несознательность для меня не повлекла. Даже и от осенних репетиций по вручению цветов советскому руководству не отстранили.

С другой стороны, эта же уверенность в своих действиях заставляла поднимать планку и по отношению к самому себе. В играх в войну и рискованных зачинах во дворах слабины позволить не мог, на физкультуре тоже, да и в учёбе аналогично. Начальные двойки по немецкому унижали, но и заставляли учить язык ещё упрямее. Нередко и за счёт тех самых игр, когда, сделав на продлёнке домашние задания, мальчишки исчезали за порогом школы, а я корпел над генитивами и дативами.

Так что всё шло в целом замечательно. Утром меня поднимали в школу и выставляли из дому, чтобы я успел пешком пробежаться от Покровских ворот до Уланского переулка, а по нему до Садового кольца. Две остановки на трамвае родителя считали излишеством, да ещё три копейки на это тратить. Ну, а я так не считал, потому втискивался зайцем, тем паче что утром в час пик контролёра встретить было проблематично. По Уланскому, правда, всё равно приходилось пешком топать, но всё равно к школе я успевал раньше времени, отчего оставалось десятка два минут на какое-нибудь занятие. Пса, скажем, бездомного приветить, которому я приносил из дому что-то от собственного завтрака. Или с дружками успеть в снежки перекинуться. Или тем же кагэбэшникам привет отзвонить.

Днём учился. На переменках, как все, находил себе активные виды отдыха – не девчонки же мы, в самом деле, чтобы по углам шептаться. Потом – продлёнка, с домашними заданиями, чтением книг в библиотеке (именно там я впервые открыл для себя былины русские о богатырях), с играми настольными (ах, этот настольный хоккей!) и карбидом во дворах.

Вечером, дома, опять читал. Или играл в солдатики шахматными фигурами и выпрошенными у мамы в «Детском мире», выторгованными у мальчишек, выменянными настоящими солдатиками из олова или пластмассы.

А совсем поздно, когда темно уже становилось, любил смотреть в окно на тёплые огоньки домов, спускающихся вниз, к Яузе и Москва-реке от нашей Покровки. Это было, в общем, одинаковое всегда зрелище – но мне отчего-то оно представлялось таким же завораживающим, а то и мистическим, как вид на звёздное небо. Вот не знаю, как мог вызвать сладко-тоскливую негу вид той низкой, малоэтажной тогда Москвы, уходившей в ночь жёлтыми точками окон, -

- но мне и сейчас хочется сглотнуть тёплый комок в горле…

* * *

Взрослым кажется, что дети мелкого возраста, лет до десяти, мало что понимают и мало что запоминают в той взрослой жизни, которая их окружает. Возможно, это так, но в данном случае у меня есть свидетель, что это не совсем так. Надёжный свидетель – я сам. И главное, что в силу обстоятельств, о которых пойдёт речь дальше, как раз в 10 лет жизнь моя настолько резко и яростно переменилась, что можно даже говорить о конце моего детства.

Нет, никто не умер – разве что дедушка Тимофей Петрович в 1967 году. Не было катастроф, аварий, пожаров. Был всего лишь переезд на новую квартиру. Но именно тогда то детство, которое было, то радостное, беззаботное, полное радостных открытий детство для меня закончилось. То, что было дальше, не было, конечно, взрослым состоянием, но вот то – детское! – детство ушло совсем…

Но о том речь дальше. А пока попробую воспроизвести то, как виделась окружающая действительность на том жизненном этапе.

Вышло так, что всё то моё детство совпало с 60-ми годами ХХ века страны под названием Советский Союз. Вот не знаю, как так получилось, но именно после 1968 года та страна очень заметно и очень вдруг переменилась. Прежде всего стилистически. Вдруг резкая стилистическая граница пролегла в кинематографе – невозможно перепутать фильмы 60-х и 70-х годов. Аналогично – в литературе; причём сменилось не поколение авторов, а их духовная и душевная траектория: из восходящей к нисходящей, из возвышенной – к потерянной, из романтичной – к желчно-пессимистичной. Стругацкие мира «Полудня» и Стругацкие «Града обреченного» - это разные даже не писатели – люди разные! Василий Аксёнов 60-х годов, хоть и рванувший книзу тяжкий занавес социалистического реализма, но ещё романтик – сменился циником Аксёновым 70-х годов. Про плеяду «молодых поэтов», всех этих Евтушенко, Вознесенских, Ахмадулиных, Рождественских, и речи нет: никто из них не умер в 70-е и даже продолжали писать стихи – но духа прежнего в тех стихах не стало…

Телевидение тоже как будто переключилось – ушли «Голубые огоньки» как место непринуждённого, почти свободного общения, превратились в до смерти засценаренные театрализованные представления; КВН сменился на «А ну-ка, девушки!»; но главное не в КВН, а опять-таки в стилистике: хороших развлекательных передач стало не меньше, а больше, но и из них исчезли взмах, полёт, простор – все словно притихли…

Нет речи и про прессу: хоть партия никогда над нею контроля и не теряла, но она тоже явственным образом подсушилась, утеряла лица, стала «колёсиком и винтиком» общепролетарского дела, как то завещал некто Н.Ленин в своей работе «Партийная организация и партийная литература»…

Да что говорить! – даже в одежде, в поведении, в общении произошли перемены. В музыке, в изобразительном искусстве, даже в оформлении городской среды!

В общем, разница между стилистиками десятилетий была велика настолько, что это было видно даже мне, десятилетнему пацану. Пусть кто-то и сочтёт это лишь индивидуальным ощущением, но оно было.

И вот что – и кто – запомнились мальчонке первого десятилетия его жизни в том романтичном и полном надежд времени 1960-х…

Ну, во-первых, конечно, герои тех лет. Юрий Гагарин, Валентина Терешкова, Фидель Кастро. Хоть видел я их с плеч отца, когда он нёс меня на демонстрации мимо трибуны мавзолея на Красной площади, - но всё же я видел их своими глазами. И – запомнил! Если б можно было сейчас воспроизвести те картинки, что остались в «видео»-памяти мозга, я и сейчас показал бы, как это было. Как толстенький кургузый человечек поднимал кверху их руки, словно он был судьёю на ринге, а они – победившими боксёрами.

Кстати, сам человечек был неинтересен – так, один из атрибутов, положенных по статусу героев. Хрущёв как политик запомнился мне, маленькому, по рискованной и не понятой мною тогда штуке отца: «Утром провожал Никита, а вечером встречал Лёня». Речь шла о первом полёте многоместного космического корабля «Восход» - новом прорыве Советского Союза в науке и технике, который мне почему-то особенно сильно запомнился, - то ли в силу прибавившегося с ещё одним годом жизни осмысления происходящего, то ли из-за огромной волны пропаганды по всей стране, когда радостная картинка по этому поводу была опубликована даже в детском журнале «Мурзилка».

Понятно, что папка пересказывал маме чью-то шутку, не совсем верно описывавшую, но совершенно верно отражавшую ту историю. Корабль «Восход» с экипажем в составе Комарова, Феоктистова и Егорова первый секретарь ЦК КПСС при запуске не провожал: Никита Хрущёв находился 12 октября 1964 года в отпуске в Пицунде. Когда космонавты возвратились через 24 часа полёта, то 13 октября Хрущёв ещё был на своём посту: его вызвали на заседание политбюро к 15 часам, когда экипаж уже вернулся на космодром в Тюратам. А сместили товарищи товарища и вовсе вечером 14 октября, так что избранный на его место Леонид Ильич Брежнев покорителей космоса, понятно, не встречал.

Впрочем, доклад о полёте они сделали действительно уже ему. Позже. Когда 19 октября действительно была устроена торжественная встреча космонавтов в Москве.

Но в принципе шутка действительно верно отразила тогдашние общественные настроения. Тем паче что товарищ Хрущёв действительно надоел не только товарищам, но и большинству народа, который сделал его объектом бесчисленных и не смешных, но злых анекдотов…