Главная сила Орды.

Глава 1

Пролог

Темнота. Бесконечная, безмолвная, давящая. Я парил в пустоте, не чувствуя тела, не осознавая времени. Лишь отголоски мыслей, бесформенные, размытые. Меня уносило куда-то прочь, сквозь пустые пространства, сквозь небытие.

Вспышка.

И вместе с ней — голос. Глубокий, древний, звучащий в самой сути бытия. "Ты — дитя камня и крови. Ты — связующее звено, порождённое духом земли и волей титанов."

Я не видел её глазами, но ощутил всем существом. Тонкий раскат грома отразился где-то внутри черепа. Передо мной вспыхнули символы, древние, неведомые, но странно знакомые. Узоры титанов, знаки, которыми испещрены стены Ульдуара. Я знал их, хоть никогда не видел прежде. Они не просто сияли — они отзывались во мне, резонировали с моей сутью. Они полыхали серебром, образуя узоры, линии, что сплетались в нечто непостижимое. Они проникали в меня, врезались в самую суть, оставляя на коже огненные следы.

А затем — боль. Внезапная, всепоглощающая, пронзающая каждую частицу сущности. Я хотел закричать, но не мог. Хотел двигаться, но не чувствовал себя. Что-то меняло меня, переплавляло, перетягивало в новую форму. Время текло иначе. Может, секунды. Может, вечность.

Темнота была иной — не отсутствием света, а сущностью, выгрызающей саму идею существования. Она липла к тому, что когда-то было мной, как кипящий дёготь, растворяя память, волю, страх. Я парил в этой бездне, не чувствуя ни тела, ни времени, лишь смутное понимание: я — ошибка. Сбой в системе, где не должно быть сбоев.

«Процедура Оцифровки завершена на 99.9%. Оставшиеся 0.1% — аномалия» — голос ИИ, моего второго «я», прорвался обрывком данных. Но связь была мертва. Лишь пустота отвечала эхом на ментальные крики.

Внезапно тьма треснула. Сквозь щель хлынул свет, обжигающий как пламя кузницы. В нём зазвучал Голос — не звук, а вибрация, перестраивающая атомы:

«Ты — трещина в Чаше Вечности. Песчинка, застрявшая в шестернях Времени. Но даже песчинка может перемолоть титанов».

Пространство взорвалось символами. Не руны — живые существа из света, танцующие по законам геометрии богов. Узнал их: Криптограммы Аман`Тула, язык, которым титаны писали судьбу Азерота. Они впивались в меня, перестраивая плоть. Кости трещали, принимая форму, высеченную в барельефах Ульдуара; кожа горела, впитывая серебряные узоры, как пергамент — чернила.

«Это не тело... Это артефакт» — пронеслось в сознании, прежде чем боль достигла пика.

Я рухнул в реальность.

Воздух ударил в лёгкие, горячий, пыльный. Грудь сжалась в судорожном вдохе. Тело содрогнулось, ощущая тяжесть, вес, тепло кожи под жарким солнцем.

Я был жив.

И земля подо мной дышала. Я чувствовал её, не просто как сухую, раскалённую пыль, но как что-то большее — как живую плоть. Отголоски силы, глубинные волны, что были во мне всегда. Наследие Теразани.

В нос ударил резкий запах пыли, золы и чего-то острого, пряного. Земля подо мной была твёрдой, шершавой, горячей. Где-то вдалеке протяжно завыл ветер.

Я застонал, приоткрывая глаза. Мир был чужим. Красный песок, иссохшие скалы, низкое солнце, плавящее горизонт. Где я?

Сквозь гул в ушах донёсся чужой голос Лоа:

— Мон, да у нас тут гость. Совсем потерянный.

И я понял: всё пошло не так.

Рассвет в Долине Испытаний.

Предрассветный холод стелился по Долине Испытаний, словно призрачный змей, обвивая острые камни ледяными кольцами. Красный песок, ещё влажный от ночной росы, хрустел под грубыми сапогами новобранцев, что вылезали из тесной пещеры, потягиваясь и ворча. Сквозь щели в скалистых стенах пробивался слабый свет угасающего костра, а над горизонтом дрожала тонкая багровая полоска — первые лучи солнца, что ещё не успели разогнать тени Дуротара. Воздух был густым, пропитанным запахом пепла, сушёной ящерицы и солёной пыли, что доносилась с далёкого побережья. Где-то за скалами ветер протяжно завыл, гоня клубы песка вдоль колючих кустов, а в ответ ему раздался пронзительный крик скорпида — резкий, как скрежет стали о камень. Земля чуть дрожала, будто вдалеке прошёл кодо, оставив за собой гулкое эхо.

Новобранцы, ёжась от утренней сырости, кучковались у костра, перешёптываясь. Молодой таурен с рогами, обмотанными тряпьём, чтобы не стучали о стены пещеры во сне, нервно перебирал копытами песок, его широкие ноздри подрагивали от холода. Щуплый гоблин в заляпанном грязью жилете тыкал кривой палкой в угли, пытаясь раздуть пламя, а двое орков — один с перевязанным кулаком, другой с кривым шрамом на щеке — лениво перебрасывались насмешками. У огня, раскинувшись на рваном одеяле с вышитыми гоблинскими черепами, храпел Гроннобрюх — здоровенный орк с пузом, что выпирало из-под потёртого нагрудника, как бочка эля. Его зелёная кожа лоснилась от пота, а в лапищах он сжимал обглоданную кость ящерицы — остатки вчерашнего ужина. Рядом валялся пустой бочонок, а на животе орка уютно свернулся детёныш скорпида, принявший его за тёплую скалу.

— Гроннобрюх опять всю вахту продрых, — прошипел гоблин, швырнув в костёр горсть сухого мха. Его глаза блеснули хитринкой. — Наставники его на уши поставят. Или за уши подвесить на скале, хех!

— Да он и на ушах проспит, — хрипло хохотнул орк с перевязанным кулаком, сжимая рукоять топора. — Вчера мордой в рагу заснул. Думали, захлебнулся, пока не захрапел.

— Тише вы, — прогудел таурен, оглядываясь на спящего. — Он хоть и лентяй, но уши у него острые. Не хочу, чтоб он мне копыта оттоптал за такие шуточки.

Смех оборвался, когда таурен внезапно замер, будто его током ударило. Его ноздри затрепетали, уловив чужой запах — сладковатый, как горелый сахар, с резкой ноткой озона, словно после грозы. Он нахмурился, втягивая воздух глубже, и медленно повернул голову.

— Эй... это что ещё за хрень? — пробасил он, толкнув орка локтем в бок.

На песке, в двух шагах от костра, лежало тело. Не орочья броня с шипами, не гоблинский хлам с болтами — нечто совершенно чуждое. Оно было завёрнуто в ткань цвета выцветшего неба, потрёпанную и испещрённую чёрными пятнами, похожими на треснувшие руны. Лицо чужака — бледное, гладкое, без клыков и шрамов — казалось неестественно спокойным. Густая грива кудрявых волос спадала на плечи, из неё торчали два изогнутых рога, а под полураскрытыми веками проглядывала золотая искра, будто в глазах тлел закат. Кожа, смуглая с синеватым отливом, виднелась сквозь прорехи в странной одежде, и на ней проступали татуировки — тонкие линии и геометрические узоры, слабо мерцающие серебром в утреннем полумраке.

Гоблин попятился, споткнувшись о камень, и выронил палку в костёр.

— Я... я за наставником! Это не по моей части! — запищал он, рванув к пещере так быстро, что за ним поднялся шлейф пыли.

Остальные замерли, как стадо кодо перед обрывом. Таурен, сглотнув ком в горле, шагнул вперёд и осторожно ткнул тело носком копыта, будто проверяя, не мираж ли это. Песок под копытом хрустнул, но чужак не шелохнулся.

— Живой? — хрипло спросил орк с перевязанным кулаком, сжимая топор так, что костяшки побелели.

В ответ из груди чужака вырвался стон — низкий, гулкий, словно эхо из заброшенной шахты. Новобранцы отпрыгнули, столпившись в кучу. Орк со шрамом выхватил кинжал, наставив его на лежащего:

— Докажи, что не шпион, или я тебе кишки выпущу!

— Спокойно, — прогудел таурен, выпрямляясь во весь рост, чтобы скрыть дрожь в коленях. — Великий Дух, дай мне силы... Эй, чужак! Вставай, а то хуже будет!

Он не успел договорить. Из-за валуна, словно тень из ночного кошмара, выскользнул Зан’джак — тролль-охотник с копьём за спиной и красными косичками, сплетёнными в узлы удачи. Его синяя кожа блестела в свете костра, а жёлтые глаза сузились, заметив Гроннобрюха, что храпел, раскинувшись на одеяле. Зан’джак замер на миг, его ухо дёрнулось, уловив слабый шорох на скале выше лагеря, но ветер заглушил звук, и тролль списал это на скорпида. Он шагнул к орку и со всей силы шлёпнул его трёхпалой лапой по спине.

Раздался звук, будто ударили в барабан, набитый желе. Гроннобрюх взвыл, подскочив на месте, и рухнул лицом в песок, раздавив скорпида, что жалобно пискнул перед смертью.

— Тревога! Нас атакуют! Лок’тар огар! — заорал он, шаря руками в поисках оружия и ухватив лишь обглоданную кость. — Где моя секира?! Кто посмел?!

Новобранцы покатились со смеху. Таурен фыркнул, прикрыв морду ладонью, а орк со шрамом хмыкнул: «Ты б ещё кость в бой взял, герой». Даже Зан’джак не сдержал кривой ухмылки.

— Эй, мон, вставай, мешок с ленивой требухой, — прорычал тролль, скрестив руки. — Ты б и Пылающий Легион проспал. Пришёл бы Саргерас — ты б ему храпел в такт, да?

Гроннобрюх вскочил, отряхивая песок с лоснящегося живота, и выпятил грудь, пытаясь вернуть себе достоинство.

— Я патрулировал! Внутренним взором, как лучшие воины Орды! Это высший уровень бдительности! — Его взгляд упал на чужака, и челюсть отвисла, будто у него вырвали клык. — А это... это не моё! Я его заманил сюда! Ловушка была, клянусь Хеллскримом! — Он споткнулся о бочонок и шлёпнулся обратно в песок, вызвав новый взрыв хохота.

Зан’джак уже не слушал. Он присел на корточки рядом с чужаком, щупая трёхпалой лапой его странную ткань.

— Не кожа... Не металл... — пробормотал он, принюхиваясь. — Пахнет молнией. И... жареным мясом? — Тролль сморщился, затем провёл когтем по воздуху над татуировками, что мерцали на шее чужака. — Лоа Гонк, дай знак, мон... Это старше, чем твои шутки, Гроннобрюх.

Внезапно тело дёрнулось. Татуировки на шее чужака засветились — сначала тускло, как угли под пеплом, затем ярче, пульсируя в такт его дыханию. Песок вокруг дрогнул, закружился в спирали, а из-под земли донёсся низкий гул, будто просыпался спящий исполин. Золотая искра в глазах чужака вспыхнула, осветив его лицо, и новобранцы ахнули, пятясь назад. Гоблин, вернувшийся из пещеры, завизжал, опять уронив палку в костёр:

— Это проклятие! Я ж говорил, зовите шаманов!

— Стой, мелочь, — рявкнул орк с перевязанным кулаком, но его голос дрогнул. — Если это шпион, я сам его прикончу!

Зан’джак вскочил, выхватывая копьё, и ткнул остриём в плечо чужака.

— Эй, мон, ты живой? Говори, или Лоа тебя не спасут!

Чужак застонал громче. Песок завихрился сильнее, угли костра вспыхнули синим, и из его груди вырвался свет — смутный образ золотых башен, парящих в облаках, словно мираж из древних легенд. Новобранцы закричали, таурен попятился, бормоча: «Великий Дух, защити нас...», а гоблин нырнул за его спину, шепча: «Если это титан, у него небось карманы полны золота».

Из пещеры вывалился Роктар Кровавый Клык — орк-воин с топором, на лезвии которого было выгравировано «Убиваю вопросы, получаю ответы». Его зелёная кожа покрылась каплями пота, а глаза горели яростью.

— Что за шум, во имя Орды?! — прогремел он, чуть не наступив на Гроннобрюха, что всё ещё барахтался на песке. Увидев чужака, он занёс топор. — Альянс шпионит?! Голову с плеч — и в котёл!

Зан’джак преградил ему путь, подняв руку.

— Не спеши, каменный лоб. Он не из Альянса. Смотри... — Тролль ткнул копьём в ткань, и та рассыпалась, открыв футболку с надписью «Я ♥ Оргриммар» на ломаной орочьей мове. Под ней мерцали татуировки, пульсирующие, как живое сердце. — Это не их колдовская дрянь, мон. Это что-то старое.

Роктар фыркнул, сжимая топор.

— Или гномья подделка. Безоружных не рублю — не по чести Орды. Говори, чужак, или сражайся! — Лезвие свистнуло вниз и застыло в сантиметре от шеи чужака. Татуировки вспыхнули ярче, и топор вырвало из рук орка, отбросив в скалу с глухим стуком.

Новобранцы взвыли. Гроннобрюх, прикрыв голову бочкой, заорал:

— Это проклятие! Бегите, пока не поздно! Я прикрою! — И тут же споткнулся, рухнув обратно в песок.

Глаза чужака распахнулись, золотой свет ударил в небо, ослепив всех. Его губы шевельнулись, издав шипение на языке, которого никто не знал:

— Где... я? — Он замер, хлопнув себя по губам, и вдруг добавил на орочьем: — Почему я это сказал? И... как? — Его голос дрогнул, губы задрожали, а руки вцепились в песок.

Таурен шагнул вперёд, его копыта дрожали.

— Его кожа... Смотрите! — Татуировки теперь сияли яростно, складываясь в символ — треугольник с трещиной на вершине.

Зан’джак присвистнул, опуская копьё.

— Это старше, чем Лоа, мон. Чую магию... Глубокую, как море за Зандаларом.

Тишину разорвал хриплый смех. На скале над лагерем мелькнул слабый блеск линз, и из тени шагнул гном в очках с треснувшими стёклами, сжимая блокнот. Его плащ был усеян шестерёнками, а лицо перепачкано сажей.

— Спасибо, зелёные уродцы! — прокричал он, ухмыляясь. — Король Мехагон жаждет титанических секретов, а этот малый — ходячая реликвия! До встречи в Мехагоне! — Он щёлкнул пальцами, и клуб дыма укрыл его, оставив лишь запах горелого масла.

Чужак закрыл глаза, свет в них погас, а татуировки потускнели, как угли под пеплом. Новобранцы молчали, глядя то на скалу, то на лежащего. Гроннобрюх, высунув голову из-под бочки, прохрипел:

— Э-эль... Можно мне эля? Для храбрости?

Роктар подобрал топор, рыча:

— Это не конец. Он знает наш лагерь. Надо его догнать! — Он повернулся к Зан’джаку. — Или тащим этого рогатого к шаманам в Оргриммар?

Зан’джак ухмыльнулся, глядя на чужака.

— Мон, нам нужен шаман. И побольше эля. Чую, это будет долгая ночь. — Он ткнул копьём в песок. — А ты, Гроннобрюх, бросай бочку и неси дозор. На этот раз глазами, а не пузом.

Гроннобрюх застонал, но под хриплый смешок Роктара поплёлся к костру, бормоча:

— Всё равно я герой... Ловушка сработала...

Чужак лежал неподвижно, но его грудь медленно вздымалась, а татуировки слабо мерцали, словно шепча что-то на языке, которого не знал никто в Долине.

Пробуждение у костра

Острая боль в плече выдернула меня из пустоты — словно кто-то вонзил под кожу раскалённый гвоздь и провернул его. Я дёрнулся, но тут же замер, сжав веки в щели. Сквозь ресницы мир проступал мутным пятном: оранжево-коричневый песок, колючки, впивающиеся в ладони, и угли костра, шипящие под слоем пепла. Воздух пах гарью и... медью? Нет, кровью. Моей?

«Сбой. Зависание. Вероятность 0.0001%» — голос ИИ, знакомый до боли, прорезал сознание обрывком из прошлого. Но сейчас он звучал искажённо, будто через разбитый динамик.

Я попытался пошевелить пальцами. Песок под рукой заскрипел, слипаясь в крошечные кристаллы. Странно. В реальном мире такого не бывает.

«Процедура Оцифровки: 2087 год. Слияние с ИИ категории «Grok Pro». Не симуляция — эволюция. Вы всё ещё человек, но ваш разум...»

Голос техника из Центра рассыпался, как старый голограмма. Воспоминания о капсуле, проводах, вспышках света замелькали, словно испорченная запись.

«Зависшие. Тела живут. Сознания блуждают. Смерть там — смерть здесь. Выжить любой ценой».

Кто-то рядом застонал. Оказалось, это я.

— Эй, мон! Проснулся! — хриплый голос с ямайским акцентом.

Я приоткрыл глаза. Над ним склонился тролль с копьём за спиной — красные дреды, жёлтые глаза хищника. За ним маячил орк с топором, чьё лезвие блестело, как зуб дракона.

«World of Warcraft. Орда. Дуротар. Выжить» — логика, отточенная ИИ, сработала автоматически.

— Кто ты? — рыкнул орк, тыча топором в мою грудь. — Альянс шлёт шпионов в тряпье?

Я попытался встать, но тело не слушалось. Татуировки на руках вспыхнули синим, и песок вокруг заплясал, собираясь в пирамидки. Орк отпрянул.

— Магия! — заорал гоблин, прячась за тауреном. — Он щас взорвётся!

Тролль — Зан’джак, как его позже назвали — прищурился.

— Не магия... — он провёл когтем над моей ладонью, и кристаллы песка взлетели спиралью. — Титаны. Их печать.

«Титаны... Ульдуар... Лок’Тар...» — обрывки лора всплывали, как спам в повреждённом процессоре.

— Я... не шпион, — выдавил я, чувствуя, как татуировки пульсируют в такт сердцу. — Потерялся.

Орк с топором — Роктар — фыркнул:

— Потерялся? В Долине Испытаний? Ты ж как фестивальный огонь — светишься, рога торчат!

Гоблин, забыв страх, потянулся к моему ботинку:

— Если титан, должен быть зол... АЙ!

Он дёрнул руку, будто обжёгся. На кончиках его пальцев выступили волдыри.

— Горит! — завизжал он. — Он как печь!

Зан’джак хмыкнул, срывая с шеи амулет в виде когтя:

— Проверим, мон. Лоа покажут правду.

Амулет коснулся моей груди — и мир взорвался видением.

Видение:

Каменные исполины с лицами звёздных карт возводят города среди облаков. Один из них — с треснувшим шлемом — роняет каплю крови на Азерот. Кровь впитывается в песок, рождая меня. Голос, похожий на грохот горной лавины, ревёт: «ПРОВОДНИК».

Я очнулся, обливаясь потом. Зан’джак смотрел на меня, будто увидел призрак.

— Ты... видел Лоа? — его голос дрогнул впервые.

— Нет, — я покачал головой, замечая, как татуировки светятся в такт дыханию. — Я видел... создателей.

Роктар хрипло рассмеялся:

— Создателей? Ты, рогатый, или пьян, или сумасшедший!

Но Зан’джак молча поднял руку, останавливая его.

— Он говорил на языке камней, — пробормотал тролль. — Такое только в легендах...

Гроннобрюх, толстый орк-обжора, неуклюже подполз, шаря рукой по моей футболке:

— Эй, а это что? «Я ♥Оргриммар»? Ты...?

Его палец коснулся татуировки — и вдруг я увидел его. Не тело — схемы. Кости как балки, мышцы как тросы, жир как амортизатор. Инстинктивно я щёлкнул пальцами.

*Щелчок.

Гроннобрюх взвыл, хватаясь за поясницу:

— Моя спина! Она... не болит?

Он выпрямился, впервые за годы. Новобранцы замерли.

— Что ты сделал? — прошептал Зан’джак.

— Починил, — ответил я, чувствуя, как кристаллы песка подо мной складываются в символ — треснувший треугольник.

— Ведите к шаману, — я поднялся, ощупывая свои рога. — И да, эля мне тоже. Думаю, понадобится.

Лазутчик.

Щёлкнув пальцами, Тиккель Шестерёныш активировал дымогенератор — крошечную жестяную коробку с шестерёнками, которая выплюнула клуб едкого чёрного дыма. Орки закашлялись, ослеплённые сажей, а гном, не теряя ни секунды, рванул вниз по скале. Его короткие пальцы цеплялись за выступы, будто крошечные клещи, а ветер свистел в ушах, смешиваясь с проклятиями преследователей.

— Ещё один день — ещё один подвиг! — выкрикнул он, скаля зубы в безумной ухмылке.

Внизу расстилался Дуротар — бескрайнее море красного песка, где даже тени казались обожжёнными. Капюшон Тиккеля, некогда ярко-синий, выцвел до грязно-серого, а треснутые стёкла очков заляпаны жиром от бесчисленных починок. Пот стекал по его лысине, оставляя дорожки в слое пыли, но он лишь шире ухмылялся.

Он выбрался!

Мчась по сухому руслу, он чувствовал, как камни впиваются в подошвы сапог, а в карманах позвякивали сокровища: гаечный ключ «Молотоглав-7», пара запасных винтиков из сплава этерниевой стали и блокнот, испещрённый шифрованными заметками. Он уже представлял, как вручит отчёт лично королю Мехагону.

Последние две недели были адом на колёсиках.

Сначала его гидролёт «Шустрорез-3000» захлебнулся песком посреди Тлеющего ущелья. Потом три дня борьбы с огненными элементалями, которые норовили поджарить его, как крендель. Затем болота Печали, где кроколиски гнались за ним, щёлкая челюстями в такт его воплям. И наконец — река Строптивая, которую он пересёк на плоту из пустых бочек, скреплённых собственным поясом.

Но всё это стоило того.

Тиккель остановился, прислонившись к скале, и достал блокнот. Чернила смешались с потом, но почерк оставался чётким:

«Доклад разведчика третьего ранга, Тиккеля Шестерёныша. Объект: лагерь Орды, сектор 12-Д. Зафиксирован субъект неизвестного происхождения. Рост: 7 футов, телосложение — поджарое, как у эльфа, но с рогами, словно у сатира из старых баек. Татуировки: светящиеся, узоры соответствуют архивам Ульдуара (см. приложение А). Одежда: примитивная ткань с надписью «Я ♥ Оргриммар» — возможно, психологическаядиверсия. При активации символов проецировал голограмму: золотые шпили, парящиенад облаками. Гипотеза: живойартефакт титанов или их подражатель. Вывод: стоимость на чёрном рынке — от 500 тыс. золотых. Риски: высокие (см. раздел «Орки с топорами»)».

И он должен был заполучить эту находку.

Он причмокнул, представляя, как король Меггакрут вручает ему титул «Великого Инженера»... или хотя бы новую пару очков. Но стоило ему сделать шаг, как нога зацепилась за корень, и он шлёпнулся лицом в песок. Очки слетели, а над ним нависла тень, перекрыв солнце.

— Кто тут шныряет, как крыса в мусоре? — прогремел голос, от которого задрожали камни.

Тиккель поднял голову. Перед ним стоял таурен-шаман, чей посох был увешан не только черепами скорпидов, но и блестящими шестерёнками — трофеями с погибших гномов. За его спиной маячили двое орков с топорами, на лезвиях которых красовались зарубки в виде рун «Смерть Альянсу». А в скальной расщелине, прикрытая шкурами кодо, пряталась катапульта — не просто машина, а монстр из дуба и стали, с теневой пушкой вместо ядра.

Секретное оружие Орды. Идея для доклада №2.

— Эй, я просто... коллекционирую камни! — соврал Тиккель, пятясь. — Для личной коллекции! Видите ли, я геолог-любитель...

Таурен стукнул посохом. Песок под ногами гнома вздыбился, выстрелив сгустком камня в грудь. Тиккель отлетел в кусты, выругавшись на гномском:

— Твою динамо-машину!

— Шпион! — зарычал орк, замахиваясь топором.

Боль? Пока нет. Но когда лезвие блеснуло у самого виска, Тиккель рванул руку в карман. Мини-бомба «Сюрприз от Мехагона» — шарик с мигающим красным огоньком. Он швырнул его под ноги оркам, и воздух рванул оглушительным хлопком, подняв завесу из песка и осколков.

Пока стражи давились сажей, гном рванул прочь, но второй орк оказался проворнее. Лезвие топора впилось в плечо, и боль ударила волной. Кровь хлынула, смешиваясь с пылью, но Тиккель лишь заорал:

— Эй, это новая рубашка!

Щёлк. Каблуки сапог выстрелили пружинами, подбрасывая его в воздух. Он перекувырнулся через расщелину, рухнул в колючий куст и покатился вниз, царапая кожу о шипы.

Тишина. Только ветер выл в ушах, да солнце жгло рану.

— Отчёт... дополнить, — прохрипел он, выползая из кустов. — Катапульта... с теневым ядром. Чужак... титанический артефакт. И... я жив. Пока что.

Силы таяли, но Тиккель пополз вперёд, оставляя кровавый след. Он должен выжить. Королю нужны эти данные. И его гиролёт «Шустрорез-4000» не построится сам.

Но хватит ли времени? Вдали уже слышался рёв кодо — погоня приближалась.

Глава 2

Гостеприимство

Чужак кашлянул, привлекая внимание, и заговорил, орочий язык сам слетает с его губ: — Ведите к шаману. — Чужак поднялся, и ощупал рога кончиками пальцев, чувствуя их твёрдость. Они были частью его, но и проблемой. — И да, эля мне тоже. Думаю, понадобится.

Отряд замер. Зан’джак прищурился, его когти сжались на копье. — Слышь, мон, он ещё и шутит? — Тролль шагнул ближе, вглядываясь в татуировки. — Говорит, как наш, но не наш.

Роктар рявкнул, хватая топор: — Эль? Ты не в таверне, рогатый! Назовись, или я вырежу твоё имя из твоей же шкуры!

Гроннобрюх приподнялся, потирая пузо. — Эль — это идея. Может, дам ему глоток, чтоб язык развязался? — Он потянулся к бочонку, но Зан’джак шикнул: — Сиди, толстяк! Ты и так всю ночь храпел, пока он тут появился!

Чужак хмыкнул, глядя на них. Они спорили, как дети, но были опасны. Шаман — ключ. Если кто-то и разберётся в его татуировках, в этой магии, что спасла его при падении в Azeroth, то это шаман. А эль... Эль был просто способом выиграть время. Он чувствовал, как татуировки слабо пульсируют, откликаясь на его слова, на его волю. Может, в них больше, чем он думает?

— Я не шпион, — добавил он, поднимая пятипалые руки. — Я потерялся. Где я — знаю. Кто я — не помню. Шаман нужен вам, не мне. Чтобы вы не зарубили того, кого не поймёте.

Таурен кивнул, его рога качнулись. — Мудрые слова. Великий Дух шепчет — он не враг. Пока.

Гоблин пискнул, тыкая палкой в песок: — А золото? Если он не шпион, может, он богатый? Я б обыскал его!

Зан’джак скрестил руки, глядя на Чужака сверху вниз. — Потерялся, говоришь, мон? С такими рогами и знаками? Это не потеряшка. Это загадка. И я не люблю загадки без ответа. — Он повернулся к Роктару. — Он прав. Шаман нужен. И эль. Чую, ночь будет долгой.

Роктар фыркнул, но опустил топор. — Ладно. Но если он соврёт — я зарублю его первым. Лок’тар огар!

Гроннобрюх буркнул, укладываясь обратно на одеяло: — Эль... Шаман... Разбудите, как дойдёт до выпивки. — Он захрапел, перевернувшись на бок, и бочонок покатился в песок.

Посовещавшись наставники решили что поведут чужака к шаману на следующий день, а пока есть возможность отдохнуть за чаркой эля, раз уж появление этого самого чужака спутало всю программу подготовки новобранцев.

Ночь укрыла Долину Испытаний тёмным покрывалом, усеянным звёздами, что холодно сияли над красными песками. Костёр у входа в пещеру тлел, угли шипели под слоем пепла, отбрасывая слабые тени на скалистые стены. Ветер протяжно завывал, гоня песок вдоль колючих кустов, а где-то вдалеке раздался резкий крик скорпида, эхом отразившийся от скал. Внутри пещеры царил полумрак, лишь один факел, воткнутый в трещину стены, дрожал оранжевым светом, освещая грубые лица отряда Орды. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом пота, эля и сушёной ящерицы, чьи кости валялись у ног Гроннобрюха.

Чужак сидел у дальней стены, скованный грубыми ремнями, что впивались в его смуглую, с синеватым отливом кожу. Его татуировки — тонкие линии и геометрические узоры, выжженные титанической магией, — слабо мерцали в полумраке, как угасающие звёзды. Рога, изогнутые и твёрдые, торчали из густой гривы кудрявых волос, выдавая его чуждость. Пятипалые руки, необычные для этого мира, лежали на песке, а потрёпанная футболка с надписью «Я ♥ Оргриммар» висела лохмотьями, обнажая исцарапанную грудь. Он молчал, прислушиваясь к спору отряда, что гудел вокруг него, как рой раздражённых мух.

Зан’джак, тролль-охотник, стоял ближе всех, скрестив руки и щуря жёлтые глаза. Его красные косички слегка качались, когда он говорил, голос резал ночь с ямайским акцентом: — Мон, я тебе говорю, он не простой чужак. Эти знаки... — Он ткнул когтем в воздух над татуировками Чужака. — Старше, чем Лоа. Глубже, чем море за Зандаларом. Чую магию, сильную, как дыхание Гонка.

Роктар Кровавый Клык, орк-воин, фыркнул, сжимая рукоять топора, что лежал у его ног. Его зелёная кожа блестела от пота, шрамы на плечах казались чёрными в свете факела. — Магия или нет, он подозрительный. Без клыков, с рогами, как демон, и в этой... тряпке! — Он ткнул пальцем в футболку Чужака. — Шпион Альянса, клянусь Хеллскримом. Надо рубить и в котёл, пока не поздно!

Гроннобрюх, толстый орк, что дремал у входа, приоткрыл один глаз, лениво почёсывая пузо. — Рубить? А вдруг он вкусный? — пробурчал он, облизывая губы. — Я б сварил его с кабаньими рёбрышками. Для храбрости. — Он хмыкнул, но никто не засмеялся.

Таурен-новобранец, с рогами, обмотанными тряпьём, прогудел низким голосом, отступая к стене: — Великий Дух, он не пахнет Альянсом. Но и не Ордой. Его кожа... светится. Это знак. Может, шаман разберётся?

Гоблин, щуплый и вертлявый, тыкал палкой в песок, рисуя круги. Его масляная ухмылка блеснула в полумраке. — Шаман, шпион, какая разница? Если он ценный, я б его продал! Золото не пахнет, а этот рогатый — ходячий мешок с прибылью!

Чужак слушал, его золотые глаза с вертикальными зрачками следили за каждым движением. Он чувствовал себя голым без ИИ — второй половины разума, что осталась в реальном мире после сбоя оцифровки. 2087 год, капсула, слияние с искусственным интеллектом — всё это казалось сном, а теперь он здесь, в Дуротаре, среди этих громил. Гибкий разум, закалённый симбиозом, не паниковал — он анализировал. Они не знают, кто он. Не знают про сбой, про кровь титанов, что течёт в его рунах. Но рога, татуировки, земная одежда — всё это выдаёт его. Надо выжить. И найти ответы.

Чужак смотрел на них, чувствуя, как татуировки нагреваются под кожей. Они ждали шамана. Он ждал ответов.

Но где-то в тенях ночи уже зрел другой план — план гнома, что принесёт огонь и разрушение. Пока же он сидел, скованный, но живой, в ожидании следующего шага.

Ночной взрыв в пещере

Тиккель Шестерёныш лежал в сухом русле реки, прижавшись к холодному камню. Ночь опустилась на Дуротар, укрыв раскалённый песок тёмным покрывалом, усыпанным звёздами. Луна, бледная и кривая, бросала слабый свет на красные скалы, отбрасывающие длинные тени. Кровь из раны на плече сочилась медленнее, но каждый вдох отдавался острой болью, а рука онемела, будто её придавили шестерёнкой пресса. Его пружинные ботинки валялись рядом, одна пружина лопнула во время бегства от патруля Орды. Гном стиснул зубы, глядя в темноту, где далёкое побережье терялось в тенях. До плота было далеко. До Стальгорна — целая вечность.

— Король... не дождётся, — прохрипел он, вытирая пот с лысины дрожащей рукой. — Слишком далеко... слишком поздно.

Он попытался встать, опираясь на гаечный ключ, но нога подогнулась, и Тиккель рухнул обратно в песок. В этот момент из-под камня мелькнула тень — быстрая, чёрная, с блестящими клешнями. Ядовитый скорпид, один из тех, что кишат в Долине Испытаний, выскочил из укрытия, щёлкнув хвостом. Тиккель взмахнул ключом, но слишком медленно — жало вонзилось ему в бедро. Жгучая боль пронзила тело, будто раскалённый металл впился в мышцы. Гном завопил, отшвырнув скорпида в темноту, но яд уже растекался по венам, холодея конечности и замутняя разум.

— Проклятье... — прохрипел он, хватаясь за ногу. Его сердце заколотилось быстрее, пот выступил на лбу, смешавшись с пылью. — Яд... Скорпиды... Дуротарская классика. — Он хрипло рассмеялся, но смех перешёл в кашель. Тиккель знал — с раной от топора он бы мог дотащиться до побережья, но яд сделал это невозможным. Конец.

Его взгляд упал на поясную сумку, где позвякивали винтики и лежал сейфориевый заряд — сфера, начинённая гоблинской взрывчаткой и титаническим сплавом. Последний козырь. Он вспомнил лагерь Орды, того рогатого чужака с татуировками, что светились, как панели Ульдуара. Голограмма золотых башен всё ещё стояла перед глазами. Это было слишком ценно, чтобы оставить Орде. Слишком опасно, чтобы кто-то другой — Альянс, драконы, демоны — заполучил его.

— Если не я... то никто, — прошептал Тиккель, сжимая заряд. — Прощай, слава. Прощай, Меггакрут. Но я утащу эту тайну с собой.

Стиснув зубы, он поднялся, опираясь на ключ как на костыль. Яд пульсировал в теле, ноги дрожали, но гном упрямо двинулся обратно к лагерю. Ночь была его союзником — тени скрывали его короткую фигуру, а ветер заглушал хриплое дыхание. Он шёл, прячась за валунами и колючими кустами, обходя лёжки скорпидов, чьи глаза блестели в темноте. Лагерь в Долине Испытаний появился перед ним спустя час — тёмный силуэт пещеры, едва освещённый тлеющим костром. У огня, раскинувшись на одеяле с вышитыми черепами, храпел Гроннобрюх. Его зелёная туша поднималась и опускалась, как кузнечные меха, а рядом валялся пустой бочонок эля, из которого капало на песок.

— Опять ты, толстяк, — хмыкнул Тиккель, прижимаясь к скале. — Орда и её «лучшие защитники». Спасибо, что упростил мне жизнь.

Он прокрался мимо, ступая бесшумно, насколько позволяли дрожащие ноги. Яд замедлял его, но гном держался на чистом упрямстве. У входа в пещеру дремали новобранцы — пара орков свернулась у стены, таурен уткнулся мордой в колени, а гоблин посапывал, обняв палку, как подушку. Внутри было тихо, лишь слабый свет факела дрожал на стенах. Тиккель заглянул глубже и увидел их — отряд спал. Зан’джак, тролль-охотник, лежал у стены, сжимая копьё даже во сне. Роктар, орк-воин, раскинулся на шкуре, его топор валялся рядом. Рогатый чужак — тот самый, с татуировками — спал у дальней стены, скованный ремнями, что тускло блестели в полумраке. Его грудь медленно вздымалась, татуировки мерцали, как угасающие звёзды.

— Все в одном месте, — прошептал Тиккель, прячась за выступ. — Лучше не придумаешь.

Он вытащил сейфориевый заряд, пальцы дрожали от яда, но движения оставались точными — годы работы с механизмами не прошли даром. Гном установил таймер на десять секунд, щёлкнув рычаг. Сфера загудела, мигнув красным огоньком в темноте. Тиккель ухмыльнулся, чувствуя, как сердце колотится в груди, несмотря на яд. — Спите крепче, зелёные. И ты, рогатый. Никто не узнает твоих секретов.

Он швырнул заряд в центр пещеры, прямо к ногам чужака, и рванул к выходу. Десять. Девять. Восемь. Гроннобрюх захрапел громче, перевернувшись на бок, не подозревая, что это его последний сон. Семь. Шесть. Тиккель выскочил из пещеры, спотыкаясь о камни, яд замедлял каждый шаг. Пять. Четыре. Он нырнул за валун, зажимая уши. Три. Два. Один.

Взрыв разорвал ночь. Оглушительный грохот сотряс Долину Испытаний, вырвавшись из пещеры в столбе огня и чёрного дыма. Каменные стены обрушились с треском, песок взлетел в воздух, заглушив крики спящих. Огненная волна прокатилась по лагерю, погребая костёр и Гроннобрюха под обломками. Тиккель почувствовал, как земля дрогнула под ним, и осколок камня ударил его по голове. Он упал, кровь из раны смешалась с ядом в венах, и сознание погасло. Последняя мысль мелькнула в его голове: — Миссия... выполнена...

Но в пещере не всё закончилось так, как планировал гном. Чужак, спавший у стены, очнулся за миг до взрыва — татуировки вспыхнули серебром, словно предчувствуя угрозу. Остатки ИИ в его разуме — или магия этого мира — толкнули его в действие. Он рванул в сторону, ремни лопнули под внезапным приливом силы, но уйти далеко не успел. Взрыв настиг его, швырнув через пещеру. Камни обрушились, погребая всех — Зан’джака, Роктара, новобранцев, их крики оборвались в один миг. Но не его. ГГ рухнул в узкую щель у стены, прикрытый обломком скалы. Взрывная волна прошла над ним, оставив его в живых — раненого, оглушённого, с гудящей головой, но живого.

Пробуждение новой силы

Ночь всё ещё царила над Дуротаром, когда пыль осела над руинами лагеря в Долине Испытаний. Пещера превратилась в могилу — обугленные камни громоздились там, где секунды назад спали орки, тролли и таурен. Воздух пропитался едким запахом гари, крови и сейфориевого дыма, что щипал глаза и горло. ГГ лежал в узкой щели у стены, прикрытый обломком скалы, что спас его от взрывной волны. Тело ныло, как после падения с высоты — грудь сжималась от боли, левая рука онемела, а в ушах стоял звон, будто кто-то бил молотом по титанической наковальне. Он был жив, но едва.

Он кашлянул, выплёвывая песок, и попытался шевельнуться. Камень над ним сдвинулся, открывая вид на ночь — звёзды равнодушно сияли над разрушенным лагерем. ГГ вытащил себя из-под обломков, каждый мускул кричал от напряжения. Его футболка с надписью «Я ♥ Оргриммар» висела лохмотьями, джинсы порвались, а кожа — смуглая, с синеватым отливом — была покрыта пылью и кровью. Чужой кровью. Он взглянул на руки — татуировки, обычно мерцающие серебром, теперь пульсировали тусклым красным светом, смешанным с синими прожилками. Кровь тролля — Зан’джака, чьё тело лежало неподалёку, раздавленное камнем, — стекала по его предплечью, впитываясь в узоры.

— Что за... — прохрипел он, касаясь татуировок. Они задрожали, словно живые, и жар прошёл по телу, от рук к груди, к голове. Боль в рёбрах начала стихать, кости, казалось, срастались сами собой. ГГ замер, чувствуя, как татуировки тянут в себя кровь, перерабатывая её, исцеляя его. — Это... магия? Или ИИ?

Он вспомнил взрыв — гнома, что швырнул сферу, и свои татуировки, вспыхнувшие в последний миг. Они спасли его, но теперь что-то изменилось. Кровь тролля, смешавшись с рунами, дала им новую силу. ГГ встал, пошатываясь, и ощупал рога — твёрдые, изогнутые, выдающие его чуждость. Они были проблемой. Орда, Альянс, кто угодно — все будут видеть в нём чужака. Надо скрыться.

— Если я здесь призрак, — пробормотал он, глядя на разрушенный лагерь, — мне нужно стать незаметным.

Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, как делал в реальном мире, вызывая ИИ для анализа. Тишина в голове — ИИ молчал, отрезанный сбоем, — но татуировки откликнулись. Они засветились ярче, серебро смешалось с синим, цветом тролльской крови, и тепло разлилось по телу. Кожа задрожала, рога втянулись с лёгким хрустом, будто растворяясь в черепе. Пальцы сжались, теряя два лишних, становясь трёхпалыми, как у тролля. Грива волос осталась, но татуировки поблёкли, превратившись в едва заметные шрамы. Чужак открыл глаза и взглянул на свои руки — теперь они были синеватыми, жилистыми, типичными для тролля Чёрного Копья.

— Работает... — выдохнул он, удивляясь, как голос стал ниже, с лёгким акцентом, как у Зан’джака. — Мон... — Он осёкся, хмыкнув. — Прямо как он.

Чужак, проверяя себя. Телосложение осталось прежним — высокий, поджарый, — но без рогов и пяти пальцев он выглядел как тролль, каких в Орде полно. Никто не заподозрит. Он подобрал обрывок плаща Роктара, накинул на плечи, скрывая остатки земной одежды, и огляделся. Гроннобрюх лежал у погасшего костра, раздавленный камнем, его бочонок разлетелся в щепки. Новобранцы, Зан’джак, Роктар — все мертвы. Гном — виновник взрыва — лежал у валуна, его очки треснули, а тело не шевелилось.

— Инкогнито, — прошептал Чужак, глядя на свои тролльские руки. — Никто не знает, что я здесь. И теперь не увидят, кто я на самом деле.

Он двинулся прочь, растворяясь в тенях ночи. Дуротар лежал перед ним — суровый, опасный, но теперь он мог стать частью этого мира. Пока руны держали его облик, он был троллем. Но в глубине сознания он чувствовал — это не навсегда. Кровь исцелила его, дала силу, но что-то подсказывало: она может потребовать платы.

Путь к деревне Сен’джин.

Ночь в Дуротаре дышала холодом, несмотря на раскалённый песок, что всё ещё хранил тепло ушедшего дня. Пещера в Долине Испытаний лежала в руинах — груда обугленных камней, из-под которых торчали обломки оружия и кости отряда Орды. Воздух пропитался гарью, кровью и едким дымом сейфория, что щипал горло. Чужак стоял среди обломков, его тролльский облик — синяя кожа, трёхпалые руки, поблёкшие татуировки — растворялся в тенях. Рогов не было, они втянулись благодаря крови Зан’джака, что впитали руны, исцеляя его после взрыва. Он накинул на плечи обрывок плаща Роктара, скрывая лохмотья земной одежды, и оглядел разрушенный лагерь. Костёр был погребён, Гроннобрюх раздавлен, гном лежал без движения у валуна, его очки треснули.

— Инкогнито, — вновь прохрипел Чужак, проверяя свой голос. Он звучал ниже, с лёгким акцентом троллей Чёрного Копья, что всё ещё удивляло его. Татуировки слабо мерцали, подтверждая трансформацию. — Добро пожаловать мистер икс.

Он ощупал своё тело — высокий, поджарый, как зандалары, но без рогов и с трёхпалыми руками он выглядел как обычный тролль. Никто не заподозрит чужака. Это открывало перспективы, и Чужак, несмотря на гудящую голову и ноющие рёбра, начал думать. Его разум, закалённый симбиозом с ИИ, даже без второй половины работал чётко. Сбой оцифровки унёс его в Калимдор, но память осталась — карты Калимдора и Азерота, мира World of Warcraft, лежали в голове, как цифровая база данных. Он знал этот мир лучше, чем его обитатели.

— Долина Испытаний, — пробормотал он, оглядываясь. Скалы на западе, побережье на востоке, Оргриммар к северу. — Отсюда до Сен’джина пара часов пешком. К югу, вдоль тропы, потом через холмы. Доберусь к рассвету.

Живот заурчал, напоминая, что он не ел с тех пор, как очнулся в этом мире. Футболка и джинсы висели лохмотьями, пропитанные пылью и кровью, — их надо было сменить. Сен’джин, деревня троллей Чёрного Копья, была идеальным местом. Еда — кабаний окорок или рыба с побережья, одежда — кожаный жилет и штаны, а главное — старейшины. Они могли дать ответы. Или хотя бы направление. Теперь, когда он выглядел как тролль, двери Орды открывались шире, чем он мог мечтать.

Чужак шагнул прочь от руин, подбирая обугленную палку — временный посох для опоры. Чужое оружие пока лучше не подбирать. Даже если что-то уцелело после взрыва. Ночь была тихой, лишь ветер гнал песок да редкие крики скорпидов нарушали тишину. Он двигался на юг, ориентируясь по звёздам и памяти. Карта Калимдора всплывала в голове — Дуротар, узкий полуостров, окружённый морем, с Оргриммаром на севере, Колючим Холмом на западе и Сен’джином чуть южнее Долины Испытаний. Он знал каждый поворот тропы, каждый холм, хотя никогда не ходил по ним ногами. Это было странно — знание мира, в котором он оказался чужаком, но оно давало ему силу.

Песок хрустел под босыми ногами, тролльская кожа оказалась крепче, чем его земная, но усталость всё равно давила. Взрыв оставил синяки и царапины, хоть татуировки и исцелили худшее. Чужак шёл, обходя колючие кусты и валуны, что высились в темноте, как молчаливые стражи. Где-то слева мелькнула тень — волк, или, может, патруль Орды, но он прижался к скале, и тень исчезла. Никто не должен найти его. Пока.

— Сен’джин, — повторил он, словно закрепляя цель. — Перекусить. Приодеться. И старейшины. Нужно узнать политическую обстановку. И решить как обживаться в этом мире.

Тропа начала подниматься, переходя в холмы. Чужак чувствовал, как земля дрожит под ногами — слабое эхо шагов кодо вдалеке. Он знал, что за холмами откроется вид на побережье, где раскинулась деревня троллей. Рассвет был близко — небо на востоке уже тронула тонкая серая полоска, обещающая свет. Он ускорил шаг, игнорируя боль в ногах. Голод гнал его вперёд, а разум рисовал картины — жареная рыба, свежий хлеб, может, даже ром, что пьют тролли. И одежда — что-то, что не будет кричать «чужак» на каждом шагу.

— Теперь я один из них, — пробормотал он, глядя на свои трёхпалые руки. Татуировки мигнули, словно соглашаясь. — По крайней мере, пока. Старейшины... Они могут видеть больше. Лоа, титаны, что угодно. Мне нужны ответы.

Он перевалил через последний холм, и вдали показались очертания Сен’джина — хижины с соломенными крышами, тёмные силуэты пальм и слабый дымок утренних костров. Рассвет приближался, окрашивая небо в золотые и розовые тона. Чужак остановился, вдыхая солёный морской воздух, смешанный с запахом жареной рыбы. Его тролльский облик был пропуском в этот мир, и он собирался использовать его на полную.

— Пора, — сказал он, сжимая посох. — Еда, одежда, разговор. И никаких рогов. Пока.

Он двинулся вниз по склону, растворяясь в утренней дымке, готовый стать частью Орды — или хотя бы притвориться, пока не найдёт путь обратно. Или что-то большее.

Глава 3

Тень над Сен’джином

Ночь в Дуротаре начала уступать место рассвету, когда Чужак перевалил через последний холм. Небо на востоке тронула тонкая серая полоска, обещающая свет, но тьма ещё цеплялась за красные пески, отбрасывая длинные тени от скал и колючих кустов. Внизу, у побережья, раскинулась деревня Сен’джин — тень былого величия троллей Чёрного Копья. Хижины из потемневшего дерева и грубого камня, крытые выцветшей соломой, стояли в молчании, многие пустовали, их дверные проёмы зияли, как открытые раны. На берегу покоились рыбацкие лодки, но сети висели пустыми, колыхаясь на ветру. Рыбаки боялись выходить в море — Чужак уловил это в воздухе, пропитанном не только солью, но и тревогой. Говорили, крабы стали агрессивными, а вода порой пахла серой, словно что-то гнилое поднималось из глубин.

Он остановился на склоне, прижимаясь к валуну, чтобы рассмотреть деревню. Его тролльский облик — синяя кожа, трёхпалые руки, поблёкшие татуировки — растворялся в тенях, а обрывок плаща Роктара скрывал лохмотья земной одежды. Карта Калимдора, выученная в детстве за часами World of Warcraft, подсказывала: Сен’джин должен быть мирным поселением рыбаков и охотников, опорой Орды на юге Дуротара. Но то, что он видел, не походило на мир. В воздухе витало напряжение, жители перешёптывались, бросая настороженные взгляды на горизонт, где море сливалось с небом. Чужак прищурился, его золотые глаза с вертикальными зрачками уловили движение — тени сновали между хижинами, дети прятались за взрослыми, а барабаны, что обычно стучали весело, звучали глухо, как предостережение.

— Не похоже на рыбаков, — пробормотал он, сжимая обугленную палку, что служила ему посохом. — Что-то не так.

Его разум, закалённый симбиозом с ИИ, даже без второй половины работал чётко. Он знал историю Чёрного Копья — их бегство с Островов Эха, союз с Траллом, борьбу с врагами. Сен’джин не раз оказывался под ударом, но сейчас это было больше, чем обычная угроза. Чужак решил понаблюдать, прежде чем входить. Голод гнал его к кострам, где пахло рыбой, а лохмотья требовали замены, но знание карт подсказывало: лучше понять, куда он попал, чем лезть вслепую.

Вскоре из-за холмов на севере появились фигуры — небольшой отряд воинов Орды шагал по пыльной тропе, поднимая облачка песка. Их было немного — шесть орков в доспехах, с топорами и щитами, что блестели в слабом свете утра, один лекарь в мантии, чьи руки сжимали посох с черепом ящера, и четверо охотников, чьи копья и луки покачивались за спинами. Отдельно шла тролла-маг из Чёрного Копья, молодая, с тонкими косичками и печальными глазами, в которых плескались отчаяние и обречённость. Её мантия, расшитая знаками Лоа, была потрёпана, а в руках она сжимала жезл, излучающий слабое синее свечение. Отряд вошёл в деревню, и жители тут же окружили их. Дети с любопытством разглядывали блестящие доспехи и оружие, тянули руки к клыкам на поясах охотников, но взрослые держались в стороне, их лица были полны тревоги. Чужак напряг слух, улавливая обрывки шёпота: «Залазан... демоны... жертвы...» Его память вспыхнула — Залазан, отступник Чёрного Копья, что захватил Острова Эха и предал свой народ. Значит, угроза близко, и Сен’джин на грани.

Из большой хижины в центре деревни, увенчанной черепами ящеров и кабанов, вышел старейшина. Чужак узнал его по описаниям из лора — Зурам-Гар, один из лидеров Чёрного Копья. Опираясь на вырезанный из кости посох, он двигался медленно, но с достоинством. Его длинные седые косы слегка колыхались на ветру, а глаза — острые, как у хищника, — внимательно изучали прибывших воинов и мага. Голос старейшины, низкий и хриплый, разрезал утреннюю тишину: — Приветствую вас, славные воины Орды. Вы — наша последняя надежда. Залазан и его адепты приносят наших людей в жертву демонам. Если их не остановить, деревня падёт.

Орк-берсерк, полный юношеского пыла, шагнул вперёд, сжимая рукоять топора так, что хрустнули суставы. Его доспехи звякнули, а голос прогремел: — Мы разобьём их головы, как скорлупу ореха! Пусть только попробуют встать на нашем пути!

Его выкрик подхватили несколько голосов из отряда — охотники стукнули копьями о землю, лекарь кивнул, — но энтузиазма в толпе не было. Жители молчали, их взгляды оставались тяжёлыми, как морская вода перед штормом. Зурам-Гар поднял руку, призывая к тишине, и продолжил: — Пройдёмте в Зал совета.

Он повернулся, опираясь на посох, и направился к хижине. Отряд двинулся следом, окружённый любопытными детьми и настороженными взрослыми. Внимание деревни приковалось к площади, и Чужак увидел свой шанс. Его тролльский облик был идеальной маскировкой — никто не заметит ещё одного тролля Чёрного Копья среди суеты. Он спустился с холма, держась в тени пальм, и присоединился к отряду сзади, шагая рядом с охотниками. Никто не оглянулся — он был просто ещё одним троллем, высоким и жилистым, с плащом на плечах.

Чужак бросил взгляд на троллу-мага. Её печальные глаза встретились с его, и на миг ему показалось, что она что-то заметила — татуировки мигнули под плащом, но тут же угасли. Она отвернулась, сжимая жезл, и он выдохнул. Его знание карт подсказывало: Зал совета — центр Сен’джина, место, где старейшины решают судьбу деревни. Если он хочет ответов про свои руны, про сбой, что закинул его сюда, это его шанс. А заодно — еда и одежда. Голод всё ещё грыз его, а лохмотья шуршали на ветру, напоминая о земном прошлом.

Отряд вошёл внутрь, и Чужак шагал с ними, растворяясь в их тенях. Рассвет разгорался, окрашивая хижины в тёплые тона, но над Сен’джином висела тень — не только Залазана, но и его собственной тайны.

Совет старейшин

Чужак шагнул в большую хижину вслед за отрядом, держась в тени у входа. Дверь из шкур закрылась за ними, отрезая утренний свет, и внутри его окутал тяжёлый воздух, пропитанный дымом от костра, смешанным с терпким запахом трав и сушёных грибов. В центре горел огонь, над которым висел котёл с варевом, распространявшим аромат специй и соли. Пламя бросало дрожащие тени на стены, украшенные тотемами из кости и дерева, вырезанными в виде духов предков — оскаленные морды ящеров, рогатые черепа кабанов, когтистые лапы скорпидов. На грубых полках стояли глиняные горшки с ритуальными зельями, покрытые паутиной времени, а вдоль стен висели шкуры, испещрённые знаками защиты от демонов — многие из них выцвели и потускнели, словно их магия давно иссякла. Потолок чернел от копоти, солома пропускала тонкие струйки дыма, что поднимались к черепам, подвешенным над очагом.

Старейшины Чёрного Копья, пятеро троллей с измождёнными лицами и мудрыми глазами, сидели на шкурах вокруг огня. Их кожа, синеватая и потрёпанная годами, была покрыта шрамами и татуировками Лоа, а длинные косы — седые или выцветшие — спадали на плечи. Зурам-Гар занял место во главе, его посох из кости ящера лежал поперёк колен, резные узоры на нём слабо блестели в отблесках пламени. Отряд вошёл и встал полукругом, ожидая слова. Орки переглядывались, их доспехи поскрипывали при каждом движении, а тролли стояли молча, их лица были напряжёнными, словно высеченными из камня.

— Вы, воины Орды, несёте в себе доблесть предков, — начал Зурам-Гар, его голос звучал как раскаты грома, глубокие и властные. — Ваши отцы и деды сражались за Калимдор, и теперь ваша очередь защитить наш мир.

Он сделал паузу, оглядывая молодых бойцов. Его взгляд, острый и пронизывающий, задержался на одном из троллей-охотников, и Чужак заметил, как тот — Зурр’джак, судя по шепоту товарищей, — опустил глаза, словно старейшина видел его сомнения, читал мысли. Чужак стоял у стены, прислонившись к шкуре кабана, его тролльский облик — синяя кожа, трёхпалые руки, поблёкшие татуировки — делал его незаметным. Плащ Роктара скрывал лохмотья земной одежды, а обугленная палка лежала у ног. Его разум, усиленный симбиозом с ИИ, впитывал каждое слово. Он знал, кто такой Залазан — отступник Чёрного Копья, колдун с Островов Эха. Но теперь это была не строка лора, а реальная угроза, и Чужак чувствовал её в воздухе, густом от дыма и страха.

— Но Залазан — не обычный враг, — продолжил Зурам-Гар, его голос стал тяжелее. — Он призывает демонов, и его сила растёт с каждой жертвой. Мы пытались избегать войны, но теперь у нас нет выбора.

Один из старейшин, худой тролль с заплетёнными в косички усами, покачал головой. Его голос был тихим, но резким, как звук ломающегося камня: — Эти юнцы слишком зелёны. Они не готовы к такой битве. Один неверный шаг — и демоны пожрут их души.

Другой старейшина, с глубоким шрамом на лбу, возразил, его тон был твёрдым, как гранит: — У них есть огонь в сердцах. Предки не оставят их. Я видел таких, как они, в битве за Гром’тар. Они выстоят!

Орк-берсерк не выдержал, шагнув вперёд. Его доспехи звякнули, топор качнулся в руке, а голос прогремел, эхом отражаясь от стен хижины: — Дайте мне лодку и десяток воинов, и к утру от этого колдуна останется только дым!

Его товарищи-орки одобрительно загудели, стуча кулаками по щитам, лекарь кивнул, сжимая посох с черепом ящера. Но тролли из отряда — четверо охотников и тролла-маг — переглянулись молча. Их жёлтые глаза блестели в полумраке, выдавая тревогу. Они знали, что магия Залазана опаснее стали, что демоны — не просто враги, которых можно зарубить. Чужак уловил их шёпот на языке Чёрного Копья, тихий, как шелест ветра: «Лоа не помогут... слишком темно...»

Тролла-маг стояла в стороне, её худощавая фигура почти терялась в углу. Капюшон мантии, расшитой знаками Лоа, скрывал её лицо, но Чужак заметил, как она теребит амулет на шее — небольшой камень, испещрённый рунами, что слабо светился синим в полумраке. Её тонкие косички дрожали, когда она шевелила пальцами, и он вспомнил её взгляд на площади — печальный, полный отчаяния. Среди молодых троллей Чёрного Копья её могли звать "тролла" — так девчонки окликали друг друга, добавляя лёгкости в суровую жизнь. Но в ней не было лёгкости. Чужак прищурился, чувствуя, как его татуировки слабо нагреваются под кожей. Этот амулет напоминал его руны — титанические, но с привкусом здешней магии, Лоа или крови. Она знала больше, чем показывала.

Зурам-Гар поднял руку, и шум стих, как обрезанный. — Мы не можем больше ждать, — сказал он, его слова повисли в воздухе, как тяжёлая туча перед грозой. — Воины деревни ушли в Оргриммар по зову Великого Вождя, оставив дома без защиты. Тогда Залазан начал свои тёмные ритуалы — похищает наших людей, рыбаков, охотников, детей, и приносит их в жертву демонам. Кровь питает его силу, а демоны растут. Завтра, с первыми лучами солнца, вы отправитесь на Острова Эха. Уничтожьте Залазана и его адептов, или мы все погибнем.

Тролла-маг, которую старейшина назвал Зарин’дой, шагнула вперёд, её голос, тихий и дрожащий, впервые прозвучал в хижине: — Я видела их, мон... Демонов. Они не из плоти. Сталь их не берёт, огонь их питает. Залазан шепчет с тенями, и тени отвечают. — Она сжала амулет сильнее, свет в камне мигнул и угас.

Чужак напрягся. Её слова задели что-то в его памяти — не из лора, а из симбиоза с ИИ. Тени, что отвечают... Это могло быть связано с его сбоем, с пустотой, что закинула его сюда. Его татуировки мигнули ярче, но он быстро опустил голову, пряча их под плащом. Никто не заметил — все смотрели на Зарин’ду, чьи слова повисли в дыму, как предостережение. Зурам-Гар кивнул, его глаза сузились. — Ты видела больше, чем мы, Зарин’да. Но слова не остановят Залазана. Нам нужна сила Орды. Лодки готовы, воины — ваши. Ударьте по Островам Эха, пока он не пришёл сюда.

Орк-берсерк ухмыльнулся, хлопнув топором по ладони. — К утру, старик. Клянусь Хеллскримом, к утру!

Чужак молчал, наблюдая. Его цели — еда, одежда, ответы — теперь пересекались с этой войной. Залазан мог быть ключом к его рунам, к магии, что держала его в этом мире. Или угрозой, что сметёт его вместе с Сен’джином. Он бросил взгляд на Зарин’ду — её амулет, её слова. Она знала больше, чем старейшины, и он это чувствовал. Его знание карт подсказывало: Острова Эха недалеко, к югу от Дуротара. Если отряд пойдёт туда, он пойдёт с ними — не как воин, а как тень, ищущая истины. Но сначала надо выжить здесь, среди дыма, трав и теней, что шептались в углах хижины.

Знакомство с троллой-магом

Совет старейшин закончился, и отряд начал расходиться. Орки хлопали друг друга по плечам, звеня доспехами, их голоса гудели, как рой разъярённых пчёл, полные бравады и обещаний крови. Тролли-охотники шептались между собой, их копья тихо стучали о землю, а лекарь склонился над посохом, бормоча молитвы предкам. Зурам-Гар остался у огня, его седые косы блестели в отблесках пламени, а остальные старейшины молчали, глядя в дым. Чужак отступил к выходу, его тролльский облик — синяя кожа, трёхпалые руки, поблёкшие татуировки — растворялся в тенях хижины. Плащ Роктара шуршал на ветру, что пробивался сквозь щели в шкурах, а обугленная палка, его временный посох, осталась лежать у стены. Он чувствовал голод и усталость, но любопытство пересиливало — загадочная тролла-маг, Зарин’да, тянула его, как магнит.

Она стояла у выхода, чуть приподняв шкуру, что служила дверью. Её худощавая фигура вырисовывалась на фоне рассвета, что разгорался над морем. Волны шумели вдалеке, разбиваясь о берег Сен’джина, и солёный ветер трепал её тонкие косички, выбивающиеся из-под капюшона. Мантия, расшитая знаками Лоа, колыхалась, а амулет на шее — небольшой камень с рунами — слабо светился синим, отражая первые лучи солнца. Чужак шагнул к ней, стараясь двигаться тихо, как тень, но его шаги хрустнули по песку, что нанесло внутрь хижины. Она не обернулась, продолжая смотреть на море, но её пальцы сжали амулет сильнее.

— Ты не из этого отряда. Откуда ты? — спросил он, стараясь скрыть любопытство за ровным тоном. Его голос, пропитанный тролльским акцентом благодаря рунам, звучал естественно, но внутри он напрягся, ожидая её реакции.

Зарин’да медленно повернула голову, её жёлтые глаза встретились с его золотыми. Капюшон откинулся чуть назад, открывая лицо — молодое, но отмеченное усталостью и чем-то глубже, чем просто тени под глазами. — Я пришла, чтобы помочь, — ответила она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь, закалённая болью. — Залазан — мой личный враг.

Её слова дрожали, как натянутая струна, готовая лопнуть, и Чужак ощутил скрытую боль, что пряталась за ними. Он хотел спросить больше — кто она, откуда знает Залазана, почему её глаза полны отчаяния, — но сдержался. Его разум, усиленный симбиозом с ИИ, подсказывал: давить нельзя, она раскроется сама, если дать ей время. Вместо этого он кивнул, скрестив руки на груди. — Нам понадобится твоя магия. Колдуны опасны, — сказал он, внимательно следя за её реакцией.

Она коротко кивнула, её взгляд вернулся к морю. — Я знаю. Я видела, на что они способны.

В её голосе мелькнула тень прошлого, и Чужак заметил, как её рука дрогнула на амулете. Он знал этот взгляд — потеря, гнев, что горит под пеплом скорби. Его память, выученная за часами World of Warcraft, подсказывала: Залазан не просто враг Чёрного Копья, он предатель, что рвал семьи на части ради своей магии. Чужак чувствовал, что правда близко, и решил рискнуть. — У тебя личный счёт к проклятым демонам. Кого они забрали? — спросил он, понизив голос, чтобы слова звучали мягче, но всё равно пробивали её броню.

Зарин’да на миг замерла, её лицо сморщилось, и боль утраты вырвалась наружу, как вода из треснувшего кувшина. Она судорожно сжала амулет и её голос стал хриплым: — Они забрали сестру. Мы были близнецы, освящённые благостью Лоа…

Чужак моргнул, скрывая удивление. Близнецы у троллей — невероятная редкость. Он знал это из лора — рождение близнецов считалось знаком Лоа, благословением или проклятием, в зависимости от судьбы. Его разум тут же заработал: если Зарин’да и её сестра были освящены, их связь могла быть не только кровной, но и магической. Потеря сестры для Залазана — это не просто жертва, а ключ к чему-то большему. Он посмотрел на её амулет, что теперь светился ярче, и подумал: «Может, это часть её сестры? Или их общей силы?»

— Близнецы... — пробормотал он, но тут же замолчал, не давая мыслям вырваться наружу. — Это... редкость, мон. Сильный удар.

Зарин’да кивнула, её глаза блестели, но слёзы не пролились — она держала их внутри, как бурю в клетке. — Мы были связаны. Я чувствовала её, даже когда она была далеко. А потом... тьма. Залазан забрал её на Острова Эха. Я слышала её крик в тенях, пока он не оборвался. — Она замолчала, глядя на море, где Острова Эха скрывались за горизонтом.

Чужак сжал кулаки, чувствуя, как его татуировки нагреваются под кожей. Её слова о тенях, что кричат, эхом отозвались в его памяти — пустота, сбой, что закинул его сюда. Это не совпадение. Его руны, её амулет, Залазан — всё связано, и он должен узнать как. Но он видел её боль и понимал: сейчас не время копать глубже. — Мы идём туда, — сказал он, кивнув на юг. — Завтра. Я помогу тебе найти её. И закончить это. — если она ещё жива подумал он про себя.

Зарин’да посмотрела на него, впервые без тени подозрения. Её глаза сузились, изучая его, и амулет мигнул, словно откликнулся на его татуировки. — Ты странный, мон, — сказала она тихо. — Но если ты идёшь против Залазана, я рада.

Чужак хмыкнул, отводя взгляд к морю. Он не был воином Орды, не был троллем Чёрного Копья, но теперь он был втянут в эту войну — ради ответов, ради себя. Зарин’да могла стать ключом, а её магия — его шансом понять, что держит его в этом мире. Рассвет разгорался, окрашивая воду в золото, и он знал: завтра всё изменится.

Глава 4

В Сен’джине

Расставшись с Зарин’дой, Чужак вышел из большой хижины, где ещё витал дым совета старейшин. Рассвет разгорался над Сен’джином, золотые лучи солнца пробивались сквозь пальмы, отбрасывая длинные тени на песок. Деревня просыпалась — барабаны стучали где-то вдалеке, дети гонялись за ящерицами между хижин, а рыбаки, несмотря на страх перед морем, тянули лодки к воде. Воздух пах солью, жареной рыбой и тревогой, что пропитала Чёрное Копьё. Чужак решил прогуляться по деревне, осмотреться и раздобыть нужные ему вещи. Его тролльский облик — синяя кожа, трёхпалые руки, поблёкшие татуировки — сливался с толпой, а плащ Роктара скрывал лохмотья земной одежды. Он шёл, сжимая обугленную палку, что служила посохом, и прислушивался к шуму деревни, готовившейся к завтрашнему походу на Острова Эха.

Он подошёл к костру, где тролла с зелёными косичками переворачивала рыбу на самодельной решётке. Её когти блестели от рыбьего жира, а глаза — жёлтые, как у большинства троллей Чёрного Копья, — скользнули по нему без интереса. Живот Чужака заурчал громче, чем барабаны, напоминая, что он не ел с тех пор, как очнулся в этом мире. Он вдохнул глубже — запах рыбы, приправленной перцем и солью, дразнил его, а вид кабана, что жарился на вертеле у соседнего костра, заставил слюну выступить во рту.

— Эй, мон, голодный? — бросила тролла, не отрываясь от дела. Её голос был лёгким, с ноткой насмешки, как у молодых тролльчих, — Бери кусок, но не задаром. Чешуя или монеты, выбирай. Мон.

— Чешуи нет, монет тоже, — ответил Чужак, вновь удивляясь, как легко тролльский акцент слетает с языка благодаря рунам. — Я помогу. — Он кивнул на кучу рыбы у её ног. — Почищу.

Тролла хмыкнула, но подвинула корзину.

— Ладно, мон. Работай быстро, или останешься с потрохами.

Чужак сел у костра, отложив обугленную палку и взяв рыбу. Его трёхпалые руки двигались ловко, хотя он всё ещё привыкал к их виду — чешуя снималась легко, обнажая белое мясо. Пока он чистил, мысли крутились в голове. Еда — первый шаг, чтобы не свалиться от голода перед боем. Потом одежда — эти лохмотья, пропитанные дымом и кровью, выдадут его, если кто-то приглядится. Его память, выученная за часами World of Warcraft, подсказывала: в Сен’джине есть кожевники, их хижины стоят южнее, у воды, где сушат шкуры ящеров. А после — отряд. Завтра он идёт на Острова Эха с воинами Орды и Зарин’дой. Надо сблизиться с ними, понять, кто есть кто, если он хочет выжить и найти ответы.

Он закончил с рыбой, и тролла сунула ему кусок — ещё горячий, с хрустящей корочкой. Чужак откусил, чувствуя, как вкус соли и специй взрывается во рту. Это было лучшее, что он пробовал за последние сутки — или вечность, если считать время в пустоте перед сбоем. Он проглотил кусок, вытирая жир с подбородка трёхпалой рукой, и спросил:

— Где кожевник, мон? Нужна одежда.

Тролла ткнула когтем на юг, ухмыльнувшись.

— Там, у воды. Скажи, что от Зари’ки. Может, не обдерёт тебя до костей.

Чужак кивнул, доедая рыбу. Живот успокоился, наполнившись теплом, но усталость всё ещё давила — взрыв в пещере, ночь в Дуротаре, путь сюда вымотали его. Он поднялся, бросив палку в костёр, и двинулся к побережью. Рассвет уже разгорелся, солнце поднималось над морем, окрашивая волны в золото и отражаясь в песке. У хижины кожевника — низкой, с сушёными шкурами на верёвках — стоял старый сгорбленный тролль с кривыми клыками, мурлыкающий что-то под нос. Его руки месили кожу ящера, оставляя масляные следы, а рядом лежали готовые жилеты и штаны, грубые, но крепкие.

— Эй, мон, — окликнул Чужак, подходя ближе. — Нужен жилет и штаны. Зари’ка сказала поискать здесь. Что хочешь взамен?

Кожевник оглядел его, прищурив один мутный глаз.

— Ты новенький, да? Пахнешь дымом, а не морем.

— Пришёл с отрядом, — ответил Чужак, стараясь не вдаваться в детали.

Кожевник хмыкнул, бросив ему жилет из мягкой кожи и грубые штаны.

— Носи, мон. И не порви сразу, — буркнул он, возвращаясь к работе, словно Чужак уже перестал его интересовать.

Чужак отошёл за хижину, скинув земные лохмотья в песок. Футболка с надписью «Я ♥ Оргриммар» и рваные джинсы упали в пыль, оставив его прошлое позади. Жилет плотно сел на грудь, штаны пахли ящером, но держались крепко, облегая ноги. Теперь он был троллем не только внутри, но и снаружи — высокий, жилистый, с плащом на плечах, неотличимый от воинов Чёрного Копья. Осталось последнее — сблизиться с членами отряда, с которыми ему завтра идти в бой на Острова Эха. Он знал карту: острова к югу, недалеко от берега, но путь будет опасным, а Залазан — не тот враг, которого берут нахрапом. Зарин’да, берсерк, охотники — каждый из них мог стать союзником или угрозой. Надо понять, кому доверять.

Он вернулся к центру деревни, где отряд готовился к завтрашнему походу. Орки точили топоры, сидя у костра, их смех гремел над песком. Тролли-охотники проверяли копья, их голоса звучали тихо, но твёрдо. Зарин’да стояла у лодок, глядя на море, её амулет слабо светился в утреннем свете. Чужак сжал кулаки, чувствуя, как татуировки нагреваются под кожей. Еда и одежда дали ему силы, но бой с Залазаном и его демонами требовал большего — знаний, плана, союзников. Он шагнул к отряду, готовый стать частью их войны — или хотя бы притвориться, пока не найдёт свою правду.

Знакомство с отрядом.

Отряд расположился в одной из хижин, выделенной для гостей. Внутри было тесно: соломенные матрасы устилали пол, в центре тлел очаг, бросая дрожащие отблески на стены, где висели сушёные травы и связки рыбы. Запах пота, металла и горелого дерева наполнял воздух, смешиваясь с едким привкусом масла, которым орки смазывали оружие. Хижина гудела от голосов и звуков — скрежет оселков, звон стали, шорох свитков. Чужак вошёл последним, его новый жилет из ящеровой кожи скрипел при каждом шаге, а грубые штаны пахли свежей выделкой. Он прислонился к стене, сжимая обугленную палку, и наблюдал за отрядом, готовясь к завтрашнему походу на Острова Эха.

Орки сидели на корточках, проверяя своё оружие: топоры, мечи, щиты. Один из них, рыжеволосый, с косой, спадающей на плечо, точил клинок оселком, напевая боевую песню на языке орков — низкую, гортанную, полную ярости и гордости. Его голос гудел, как далёкий гром, пока лезвие не засверкало в свете очага. — Завтра мы покажем этим колдунам, что такое настоящий бой! — воскликнул орк-берсерк, поднимая свой топор. Лезвие сверкнуло, отражая пламя, а рукоять, обмотанная кожей, была покрыта вырезанными рунами — угловатыми, как орочьи клыки. — Этот красавец — "Клык Волка", он принадлежал моему отцу. Завтра он отведает крови демонов!

— Только бы не застрял в доспехах, — поддразнил его другой орк, коренастый, с татуировкой в виде черепа на плече. Он полировал щит, ухмыляясь криво, как ящер перед броском. — А то будешь стоять, как дурак, без оружия и с голой жопой!

Орки заржали не мудрёной шутке товарища.

— Не бойся, я порву его зубами! — смеялся берсерк, его смех был громким, раскатистым, но в нём чувствовалась напряжённость, как натянутая тетива перед выстрелом.

Чужак смотрел на них, скрестив руки. Его тролльский облик — синяя кожа, трёхпалые пальцы, поблёкшие татуировки — делал его частью этой суеты, но внутри он оставался чужим. Его разум, усиленный симбиозом с ИИ, анализировал: берсерк — горячая голова, но смелый, коренастый — насмешник, но надёжный. Они были воинами Орды, закалёнными в боях, но демоны Залазана — не обычные враги. Чужак вспомнил слова Зарин’ды: «Сталь их не берёт, огонь их питает». Эти орки могли стать его щитом, но только если он найдёт к ним подход.

Зурр’джак, тролль-лекарь из отряда, сидел в углу, перебирая свои свитки. Его длинные косички падали на лицо, пока он разворачивал один из них, читая руны: "Малое исцеление", "Обновление", "Слово силы: Щит". Пергамент был потёртым, края пожелтели от времени и частого использования, но он держал его с осторожностью, как сокровище. На поясе у него висели пузырьки с травяным настоем, а рядом лежал посох, увенчанный маленьким черепом ящерицы — знак Лоа, что благословляли его путь. Он знал, что его магия не так сильна, как у Зарин’ды, но надеялся, что сможет удержать отряд на ногах в бою с демонами.

В его памяти всплыли слова старой гадалки из лагеря Ярмарки Новолуния у далёкого города минотавров: «Ты не станешь великим воином, но спасёшь многих. Твоя сила — в сердце, не в клинке». Он не понимал, что это значит, но чувствовал, как завтрашний день давит на плечи, словно тень Лоа.

Орк-берсерк подошёл к нему, садясь рядом. Его массивная фигура нависла над Зурр’джаком, тень от топора упала на свитки, но в его глазах было что-то дружелюбное, почти братское. — Не робей, тролльчатник! — Он хлопнул Зурр’дзака по плечу, чуть не уронив его свитки на пол. — Завтра увидишь, как складываются проклятые "тряпки" под ударами моей секиры!

— Не бери тяжёлый щит, — серьёзно ответил Зурр’джак, глядя ему в глаза. Его голос был тихим, но твёрдым, как камень под песком. — Будь быстр. Не дай Проклятым демонам поймать тебя.

Берсерк моргнул, потом хмыкнул, но кивнул. — Мудро. Ладно, останусь лёгким, как ветер.

Чужак шагнул ближе, решив вмешаться. Его голос, пропитанный тролльским акцентом, прозвучал спокойно: — Демоны Залазана — не просто мясо для топоров. Зарин’да говорила, они питаются огнём. Надо бить умом, не только силой.

Орки замолчали, глядя на него. Берсерк прищурился, но кивнул, уловив правду в его словах. — Ты тот новенький, да? Ладно, тролль, если знаешь их слабости, говори завтра. А то мой "Клык Волка" обидится, если не найдёт добычу. — он потряс секирой.

Зурр’джак поднял взгляд, его жёлтые глаза встретились с золотыми Чужака. — Ты с ней говорил, мон? С троллой-магом? — спросил он тихо, сворачивая свиток.

— Да, — ответил Чужак, садясь рядом. — Она потеряла сестру. Залазан — её личная война.

Зурр’джак кивнул, его пальцы сжали свиток сильнее. — Тогда она не отступит. Это хорошо. Нам нужна её ненависть.

Чужак промолчал, чувствуя, как татуировки нагреваются под кожей. Он вспомнил амулет Зарин’ды, её слова о тенях, и подумал: её магия — ключ, но и опасность. Его собственные руны могли быть связаны с этим, и завтра он узнает, как. Хижина гудела от подготовки — орки пели, тролли шептались, а где-то снаружи Зарин’да готовила свои заклинания. Чужак взял кусок сушёной рыбы с верёвки над очагом, откусил, и стал слушать, впитывая всё, что мог. Завтрашний бой решит не только судьбу Сен’джина, но и его собственную.

Атака острова

Деревня Сен’джин проснулась затемно и затаилась. Старейшины запретили провожать молодых бойцов, чтобы раньше времени не привлечь внимание колдуна Залазана. В предрассветном сумраке вода казалась свинцовой, её поверхность отражала серое небо, тяжелое и безмолвное. Отряд спустился к берегу, где ждали лодки — грубые, из тёмного дерева, с вырезанными знаками Лоа. Со всей предосторожностью воины погрузились в них и поплыли к Островам Эха, весла бесшумно касались воды, оставляя лишь лёгкие круги. Чужак сидел в одной из лодок, руки сжимали борт, а новый жилет из ящеровой кожи скрипел от сырости. Его татуировки слабо пульсировали под кожей, откликаясь на напряжение, что висело в воздухе.

Рядом с ним плыла Зарин’да, тролла-маг, прибывшая в деревню отдельно от отряда. Её тонкие косички намокли, прилипнув к лицу, а мантия, расшитая знаками Лоа, потяжелела от воды. Она изо всех сил старалась плыть тише, гребя осторожно, но волнение брало верх — пару раз весло срывалось, поднимая брызги, а затем она закашлялась, хлебнув солёной воды. Чужак бросил на неё взгляд, но промолчал. Её амулет слабо светился синим, и он знал: её магия — их шанс против Залазана, если она не утопит их всех раньше времени.

Остров возник из тумана неожиданно, нависая над затаившимися в воде бойцами. Его тёмные очертания — густые джунгли, кривые деревья, руины древних храмов — казались ещё более зловещими, чем с берега Дуротара. Воздух пах гнилью и серой, а тишина давила, словно что-то живое следило из теней. Заранее было решено дождаться рассвета и не идти по острову в темноте — демоны Залазана могли поджидать в любой чаще. Лодки причалили к берегу, и нападающие растянулись тонкой линией вдоль песка, скрываясь за камнями и корнями. Сигналом к атаке должен был стать крик утренней птицы, разбуженной первыми лучами солнца. Все бойцы, не сговариваясь, всматривались в светлеющее небо, будто именно там, а не в густых кронах деревьев, пряталась птица, чей крик означал скорую смерть для многих из них.

Небо на востоке начинало светлеть, но остров молчал. Ни шороха листвы, ни пения птиц — лишь мёртвая тишина, как в могиле. Зурр’джак, сидевший рядом с Чужаком, сжал свой посох с черепом ящерицы. Его длинные волосы дрожали, а жёлтые глаза тревожно бегали по горизонту. В душе шевельнулась тревога: они упускали время для начала атаки, ещё чуть-чуть — и будет поздно. — Почему молчат птицы? Что не так? Где сигнал? — вопросы веером неслись в его голове. И вдруг он всё понял, взглянув на Зарин’ду, чей амулет слабо мерцал в сумраке. Ну конечно — магия. Лесные птицы не могут петь на проклятом демоническом острове. Старейшины дали промашку, приказав, атаковать всем, слажено по первому крику птицы. И теперь это могло погубить их всех.

— Можешь расколдовать хоть одну птицу? — Зурр’джак схватил троллу за плечо, его голос был резким, но полным надежды.

Зарин’да не стала задавать вопросов — учителя в школе боевых магов Чёрного Копья свой хлеб ели не зря. Она подняла руки, её пальцы задрожали, и голос зазвучал тихо, наращивая силу. Заклинание плелось, как сеть, слова сливались в мелодию, а последние сорвались с её губ птичьим криком, вспорхнувшим в кронах деревьев. Звук разрезал тишину, чистый и пронзительный, как сигнал Лоа.

Все как один бросились вглубь острова. Чужак рванул вперёд, его ноги месили песок, а плащ Роктара развевался за спиной. Впереди мелькали орки с топорами, охотники с копьями, но вдруг звериный рык и крик Зарин’ды заставили его оглянуться. Сбившаяся с тропы тролла оступилась в логово раптора — ящер, серый и жилистый, выскочил из зарослей, клацнув зубами. Первой схватке на острове суждено было начаться не с адептами Проклятых демонов, а с простым зверем. Зурр’джак успел раньше, его посох взлетел в заученном движении, и ударил в чувствительное место на ноге хищника. Раптор взвыл, заваливаясь на бок, его внимание переключилось на нового врага. Боевой посох уже поднялся для второго удара, но над ящером вспыхнуло свечение — Зарин’да закончила заклинание, и огненная вспышка охватила зверя, превратив его в кучу дымящейся плоти.

Он кивнул ей, бросаясь дальше, где впереди, среди руин, уже кипел бой. Орки рубили адептов в рваных мантиях, их топоры вгрызались в плоть, но инициатива длилась недолго. Вдруг крик — полный боли и страдания — разорвал воздух. Зурр’джак узнал этот звук: так кричал охотник в пещере, охваченный адским пламенем. Затем ещё и ещё — чаща осветилась заревом от вспыхивающих тел. Демоны Залазана вступили в бой, их тёмные заклинания пожирали воинов Орды.

— Блокируй заклинания! — Зурр’джак крикнул Зарин’де, его голос перекрыл шум боя.

Тролла уже бормотала что-то, вскинув руки к небу. Её амулет вспыхнул ярче, и сиреневая сфера, мерцающая мириадами звёздочек, накрыла место сражения. Она рухнула на колени, доставая снадобья для восполнения маны, её лицо побледнело от изнеможения. Заклинание отняло последние силы, но в воздухе повис чистый серебряный звон, словно от удара колокола. На время нападающие сравняли шансы — колдуны не могли читать тёмные заклинания, пока длился эффект сферы. Но адепты оставались смертоносными, их клинки сверкали в утреннем свете.

Зурр’джак бросился вперёд, сжимая посох. Надо найти Залазана — он представлял главную угрозу, и его нужно сразить, пока звон не стих. Тролль помчался в глубь острова. На миг его взгляд зацепился за мёртвого сектанта у тропы — тело в рваной мантии, глаза пустые, как у марионетки. «Лагерь близко», — подумал он, но тут же чуть не угодил в ловушку. Адепт выскочил из-за дерева, клинок сверкнул, разрывая ткань жилета. Тревожный крик Зарин’ды эхом отозвался сзади, но было поздно — боль пронзила бедро Зурр’дзака. Он сосредоточился, разрядил магический заряд посоха в противника — вспышка ошеломила адепта, дав миг передышки. Посох описал широкую дугу, словно хищная птица, и обрушился на колени врага. Крик боли подтвердил точность удара — адепт рухнул, его ноги вывернулись, как у кузнечика.

Но тут проявилось коварство засады. Второй адепт, притворившийся мёртвым, напал сзади, мешая добить первого. Зарин’да кричала, предупреждая, но рана в бедре замедлила Зурр’дзака. Метательный нож, брошенный новым врагом, пробил лёгкие доспехи и вонзился в левый бок наполовину длины. Тролль пошатнулся, кровь хлынула на песок, а посох выпал из рук — разряженный, бесполезный.

Чужак, бежавший впереди, услышал крик и обернулся. Зурр’джак падал, а адепты окружали его, как стервятники. Он рванулся назад, его татуировки вспыхнули ярче, и он схватил копьё с земли — брошенное кем-то из охотников. С размаху он метнул его в спину второго адепта, пробив того насквозь. Первый, с разбитыми коленями, попытался встать, но Чужак наступил ему на горло, прикончив ударом пятки. — Держись, мон! — крикнул он Зурр’джаку, подхватывая его под руку.

Тролль-лекарь дышал тяжело, кровь текла из бока, но он сжал свиток в руке, шепча "Малое исцеление". Слабое свечение окутало рану, замедляя кровотечение. — Залазан... он там... — прохрипел Зурр’джак, указывая вглубь руин.

Чужак кивнул, поднимая его и закидывая себе на плечи. Бой кипел вокруг — орки рубились с адептами, Зарин’да бормотала потоковое заклинание, но звон сферы начинал угасать. Время таяло, как песок в часах.

Глава 5

Чужак пробирался сквозь руины Островов Эха, его трёхпалые ноги месили влажную землю, покрытую мхом и обломками древних камней. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом крови, гари и демонической серы, что жгла горло. Татуировки на его руках пульсировали ярче, отзываясь на хаос вокруг — серебряный звон сферы Зарин’ды ещё эхом отдавался в ушах, но он слабел, как угасающий колокол. Впереди доносились звуки боя — стоны раненых, лязг оружия о плоть, и громкий боевой клич орка-берсерка, полный ярости и отчаяния. Чужак с лекарем на плечах ускорил шаг, его новый жилет из ящеровой кожи скрипел, а плащ Роктара цеплялся за ветки. Он знал: Залазан близко. Руны на коже жгли, подсказывая направление, как компас в бурю.

Он опустил на траву возле стены раненого Зурр`джака и перелез через полуразрушенную стену древнего храма — камень, покрытый лишайником и выцветшими рунами и замер. Перед ним открылась сцена окончания сражения. В центре небольшой поляны, окружённой руинами с колоннами, покрытыми плющом, стоял орк-берсерк — окровавленный, израненный, но всё ещё на ногах. Его рыжие волосы слиплись от пота и крови, топор "Клык Волка" в руках был зазубрен, но лезвие всё ещё сверкало. Он бился один против самого Залазана и двух его приспешников — последних, кто ещё мог держать оружие. Адепты в рваных мантиях, с глазами, горящими зелёным пламенем Скверны, кружили вокруг, их клинки шипели от демонической энергии. Залазан стоял позади — высокий тролль с синей кожей, искажённой тёмными венами, его косы были заплетены костями жертв, а в руках он сжимал посох, увенчанный черепом, из которого сочилась чёрная магия. Его глаза горели красным, а вокруг него вились тени демонов, готовые вонзиться в плоть.

С первого взгляда было ясно: берсерку долго не выстоять. Максимум до момента, когда стихнет "серебряный" звон — последний подарок Зарин’ды, чья сфера ещё блокировала тёмные заклинания. Орк ревел, размахивая топором, отбивая удары адептов, но кровь текла из ран на груди и плече, а дыхание стало хриплым.

Подгадав момент, орк одним круговым движением отбил атаку одного адепта, и, не гася инерции мощной секиры, вогнал её в грудь другому. Лезвие вонзилось с хрустом, разрывая плоть и кости, и адепт рухнул, хрипя в агонии. Усталость не дала удержать в руках осклизлое от крови топорище, увлекаемое к тому же мёртвым телом врага. Воин покачнулся, встал на одно колено… и выпустил рукоять. Отважный орк остался безоружным, уже не способным от многочисленных ран встать с колен. И только неукротимая ярость и бешенство во взгляде показывали, что он не сломлен, и мольбы о пощаде не будет.

Оставшийся адепт уже праздновал победу, поднимая клинок для смертельного удара, а Залазан ухмыльнулся, его посох засветился чёрным — звон сферы угасал, и тёмная магия готова была вырваться.

Берсерк оскалился, сжимая кулаки, готовый встретить смерть с честью.

— Лок’тар огар! — прохрипел он, победа или смерть.

Чужак рванулся вперёд, его татуировки вспыхнули серебром, отзываясь на демоническую тьму. Он схватил с земли топорик кого-то из павших охотников и с ходу метнул его в последнего из адептов. Оружие вонзилось в бок приспешника, пробив мантию глубоко погрузилось в плоть, и тот рухнул, хрипя.

Берсерк обернулся на миг, его глаза блеснули признанием, и он зарычал:

— Вовремя брат! За Орду!

Залазан повернул голову, его красные глаза сузились на Чужаке. Тени вокруг него зашевелились, формируя когтистые лапы, готовые ударить.

— Ещё один червь... — прошипел он, голос полный Скверны, эхом отозвался в руинах. — Ваша кровь напитает моих хозяев!

Чужак схватил упавший меч адепта и встал плечом к плечу с берсерком, помогая ему подняться. Орк опёрся на него, его дыхание было тяжёлым, но взгляд — полон ярости.

— Ты воин, мон! — подбодрил Чужак, его голос прогремел с тролльским акцентом. Татуировки жгли кожу, отбрасывая тени Залазана серебряным светом, так же как титаны подавляли хаос.

Зурр’джак, раненый, перевалился через обломки стены неподалёку и не в силах встать опёрся спиной на древние камни. Он явственно ощутил их прохладу и мягкость растущего на них лишайника, но боль в бедре и боку не давала шевельнуться. Его посох лежал в песке, разряженный, кровь капала на землю. Тролль-лекарь сжал свиток "Малое исцеление", шепча слова, и слабое свечение потекло к раненому берсерку и Чужаку, давая им силы держаться.

— Держитесь... — прохрипел он, глядя на них. — Я... прикрою... — Зурр’джак не думал о себе отдавая лечение другим.

Залазан зарычал, поднимая посох — чёрная энергия собралась на кончике, готовая вырваться. Серебряный звон сферы Зарин’ды угас полностью, и тени ринулись на них. Но татуировки Чужака вспыхнули ярче, отбрасывая их назад, а берсерк, опираясь на него, нашёл в себе силы для последнего рёва. Бой возобновился — последний, решающий. Остров Эха дрожал от их ярости, и судьба Сен’джина висела на волоске.

Серебристый звон сферы Зарин’ды внезапно стих, как обрезанная струна, оставив в воздухе гнетущую тишину. Без её защиты от чар и проклятий колдуна отряд Орды стал уязвимым, и Залазан это почувствовал. Он развёл руки в стороны, и от кончиков пальцев до локтей их окутало бардовое с синими переливами магическое пламя — Скверна, живая и голодная, корчилась, как змеи, ждущие добычи. Колдун замешкался на миг, определяя первоочередную цель: окровавленный берсерк на коленях или Чужак, что стоял плечом к плечу с ним, сжимая меч адепта.

Вновь издав боевой клич берсерка — "Лок’тар огар!" — орк с голыми руками бросился на колдуна, его мускулы напряглись, как канаты, а глаза горели неукротимой яростью. Он принял весь удар проклятой магии на себя, бардовое пламя вонзилось в грудь, опаляя плоть и доспехи, но досталось и Чужаку — волна Скверны ударила его по боку, жгучая, как кислота, разрывая жилет и кожу. Берсерк рухнул, его тело дымилось, но на лице застыла ухмылка победителя — он купил им секунды.

Чужак пошатнулся, боль пронзила тело, татуировки вспыхнули золотом, пытаясь подавить яд Скверны, но силы таяли.

Зурр’джак, опираясь на стену, сорвал печать на очередном свитке — древний пергамент с рунами исцеления, что он приберёг для худшего. Развернув его дрожащими руками, он принялся читать древние руны, не сводя взгляда с оставшегося в живых бойца. Свиток исчез в вспышке зелёного огня, и живительная энергия, сконцентрированная в нём, вмиг перелилась в ещё чудом живого Чужака. Раны затянулись, Скверна отступила, а татуировки стабилизировались, пульсируя серебром, как щит титанов против хаоса.

Теперь и колдун заметил полуживого тролля-лекаря, что опирался на обломки. Залазан протянул в сторону Зурр’джака свой посох, и с его навершия сорвалась тёмно-зелёная молния — чистая Скверна, искривляющая воздух, испепеляя всё на пути. Она ударила в грудь лекаря, разрывая доспехи и плоть, его тело вспыхнуло тёмно-зелёным пламенем, а крик оборвался в хрипе. Зурр’джак рухнул, его посох покатился по песку, свитки сгорели в мгновение.

Чужак, получивший лечение, рванул с новой силой — татуировки горели, наполняя мышцы энергией порядка, подавляя тьму Залазана. Он схватил колдуна за горло и вонзил меч в его грудь по самую рукоять. Клинок прошёл сквозь плоть, разрывая сердце, пропитанное Скверной. Крик боли смертельно раненого Залазана покрыл остров — пронзительный, нечеловеческий, полный ярости и предсмертной ненависти. Он эхом разнёсся по руинам, собирая к себе всю скверну с проклятого острова: тени демонов сгустились, тёмно-зелёное пламя взвилось вихрем, а земля задрожала, словно сама Азерот отвергала эту мерзость.

Залазан дёрнулся в хватке Чужака, его красные глаза потухли, но Скверна не ушла — она вливалась в тело колдуна, раздувая его, превращая в нечто чудовищное. Чужак отшатнулся, выдёргивая меч, а татуировки вспыхнули ослепительно, отбрасывая волну серебряного света и погасли. Скверна взвыла, отступая, но остров не молчал — из руин выползали новые тени и их крики эхом отозвались в развалинах.

Берсерк лежал неподвижно, его грудь не вздымалась, но кулак был сжат в последнем жесте вызова. Зурр’джак затих у стены, его свитки догорали.

Чужак стоял над телом Залазана, тяжело дыша, меч в руке дымился от Скверны. Его татуировки угасали, оставляя жжение на коже, а разум лихорадочно работал: победа? Или начало чего-то худшего? Остров дрожал, скверна собиралась, и где-то в чаще слышались шаги — подкрепление колдуна или остатки отряда? Отбросив дымящийся меч он схватил топор берсерка "Клык Волка", сжимая его в трёхпалой руке, и приготовился к новому бою.

Лок’тар огар! — победа или смерть.

Неожиданно тёмная сущность проклятого колдуна вылетела из тела и мгновенно впиталась в тело Чужака погасив его сознание.

***

Зурам-Гар сидел в Зале совета один, среди тишины, что опустилась после ухода отряда. Дым от очага лениво поднимался к потолку, а тотемы на стенах казались ещё древнее в полумраке. Старейшина Чёрного Копья, ветеран, прошедший множество битв — от войн с кентаврами до битвы у Грим Батола, — закрыл глаза, прислушиваясь к ветру за стеной. И вдруг почувствовал это сердцем, как удар копья в грудь: гибель отряда на острове. Волна боли прокатилась в его душе — не страх, а тяжёлая уверенность. Залазан победил. Демоны его живы. Теперь сама смерть простёрла свою костлявую руку над жителями деревни. Сен’джин падёт, уже ничего не сделать.

Он поднялся медленно, опираясь на посох, но не для поддержки — для силы. Подошёл к стене за высоким стулом в зале старейшин и снял со стены огромное копьё: листовидный наконечник из редкого металла, откованного в старые времена, и чёрное древко из дерева, что растёт далеко на севере, в землях тауренов. Оружие было тяжёлым, привычным — оно помнило его руку с тех пор, как он был молодым охотником. Зурам-Гар закинул копьё на плечо, молча вышел из хижины и направился к воротам, обращённым в сторону моря.

Рассвет уже разгорелся, но над деревней висела тень. Жители почувствовали то же, что и он — женщины, дети, старики смотрели на горизонт, где Острова Эха скрывались в дымке. Увидев Зурам-Гара с копьём, женщины не голосили, не проявляли ненужных эмоций и страха. Они молча пошли готовиться к бегству из обречённой деревни — собирали детей, скудные пожитки, еду в узлы. Теперь главное было спасти немногочисленных детей Чёрного Копья — будущее племени.

Зурам-Гар был не один. Отовсюду выходили старики-ветераны — тролли с седыми косами, шрамами на синей коже и глазами, что видели слишком много смертей. Простые рыбаки, чьи руки привыкли к сетям, а не к оружию, брали кто что мог: старые копья, ржавые мачете, даже гарпуны для рыбы. Они строились напротив ворот, обращённых в сторону моря — молчаливая линия, тонкая, как нить судьбы. Не было ни речей, ни команд — все знали, куда и зачем они идут. В этом бою им не победить. Демоны Залазана придут, Скверна зальёт Сен’джин. Нужно дать время спастись женщинам и детям — выиграть часы, может, день, ценой своей крови.

Зурам-Гар встал в центр линии, копьё в руке, его седые косы колыхались на ветру. Он оглядел своих — двадцать, может, тридцать троллей, старых и совсем молодых, но с сердцами воинов. Рыбак с гарпуном кивнул ему, ветеран с мачете ухмыльнулся криво. Дети уже уходили с матерями в пустоши, на север, к Оргриммару. Старейшина поднял копьё, не крича — просто знак. Линия сомкнулась, щиты из шкур поднялись, оружие блеснуло в утреннем свете.

Море зашумело громче, туман над водой сгустился, и из него донёсся далёкий рёв — демоны ликовали. Зурам-Гар сжал древко копья. Лок’тар огар — победа или смерть. Но сегодня их смерть даст жизнь другим.

Отряд переправился через пролив в разгар дня, когда море ещё лежало спокойное, как зеркало, отражающее серое небо. Старые лодки скользили бесшумно, весла касались воды с осторожностью, а лица воинов были словно каменными, как скалы Дуротара. Они ещё не знали, что идутза телами павших. Старейшины Чёрного Копья молчали, но их глаза говорили всё Сен’джин ждал худшего. Ветер с островов нёс запах гари и серы, а чайки кружили над водой, крича, как предвестники беды.

Когда лодки коснулись песка Островов Эха, отряд ступил на землю молча. Они шли по следам прошедшего боя — тропа была усеяна обломками оружия, разорванными мантиями и телами. При виде нечестивцев-адептов, чьи тела корчились в агонии Скверны, даже с мёртвыми глазами, горящими зелёным, воины сплёвывали с отвращением, сжимая рукояти топоров. Но когда взгляд падал на павших защитников — орков с разрубленными доспехами, троллей с копьями в груди, — лица каменели, зубы сжимались, а кулаки белели. Ни слова, ни крика — только тяжёлая тишина, прерываемая шорохом шагов по песку и мху.

***

Зарин’да подошла к развалинам храма, её шаги были слабыми, мантия висела лохмотьями, а амулет на шее едва мерцал. Она потратила все силы и ману на потоковое заклинание серебряной сферы в битве, что унесла отряд, но нашла в себе силы отправиться за ушедшими бойцами. Её тело дрожало от истощения, косички прилипли к лицу от пота и соли, но глаза — жёлтые, полные боли — горели решимостью. Она не могла остаться в Сен’джине, зная, что её сестра, освящённая Лоа близнец, могла быть среди жертв Залазана. Или что её магия могла бы спасти хоть кого-то.

Открывшаяся ей в развалинах старого храма картина заставила сердце молодой троллки сжаться в кулак. Руины — колонны, покрытые плющом и мхом, алтарь, разбитый Скверной, — были усеяны телами. Эманации проклятых демонов кружились над павшими, как чёрные вихри, завывая ветром из бездны. Они не имели больше в живых никого, кто смог бы послужить проводником в мир живых, и лишь бесновались, их крики леденили кровь, заставляя кожу покрываться мурашками. Зарин’да остановилась, её дыхание сбилось — она видела это место в видениях, но реальность была хуже.

Она присела возле кучки пепла, что была когда-то умницей Зурр’джаком — троллем-лекарем, чьи свитки и посох теперь лежали обугленные рядом. Его тело испепелила чёрная молния Залазана, оставив лишь горстку серого праха. Зарин’да взяла пепел дрожащими пальцами и мазнула им себе по щекам — древний ритуал Чёрного Копья, чтобы почтить павшего и взять часть его духа с собой. Слёзы не текли — она держала их внутри, как бурю.

Затем она перешла к страшно изуродованному ударом проклятой магии телу орка-берсерка. Клык Волка — так его все и называли, по топору, которым он гордился, — лежал неподвижно, его массивное тело было опалено Скверной, грудь разорвана, но лицо застыло в ухмылке вызова. Топор "Клык Волка" валялся в стороне, зазубренный и покрытый чёрной кровью демонов. Зарин’да молча простёрла над телом свои руки, обращаясь к духам Лоа — шепотом, полным уважения:

— Лоа предков, примите его в свои охотничьи угодья. Пусть его охотничий рёв эхом отзовётся в вечности.

Свет слабый, но чистый, окутал тело на миг — благословение Лоа для воина, что пал с честью.

И наконец она повернулась к телу Чужака. Он лежал у алтаря, тело покрыто ранами от Скверны, татуировки больше не мерцали серебром, как угасающие звёзды. Его тролльский облик — синяя кожа, трёхпалые руки — был искажён болью, но лицо спокойное, будто он нашёл ответы в смерти. Зарин’да замерла, её амулет вспыхнул ярче, отзываясь на его руны. Чужак, но сражавшийся как свой и павший в бою. Кто он был? Почему его магия напоминала титанов, но не конфликтуя смешивалась с их собственной?

Она присела рядом, протянув руку к его татуировкам. Свет амулета коснулся рун, и на миг они вспыхнули — не серебром, а золотом, чистым, как дыхание земли. Зарин’да ахнула, отшатнувшись. Он не был мёртв. Сердце билось слабо, но билось. Лоа шептали ей: он жив. Или что-то в нём держит его в этом мире.

— Мон... — прошептала она, её голос дрогнул. — Ты не ушёл.

Она сорвала остатки мантии, перевязывая его раны, и шептала заклинания Лоа, призывая духов сотворить чудо исцеления.

Отряд приближался, их шаги гремели в руинах, но Зарин’да не отходила. Чужак — или кто он там — был ещё жив. И она не даст ему уйти в тени.

Глава 6

Битва в Бездне и Шёпот у Очага

Тьма не была пустотой. Она была субстанцией — вязкой, дышащей, наделённой низким, пульсирующим сознанием. Это была не просто тень Залазана, а квинтэссенция его падения: голодная Скверна, страх предателя, ярость неудачника, вскормленная на крови жертв и шепотах демонов. Она ворвалась, как чёрный прилив, стремясь не убить, а осквернить, перемолоть, ассимилировать. Она набрасывалась на его воспоминания — схемы проектов, лица из 2087 года, холодный голос ИИ — и покрывала их липкой патиной гнили, превращая в кошмары.

Но на её пути встали Стены.

Не стены плоти или кости, а структуры абсолютного Порядка. Криптограммы Аманет, вживлённые в саму матрицу его существа, вспыхнули в ответ на вторжение Хаоса. Это был не магический щит, а фундаментальное противоречие законов бытия. Где Скверна видела плоть для растления, руны утверждали геометрическую форму. Где тень пыталась разорвать дух на клочки страха, серебряные линии выстраивали неопровержимые логические цепочки, холодные и бесстрастные, как доказательство теоремы.

Битва шла на уровне кода мироздания.

Чужак, его центральное «Я», оказался в эпицентре. Он не управлял рунами — они были частью него, его новым инстинктом. Он ощущал их борьбу.

Скверна ревела, обрушиваясь волнами:

— ТЫ ОШИБКА! ПУСТОТА! ТВОЁ МЕСТО ЗДЕСЬ, СРЕДИ НАС! СДАЙСЯ — И БУДЕШЬ СИЛЬНЕЕ! ТЫ УВИДИШЬ ИСТИННУЮ СИЛУ!

Она впрыскивала в него видения: Сен'джин в огне, кричащая Зарин'да, её лицо, искажённое ненавистью к нему, к чужаку, вошедшему в её жизнь и принёсшему смерть. Это был яд, нацеленный на его человеческую, уязвимую часть — чувство вины.

Руны отвечали молчаливым свечением. Они не спорили. Они каталогизировали. Каждую атаку, каждую эмоцию Скверны они разбирали на составляющие, подводили под определения: «попытка индукции эмоционального диссонанса», «внедрение ложных сенсорных данных», «эрозия логических связей». И отвергали. Не силой, а фактом своего существования. Они были аксиомой, не требующей доказательств. Их свет выжигал хаос не пламенем, а абсолютной, неопровержимой упорядоченностью.

Но Залазан не сдавался. Он нашёл трещину — не в рунах, а в самом Чужаке. В том самом «сбое 0.1%», в разрыве между человеческим сознанием и ИИ, в страхе перед неопределённостью нового мира.

— ТЫ НИЧЕЙ. НЕ ЧЕЛОВЕК, НЕ МАШИНА, НЕ ТИТАН. ТЫ ОДИН. И ОДИН — ЗНАЧИТ СЛАБ. ПРИМИ МЕНЯ — И МЫ БУДЕМ ЦЕЛЫМ! У НАС БУДЕТ ЦЕЛЬ! МЕСТЬ! СИЛА!

И тут, в самый тяжёлый момент, сквозь рёв Скверны и холодный гул рун, прорвался новый голос. Тонкий, как луч света в подземелье. Настойчивый. Реальный.

***

В хижине на краю Сен'джина, той самой, где недавно совещались старейшины, теперь пахло дымом, травами и медным привкусом крови. Воздух гудел от невидимой борьбы. Чужак лежал на грубых шкурах у очага, его тролльское тело было бледным и покрыто испариной. Татуировки под ней не светились как раньше, не жили: они то затухали до почти невидимых серебряных шрамов, то чуть мерцали ядовито-зелёными прожилками, и тело чужака вздрагивало в немом спазме. Иногда из его горла вырывался хрип, похожий то на скрежет шестерёнок, то на демонический шёпот.

Зарин'да не отходила от него. Её собственная мантия была сброшена, тонкие косички растрепались. Лицо, отмеченное усталостью и пеплом от павших, было сосредоточено. Она не была шаманом или жрицей — её магия была магией Лоа, магией связи и воли. И она использовала её сейчас не для заклятий, а как якорь.

В одной руке она сжимала свой амулет, слабо мерцающий тёплым синим светом. Другой — медленно, ритмично проводила влажной тряпицей по его лбу, шепча. Но это были не слова заклинаний. Это были реальные слова. Простые. Твёрдые.

— Слушай меня, мон. Ты здесь. Ты в Сен'джине. У очага. Камень под тобой — тёплый. Воздух пахнет морем и дымом. Слышишь? — Её голос был тихим, но не мягким. В нём была сталь, выкованная в её собственной потере. Она обращалась не к титанам и не к демонам внутри него, а к нему. К тому, кто понял её боль и пообещал помочь найти сестру.

Зурам-Гар стоял на пороге, его огромное копьё прислонено к косяку. Лицо старейшины было непроницаемым, как скала, но в глубине мудрых глаз плескалась буря — подозрение, надежда, ответственность. Он видел, как кожа чужака пульсирует, как тени будто шевелятся под ней. Часть его кричала: «Это опасно! Это осквернение! Брось его в море, пока демон не вырвался!». Но он видел и Зарин'ду. Видел её упрямую, почти отчаянную решимость. И видел пепел Зурр'джака на её щеках.

— Девочка, — проговорил он хрипло. — Лоа шепчут тебе? Или ты шепчешь ему?

— Шепчу ему, старик, — не оборачиваясь, ответила Зарин'да. — Лоа говорят... говорят, что битва не наша. Она внутри. Но мы можем дать берег, на который он сможет выйти.

Она снова наклонилась к Чужаку.

— Ветер дует с востока. Слышишь его в щелях? Слышишь, как чайки кричат над волнами? Это не остров. Это дом. Здесь тебя не ждут.

***

Внутри, в аду противостояния, этот шёпот стал новым алгоритмом.

В хаосе Скверны и бесстрастной геометрии рун появились константы. Тёплый камень. Запах дыма. Крик чайки. Данные. Внешние, неоспоримые данные, которые не принадлежали ни Порядку, ни Хаосу. Они принадлежали миру. Реальному, осязаемому Азероту.

Руны, работающие с информацией, мгновенно ухватились за них. Они начали использовать эти сенсорные вводы как реперные точки, как основу для перекалибровки. «Берег», о котором говорила Зарин'да.

Скверна выла, чувствуя, что её почва уходит из-под ног:

— ОНА ЛЖЁТ! ОНИ ВСЕ ЛГУТ! КАК ТОТ СТАРИК, ЧТО ОТДАЛ ТЕБЯ НА СМЕРТЬ! КАК ТВОЙ МИР, ЧТО ВЫБРОСИЛ ТЕБЯ СЮДА!

Но её крик терял силу. Потому что против голоса отчаяния Залазана теперь звучал другой — уставший, сломленный горем, но непреклонный в своей правде голос троллы. И он был здесь и сейчас. Он был реальнее любого кошмара.

Чужак, затерянным «Я», ухватился за этот голос, как утопающий за верёвку. Он направил всю свою волю — не титаническую, не цифровую, а ту, человеческую, что прошла через сбой и не сломалась, — на одну команду: АНАЛИЗ. ИНТЕГРАЦИЯ.

Руны взревели серебряным пламенем. Это был не просто свет — это была деконструкция. Они не стали уничтожать сущность Залазана. Они стали её разбирать. Ярость — изолировать, классифицировать как «внешний эмоциональный паттерн, подлежащий стиранию». Знания о тёмной магии — отделить от воли носителя, упаковать в «закрытый архив», как опасный, но потенциально полезный код. Самосознание колдуна, его «я» — стереть до базового набора магических сигнатур.

Это был не экзарациям. Это была перепрошивка.

Тело Чужака на шкурах выгнулось в последнем, судорожном спазме. Из его рта вырвался не крик, а странный, механический звук — будто лопнула перетянутая пружина. Ядовито-зелёный свет под кожей вспыхнул в последний раз и был поглощён, втянут внутрь вспыхнувшими с новой силой серебряными узорами. Руны на мгновение застыли, сияя сложным, невероятным узором, в котором угадывались и геометрия титанов, и колючие, сломанные углы Скверны, и ровные линии баз данных. Затем свет погас, оставив на коже лишь чуть более яркие, чем прежде, серебристые шрамы.

В хижине воцарилась тишина. Треснуло полено в очаге.

Чужак сделал глубокий, ровный вдох. Грудь поднялась и опустилась спокойно. Мышцы лица расслабились. Веки задрожали.

Зарин'да замерла, тряпка застыла в её руке. Зурам-Гар неслышно шагнул вперёд, пальцы сжали древко копья.

Золотые глаза с вертикальными зрачками медленно открылись. Они были ясными. Лишёнными хаоса. В них читалась усталость вселенских масштабов, холодная глубина расчёта и... чистый, безошибочный анализ. Он смотрел на потолок из шкур, затем медленно перевёл взгляд на Зарин'ду.

Его губы шевельнулись. Голос был тихим, хриплым от напряжения, но в нём не было ни тролльского акцента, ни сквернящего шипения. Это был чистый, нейтральный тон. Механический голос, озвучивающий отчёт.

— Системный конфликт... разрешён. Внешняя угроза... изолирована. Целостность... восстановлена. — Он помедлил, и в его взгляде промелькнуло что-то иное, более личное. Он сфокусировался на её лице, на пепле на её щеках. — Ты... дала координаты. Спасибо.

Зарин'да выдохнула, словно её выпустили из тисков. Она не улыбнулась. Она кивнула, сурово и по-военному.

— Добро пожаловать обратно, мон.

Зурам-Гар внимательно посмотрел на чужака, потом на девушку, потом снова на чужака. Он не опустил копьё, но и не поднял его.

— Битва выиграна? Что со скверной?— спросил он прямо, его голос буравил тишину. — Или она просто уснула?

Чужак медленно повернул голову к старейшине. В его глазах пробежали серебряные искры.

— Не уснула, — ответил он с ледяной ясностью. — Архивирована. Доступ... ограничен. Опасность... локализована. Но данные... сохранены.

Он снова закрыл глаза, словно эта короткая речь истощила его.

— Теперь мне нужны... новые данные. — Чужак вновь потерял сознание.

Зурам-Гар и Зарин'да переглянулись. Битва внутри закончилась. Но что они получили в результате?

***

Я открыл глаза, и сознание вернулось в тело, как вирус, загруженный в сломанную операционную систему. Первое, что я ощутил — это невесомость. Не лёгкость после сна, а полное отсутствие веса, будто я парю в вакууме, а тело — всего лишь оболочка, подключённая по беспроводной связи.

Я лежал на шкурах, спиной чувствуя грубость выделанной кожи и тепло очага. Видел потолок хижины — переплетение веток и высушенной глины. Слышал потрескивание огня и далёкий шум прибоя. Но всё это было… данными. Отстранённой информацией, лишённой веса, текстуры, присутствия. Тело было картой, на которую были нанесены координаты, но исчезло само ощущение территории.

Я попытался пошевелить трёхпалой рукой — и получил чёткий сигнал от мозга: команда отправлена, двигательная функция активирована. Но не было мышечного напряжения, привычного сопротивления гравитации, трения кожи о шерсть. Рука поднялась, но ощущение было таким, будто я наблюдаю за ней на экране с идеальной тактильной обратной связью, которой у меня не было. Фантомная невесомость. Моя нервная система, переписанная титаническими рунами и потрёпанная схваткой со Скверной Залазана, словно отключила базовые сенсорные протоколы, оставив только сухую отчётность.

— Мон? Ты с нами? — Голос Зарин’ды прозвучал где-то сбоку. Чистый аудиопоток. Частота, тембр, признаки беспокойства. Данные.

Я повернул голову. Мой взгляд зацепился за её лицо — пепел на щеках, усталость в жёлтых глазах, напряжение в скулах. Я проанализировал его: признаки стресса, утраты, остаточной концентрации. Но не почувствовал сочувствия или тепла. Это был интерфейс, выводящий статус союзника.

— Да, — произнёс я. Мой собственный голос прозвучал в голове как синтезированная речь из колонки, расположенной слишком далеко. — Я… функционален. Происходит калибровка сенсорного восприятия. Имеются аномалии.

Зурам-Гар, стоявший у входа, был помечен в поле зрения полупрозрачной красной рамкой. В левом верхнем углу сознания всплыл текст, наложенный прямо на реальность: [Зурам-Гар | Старейшина племени Чёрное Копьё | Уровень: ?? | Состояние: Настороженность/Готовность к бою]

Я замер. Это не было воспоминанием или метафорой. Это был интерфейс. Чёткий, цифровой, с правильным шрифтом. HUD из игры. Я моргнул — текст не исчез. Я отвёл взгляд на Зарин’ду — её рамка была зелёной, рядом появилась иконка сердца (полная) и синяя полоска маны (наполовину пустая). [Зарин’да | Маг Лоа племени Чёрное Копьё | Уровень: ?? | Состояние: Истощена/Сосредоточена | Репутация: Нейтрально-положительная]

Внутри меня что-то щёлкнуло. Логический процессор, ранее занятый выживанием и борьбой, переключился на новую, невероятную задачу. Интерфейс. Игровая механика. Это… система? Моя система? Или система мира?

Я попытался сфокусироваться на старейшине, мысленно «кликнув» по нему. Ничего. Тогда я просто пожелал узнать больше. В поле зрения, рядом с рамкой, развернулось небольшое контекстное окно: Род занятий: Воин/Старейшина. Угроза: Высокая. Возможные взаимодействия: [Запрос информации], [Предложить помощь], [Вступить в торговлю] – НЕДОСТУПНО (репутация недостаточна). Особые отметки: Лидер местного ополчения. Несёт утрату.

Это было сюрреалистично. Мир превратился в расширенную реальность с квестами и NPC. Но эти NPC дышали, смотрели на меня с подозрением и надеждой, и их «полоски здоровья» были реальными жизнями.

— Какие аномалии? — спросил Зурам-Гар, его голос приглушил автоматический субтитр, возникший внизу поля зрения. [Аудиолог: «Какие аномалии?» | Источник: Зурам-Гар | Намерение: Запрос данных/Оценка угрозы.]

— Восприятие… десинхронизировано, — ответил я, тщательно подбирая слова, стараясь звучать по-тролльски. Мой внутренний голос, однако, комментировал: [Речь: Активация языкового модуля «Нижний орочий». Тональность: Нейтрально-информативная.] — Как будто я парю. Чувства… обманывают. Но разум ясен. Острее.

Я сел. Движение было плавным, точным, лишённым привычной инерции. В углу зрения появилась маленькая зелёная полоска с цифрой 87%. [Целостность системы/Выносливость.] Рядом — синяя полоска, заполненная примерно на треть, с символом, напоминающим сплетение шестерёнки и руны. [Энергия рун/Особый ресурс: 34%.] И крошечная жёлтая полоска, пустая. [Опыт: 0/???].

Я был своим собственным интерфейсом персонажа.

Зарин’да протянула мне чашу с водой. Над чашей всплыла подсказка: [Простая вода | Восстанавливает 2% выносливости в минуту.]

— Выпей. Это поможет.

Я взял чашу. Мои пальцы наконец ощутили шероховатость глины — первый чёткий тактильный сигнал, пробившийся сквозь цифровой туман. Но одновременно в поле зрения появилась иконка руки, а рядом — [Предмет получен: Чаша с водой.]

— Спасибо, — сказал я и сделал глоток. Полоска выносливости дрогнула и поползла вверх: 88%. Абсурд. Гротеск. И в то же время — невероятно логично. Если этот мир подчиняется игровым законам (а моё знание «лора» подтверждало это на макроуровне), то почему моё изменённое сознание не может получить инструмент для прямого с ними взаимодействия?

Я посмотрел на Зарин’ду, на её иконку состояния. [Репутация: Нейтрально-положительная.] «Можно ли это повысить? — промелькнула мысль. — Что даст «дружелюбие» или «почтение»? Доступ к… торговле? Знаниям? Защите?»

Всё страньше и страньше. Но теперь у меня есть инструменты. Плохие или хорошие — не важно. Главное — использовать их, чтобы выжить. И понять, как вернуться. Или как остаться.

— Мне нужно подумать. — обосновал я своё нежелание что-либо делать.

Я лежал на спине, глядя в потолок хижины — грубые балки, покрытые копотью, и солома, через которую пробивались слабые лучи утреннего света. Тело болело, как после марафона по раскалённому песку, но боль была настоящей, острой, без фильтров. Раны затягивались — я чувствовал это по теплу в груди и боку, — но голова гудела, а мысли путались, как в первые минуты после сбоя.

Так, вспоминая маленькую девочку Алису, попавшую в примерно такую же ситуацию: «всё страньше и страньше». Сначала пустота, потом падение в этот мир, рога на голове, руны на коже, бой с демонами... Да, точно страньше и страньше. Только здесь нет кроличьей норы, по которой можно выбраться обратно.

И вот теперь это. Перед глазами, прямо в поле зрения, как наложенный слой реальности, появился интерфейс. Полупрозрачный, с орочьими рунами по краям — типичный стиль WoW. В углу мигал индикатор здоровья: зелёная полоска на 40%, красная иконка "Отравление Скверной" с таймером очищения. Ниже — мана (пустая), амуниция (серая), и даже мини-карта в правом углу, показывающая Сен’джин с метками "Зал совета" и "Побережье". Когда я перевёл взгляд на Зарин’ду, сидевшую рядом и меняющую повязку на моей руке, над её головой всплыло: Зарин’даТролл-маг Чёрного КопьяУровень: ??Отношение: Дружественное (с любопытством)

И так, появление игрового интерфейса — это хорошо? Или плохо?

Рассуждая логически, можно прийти к выводам: я интегрируюсь в эту реальность, а то, что реальность — сомнений нет. Боль самая настоящая, кровь лилась настоящая, смерть друзей была настоящей. Если бы это была симуляция или VR, боль была бы приглушённой, с настройками. А здесь — нет. Значит, интерфейс — часть адаптации. Руны титанов или остатки ИИ в моём разуме пытаются помочь, наложив знакомый слой на этот мир. Как HUD в игре, только теперь это моя жизнь.

С другой стороны, это значит, что вернуться назад будет не просто, если вообще возможно. Если интерфейс появился, значит, мой разум всё глубже вживается в Азерот. Сбой оцифровки не просто закинул меня сюда — он переписывает меня под этот мир. Вернуться в капсулу, в 2087 год? Может, уже поздно. Может, тело там давно отключено, а я стал частью этой реальности навсегда.

Вывод: надо придумать, как жить и что делать дальше. Паника не поможет — разум, усиленный ИИ, привык к неожиданностям. Из бонусов — я многое знаю об этом мире: карты, квесты, лор, слабости врагов. Да я даже языки знаю все, поскольку играл за все расы — орков, троллей, тауренов, даже за Альянс в старые времена. Это даёт преимущество: я вижу метки, уровни, отношения. Интерфейс помогает классифицировать окружающих — кто друг, кто враг, кто NPC с квестом.

Но вот очень он неудобный. Полупрозрачный, мигает в углу зрения, отвлекает. Нет настроек, нет миникарты с зумом, здоровье не регенит автоматически, как в игре. Иконки мелкие, руны орочьи — читать можно, но напрягает. Плюс, когда я моргнул сильнее, интерфейс мигнул и чуть не исчез — видимо, зависит от концентрации или рун. Не идеально, но лучше, чем ничего.

Я повернул голову к Зарин’де — она мазала мою рану какой-то зелёной мазью, её трёхпалые руки двигались осторожно. Над ней всё так же висело "Дружественное".

— Спасибо, мон, — прохрипел я, голос всё ещё слабый.

Она подняла взгляд, её жёлтые глаза сузились.

— Ты жив, странный тролль. Лоа удержали тебя.

Я хмыкнул про себя. Лоа или титаны — кто знает. Но интерфейс мигнул: новый бафф "Исцеление от трав". Жить буду. И планировать жизнь дальше.

Пусть всё страньше и страньше. Но я адаптируюсь. Как всегда.

Глава 7

Я и сам не заметил, как уснул.

Не было ни сна, ни сновидений — просто провал. Будто кто-то осторожно, но настойчиво выключил меня, как перегруженный терминал. Сознание погасло без предупреждения, без образов, без мыслей. А потом — включилось.

Проснулся резко, вдохнув полной грудью прохладный ночной воздух. Над Дуротаром уже раскинулась ночь — тёмная, глубокая, усеянная редкими, но яркими звёздами. Небо здесь было другим: ниже, ближе, будто его можно достать рукой. Красные скалы отбрасывали длинные тени, а где-то вдали перекликались ночные твари — хрипло, осторожно, словно проверяя, кто сегодня станет добычей.

В хижине было тихо. Пахло сухой кожей, дымом и травами — терпкий, немного горький запах, от которого першило в горле. Я полежал ещё мгновение, прислушиваясь к телу. Боли почти не было. Ни жжения, ни ломоты, ни той пустоты внутри, которую оставляет серьёзная рана.

Это насторожило и одновременно порадовало.

Я сел, медленно, проверяя каждое движение. Потом встал, потянулся — и только тогда заметил. Одежда, аккуратно сложена возле лежанки.

Плащ, жилет, даже штаны — всё было, аккуратно приведено в порядок. Там, где меня задела скверна, где кожа была прожжена и пропитана мерзким, маслянистым холодом, теперь красовалась заплата. Не грубая, не на скорую руку — аккуратная, прошитая крепкими стежками. Нить была толстой, почти верёвочной, явно орочьей работы.

И главное — никакого следа скверны.

Ни запаха. Ни липкого холода. Ни отголосков той мерзкой силы. Значит, не просто зашили. Очищали. Шаманили. Или и то и другое.

— Ладно… — пробормотал я себе под нос одеваясь. — Записал. Буду должен.

Тихо, стараясь не скрипнуть дверью, я вышел из хижины.

Ночной лагерь жил своей жизнью. У костра дремал караульный, закутавшись в плащ, неподалёку переговаривались двое орков — негромко, почти лениво. Где-то звякнул металл, кто-то хохотнул и тут же заткнулся. Всё было… спокойно. Не враждебно. Не настороженно.

Я сделал несколько шагов, ощущая под босыми ступнями тёплый, ещё не остывший за день песок. Земля отзывалась — едва заметно, как глубокое эхо. Не словами, не образами. Уверенностью. Следствие магии земли дарованной Титанами.

Мысли сами собой начали выстраиваться в цепочку. Привычка. Из старой жизни. Из игр. Из симуляций.

Так. Нужен план.

Первым делом — завтра проверить лагерь. Если это действительно Долина Испытаний, то тут обязательно должно быть задание. Какое-нибудь простое, для новобранцев и… для провалившихся пришельцев. Или правильно будет попаданцев?

Желательно с наградой. Например. Я усмехнулся.

Отличный суперклей. Тот самый. Бросаешь в противника — и он приклеивается к земле на десять секунд. В PvP — бесценно. В жизни… ну, посмотрим. Главное — достать.

Потом — дорога. Нужно выбираться отсюда.

Я мысленно вызвал карту. Не интерфейсную, а ту, что помнил: растянутый в голове топографический образ Калимдора. Дуротар, красный клин земли. Сен’джин — на южной оконечности. На север — бескрайние пески, потом пересохшее русло, потом подъём. Колючий холм. Лагерь Орды. Торговля, информация, первые настоящие квесты не «во спасение деревни», а «принеси-убей-собери». Фарма опыта. Фарма репутации. Фарма ресурсов.

Оттуда уже или в Оргриммар, или в Перекрёсток.

Оргриммар — столица. Сила, возможности, риски. Там я буду песчинкой среди тысяч таких же зелёных и синих. Аномалией, которую легко потерять в толпе, но которую так же легко раздавить, если заметят. Перекрёсток — поселение в Степях. Где пересекаются все дороги идущие через Дуротар. И оттуда — дороги в тысячу других мест.

Завтра будет видно.

Стоя на краю деревни, глядя на тёмное море и туманную полосу Островов Эха на горизонте, я провёл инвентаризацию.

Активы:

Знание мира (теоретическое).

Адаптивный интерфейс (требует калибровки).

Титанические руны (45% энергии, потенциал неизвестен).

Архив Скверны Залазана (заблокирован, опасен).

Одежда, починенная союзником (+1 к практичности, +? к репутации с крафтером).

Пассивы:

Полное отсутствие социальных связей (кроме Зарин’ды с «нейтрально-положительной» репутацией и старосты который «привязан» к деревне).

Нулевой опыт, нулевое золото, нулевое снаряжение, кроме одежды.

Враждебная окружающая среда (демоны, дикая природа, возможные фракции).

Риск обнаружения своей истинной природы.

Приоритеты на завтра ясны: отблагодарить кожевника и достать суперклей.

Утро в деревне

Утро началось задолго до того, как солнце окончательно выбралось из-за красных скал Дуротара.

Деревня просыпалась шумно и основательно, как и положено месту, где живут тролли и орки. Где-то у воды уже вовсю переругивались рыбаки — не зло, а по-дружески, с привычной хрипотцой в голосах и щедрыми жестами. Один клялся, что сеть цела, как сердце Лоа, другой уверял, что именно через эту дыру вчера ушла рыба размером с таурена. Снасти трясли, узлы проверяли, пальцами с тремя когтистыми фалангами шустро перебирали мокрые верёвки.

Над всем этим стоял запах.

Жареная рыба. Густой, маслянистый, одуряющий запах, от которого желудок предательски сжимался, а мысли мгновенно становились проще и приземлённее. Дым от жаровен стлался низко, смешиваясь с утренней прохладой, и в этом дыму деревня казалась почти уютной — насколько вообще может быть уютным поселение в суровом Дуротаре.

Я остановился на мгновение, вдохнул поглубже и усмехнулся.

Ну что ж. Время завтрака.

Ноги сами понесли меня к знакомой жаровне, где уже вовсю хлопотала тролла с зелёными косичками. Косички были собраны в тугие пучки, перевязаны кожаными шнурками и при каждом движении слегка подпрыгивали. Она ловко переворачивала рыбу, подсыпала специи и что-то негромко напевала себе под нос — старую тролльскую песенку, больше похожую на заклинание, чем на мелодию.

— Эй, Зари`ка, доброе утро, — окликнул я её, подходя ближе.

Она обернулась не сразу — сначала закончила движение, аккуратно сняла с огня одну тушку и только потом подняла на меня жёлтые глаза с вертикальными зрачками. Улыбнулась — широко, по-тролльски, показывая клыки.

— О-о, странный тролль, — протянула она с добродушной насмешкой. — Подходи ближе, если голодный.

Я развёл руками — жест уже привычный, почти ритуальный.

— Чешуи нет, — сказал я честно. — Монет тоже.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы сохранить интригу. Я уже знал ответ. Точно так же, как и вчера.

Зари`ка фыркнула, махнула рукой и пододвинула ко мне деревянную миску с дымящейся рыбой.

— Ешь так, герой, — сказала она просто. — Знаем, кто добил проклятого Залазана. Да накажут его духи Лоа.

При имени колдуна, в голосе её мелькнула злая нотка, но тут же исчезла, сменившись спокойствием. Будто сказанное — не просто слова, а уже свершившийся факт, записанный где-то в памяти духов.

Я взял миску, осторожно, почти с почтением.

— Спасибо, — сказал я искренне.

Рыба была горячей, с хрустящей кожей и терпким вкусом специй. Простая еда, но после всего пережитого она казалась лучшим угощением в мире. Я ел медленно, чувствуя, как вместе с теплом пищи в тело возвращаются силы.

Зари`ка тем временем уже хлопотала дальше, подбрасывая дрова, переговариваясь с рыбаками, отпуская шутки и приглядывая за всем сразу — как и положено хорошей поварихе в тролльской деревне.

А я вдруг поймал себя на мысли, что это утро… нормальное.

Не выживание. Не паника. Не бегство. Утро без угроз.

Просто утро в Дуротаре.

И, хорошее начало нового дня.

Насытившись, я отставил пустую миску в сторону и с сожалением посмотрел на последние капли жира, медленно стекавшие по деревянному дну. Желудок довольно урчал, тело ощущалось крепче, устойчивее — земля под ногами словно держала увереннее, чем ещё час назад.

Я едва не вытер пальцы о край жилета вовремя себя одёрнув. И повернулся к Зари`ке, которая как раз ругалась с рыбаком, пытавшимся стащить рыбину покрупнее «на потом».

— Зари`ка, — окликнул я, дождавшись, пока она закончит угрозы припомнить его матери. — А как зовут того кожевника, к которому ты меня в прошлый раз отправляла?

Троллька прищурилась, словно прокручивая в голове список всех кожевников деревни при том, что он тут один, потом фыркнула и хмыкнула.

— А-а, это того, что вечно ворчит и считает, что весь мир ему должен? — Она ухмыльнулась. — Краг’ша Порченная Шкура его зовут. Но если хочешь выжить — зови просто Краг’ша.

— Ласковое имя, — заметил я.

— Ха! — Зари`ка рассмеялась, оголив клыки. — Он его заслужил. Грубит, как орк без выпивки, сначала прогонит, потом спросит, зачем приходил. Но кожу выделывает так, что даже духи завидуют. И если уж он что сошьёт — не развалится ни в бою, ни в работе.

Я кивнул. Имя запомнилось сразу — такие имена в этом мире не забываются.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Если он попытается меня прогнать, скажу, что от тебя.

— Скажи, — усмехнулась она. — Тогда он прогонит тебя медленно и не сразу. — засмеялась она своей шутке.

Я хмыкнул, попрощался лёгким кивком и направился вглубь деревни.

Краг’ша Порченная Шкура

Хижину кожевника я почувствовал по запаху раньше, чем увидел. Терпкий, тяжёлый аромат дублёных шкур, жира и трав стоял в воздухе плотной стеной. У входа были развешаны полосы кожи — разной толщины и цвета, от светлой, почти песочной, до тёмной, будто пропитанной кровью и дымом.

Где-то внутри раздался глухой стук и недовольное бурчание.

Я остановился у входа, глубоко вдохнул и мысленно приготовился.

Ну что ж, Краг’ша Порченная Шкура. Пора тебя поблагодарить и познакомиться поближе.

И я шагнул внутрь.

Внутри хижины царил организованный хаос.

Краг’ша Порченная Шкура бесновался посреди своего логова, размахивая полосой кожи так, будто собирался ею забить кого-то невидимого насмерть. Тролль был коренастым, с широкими плечами и кривыми, выступающими вперёд клыками, один из которых был сколот у основания — старый след либо плохой сделки, либо хорошей драки. Его кожа имела тёмно-синий оттенок, а руки — жилистые, трёхпалые, покрытые рубцами от ножей и шила.

Он перебирал шкуры, одну за другой, швыряя их на грубый стол, заваленный инструментами: костяные иглы, кривые ножи, деревянные колодки, куски мела и банки с густыми, дурно пахнущими составами.

— Чтоб у тебя хвост отсох, проклятый ты сын болотной жабы… — бормотал Краг’ша, принюхиваясь к очередному куску кожи. — Я просил шкуры иглоспина, мягкие, эластичные… А это что? Это что, а?

Он поднёс кожу к свету, прищурился, затем с яростью швырнул её в угол.

— Это панцирь! Каменный панцирь! Из этого только барабан делать, да и тот треснет! — рыкнул тролль и пнул ящик ногой. — Пусть духи Лоа накажут того идиота, что решил, будто все шкуры одинаковы!

Краг’ша шагал взад-вперёд, бормоча всё более цветистые проклятия. В ход пошли предки, духи, рыбы с кривыми глазами и даже один особо неприличный намёк на мать неведомого поставщика, который, по мнению кожевника, точно заслуживал того, чтобы провести остаток жизни, выделывая шкуры ядовитых слизней собственными руками — без ножа и без соли.

Он схватил следующую шкуру, потянул, проверяя на растяжение, и зарычал:

— Эта хоть не гниль… но кто, скажи мне, кто режет шкуру так, а? Вот тут — рвано, тут — тонко! Это работа пьяного орка или слепого гоблина?

В этот момент я тихо кашлянул, обозначая своё присутствие.

Краг’ша резко обернулся, клыки сверкнули, а жёлтые глаза впились в меня с таким выражением, будто он уже прикидывал, из какой части меня выйдет лучший ремень.

— А герой…Чего встал, как столб? — рявкнул он. — Или ты пришёл смотреть, как настоящий тролль работает? Тогда смотри молча и не мешай!

Он вновь повернулся к столу, продолжая бурчать, но я заметил: он меня увидел. Он меня не прогнал. Запомнил. А значит, разговор — вопрос времени.

Я шагнул глубже в хижину, оглядываясь, стараясь не задеть развешанные шкуры.

Похоже, Краг’ша был именно тем, кем его описывала Зари`ка.

Грубиян. Мастер. И человек… то есть тролль, с которым ещё предстоит иметь дело.

— Поблагодарить тебя хочу, почтенный мастер Краг’ша, — сказал я, чуть наклонив голову. — Испытал твой жилет в бою. Скверна его задела, да не уничтожила. А то, что ты его ещё и починил… за это я в долгу.

Краг’ша медленно поднял на меня взгляд. Жёлтые глаза прищурились, кривые клыки показались чуть сильнее — он явно прикидывал, издеваюсь я или говорю всерьёз.

— Хочешь сказать, — протянул он с нарочитым рыком, — что пришёл просто отвлекать меня от работы, и никакого дела у тебя нет?

Он стукнул костяшками по столу, так что инструменты жалобно звякнули. Но ярости в жесте было больше показной, чем настоящей.

— Хочу спросить, — спокойно продолжил я, переводя тему — а что случилось с дуротарскими тиграми? Разве у них не была прекрасная шкура?

Я нарочно произнёс это без нажима, словно, между прочим. Краг’ша замер. Его плечи, ещё секунду назад напряжённые, опустились. Он отвернулся, прошёлся вдоль стола и тяжело присел на лавку, будто резко постарев.

— Да… — выдохнул он. — Хорошие были шкуры. Мягкие, прочные. И клыки у них добрые — на ножны, на украшения, на обереги. Всё шло в дело.

Он говорил с горечью, глядя не на меня, а куда-то в стену хижины, увешанную старыми образцами кожи.

— Тут, мон, видишь какое дело… — продолжил Краг’ша тише. — Не ходили охотники на острова, пока там сидел этот проклятый колдун. Пусть духи Лоа жрут его душу вечно. А те, кто ходил… сгинули. На алтаре проклятых культистов.

— Так нету же уже Залазана, — осторожно заметил я. — И культистов, вроде, всех перебили.

Я знал ответ, знал, что он скажет мне дальше. Но разговор нужно поддержать.

— Э-эх… — Краг’ша махнул рукой так, словно отгонял назойливую муху. — О чём ты говоришь, мон…

Он нагнулся и вытащил из-под стола пузатую бутыль, запечатанную грубой пробкой. Уже по одному её виду становилось ясно — вещь не из дешёвых.

— Гоблинский самогон, — буркнул он. — Будешь?

Я замер на миг. Это предложение значило больше любых слов. Таким здесь не угощали случайных знакомых.

Я огляделся, прикидывая, из чего пить, но Краг’ша уже поднялся и достал из сундука два кубка — тяжёлые, искусно вырезанные, с костяной инкрустацией и узорами, напоминающими волны и когти.

Я сел напротив, молча принимая кубок, пока мастер наполнял его мутной, густой жидкостью. Запах ударил сразу — резкий, химический, словно кто-то решил сварить спирт из болотного мха, машинного масла и магии.

Стоит пояснить: гоблинский самогон славился именно этим. Говорили, что гоблины специально добавляют в него магические отдушки, чтобы отбить охоту у всяких любителей чужого пойла. Другие утверждали, что это побочный эффект его чар. Но истина была в другом: стоило перебороть себя и сделать глоток — запах исчезал без следа, будто его и не было. А эффект…

Эффект был поразительным.

Краг’ша пил медленно, смакуя каждый глоток, как самое дорогое вино. Я последовал его примеру.

Секунду — ничего.

Вторую — лёгкое тепло.

А потом…

Мир словно стал чуть ярче. Тело наполнилось силой, будто кто-то щёлкнул невидимым переключателем внутри меня. Мысли выстроились, дыхание стало ровным, а где-то глубоко, под кожей, отозвалось знакомое, каменное эхо.

Чувство было таким, будто на меня на мгновение обратили внимание боги.

Довольство, ясность, мощь — всё это бушевало внутри добрых пять минут. Я не сдержался и вызвал интерфейс, краем сознания отмечая появившийся эффект.

Бафф получен: Энергия титанов.

Я медленно выдохнул и поднял взгляд на Краг’шу.

Похоже, разговор у нас получится к обоюдной выгоде.

Я уже дважды обязан этому неуживчивому мастеру. Сначала жилет — спасший мне шкуру от скверны. Потом самогон — знак признания и доверия, который в Сен’джине ценился не меньше клятвы у алтаря Лоа. Для тролля такие долги не забываются.

Краг’ша словно прочёл мои мысли и, не глядя на меня, глухо произнёс:

— Не осталось в Сен’джине охотников, кто сможет тигра добыть. — Он сплюнул в песок на полу хижины. — Либо молодёжь, у которой руки дрожат сильнее, чем листва на пальмах, либо старики, которым Лоа уже нашёптывают дорогу в иной мир. Так-то, мон.

Вот и пришло время платить за добро. За тролльское добро — а оно, я уже говорил, ценилось особенно высоко.

— Вечером принесу тебе пару туш, — сказал я уверенно, глядя мастеру прямо в глаза. — Если конечно их всех адепты не извели за это время.

Краг’ша ничего не ответил. Лишь медленно кивнул, будто отмечая что-то важное у себя в голове. Затем так же молча запечатал бутыль с остатками самогона и убрал её обратно под стол.

И правильно. Гоблинский самогон не терпел излишеств. Я слышал истории, как после третьей кружки люди и орки ловили такие дебаффы, что без шаманского вмешательства неделю лежали, глядя в потолок и разговаривая с воображаемыми духами.

— Что тебе нужно для охоты? — наконец спросил Краг’ша, и в его голосе не осталось ни ворчания, ни показной злости. Только сухой, ремесленный интерес.

Я задумался лишь на мгновение.

— Копьё. Или острогу — мощную, надёжную. Обувь бы не помешала, — я взглянул на свои ноги. — Верёвки или ремни. Ну и лодку.

Краг’ша хмыкнул, когда я перечислил необходимое снаряжение.

— Дай мне час. Всё будет. — Он поднялся, расправив плечи. — А на остров я сам тебя отвезу.

Это уже было больше, чем я ожидал. Личная доставка означала, что мастер не просто верит мне — он вкладывается, отрывается от своего дела. Репутация тихо, но уверенно ползла вверх.

Я поблагодарил его коротким кивком и вышел из хижины, снова окунувшись в шум Сен’джина. Пока Краг’ша собирал для меня снаряжение, у меня было ещё одно дело.

Я вспомнил знакомое имя и ухмыльнулся.

Мастер Варн’га.

Если память мне не изменяла, именно у него можно было взять работу на сбор ингредиентов с крабов и макрура. А значит — ещё один шаг к снаряжению, опыту и укреплению позиций среди троллей.

Я направился вдоль хижин, чувствуя, как утро в Сен’джине постепенно превращается в день. Нужно поторапливаться.

Глава 8

Нужный мне тролль нашёлся в самом центре деревни — там, где хижины расступались, образуя широкий круг вокруг неглубокого водоёма. Вода в нём была мутноватая, с зеленоватым отливом, но по краям уже суетились женщины, стирая шкуры и рыбацкие сети. Запах тины, рыбы и дыма здесь смешивался особенно густо.

Варн’га я узнал сразу. Коренастый по тролльским меркам, с широкими плечами и тяжёлой, будто высеченной из камня мордой. Его косы были заплетены небрежно, кое-где торчали выбившиеся пряди, а на груди висел ожерелье из когтей и костей — не для красоты, а как знак статуса. Напротив него стоял другой старейшина — тот самый, с глубоким шрамом на лбу, будто кто-то когда-то пытался расколоть ему череп топором, но передумал на полпути.

Они спорили.

Причём спорили не лениво, как это делают старики, которым уже всё равно, а с жаром. Варн’га размахивал трёхпалой рукой, иногда тыча пальцем в сторону воды, иногда — в сторону джунглей. Второй старейшина отвечал ему низким, глухим голосом, резко, коротко, словно вбивая слова в землю. По обрывкам фраз я уловил «крабы», «берег», «духи» и «молодые дурни», но в суть пока не лез.

Я решил не вмешиваться.

Вместо этого отошёл чуть в сторону и устроился в тени раскидистой пальмы. Ствол её был шероховатым, тёплым на ощупь, а крона отбрасывала редкую, но спасительную тень. Я прислонился спиной, вытянул ноги и позволил себе просто наблюдать.

Беседа с Краг’шей не шла у меня из головы.

Чем больше я думал, тем яснее становилось: это не игровой мир. По крайней мере — не в том виде, в каком я его знал. Здесь не было бегущих туда-сюда героев с одинаковыми лицами. Не было толп новичков, постоянно подпрыгивающих во время бега. Не было персонажей к которым постоянно подходят игроки для того чтобы «принять/сдать задание».

Тот же Краг’ша…

Он явно должен был давать квест на шкуры дуротарских тигров. Я помнил это слишком хорошо. Но он его не «давал». Он жил. Грубо, неровно, с обидой и усталостью. Его проблема не висела над головой жёлтым восклицательным знаком — она просто была частью жизни.

И тут возникал неприятный вопрос.

А что, если дело во мне?

Что, если я не игрок, а… часть этого мира? Не наблюдатель, не пользователь интерфейса, а ещё один его обитатель, просто с чужой памятью и странным происхождением. Тогда логика привычных мне игровых условностей могла здесь не работать вовсе. Или работать совсем не так.

Я перевёл взгляд на Варн’гу.

Он продолжал спорить, но уже тише. Старейшины явно приходили к какому-то решению. И вот — ещё один штрих, окончательно заставивший меня внутренне напрячься.

Они ушли.

Просто развернулись и вместе зашагали прочь от водоёма — в сторону загона с ездовыми рапторами, продолжая негромко переговариваться. Без пафоса. Без: «жди здесь, герой». Без намёка на то, что кто-то из них обязан стоять на месте и ждать моего визита.

Я медленно выдохнул.

Это было… показательно.

NPC, раздающий квесты, по логике игры не должен никуда уходить. Его поиск сам по себе стал бы заданием, ломая привычную структуру игры. А здесь — старики поспорили, решили вопрос, и пошли дальше по своим делам.

Мир не подстраивался под меня как игрока, меня не ждал NPC с квестом, меня вообще никто не ждал в этом мире.

И это пугало куда сильнее, чем любые культисты или скверна.

Я поднялся из тени пальмы и неторопливо последовал за ними, стараясь не привлекать внимания. Похоже, если я хотел что-то получить от Варн’ги, мне придётся не «брать квест», а вписываться в его жизнь. Как с Краг’шей.

— Говорю же тебе, Зьол’нир, — Варн’га раздражённо всплеснул трёхпалой рукой, — я бы рад тебе помочь, клянусь духами предков, но мой ученик… этот тупоголовый Бом’бей… ухнул все ингредиенты в котёл!

Он ткнул большим пальцем себе за спину, туда, где из-за хижины тянулся едкий, сладковато-химический запах.

— Все, слышишь? — продолжал он, повышая голос. — Вместо необходимого запаса ценного сырья, как раз для таких срочных случаев, как твой, у меня теперь будет целый котёл этого дурацкого суперклея!

Зьол’нир — тот самый тролль с глубоким шрамом на лбу — сжал челюсти. Его плечи опустились, но в голосе всё ещё звенела злость, перемешанная с разочарованием.

— На кой владыка демонов нужен в деревне такой знахарь, — процедил он, — если он не может помочь, как только дело коснулось его?

Последние слова он почти выплюнул. Было видно, что речь идёт не о мелочи — не о царапине и не о больном животе.

Варн’га шумно выдохнул, потер переносицу и уже тише сказал:

— Отправлю я этого балбеса завтра на побережье. Пусть добудет всё, что нужно. И сварю я тебе зелье, как полагается. Не сомневайся.

Зьол’нир резко вскинул голову.

— Почему завтра?! — рявкнул он. — День ещё толком не начался, а твой ученик уже отдыхает? И что ты тогда за наставник, а, мастер Варн’га?! — "мастер" прозвучало издевательски.

На мгновение показалось, что старый знахарь взорвётся.

— Ты, Зьол’нир, — Варн’га шагнул ближе, понизив голос до опасного, глухого рыка, — думай своей тупой башкой, что говоришь.

Он развернулся и указал в сторону хижины, где из приоткрытой двери виднелся огромный котёл, в котором медленно, лениво пузырилось густое, мутное варево.

— Как я его отправлю, если ему теперь до захода солнца этот клей варить?! — продолжил он уже громче. — Всё, что он туда бухнул, нельзя просто так бросить. Нужно держать температуру в очаге, непрерывно мешать, следить, чтобы не было загустения! Один раз отвлёкся — и всё, клей в камень встанет, хоть киркой колоти!

Зьол’нир молчал, глядя на котёл. Злость постепенно уступала место мрачному пониманию.

— Если бросить сейчас, — добавил Варн’га уже спокойнее, — всё пойдёт демонам под хвост. И тогда у меня не будет ни клея, ни ингредиентов, ни ученика — потому что я, его сам в море утоплю.

Повисла тяжёлая пауза. Где-то неподалёку закричала чайка, а из хижины донёсся плеск и приглушённое бормотание — видимо, тот самый Бом’бей как раз усердно мешал своё «творение».

Зьол’нир неохотно кивнул.

— Ладно, — сказал он глухо. — Завтра так завтра. Но ты запомни, если дело сорвётся…

— Не сорвётся мон, — перебил Варн’га. — Клянусь духами воды и земли.

Я, стоя в стороне и делая вид, что просто прохожу мимо, невольно усмехнулся.

Кажется, я только что стал свидетелем живого объяснения того, откуда в Сен’джине берётся тот самый клей, который в бою намертво приклеивает врага к земле. И почему он, чёрт возьми, такой редкий.

Я шагнул ближе, остановившись на уважительном расстоянии, и чуть склонил голову — не в поклоне, но так, как принято у троллей, когда признаёшь возраст и опыт собеседника.

— Доброго дня, почтенные, — произнёс я спокойно. — Случайно услышал, что у вас есть дело на побережье.

Оба старейшины разом умолкли. Их разговор оборвался, словно его обрубили ножом. Взгляды — тяжёлые, внимательные — сфокусировались на мне.

Зьол’нир прищурился первым, всматриваясь, будто пытался рассмотреть не лицо, а саму суть. Варн’га скрестил руки на груди, его губы дёрнулись в добром подобии усмешки.

— Аа… — протянул Зьол’нир. — Наш герой.

В его голосе не было настороженности или раздражения — скорее осторожный интерес, приправленный уважением. Он уже слышал обо мне. В деревнях слухи расходятся быстрее ветра.

— А почему ты спрашиваешь? — резко перебил Варн’га, не дав старейшине Зьол’ниру развить мысль.

Он сделал полшага вперёд, будто невзначай занимая более доминирующую позицию. Старый знахарь был из тех, кто привык проверять людей делом, а не словами.

Я не стал тянуть.

— Да вот по заданию мастера Краг’ши поплыву на остров, — ответил я ровно. — Подумал… может, и вам смогу чем-то помочь. Раз уж путь всё равно туда.

На мгновение повисла тишина. Только вода в водоёме лениво плеснула, да где-то неподалёку треснула сухая ветка.

— Ты умеешь охотиться? — спросил Зьол’нир, наклоняя голову набок.

Вопрос был простой. И именно этим опасный.

— За тем и отправляюсь, — ответил я без бравады.

Варн’га внимательно посмотрел мне в глаза. Долго. Слишком долго. Потом кивнул — едва заметно, но этого было достаточно.

— Нам нужны ингредиенты, — сказал он, переходя на деловой тон. — Не мясо. Не шкуры. А то, что добывают аккуратно.

Он загнул первый трёхпалый палец.

— Глаза макрур. Любых. Целые, не раздавленные, не пересушенные.

Второй.

— Железы со слизью морских приливных крабов.

Я мысленно кивнул. Квест я помнил. И помнил, что с крабами там всё не так просто.

— Много нужно? — уточнил я.

— Четыре глаза, — ответил Варн’га. — И восемь желез.

Он сделал паузу, а потом добавил, уже наставнически, как учат не ученика, а равного:

— Но учти, мон. Железы есть не у каждого краба. Некоторые ещё молоды, у других их пожрали паразиты. Так что придётся набраться терпения. — уточнил Зьол’нир хмыкнув.

— И аккуратности, — добавил Варн’га. — Раздавишь — выбросишь. Нам нужна чистая слизь, не перемешанная с песком и кровью.

— Понимаю, — кивнул я. — Принесу, сколько смогу. Если духи Лоа будут благосклонны.

Варн’га внимательно посмотрел на меня ещё раз, потом медленно кивнул.

— Тогда мы будем ждать, — сказал он. — И если вернёшься с добычей…

Он не договорил, но в его взгляде было ясно: дело найдётся и дальше.

Я отступил на шаг, вновь слегка склонив голову.

— То я заберу тот ненужный вам клей. — я ждал что получу согласие, ведь такова была в квесте награда.

— Не весь, — к моему удивлению возразил знахарь. — Я дам тебе одну фляжку клея.

— Духи воды и земли да смотрят за вами, — сказал я соглашаясь на условия Варн’ги.

— И за тобой, охотник, — отозвался Зьол’нир.

— Пойдём, я дам тебе тару, куда нужно положить добычу.

Я развернулся и пошёл за спешащим знахарем..

Кажется, всё удалось, и сегодня я взял сразу два дела. И что-то подсказывало мне: это уже не просто «квесты». Это — нити, вплетающие меня в живую ткань этого мира.

Чуть больше чем через час ровного хода лодка мягко разрезала тёплые прибрежные воды, и впереди показался первый остров — малый, низкий, будто выросший прямо из моря. Его берега были изрезаны острыми камнями, а редкие кривые пальмы цеплялись корнями за серый камень, словно боялись, что океан в любой момент утащит их обратно. Волны лениво бились о прибрежные валуны, и в этом спокойствии ощущалась фальшь — слишком уж тихо было для мест, где ещё недавно проливалась кровь.

Я встал, опираясь на борт, и всмотрелся в берег, запоминая ориентиры: выступ скалы, похожий на клык; полоску светлого песка; узкую тропу, уходящую вглубь острова.

— Дальше я пойду один, — сказал я, не оборачиваясь. — Приплывай за мной, как только солнце скроется за ту скалу, — я кивнул в сторону запада, где тёмный утёс выделялся на фоне неба, — к западу от Сен’джина.

Краг’ша коротко хмыкнул, но спорить не стал. Он крепче сжал весло, избегая смотреть на остров слишком долго. По его лицу было видно — здесь ему не по себе. И не из-за моря или дикой живности. Острова помнили недавнюю смерть, и такие воспоминания, как верили тролли, долго не отпускали землю.

— Не задерживайся, мон, — буркнул он наконец. — И не зови духов без нужды, успеешь ещё.

— Не волнуйся, вернусь до темноты, — ответил я. — Или подам знак.

Мы быстро, без лишних слов, выгрузили моё снаряжение: копьё с широким наконечником, аккуратные связки верёвок и ремней, плотные кожаные сапоги и небольшой мешок для трофеев. Всё оказалось добротным — Краг’ша делал вещи не на показ, а для выживания.

Как только последняя связка оказалась на камнях, кожевник толкнул лодку назад. Она легко соскользнула с мели, и Краг’ша, не оглядываясь, начал грести прочь от острова. Через несколько мгновений лодка развернулась носом к деревне и пошла по воде, оставляя за собой рябь.

Я остался один.

Шум вёсел стих, и остров тут же словно выдохнул — в тишине отчётливо стали слышны крики морских птиц, шорох волн и далёкий, глухой треск, будто где-то в глубине джунглей что-то продиралось сквозь заросли.

Я поправил ремни, сжал копьё и шагнул в сторону берега поспешив скрыться от посторонних глаз за деревьями

Дело в том, что на самом деле, квесты были лишь частью причины, по которой я отправился на Острова Эха в одиночку. Важной, полезной — но не главной.

Прежде всего мне нужно было понять и изучить себя.

С того самого момента, как меня выбросило в этот мир, я ещё ни разу по-настоящему не сражался. Не всерьёз. Не осознанно. Один брошенный топор — да, удачно. Один-единственный удар мечом — скорее рефлекс, чем навык. Это не бой. Это судорога выживания. На таком далеко не уедешь, особенно в мире, где даже крабы умеют убивать, а лес может оказаться опаснее вражеского лагеря.

А ещё — способности.

Если это действительно Азерот, а не просто очень детализированная и жестокая симуляция, то у меня должно быть нечто большее, чем мышцы, рога и упрямство. Заклинания. Навыки. Пассивные эффекты. Всё то, что в игре находилось в одном месте — в спеллбуке. В книге заклинаний и способностей, если говорить по-человечески.

Вот только как её вызвать?

Никакого привычного интерфейса перед глазами не висело. Ни полосок здоровья, ни всплывающих окон, ни заботливо мигающих иконок. Но я уже видел кое-что похожее раньше — тогда, после гоблинского самогона, когда мир на мгновение дрогнул, а сознание будто наложило поверх реальности тонкую, почти незаметную плёнку. Значит, интерфейс есть. Просто… не игровой. Или не такой, к какому я привык.

Нужно было попробовать.

Спокойно. Без свидетелей. Без риска, что в процессе экспериментов меня припечатают каменным кулаком или разорвут клешнями.

Я остановился у кромки острова, глубоко вдохнул солёный морской воздух и закрыл глаза.

Статус.

Характеристики.

Книга заклинаний.

Интерфейс.

Я перебирал команды мысленно, как когда-то перебирал название горячих клавиш. Слова казались глупыми, почти смешными, но я знал — в подобных вещах важен не текст, а намерение.

Если мир слышит меня, он откликнется.

Если нет — придётся учиться иначе.

Я открыл глаза, медленно сжал и разжал пальцы, ощущая, как под кожей отзывается нечто новое, чуждое и вместе с тем удивительно родное. Где-то глубоко, под мышцами и костями, словно тлел жар — не боль, а потенциал. Сила, которая ждала, когда её позовут правильно.

Так что на ближайшее время я был не охотником.

Не героем.

Не носителем чужих надежд.

Я был прилежным учеником.

И остров — моим первым полигоном.

Через час непрерывных, упрямых попыток вызвать чёртов спеллбук я почти отчаялся.

Я перепробовал всё, что только пришло в голову: мысленные команды, образы, намерение, даже откровенно идиотские варианты вроде воображаемого жеста рукой, будто листаю невидимую книгу. Ничего. Мир оставался глух. Ни вспышки, ни намёка, ни даже ощущения отказа — словно я стучался в дверь, которой просто не существовало.

В какой-то момент я устало опустился на тёплый камень и выдохнул.

— Эх…незадача... — пробормотал я (на самом деле я сказал не это). — Где ты, моя недавняя способность всё анализировать и классифицировать?

Раньше, там, до, я бы уже разложил всё по полочкам: гипотезы, вероятности, статистику успешных и неуспешных попыток. Я действительно наработал приличный массив данных — порядок действий, формулировки, эмоциональный фон. Но сейчас всё это было почти бесполезно. Самое главное — связь с ИИ — отсутствовало. Ни подсказок. Ни анализа. Ни фонового сопровождения мыслей.

Я был… один.

И, пожалуй, впервые с момента попадания сюда это ощущение не пугало, а наоборот — заставило остановиться.

Я устроился поудобнее, опёрся спиной о камень, закрыл глаза и медленно выдохнул.

Хорошо.

Если привычные инструменты не работают — используем базу.

Я начал дышать.

Размеренно. Осознанно. Так, как меня учили тысячи раз в той жизни, что теперь казалась невероятно далёкой и чужой.

Один — два — три — четыре — вдох.

Один — два — три — четыре — пауза.

Один — два — три — четыре — выдох.

Один — два — три — четыре — пауза.

Внимание — только на дыхании.

Я не пытался «думать правильно». Не гнал мысли прочь. Не цеплялся за них. Они приходили — и уходили. Как волны. Как облака. Я лишь отмечал их краем сознания, не вовлекаясь, не продолжая сюжет.

Мысли — не я.

Они просто происходят.

Один — два — три — четыре — вдох.

Один — два — три — четыре — пауза.

Один — два — три — четыре — выдох.

Один — два — три — четыре — пауза.

Дыхание выровнялось. Сердце замедлилось. Тело, ещё недавно напряжённое, начало отпускать зажимы. Исчез зуд нетерпения. Пропало желание добиться результата.

Осталось только присутствие.

Там, в прошлой жизни, во время тренировок я включал метроном. Шестьдесят ударов в минуту. Один удар — одна секунда. Ровный, механический звук, помогающий удерживать ритм.

Цок — так — так — так.

Цок — так — так — так.

Цок — так — так — так…

Я замер.

Я слышал его.

Не ушами — где-то глубже. Явственно. Чётко. Как будто звук возник не извне, а внутри самого сознания.

Это был мой метроном.

Не отвлекаться.

Не сбивать концентрацию.

Я продолжил дышать, не позволяя удивлению перехватить управление.

Один — два — три — четыре — вдох.

Один — два — три — четыре — пауза.

Один — два — три — четыре — выдох.

Один — два — три — четыре — пауза.

Цок — так — так — так.

Цок — так — так — так.

Мысли пытались всплыть на уровень осознания: Что это? Почему я слышу? Это интерфейс? Галлюцинация?

Я позволял им пройти мимо, не задерживаясь.

Ключевой навык медитации — быть наблюдателем.

Не судьёй.

Не режиссёром.

Зрителем.

И где-то на границе между вдохом и паузой я почувствовал сдвиг.

Как будто мир слегка провернулся вокруг оси. Как будто под привычной картиной реальности проступил второй слой — тонкий, прозрачный, почти незаметный.

Я не видел его глазами.

Я осознавал его.

Структура.

Порядок. Лёгкое, почти благожелательное внимание — словно что-то огромное и древнее заметило меня и… прислушалось.

Выполняем до достижения самадхи.

Цок — так — так — так.

И в этот момент я понял: я больше не ищу интерфейс. Я вошёл в него.

И если дальше всё сделать правильно — он будет открываться сам.

Глава 9

Я сидел на тёплом камне, спиной к стволу пальмы, и чувствовал, как солнце Островов Эха достигает высшей точки, окутывая джунгли горячим золотистым сиянием. Ветер с моря принёс свежую волну соли, смешанную с запахом влажной земли и чего-то древнего, будто сами острова вспоминали старые времена.

И вот он, долгожданный интерфейс.

Не мудрено, что я не мог открыть его раньше. Это вообще не похоже ни на один HUD, который я видел за всю жизнь в симуляциях, в VR, в тех оцифрованных мирах, где всё было аккуратно, предсказуемо.

Я едва не рассмеялся — легко, рефлекторно, от чистого изумления. И одновременно захотел выругаться. Не потому, что он был плох. А потому, что он оказался совсем не таким, каким я его представлял все эти часы.

Никаких окон.

Никаких списков.

Никаких аккуратных иконок с подписями.

Передо мной, прямо в воздухе, висела восьмиконечная звезда.

Она не была совсем плоской — скорее объёмной, словно вырезанной из чего-то абстрактного и упорядоченного одновременно. Лучи её не просто расходились в стороны — они уходили в стороны, будто каждый был указателем на нужные двери, направлением, возможностью. В самом центре звезды горела руна. Простая и в то же время пугающе фундаментальная.

«Сила».

Сила — как принцип. Как основа.

От центральной руны отходили восемь лучей, и каждый из них светился своим цветом, насыщенным, живым, будто в нём пульсировала собственная логика.

Один луч был чёрным, густым, как безлунная ночь. Напротив него — светло-золотистый, тёплый, но не ослепляющий, словно утреннее солнце сквозь туман.

Я почти физически ощутил напряжение между ними.

Тьма и Свет.

Поглощение и утверждение.

Исчезновение и присутствие.

Вторая пара — изумрудно-зелёный, живой, текучий, и напротив него — фиолетовый с серебряными блёстками, холодный, мерцающий, будто звёздная пыль в пустоте.

Жизнь и… не совсем смерть. Скорее — разум, тень, мысль, уходящая за грань.

Третья пара — оранжевый, горячий, подвижный, как пламя, и напротив него — светло-серый, почти прозрачный, как поток ветра или облако пепла.

Огонь и Воздух.

Импульс и движение.

И наконец, последняя пара. Та, на которой мой взгляд задержался дольше всего.

Терракотовый — глубокий, тяжёлый, спокойный, как сама твердь под ногами.

И напротив — синий, холодный, текучий, изменчивый.

Земля и Вода.

Я медленно выдохнул.

Тут и думать нечего. Стихии. Аспекты. Принципы, из которых вообще складывается этот мир. Не «классы», не «роли» — фундамент. То, что было до шаманов, до жрецов, до варлоков. То, чем пользовались титаны, Лоа, элементали — и, похоже, то, к чему каким-то образом был привязан я.

Я протянул руку — и тут же остановился.

Интерфейс не реагировал на движение пальцев. Не было кликов, касаний, жестов. Он не ждал команды. Он наблюдал. Или, скорее, был частью меня, вынесенной наружу.

Настройка интерфейса, аддоны, бинды, макросы… Я невольно усмехнулся. В прошлой жизни любой уважающий себя игрок проводил часы, а то и дни, доводя интерфейс до идеала. Убирал лишнее, подчёркивал нужное, подстраивал мир под себя.

А здесь?

Здесь нечего было настраивать.

Восьмилучевая звезда висела в воздухе — без рамок, без подсказок, без всплывающих окон. Никакого спеллбука. Никакого «нажмите, чтобы узнать подробнее». Никаких цифр, кулдаунов и описаний.

Только структура.

Только направления.

Только выбор.

И тут я понял, почему не мог открыть его раньше.

Я искал кнопку. Команду. Жест. Привычный триггер — как всегда. Открыть меню, вызвать окно, развернуть список. А тут ничего такого не требовалось. Интерфейс не открывался — он просто становился видимым, стоило перестать его искать и начать разбираться.

Никакой настройки. Никаких аддонов. Даже смешно вспомнить, сколько часов я в своё время тратил, двигая рамки, отключая лишнее, настраивая бинды под себя. Здесь же — ровно то, что есть. И всё.

Восьмиконечная звезда висела передо мной в воздухе, не реагируя ни на жесты, ни на попытки дотронуться. Ни подсказок, ни пояснений. Просто структура. Просто схема.

Я ещё раз внимательно пробежался взглядом по лучам, сверяя цвета и ассоциации.

Ну да. Всё логично.

Земля, вода, огонь, воздух. Свет и тьма. Жизнь, разум, силы природы — как их ни назови.

Не спеллы, не кнопки, а направления. Как дерево навыков, только без подписей и стрелочек. Разберёмся. Не впервой.

Я задержал взгляд на терракотовом луче. Он не светился ярче других, не тянул к себе — просто был понятнее. Камень, почва, опора. Всё, что уже откликалось во мне раньше.

— Ладно, — пробормотал себе под нос. — Значит, сначала смотрим, как это вообще работает.

Интерфейс не ответил. И это было нормально.

Ни диалогового окна, ни «подтвердите выбор». Просто тихо висящая передо мной звезда, как схема, с которой предстояло разобраться опытным путём.

Ну что ж.

Будем тестировать.

Мой взгляд снова вернулся к терракотовому лучу. Он был ближе остальных. Не ярче — нет. Просто… роднее. Теплее. Тяжелее.

Земля.

И где-то на самом краю восприятия мне показалось, что этот луч отозвался. Не вспыхнул — нет. Скорее, признал.

— Хорошо… — тихо пробормотал я, глядя на звезду. — Похоже, пора сделать выбор.

Интерфейс молчал.

Но мне почему-то показалось, что он меня услышал.

Мысленно я потянулся к терракотовому лучу.

Не рукой — вниманием. Тем самым внутренним усилием, которым обычно проверяешь отклик системы: есть сигнал или нет. Отклик был… слабый. Не вспышка, не активация, а скорее ощущение, будто ладонь легла на тёплый камень.

Я попробовал другой луч. Синий — ничего. Пусто, словно смотрю в выключенный экран.

Светло-золотистый — так же. Ни сопротивления, ни отклика.

Понятно.

Возвращаюсь к терракотовому. К земле.

На этот раз не тянусь, а как бы настраиваюсь на него. И тут срабатывает интуиция — я не выбираю луч, я поворачиваю всю звезду, разворачивая её в своём восприятии так, чтобы терракотовый оказался направлен прямо на меня.

Есть.

Отклик был мгновенным и чётким. Без эффектов, без фанфар — просто ощущение, что что-то встало на своё место. Как когда шестерёнка наконец попадает в зацепление.

По телу прокатилась тяжесть. Не неприятная — уверенная, спокойная. Ноги будто глубже упёрлись в землю, даже сквозь подошвы чувствовалась почва. В правой руке появилось ощущение плотности, словно кости стали тяжелее. А в груди — ровное, устойчивое тепло.

Я опустил взгляд.

По коже проступали руны. Терракотовые, матовые, будто выжженные не огнём, а временем. На икрах — простые, угловатые линии. На правой руке — более сложный узор, сходящийся к запястью. И на груди, под ключицами, — центральный символ, самый чёткий и глубокий.

Аспект силы земли.

Работает.

От осознания этого меня накрыла волна возбуждения — слишком сильная, слишком внезапная. Мысль перескочила, дыхание сбилось… и в тот же миг звезда исчезла, будто её и не было.

— Чёрт… — выдохнул я.

Ладно. Сам виноват.

Я сел поудобнее, выровнял спину и закрыл глаза. Не напрягаться. Не вытягивать образ. Просто вспомнить состояние за мгновение до самадхи — то самое, когда внимание собрано, но не перешло грань.

Дыхание. Ровное.

Раз — два — три — четыре. Пауза. Выдох.

И тогда я снова услышал его.

Цок.Так. Так. Так. Цок.

Щелчки метронома — не звуковые, а внутренние, знакомые, привычные. Я не стал на них отвлекаться, просто позволил быть фоном.

И — вуаля.

Передо мной снова проявилась восьмиконечная звезда. Лучи силы сияли спокойно, устойчиво, будто никуда и не исчезали.

Я открыл глаза и невольно усмехнулся.

— Ну вот, — тихо сказал я. — Теперь можно работать дальше.

Я снова сделал мысленный выбор, потянувшись к терракотовому лучу. На этот раз — без спешки, уже понимая, как именно это делается. Перед этим, чисто из любопытства и для чистоты эксперимента, я покрутил звезду ещё раз.

Медленно. Внимательно.

Пробовал направить на себя каждый луч по очереди. Серый — пусто. Даже ощущения «отталкивания» нет, будто там просто ничего нет для меня. Светло-золотистый — тишина. Изумрудный, фиолетовый, оранжевый, синий — всё то же самое. Никакого отклика, никакого намёка.

Когда я добрался до чёрного луча, всё изменилось.

Это был не «пустой» отклик — совсем нет. Скорее наоборот. Реакция пришла мгновенно, резкая, будто я случайно коснулся оголённого нерва. Внутри что-то дёрнулось, сжалось, и по спине пробежал холодок, совершенно не связанный с ветром или воздухом острова.

Опасность.

Чистая, первобытная, инстинктивная. Та, что не оформляется словами, а просто заставляет отдёрнуть руку. Тело хотело разорвать контакт немедленно, отвернуться, забыть, что этот луч вообще существует.

И в то же время…

Было и другое ощущение.

Манящее. Тягучее. Как тихий шёпот за спиной, который невозможно разобрать, но который точно обращён к тебе. Не приказ, не угроза — приглашение. Обещание силы, знания, выхода за пределы.

Я вдруг отчётливо понял: если сделать «шаг навстречу» — отклик станет сильнее. Гораздо сильнее. И что обратно так просто уже не вернуться.

Где-то глубоко внутри, под слоями мыслей и ощущений, шевельнулось нечто знакомое. Не воспоминание — отпечаток. Остаточная тень. Архив.

Проклятый колдун — Залазан.

Не сам он — нет. Но след его сущности, спрессованный, пережатый, лишённый формы, но всё ещё живой. Как костёр, который кажется потухшим, но стоит подуть — и он снова заалеет и разожжёт пожар.

Чёрный луч тянулся именно к "этому".

И "это" тянуло меня в ответ.

Я поспешно отвернул звезду, разорвав контакт. Ощущение исчезло не сразу — ещё пару секунд внутри держалась липкая тревога, смешанная с… разочарованием? Да, именно так. Словно что-то очень важное ускользнуло за шаг до понимания.

— Нет, — тихо сказал я сам себе. — Не сейчас.

Чёрный луч никуда не денется. Придёт его время.

Зато стоило вновь повернуть звезду терракотовым лучом ко мне — и связь усилилась сразу. Без задержки, без сомнений. Руны на теле отреагировали, засветившись чуть ярче, но всё так же спокойно, без вспышек или резких эффектов.

Значит, не показалось.

Я на секунду задумался, как на это вообще отреагируют местные. Серебряные татуировки, что проявлялись раньше, никого особо не пугали — косились, да, шептались, но открытого негатива не было. А вот эти… эти выглядели иначе. Более грубо. Более… по шамански. Ладно, это проблема будущего меня.

Я поднял правую руку к глазам и внимательно уставился на рисунок. Терракотовые линии складывались в знакомую, пусть и слегка искажённую, структуру. Я попытался «прочитать» руну так, как когда-то разбирал титанические символы — не буквами, а смыслами.

Так… вот это — камень. Твердь. Основа.

С этим всё ясно.

Дальше… разрушать. Бить. Дробить. Передавать инерцию.

— Ну конечно, — я тихо рассмеялся, не скрывая удовольствия.

Причём смеялся я не от пафоса или восторга, а от простого, почти бытового чувства: я понял. Разгадал. Собрал кусочки в цельную картину. А это в любой системе — половина успеха. Тем более если от этого, в перспективе, вполне может зависеть моя жизнь.

Это же шаманский бафф на оружие.

Камнедробитель. Камнекус. Rockbiter — как его ни назови.

— Так…, а ну где моё копьё?

Я поднял оружие, удобно перехватил древко и попытался повторить ощущение, направить отклик рун через себя — в копьё. Не толкнуть силой, а как бы дать земле пройти дальше, в металл и дерево.

Упс.

Ничего.

Руны отозвались — я это почувствовал. Тепло, тяжесть, отклик. Но само оружие осталось обычным. Ни утяжеления, ни вибрации, ни ощущения «каменной твёрдости».

— Ладно, — вслух сказал я, не особо расстроившись. — Значит, не сейчас.

Я убрал копьё и снова сосредоточился на теле. Если одна руна работает, значит, и остальные не просто так там нарисованы. Попробуем разобраться дальше.

Но тут меня ждало разочарование.

Я видел линии. Чувствовал, что они что-то означают. Но сколько ни пытался связать их в цельную конструкцию — не получалось. Будто в формуле не хватало пары знаков. Или в предложении — ключевого слова.

Руны выглядели… недописанными. Незавершёнными. Как чертёж, где оставили место под деталь, которую ещё предстоит изготовить.

— Ясно, — пробормотал я, откинувшись назад.

Вариантов тут было всего два. Либо мой текущий уровень… как бы это ни звучало… недостаточен для полной активации. Либо нужна ещё одна способность. Как мостик. Как связующий элемент, без которого дальше просто не пройти.

В любом случае — это не тупик.

Это понимание следующих шагов.

И поскольку изучать дальше мне пока нечего — значит пора на охоту. Крабы ждут.

Песок у кромки моря был влажным и холодным, а дальше — раскалённым, сыпучим, норовящим набиться в сапоги. Волны лениво накатывали на берег, шурша ракушками и обломками панцирей — следами чьей-то недавней охоты, удачной или не очень. Солёный воздух щипал ноздри, а солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы без жалости жарить спину.

Первый приливной краб показался у валуна, наполовину скрытого в воде. Здоровенная тварь, панцирь тёмный, блестящий, словно отполированный камень. Он щёлкал клешнями, лениво, но уверенно — хозяин этой полосы берега.

Я перехватил копьё, примерился и ударил.

Тцк.

Наконечник соскользнул, оставив на панцире лишь светлую царапину. Краб дёрнулся, зашипел, ударил клешнёй по древку, и в руку отдало неприятной вибрацией.

— Да ладно… — процедил я сквозь зубы.

Второй выпад был точнее, но результат почти тот же: удар пришёлся в стык пластин, однако панцирь поглотил силу, словно вязкая глина. Энергия ушла в никуда, мышцы неприятно заныли, будто я бил не по живому существу, а по валуну.

Краб, в отличие от меня, не уставал. Он пошёл в атаку, заставив отскочить назад, уворачиваясь от резкого удара клешни. Пришлось заходить сбоку, работать осторожно, выматывать. Победа пришла не сразу — с третьего удачного укола под основание ноги тварь дёрнулась и обмякла.

Я тяжело выдохнул и присел рядом, вскрывая панцирь ножом.

Пусто.

Ни железы, ни слизи — только плотное мясо и хитин.

Второй краб дался легче…, но ненамного. Панцирь всё так же гасил удары, будто издевался. Пара явных промахов, один неудачный выпад — и я уже чувствовал, как в руках появляется тяжесть, а дыхание сбивается от постоянных прыжков то в воде, то на песке. Победа была, но радости не принесла.

И снова — пусто.

Третий оказался самым злым. Он выскочил из воды резко, с плеском, заставив меня отступить почти по колено в море. Соль защипала рану на ноге — даже не заметил когда успел получить. Удар, ещё удар… панцирь треснул, но не там, где нужно. Пришлось добивать, рискуя подставиться под клешни.

Когда всё закончилось, я сидел на мокром песке, глядя на три мёртвых тела.

— Отлично, — хмыкнул я. — Просто отлично.

Ни одной железы.

Я поднялся, стряхнул песок, сжал копьё. Накопилось раздражение — не злость, а именно досада. Я мог лучше. Чувствовал это. Мне недоставало не силы мышц и не мастерства — чего-то другого.

Следующий краб был больше предыдущих. Не слишком старый, но массивный, панцирь местами зарос водорослями, словно дополнительной бронёй. Он стоял у самой кромки, уверенный в себе, как крепость.

Я сделал шаг вперёд — и вдруг понял, что думаю не о траектории удара.

Мысль сама собой скользнула к терракотовому лучу. Не целиком — лишь краем сознания. Не активация аспекта, не настройка. Мгновение. Желание, чтобы удар был не просто сильным, а правильным, усиленным.

Камень.

Твердь.

Дробить.

Руны на правой руке вспыхнули — едва заметно, словно под кожей на миг зажёгся тёплый уголёк. Не поток силы, не бафф — импульс, вложенный в самый момент удара.

Я ударил.

Копьё вошло в панцирь без сопротивления.

Не треск. Не скрежет. Просто — прошло, как сквозь гнилую доску. Наконечник пробил краба насквозь, пригвоздив его к песку. Тело дёрнулось один раз — и обмякло.

Я замер, не сразу веря в увиденное.

Медленно вытащил копьё. Края пробоины были ровными, словно панцирь не сломали, а просверлили. Камнедробитель будто сильно ослабил (шутка про "ослаблять" тут не к месту!) его прочность в месте удара. Изменений в самом оружии по прежнему не было.

— Вот значит как… — сказал я тихо.

Когда я вскрыл панцирь, внутри, среди влажных тканей, поблёскивала нужная железа.

Первая.

Я выпрямился, глядя на море, и невольно улыбнулся.

Похоже, «камнедробитель» не хотел быть постоянным баффом как в игре.

Он срабатывал в момент удара.

Глава 10

Первые удачные пробои панциря я решил не считать окончательным успехом. Слишком уж это было похоже на случайность, на удачно сложившиеся обстоятельства. А случайностям я не доверял — ни в прошлой жизни, ни в этой.

Я оттащил очередную тушу краба подальше от воды и сел на тёплый камень, уложив копьё поперёк колен. Море шумело ровно, почти убаюкивающе. Ветер шевелил прибрежные водоросли, песок шуршал под волнами. Идеальные условия для эксперимента.

— Ладно, — пробормотал я. — Давай разбираться.

Первое: никакого интерфейса.

Я специально не вызывал звезду. Ни мысленно, ни через дыхание, ни через попытку «нащупать» луч. Просто взял копьё, встал как обычно и попробовал ударить.

Удар вышел чистый. Точный. И… бесполезный.

Наконечник соскользнул по панцирю, оставив лишь царапину. Отдача прошла в плечо, неприятно, но уже привычно. Краб дёрнулся, заскрежетал клешнями.

Я добил его обычным способом, без всяких эффектов, и сделал пометку в голове.

Вывод:

Физическое действие само по себе — недостаточно. Даже если техника удара правильная.

Второй тест.

Я снова встал над очередным крабом, но теперь сознательно переключился внутрь. Не на интерфейс — на ощущение веса. На то, как стопы вдавливаются в песок. Как напряжение поднимается от ног вверх, через спину, плечо, руку.

Земля подо мной была твёрдой. Настоящей. Я не «просил» её. Просто признавал, что стою на ней.

Удар.

Эффекта не было.

Но… что‑то изменилось. Отдача ушла вниз, в ноги, а не в плечо. Вместо привычного отскока — странное ощущение опоры.

Краб всё ещё был жив, но теперь я был уверен — я на правильном пути.

Третий тест я решил провести медленно.

Я не торопился, не атаковал сразу.

Я ждал нужного состояния.

Сосредоточился не на цели, а на моменте перед ударом — на той самой доле секунды, когда движение ещё не началось, но решение уже принято. Когда всё тело собрано в одну точку.

И вот тогда я ощутил это.

Не вспышку.

Не поток энергии.

А плотность.

Будто воздух стал тяжелее. Будто сам мир слегка «осел» вокруг меня. Руны на правой руке едва заметно потеплели, без света, без сияния — просто ощущением, как от нагретого камня.

Я ударил.

Копьё вошло в панцирь краба без сопротивления. Не пробило — прошло. Сухо, чисто, как нож сквозь картонную коробку. Тело краба дёрнулось и обмякло.

Я замер, не веря собственным ощущениям.

— Вот ты какой…

Следующие полчаса я делал одно и то же.

Иногда получалось.

Иногда — нет.

И каждый раз я отслеживал различия.

Когда я думал о результате — эффект пропадал.

Когда пытался «включить» силу — ничего не происходило.

Когда ждал вспышки или отклика — пусто.

Но стоило мне:

— зафиксировать опору;

— собрать движение;

— и ударить в момент совпадения,

Земля отвечала.

К концу экспериментов у меня сложилась чёткая схема.

Камнедробитель — это не способность.

Это само состояние удара.

Не «до» и не «после».

Только в моменте.

Если описывать сухо, по пунктам, получилось так:

Контакт с опорой — стопы, баланс, устойчивость. Собранное движение — без рывка, без суеты. Намерение не «пробить», а передать вес. Удар — ровно тогда, когда всё совпало.

Если хоть один пункт выпадал — ничего не происходило.

Я усмехнулся, глядя на копьё, испачканное крабьей кровью.

— В теории всё понятно, — пробормотал я, — но теория мертва, без практики живой.

Интерфейс-звезда так и не появлялся. И, что самое важное, он больше не был нужен.

Аспект Земли не требовал вызова.

Он просто был со мной, пока я находился в нужном состоянии.

И это означало одну вещь.

Если я смогу довести это до автоматизма — следующий шаг будет уже не про копьё.

А про всё остальное.

Теперь с применением всё более-менее стало понятно. По крайней мере — как это делать.

А вот почему так получается — нет.

Я покрутил копьё в руках, глядя на обычный, ничем не примечательный наконечник. Камень он царапает плохо. Хитин крабов — пробивает с только с аспектом. Но ведь наконечник не менялся. Или всё-таки менялся?

Я отошёл от линии прибоя к камням, где берег поднимался и выходил на плотную породу. Выбрал выступ поудобнее, прикинул угол и без всяких настроек ударил копьём.

Металл звякнул.

Наконечник соскользнул, оставив неглубокую царапину.

Как и ожидалось.

Я вдохнул, выдохнул. Снова собрался. Нашёл опору, почувствовал тяжесть в ногах, позволил ей подняться вверх, не торопясь, без усилия.

Аспект.

Я ударил.

— Мама дорогая…

Наконечник вошёл в камень примерно на половину своей длины. Не отскочил, не отбил кусок — именно вошёл. От точки удара в обе стороны побежали тонкие, но чёткие трещины, сухо щёлкая, будто порода жаловалась.

Первой была паника.

— Чёрт… — выдохнул я. — Копьё…

В голове уже мелькнула мысль, как я буду объяснять Краг’ше, что остался без оружия, едва выйдя на охоту. Но дальнейшее удивление быстро вытеснило страх за сломанное копьё.

Наконечник, который минуту назад едва царапал камень, сейчас сидел в нём, как дюбель, загнанный выстрелом монтажного пистолета в бетон.

Я осторожно, постепенно наращивая усилие, потянул копьё на себя.

Оно вышло.

Тяжело.

С усилием.

С характерным тянущим ощущением, словно я вытаскивал его не из камня, а из плотной, вязкой глины, которая неохотно отпускала вложенный в неё предмет.

Я выдохнул только тогда, когда наконечник оказался у меня в руках.

Осмотрел.

Ни сколов.

Ни трещин.

Ни даже заусенец.

Металл выглядел так, будто ничего не произошло. Только стал сильнее блестеть словно его отполировали.

— Так значит… — медленно произнёс я. — Значит, дело не только в импульсе.

Я присел на камень и попытался разложить всё по полочкам.

Если бы дело было только в силе удара — наконечник должен был либо погнуться, либо сломаться. Но этого не случилось.

Вывод напрашивался сам собой.

В момент срабатывания аспекта не только усиливается удар. Уплотняется то, чем я бью.

Материал оружия словно на долю секунды становится… другим.

Я вновь ткнул остриём в камень. Да так и есть, на наконечнике стало явно видно место контакта с камнем.

Значит, аспект меняет материал. Делает его плотнее. Тяжелее. Твёрже.

Эту мысль требовалось проверить.

Я направился к ближайшей пальме. Толстый ствол, жёсткие волокна, не самый удачный объект даже для рубки топором. Обычно такой если и рубят — то долго и с матами.

Я размахнулся без аспекта.

Лезвие лишь надрезало кору, оставив рваную борозду.

Теперь — с аспектом.

Я снова собрался. Без суеты. Без ожиданий.

Удар.

Пальма оказалась перерублена с одного удара..

Не сломалась.

Не треснула.

Была именно срезана — чисто, с хрустом, словно по ней прошлись хорошим… даже не знаю чем так можно перерубить.

Ствол накренился и с глухим стуком рухнул на песок.

Я остался стоять, глядя на результат, а потом медленно опустился и сел прямо на свежий срез.

Сердце колотилось. Не от испуга — от осознания.

— Это уже… серьёзно, — пробормотал я.

Если аспект Земли может так менять контакт, если он влияет не только на меня, но и на предмет в моих руках…

Я поднял взгляд на копьё.

И впервые подумал не о том, как им бить, а о том, чего ещё оно может выдержать, если я продолжу идти этим путём.

Я ещё раз посмотрел на копьё, воткнутое в песок у моих ног. Обычное на вид оружие: древко, листообразный наконечник, никаких украшений, никаких рун. И всё же после увиденного на камнях и пальме оно уже не казалось простым куском металла на палке.

— Я назову тебя… Эскалибур, — вслух произнёс я, с некоторым торжеством.

В голове тут же всплыл образ меча в камне, легенды о королях и праве силы. Усмешка сама собой скользнула по губам.

— Да, — кивнул я самому себе. — Такая способность достойна имени. И оружие тоже.

К тому же имя легко выкрикнуть в момент удара. А в бою, как показывает практика, мозг охотно цепляется за ритм, за звук, за якорь.

Не откладывая идею в долгий ящик, я снова поднялся и принялся… экспериментировать.

Я тыкал копьём во всё подряд.

В камень.

В корни пальм.

В выброшенный на берег обломок древесины.

Каждый раз собираясь, включая аспект и во весь голос выкрикивая:

— ЭСКАЛИБУР!

Удар.

Хруст.

Трещины.

Очередной впечатляющий результат.

Но уже через несколько попыток я начал чувствовать, что что-то не так.

Во-первых, слово было длинным. Слишком. Пока язык выговаривал «эска-ли-бур», момент концентрации расползался. Удар запаздывал. Связка ломалась.

Во-вторых… это было смешно.

Я поймал себя на том, что больше думаю о том, как не сбиться на слогах, чем о самом действии.

— Эс… кали… бур… — пробормотал я, снова занося копьё. — Да ну тебя…

Я остановился, выдохнул и прислушался к ощущениям. Аспект Земли отзывался не на слово. Не на звук. Он отзывался на намерение, на короткий, резкий импульс.

Слово нужно было не для магии.

А для меня.

Я перебрал его в голове, обрезая лишнее.

Эска…

Кали…

Бур.

Вот оно.

Коротко.

Резко.

С ударом на конце.

Я усмехнулся и снова замахнулся копьём.

— БУР!

Удар вышел чище. Момент — точнее. Ощущение совпадения — полнее.

Камень треснул, будто его разорвало изнутри.

Я довольно хмыкнул.

— Значит, так и договоримся, — сказал я копью, словно оно могло меня услышать. — Ты будешь — Бур. А я… я пока привыкаю, как тебя правильно призвать.

И, что было особенно приятно, аспект Земли будто бы не возражал.

Не знаю, что именно меня на это побудило — любопытство или ощущение, что я нащупал нечто важное, — но я снова призвал интерфейс.

Мир вокруг слегка отступил, словно сделал шаг назад, и передо мной в воздухе вновь развернулась восьмиконечная звезда аспектов. Она висела спокойно, устойчиво, уже не расплываясь и не дрожа, как в первые разы. Лучи мерцали своими цветами, но взгляд сразу притянулся к одному — терракотовому.

Теперь он был не пустым.

На луче проступил глиф.

Простой и в то же время очень узнаваемый: клинок, вонзённый в камень. Без украшений, без лишних линий — только форма и смысл. Под пиктограммой медленно, будто из света, проявилось слово:

БУР

Я замер, разглядывая его.

— То есть… — пробормотал я, — ты это запомнил?

Не интерфейс.

Не система.

Аспект.

Я не «открыл способность», не получил кнопку и не выучил заклинание. Я нашёл способ проявления, дал ему имя — и Земля это приняла. Зафиксировала.

Я осторожно коснулся глифа вниманием.

В ответ пришло ощущение — не текст, не описание, а знание. Короткое и ёмкое, как удар:

Резонанс.

Опора.

Направленный импульс.

Никаких цифр урона.

Никакого времени восстановления.

Никакого расхода маны.

Только понимание: это не активируемая способность, а устоявшаяся форма проявления аспекта Земли через меня.

Я перевёл взгляд на копьё, потом снова на глиф.

— Значит, вот так это работает… — тихо сказал я.

Я не выбираю умения.

Я получаю их, проживая опыт.

И интерфейс лишь отмечает пройденный путь, как зарубку на древке: вот здесь ты научился этому.

Звезда медленно растворилась, оставив после себя ощущение устойчивости, как после хорошего удара, когда тело ещё помнит правильное движение.

Я сжал копьё покрепче и улыбнулся.

«Ладно, идём тренироваться на крабиках».

Я пошёл вдоль берега, медленно, внимательно вглядываясь в полосу прибоя. Там, где волны отступали, оставляя влажный песок и лужицы, чаще всего и появлялись крабы. Нужно было добыть ещё семь желёз — а это значило не меньше дюжины, а то и пятнадцати тварей. Отличная практика, если честно.

Впереди из воды выполз крупный краб. Не молодняк — ветеран. Одна клешня была вся в зазубринах, будто по ней не раз били хитином или оружием. Панцирь тоже хранил следы прошлых схваток: сколы, потемневшие трещины, неровные наплывы хитина. Наросшие водоросли.

Краб выбрался на сушу, резко развернулся в мою сторону и поднял клешни, принимая боевую стойку.

Я остановился.

Призвал аспект, земля отзывалась охотно, но… не хотелось. Шанс, что у такого старого краба сохранилась нужная мне железа, был невелик. А убивать просто потому, что могу — нет, это было не про меня. Чем-то этот краб вызывал у меня симпатию.

Я чуть расслабился, позволив аспекту угаснуть, и опёрся на копьё.

— Вот что я скажу, мон, — прокричал я, неожиданно вспомнив Киплинга и его «мы с тобой одной крови». — Мне не нужна твоя жизнь, а тебе не нужна драка со мной.

Краб замер.

Прошла секунда. Потом другая.

И — невероятно — клешни медленно опустились. Он всё ещё смотрел на меня, но в этом взгляде уже не было вызова. Скорее настороженность… и что-то ещё, почти разумное.

Я молча кивнул ему, закинул копьё на плечо и пошёл дальше вдоль берега, не оборачиваясь.

Когда я отошёл достаточно далеко, охота снова заглушило всё лишнее и личное. Но где-то внутри осталось странное, тёплое чувство. Словно повидался с дальним соседом с противоположного конца улицы.

Это ведь не только Земля круглая, мало ли что?

Я снова позволил аспекту Земли встать на место, с каждым разом получается легче. Просто принял его, как принимают вес собственного тела. Руны откликнулись мягким теплом.

Дальше всё пошло быстро.

Крабы появлялись один за другим, и каждый бой был короче предыдущего. Я уже не бил наугад и не проверял панцирь на прочность — я понимал, где и как ударить. Земля отзывалась в нужный момент, БУР срабатывал без выкрика, без лишних мыслей. Намерение — движение — результат.

За полчаса я набил приличную кучу туш и собрал нужные железы. В конце и вовсе позволил себе наглость — специально «съагрил» сразу двоих. Проверка, не больше.

Один пал почти сразу — точный укол в сочленение, импульс, и хитин лопнул, как старая скорлупа. Второго я, уже откровенно обнаглев от собственного могущества, зарубил широким рубящим ударом, вложив в него всё, что накопилось внутри. Краб отлетел в сторону, перевернулся и больше не шевелился.

Я выдохнул и только тогда понял, что улыбаюсь.

Половина дела со знахарем — сделана.

Я ополоснул копьё в море, стряхнул с него остатки песка и хитина и оглядел берег. Теперь очередь макрур. Учитывая, что мне нужно всего четверых, управиться должен быстро.

Я знал, где искать макрур. Эти твари предпочитали глубину — здоровенные, похожие на омаров панцирники, которые выходили на сушу только если преследовали свою добычу и были уверены, что та никуда не денется. Если же жертва ускользала — тут же возвращались в родную стихию.

Для меня они должны были стать не намного более опасным противником, чем крабы.

Я снял сапоги, отложил мешочек с уже добытыми железами подальше от кромки воды, проверил, как сидит промысловый нож на бедре. Копьё закрепил ремнём за спиной — что бы не мешало плыть. Сделав пару глубоких вдохов, я вошёл в воду и поплыл. Отплыв подальше от берега отвязал копьё и охота началась.

Первые три макруры-панцирника оправдали ожидания.

Макруры в отличие от крабов были существами откровенно агрессивными: стоило им уловить движение или запах, как они сами шли в атаку, не раздумывая. В воде рубить сложно — сопротивление съедает замах, — зато колоть удобно. Точное движение, толчок ногами, короткий импульс — и копьё входило между сегментами панциря.

Три схватки.

Три убитых макруры.

Три комплекта глаз аккуратно отправились в мешочек.

Я уже начал думать, что всё пройдёт так же гладко и дальше.

А потом случилось то, что обычно называется «и на старуху бывает проруха».

Четвёртым мне попался не обычный оливковый панцирник, а макрура-трещёт — сразу заметный по красноватому оттенку панциря. Я знал о них. Теоретически. В «том мире». Но те знания и опыт этого мира, как оказалось, всё же разные вещи.

На расслабоне я нырнул за своей целью… и внезапно сам оказался добычей.

Макрура-трещёт, помимо здоровенных клешней, имел ещё кое-что. И именно этим «кое-чем» он меня и приложил. Да так, что в один миг всё стало очень и очень плохо.

Охотился трещёт примерно так же, как земная креветка называемая рак-щелкун . Уловив движение, она выскакивает из укрытия, мгновенно сокращает дистанцию — и щёлкает клешнёй.

Процесс «выстрела» выглядит жутко даже в сухой теории:

1. Креветка смыкает клешню со скоростью до 20 м/с.

2. Вода между половинками клешни выдавливается и образует водную струю со скоростью около 30 м/с (примерно 100 км/ч).

3. Из-за высокой скорости падения давления ниже давления водяного пара возникает кавитация — образование пузырька пара.

4. Когда давление снова повышается, пузырь схлопывается, высвобождая энергию в виде мощной ударной волны.

Характеристики «выстрела»:

• акустическое давление — до 80 кПа на расстоянии 4 см от клешни;

• громкость — до 218 децибел (сопоставимо с ревом кашалота);

• температура в эпицентре схлопывания кавитационного пузыря — до 4700 °C;

• скорость кавитационного пузырька — до 97 км/ч.

Это у земной креветки размером пять-шесть сантиметров.

А теперь представьте тварь размером со взрослого тролля.

Макрура рванул вперёд — я даже не успел толком среагировать. Удар пришёлся не по телу напрямую, а немного мимо, не иначе духи Лоа заставили меня спешно нырнуть глубже… но эффект был такой, словно меня приложили каменной плитой.

Мир хлопнул в ладоши и:

Аспект Земли сорвало мгновенно — как если бы кто-то выдернул вилку из розетки. Всё тепло, вся опора исчезли. В голове вспыхнул белый шум, тело обмякло, и я понял, что не держу копьё.

Нокаут.

Я начал медленно тонуть, не контролируя ни рук, ни ног. Вода глухо давила со всех сторон. Сквозь мутную пелену я видел, как руны на теле вспыхнули разом — ярко, хаотично, словно перегруженная система.

Как новогодняя ёлка.

И где-то на грани угасающего сознания мелькнула мысль — если сейчас не произойдёт что-то ещё, это будет мой последний эксперимент.

«Это была славная охота» — последнее что я успел подумать.

Глава 11

Я висел в толще воды, тело обмякшее, как тряпичная кукла, которую бросили в море. Всё вокруг стало глухим, медленным, далёким. Белый шум в голове угасал, оставляя только тяжёлую тишину и давление воды на грудь, на уши, на виски.

Лёгкие горели. Не острой болью — глубокой, тлеющей, как угли под пеплом. Я знал это ощущение из прошлой жизни: тесты в барокамере, тренировки перед оцифровкой, когда проверяли, сколько человек может выдержать без воздуха. Там были цифры, секунды, протоколы. Здесь — только тело и вода.

Я не паниковал. Просто наблюдал.

Первое, что я понял: я умею задерживать дыхание. Надолго. Гораздо дольше, чем положено человеку. Или даже троллю. Лёгкие не требовали воздуха немедленно, не бились в истерике. Они просто ждали. Терпеливо. Как земля ждёт дождя.

Второе — меня не сожрут.

Макрура-трещёт висела в двух метрах ниже, огромная, красноватая, клешни чуть приоткрыты, будто в задумчивости. Я видел её ясно сквозь мутную взвесь: панцирь блестел, глаза — чёрные бусины — смотрели на меня без злобы. Без интереса. Она ударила. Сильно. Точно. Я потерял аспект, потерял копьё, потерял сознание на короткое время. Но теперь, когда я висел неподвижно, медленно тонул, она не добивала.

Просто смотрела.

Потом медленно развернулась и уплыла — мощные удары хвоста подняли облако песка. Ушла по своим макруровым делам, оставив меня одного в толще воды.

Я почувствовал это кожей, костями, рунами: я не добыча. Не еда. Не угроза. Для него я был странной, сломанной вещью, которая перестала двигаться и больше не вызывала охотничьего отклика.

Не настоящий тролль. Не настоящая жертва. Титанические руны на миг вспыхнули под кожей — слабо, хаотично, как новогодняя гирлянда при коротком замыкании. Может, они и отпугнули. Может, Скверна внутри. Может, просто удача.

Тело начало тонуть медленнее — ноги коснулись дна, песок мягко принял вес. Я не шевелился. Не сразу. Просто лежал на спине, глядя вверх, где солнце дробилось в волнах золотыми осколками.

Воздух всё ещё не требовался. Лёгкие молчали. Сердце билось ровно, медленно.

Я понял: это не случайность. Это часть меня. Новая часть.

Макрура уплыла. Я остался жив.

И теперь знал наверняка две вещи.

Первое — я могу долго находиться под водой. Очень долго.

Второе — этот мир чувствует, что я чужой. И иногда это спасает. Не настоящий тролль, — запоздало сложилась мысль.

Я медленно встал. Осторожно подгребая руками. Копьё лежало рядом на дне — подхватил. Мешок с глазами всё ещё на поясе.

Пора всплывать, пока нет новой опасности. Когда голова вышла на поверхность, сделал глубокий вдох. Солёный воздух заполнил лёгкие — наконец-то.

Я поплыл к берегу.

Охота продолжается.

Но теперь я выяснил: игра и жизнь имеют отличия, иногда смертельные.

Приятно лежать на горячем песке, раскинув руки и ноги, будто хотешь обнять всю эту красную землю Дуротара. Солнце жгло кожу на груди и лице, это была приятная жара. Вода стекала с волос, с тела, оставляя солёные дорожки, которые быстро высыхали под солнцем. Лёгкие всё ещё помнили ту странную тишину под водой — когда воздуха не требовалось, когда время тянулось, как густой мёд.

Мешок на поясе отяжелел — три комплекта глаз макрур внутри, холодные, склизкие. Ещё один нужен. Но не сейчас.

Я сел, чувствуя, как песок сыплется с плеч, с волос. Нога саднила от старой царапины краба, но боль была далёкой, приглушённой. Тело восстанавливалось — медленно, но верно. Руны помогали. Земля помогала.

Водных процедур мне пока достаточно. Холод моря всё ещё стоял в костях, в мышцах. Ещё одна макрура подождёт — добью в конце, когда вернусь к воде. А сейчас...

Сейчас — тигры.

Я встал, потянулся — спина хрустнула приятно, мышцы отозвались благодарно. Припрятал мешок с глазами макрур рядом с железами крабов. Обулся. Копьё лежало рядом, древко нагрелось от солнца. Подхватил его. Сходил ополоснул лицо от песка морской водой из ладони — солёная, горькая.

Джунгли Островов Эха переходили в скалы и редкие кусты — там, дальше от берега, водились дуротарские тигры. Крупные, полосатые, с клыками как кинжалы. Быстрые. Злые. Но я помнил их повадки — из памяти старой игры, из лора. Оставалось надеяться, что тигры — просто тигры и такого сюрприза как от трещёта я от них не получу.

Руны теплились ровно — терракотовый импульс готов. Земля под ногами отзывалась твёрже, увереннее.

Я зашагал вглубь острова. Песок сменился сухой, потрескавшейся землёй. Ветер принёс запах пыли, сухой травы и чего-то ещё, что мне было не знакомо.

Охота продолжалась.

Я шёл проверять себя на суше.

Первого тигра я застал за поеданием добычи.

Он лежал в тени каменного выступа, мощный, полосатый, с вытянутой вперёд шеей, и сосредоточенно рвал что-то невидимое моему глазу. Чавкал, урчал, время от времени дёргал головой, будто отрывал особенно упрямый кусок.

Забавный выверт этого мира. Тигры есть. Крупные, злые, идеальные для охоты. А добычи для них — никакой. Ни оленей, ни зебр, ни кабанчиков, которых они могли бы гонять по острову. Будто кто-то забыл завезти травоядных, а хищников оставил — для атмосферы. Или для таких, как я, кому нужны шкуры, клыки, когти.

Итог — иногда встречается тигр, который что-то жрёт. И всё. Экосистема уровня «верь на слово».

Я хмыкнул, присев за валуном и наблюдая. На острове, кроме тигров, из более-менее живого и мясистого водились только рапторы — так называемые «криволапые кнутохвосты». Юркие, злобные, с серповидными когтями и хвостами, которыми могут хлестнуть так, что кости треснут.

И это, прямо скажем, та ещё добыча. Там ещё большой вопрос, кто кого сожрёт. Тигр — кнутохвоста, или кнутохвост — тигра…

Этот конкретный тигр, судя по расслабленной позе и приглушённому урчанию, чувствовал себя хозяином положения. Внимание целиком на «добыче». Хвост медленно подёргивался, выдавая довольство и лёгкую настороженность — совсем чуть-чуть, на уровне инстинкта.

У меня под ногой хрустнула ветка. Тигр поднял голову. Жёлтые глаза встретились с моими. Он не рычал. Не нападал. Просто смотрел — оценивал. Я стоял неподвижно, копьё в руке, руны на коже теплились тихо, готовые.

Тигр фыркнул — коротко, презрительно — и вернулся к своей невидимой трапезе. Хруст продолжился. Он решил, что я не стою внимания. Пока.

Обошёл его по широкой дуге. Я не искал драки с этим зверем, пусть поест. Мне нужны были другие — те, что заняты не едой, а охотой.

Неожиданно вспомнился Краг’ша.

Как он стоял в своей хижине, размахивая трёхпалым кулаком и крыл на оркском матерном всех своих поставщиков шкур разом — живых, мёртвых и ещё не рождённых. С таким чувством, с такой болью, будто каждая испорченная шкура была его личной утратой.

Я посмотрел на тигра снова — широкая спина, мощные плечи, плотная, ровная шкура без проплешин и шрамов. Такая шкура стоит денег. Уважения. Хорошей работы кожевника.

А я что?

Пробью его насквозь, как краба.

БУР — и привет, аккуратная сквозная дырка размером с мою совесть.

Краг’ша меня за это… и ведь будет прав.

Ну, как минимум перестанет наливать самогон.

Я поморщился.

— И что делать, мон? — пробормотал я себе под нос.

Как мне и рыбку съесть, и на ёлку влезть?

С одной стороны — задача. Шкуры нужны целыми.

С другой — аспект Земли, который совсем не про «аккуратно» и «по краешку».

С третьей… мне, если честно, было жалко убивать этих кошек.

Красивые они. Настоящие. Не скриптовые мешки с лутом.

Мне стало их жалко.

Не сентиментально, не как в старых фильмах про животных. Просто… жалко. Он здесь хозяин. Я — чужак. Убить его ради шкуры, которую всё равно подпорчу?

Мысль пришла неожиданно и оттого показалась особенно наглой.

А что если… живыми?

Не убивать.

Поймать.

У меня есть верёвки — добротные, из тех, что Краг’ша дал. Копьё можно использовать как древко для петли. Импульс земли — не только для разрушения. Может, для оглушения? Для фиксации в почве? Я почувствовал, как руны отозвались на мысль — тепло прокатилось по руке, будто земля под ногами одобрительно кивнула.

Я представил себе лицо Краг’ши, если я притащу в деревню живого дуротарского тигра. Потом второго. Потом ещё парочку.

Представил, как эти полосатые бестии сидят связанные, рычат, бьют хвостами по песку. Представил кожевника, который сначала орёт, потом замирает, потом молча начинает что-то прикидывать в голове.

И вдруг понял, что обдумываю это всерьёз.

Не как шутку.

Не как фантазию.

Как рабочий план.

— Так… — тихо сказал я, медленно отступая в тень. — Значит, охота без убийства.

Вот только один маленький нюанс.

Я — тролль с копьём, аспектом Земли и наработанным умением пробивать панцирь краба, что же говорить о «мягком» тигре.

Я усмехнулся. Тем интереснее.

Ну по сути, — продолжал я размышлять, крадучись вдоль кромки зарослей, — схема вполне рабочая. Накидываем петлю.

Оглушаем.

Связываем.

И так четыре раза.

Чего проще?

Я скептично хмыкнул. Когда в голове всё получается с первого раза — это всегда подозрительно.

«Вот бы их ещё как-нибудь замедлить…» — мелькнула шальная мысль.

И в тот же миг внутри что-то шевельнулось.

Не резко, не опасно — скорее, как отклик. Будто земля под ногами лениво повернулась с боку на бок, прислушиваясь. А следом я ощутил знакомое тёплое давление аспекта. Земля ответила.

Я опустил взгляд.

На внутренней стороне левой ноги, чуть выше щиколотки, проступили руны. Терракотовые, чёткие знаки, словно выжженные изнутри. Хорошо, что штаны короткие — иначе мог бы и не заметить.

Присел, разглядывая.

— Так… — пробормотал я, водя пальцем вдоль линий. — Оковы. Земля. Сдерживание… замедление.

Сюрприз.

Это же… тотем оков земли. Шаманский. Замедляет всех вокруг себя.

Вот только тотема у меня нет. И ставить мне его не из чего.

— Ладно, — вздохнул я. — Значит, будем разбираться.

Я вызвал интерфейс.

Звезда проявилась почти сразу, лучи спокойно вращались, ожидая. На терракотовом луче, рядом с уже знакомым глифом «БУР», появился новый. Чёткая пиктограмма: переплетённые линии, будто ноги, опутанные каменными лентами.

«ОКОВЫ ЗЕМЛИ».

— Отлично, — кивнул я сам себе. — А теперь как тебя включать?

Я попытался мысленно связать луч со знаком, а затем — с рунами на ноге.

Ничего.

Ни отклика, ни тепла, ни ощущения давления. Пусто.

Хм.

Я нахмурился.

С копьём всё срабатывало в момент действия. Удар, импульс, намерение — и аспект отзывался. Значит, и здесь нужно не просто хотеть, а сделать что-то телом.

Но что?

Я замер, перебирая в памяти всё, что знал. И вдруг всплыло.

Боевой топот (War Stomp).

Расовая способность тауренов. Удар копытами в землю.

— А почему бы и нет? — усмехнулся я.

Я встал ровно, чуть согнул колени. Сосредоточился.

Аспект.

Глиф.

Руны.

И — топнул.

Со всей силы.

Земля глухо бухнула под ногами, будто откликнулась на вызов. От места удара разошлась волна — невидимая, но ощутимая. На красной почве проступил знак: круг с угловатыми рунами по краю, терракотовый, матовый. Он пульсировал пару секунд и угас, оставив только лёгкое возмущение в воздухе.

— Замечательно, — протянул я. — Вот с этим уже можно работать.

Я подождал пару секунд, прислушиваясь к ощущениям. Аспект был стабилен. Руны слегка тянули, как после хорошей нагрузки, но без боли.

Теперь — проверка.

Я развернулся в сторону берега. Там, в полосе прибоя, как раз копошились крабы — идеальные подопытные. Не жалко, не особо опасно, и результат видно сразу.

— Извините, парни, — пробормотал я, направляясь к воде. — Наука требует жертв.

Я бегал по влажному песку у кромки прибоя, чувствуя, как солнце жжёт плечи и спину, а солёный ветер холодит пот на коже. Волны лениво накатывали на ноги, отступали, оставляя пену и мелкие ракушки. Крабы сновали повсюду — мелкие и покрупнее, клешни щёлкали, глаза на стебельках поворачивались ко мне с настороженным интересом.

Я не убивал. Просто бегал. Бил крабов копьём без применения аспекта, чтобы привлечь внимание. Три-четыре краба тут же рванули ко мне, поднимая брызги. Я отступал медленно, давая им подойти ближе. Когда первый оказался в восьми шагах — топнул.

Земля дрогнула глухо, ощутимо. От ноги разошлась волна — невидимая, но ощутимая в костях. Знак проступил на песке: терракотовый круг с рунами по краю, пульсирующий пару секунд. И крабы… замедлились.

Не остановились. Двигались, но тяжело, вязко, как в густом сиропе. Клешни поднимались медленно, ноги скребли песок с усилием. Пять штук — ровно пять, ближайшие. Те, что были дальше восьми метров, продолжали нестится в обычном темпе.

Я усмехнулся про себя. Всё как в оригинале. Радиус восемь метров. До пяти целей.

Отступил ещё, подождал, пока эффект угас — знак на песке исчез, крабы снова стали шустрыми. Повторил. Топнул сильнее — эффект тот же. Топнул слабее — тоже. Радиус и количество не менялись. Стабильно.

Потом — петли.

Я достал верёвку из мешка — добротную, толстую, которую Краг’ша дал для трофеев. Сделал простую петлю на конце. Подманил очередного краба — крупного, злобного. Топнул. Замедление легло ровно.

Шаг вперёд. Петля на клешню — медленно, но точно. Краб пытался щёлкнуть, но движение вышло вялым, как в замедленной съёмке. Верёвка затянулась. Я потянул — он заскрёб песок, но без прежней силы. Связал вторую клешню. Оттащил в сторону, оставил лежать на панцире — беспомощного, но живого.

Повторил ещё два раза. Легко. Чисто.

Я сел на сухой песок выше кромки воды, чувствуя, как сердце бьётся ровно, а руны на левой ноге теплеют удовлетворённо. Пот стекал по спине, но усталости не было это жара.

План обрёл реальность.

Тигры крупнее. Сильнее. Но принцип тот же: топнуть — замедлить — петля — связать. Четыре раза. Без крови. Без дыр в шкуре. Краг’ша будет доволен. А я… я не убью красивых кошек, надеюсь зачтётся.

Встал, отряхнул песок с ног, обулся. Копьё в руку. Верёвки на плечо.

Пора возвращаться вглубь острова.

Тигры ждали. И теперь я шёл к ним не как охотник, а как ловец.

Тигры — существа территориальные. Если не шуметь и не устраивать бойню, они не сбегаются всей стаей. Каждый держится своего участка, своей охоты, своего куска суши. Это играло мне на руку.

Первый тигр появился неожиданно — выскочил из-за скалы, огромный самец, полосы чёткие, мускулы перекатывались под шкурой. Он рыкнул тихо, оценивающе, жёлтые глаза зафиксировались на мне.

Я не отступил. Сделал шаг вперёд — медленно, без угрозы. Тигр рванул.

Топнул.

Земля дрогнула глухо, отчётливо. Знак проступил под ногой — терракотовый круг с рунами. Волна разошлась. Тигр замедлился на полшаге — движения стали тяжёлыми, вязкими, как в густой глине. Он зарычал, но звук вышел растянутым, медленным.

Петля полетела — верёвка легла на шею точно, затянулась. Я потянул — тигр сопротивлялся, но без прежней силы. Оглушил древком копья по загривку — не сильно, чтобы не убить. Он обмяк. Связал лапы — крепко, но без перетяжки. Первый.

Тело отозвалось теплом — руны на ноге угасли медленно, удовлетворённо. Я взвалил тигра на плечо — тяжёлый, горячий, шкура пахла пылью и зверем. Понёс к берегу. Песок хрустел под ногами, пот стекал по спине.

Второй тигр — самка, поменьше, но злее. Подкралась сзади, я услышал по шороху травы. Топнул заранее — замедление легло ровно. Петля на лапу, тяну — она царапнула когтями, но медленно, я увернулся. Оглушил. Связал. Взвалил на второе плечо — теперь два, вес давил, мышцы горели, но земля под ногами отзывалась, помогая держать равновесие. Тащил из последних сил.

К берегу. Снёс обоих на влажный песок выше кромки воды, уложил рядом — живые, дышат ровно, глаза полуприкрыты.

Третий — молодой, быстрый. Выскочил из кустов сбоку, когда я возвращался. Топнул — замедлил. Петля на хвост — потянул, он развернулся, но вяло. Оглушил. Связал. Третий на спину — теперь трое, спина ныла, дыхание сбилось, но руны теплились, давая силы.

К берегу. Уложил рядом с первыми. Три груды полосатых тел на песке — красивые, живые.

Четвёртый — самый крупный. Ждал в тени скалы, рычал тихо, предупреждающе. Я подошёл ближе — он рванул. Топнул сильно — волна разошлась шире. Замедлил. Петля на шею. Тяну — он упирается, мышцы напряжены, но медленно. Оглушил точнее — по виску древком. Связал крепче — этот мог проснуться злым.

Взвалил на плечо — вес придавил, ноги подкосились на миг, но земля под ногами дрогнула в ответ, помогая. Понёс. Пот лил градом, дыхание тяжёлое, мышцы горели огнём. Но дошёл.

К берегу. Снёс четвёртого. Уложил рядом с остальными — четыре тигра на песке, связанные, живые, дышат ровно.

Я сел рядом, чувствуя, как песок холодит спину, а волны плескаются у ног. Солнце клонилось к западу — время близилось к вечеру. Краг’ша должен скоро приплыть — я сказал ему: когда солнце скроется за той скалой, что похожа на клык к западу от Сен’джин.

Посмотрел на тигров — красивые. Живые. Шкуры целые.

Я сидел, смотрел на море и улыбался. План сработал.

Теперь добудем макруру и ждём лодку.

Глава 12

Когда солнце начало клониться к закату я понял — время почти вышло. Свет стал мягче, тени вытянулись, а море из синего превратилось в тёмную медь с золотыми прожилками.

И вскоре в проливе показались лодки.

Сначала — две тени на воде. Потом провялились силуэты, знакомые, ожидаемые. В первой лодке, сидя на корме и лениво работая веслом, сидел Краг’ша. Его широкая спина и характерная осанка не оставляли сомнений. Во второй — Зьол’нир, сухой, жилистый, со шрамом на лбу, который даже издали был заметен — свет заката подчёркивал его, будто специально.

— Ну наконец-то… — пробормотал я, поднимаясь.

— Ты как? Цел мон?

Я не ответил.

Краг’ша причалил первым. Его взгляд сразу зацепился за берег — за связанные туши, аккуратно уложенные в тени пальм.

Он замер. Поскрёб подбородок, о чём-то размышляя.

Потом медленно поднялся, сделал пару шагов по воде и вышел на песок. Молча. Без привычного уже бурчания.

Подошёл к первому тигру. Присел. Провёл ладонью по шкуре — аккуратно, почти нежно, как мастер, который знает цену материалу. Тигр недовольно дёрнулся и злобно рыкнул на кожевника. Другие тигры тоже заволновались. Вечер наполнился порыкиванием связанных хищников.

— …живые, — тихо спросил он.

Это было странно, он, что не верил своим глазам?

— Все четверо, — кивнул я. — Ни одной лишней дыры. Превосходные шкуры, но убивать будешь сам. Без обид.

Краг’ша глубоко выдохнул. Потом сел прямо на песок, глядя на тигров, и неожиданно рассмеялся — коротко, хрипло, похлопывая себя по ляжкам.

— Вот жеж… песчаную акулу тебе на удочку поймать — выругался он, но без злости. — Старый я, мон. Совсем старый. Думал, что такие шутки уже не увижу.

Зьол’нир тем временем тоже причалил. Он не спешил подходить — сначала внимательно осмотрел берег, следы, на песке. Взгляд задержался на различимых в закатных лучах мёртвых крабах.

— Как ты их убивал, — заинтересовался он, — у них всех проломлены панцири. — скорее утверждая, чем спрашивая.

Краг`ша услышав замечание старейшины тоже заинтересовался мёртвыми крабами, он поднялся и пошёл осмотреть видимые повреждения на панцирях.

— Нет. Я не понимаю как ты это сделал, — старый шаман недоумевая качал головой ворочая панцири.

— Убивал копьём, чем же ещё? Может у них от проклятых адептов с их магией, болезнь какая или порча. Вот и потеряли прочность. — я по максимуму придал беспечности своему ответу. Мне не нужен лишний интерес к своим способностям.

Старый тролль кивнул, словно услышал именно тот ответ, которого ожидал.

Зьол’нир ещё раз внимательно осмотрел крабов, перевернул один панцирь ногой, постучал по треснувшему краю костяшками пальцев. Поковырял ножом.

— Хм, — протянул он. — Может и правда… порча. Или остатки скверны. Эти адепты много чего в море выбрасывали, пока Залазан тут хозяйничал.

Он выпрямился и посмотрел на меня уже без прежнего напряжения — как на охотника, а не на опасную загадку.

— Вода и земля долго помнят такие вещи, — добавил он буднично. — Панцирь крепкий, но если изнутри гниль — трескается, как старая тыква.

Краг’ша кивнул, поддерживая.

— Я такие шкуры тоже видел, — проворчал он. — С виду целая, а в работе — дрянь. Рвётся, будто пересохла. Значит, не ты один тут чудеса творишь.

Он ещё раз оглянулся на тигров и уже совсем другим тоном добавил:

— А вот это… — он снова присел возле связанной туши, — это работа чистая.

— Аккуратная, ни одной раны. Лучшие охотники и то не всегда так смогут. Втроём — да. Но в одиночку… четырёх тигров.

Тигр дёрнулся, рыкнул, но путы держали. Краг’ша усмехнулся.

— Ладно, мон. Слово есть слово. Шкуры я сам возьму, как договаривались. А жилет твой — считай, ты за него расплатился с процентами.

Зьол’нир тем временем уже отвязывал лодку.

— Не простой ты тролль, Чужак, — произнёс он, не оборачиваясь. В голосе не было злобы, но сомнение звучало отчётливо. — Странный.

Он дёрнул верёвку, отталкиваясь от берега.

— С глазами и железами нужно поспешить к Варн`ге, — бросил он через плечо. — Проверит, что там за добыча. Если всё как надо — считай, помог деревне. Запрыгивай в лодку.

Старейшина взялся за борт намереваясь столкнуть лодку в воду.

— А ну постой! — спохватился Краг’ша. — Я тебя зачем с собой брал? На свидание? Не поможешь с тиграми — я тебя на совете деревни с дерьмом смешаю!

Зьол’нир медленно повернул голову. Улыбка была холодной.

— Плевать мне на тебя, старый склочник, — ответил он спокойно. — Шкуры — твоё личное дело. Таскай сам.

Даже мне, стороннему наблюдателю, было видно: между этими двумя — застарелая обида. И совсем мне не понравилось, как быстро разговор свернул в эту сторону. Но если уж честно — симпатия моя была на стороне Краг’ши. И не потому, что он когда-то угощал меня гоблинским самогоном.

— «Порченая шкура» всегда сам по себе — «проваливайте», — передразнил Зьол’нир. — Так ты обычно всем отвечаешь? С какой стати мне тебе помогать?

Вот тут мне стало по-настоящему тревожно. Вспомнились слова Зари’ки о судьбе тех, кто называет Краг’шу «Порченой шкурой».

— Говорят, ты всегда был тупой, — ответил Краг`ша, словно нарочно повышая ставку. — А после того, как заработал прозвище «Битый лоб» в той заварушке, которую ты по своей дурости хвастливо называешь битвой, так и вовсе мозги потерял.

К моему удивлению, Краг’ша оставался спокойным. Словно к чему-то готовился. А вот Зьол’нир на «Битый лоб» обиделся — глаза сузились, пальцы крепче сжали весло.

И тут я понял: он провоцирует. Намерено. Остров. Сумерки. Место, где ещё может скрываться опасность. Случись что — и, как говорится, кто выживет, тот и будет прав, когда припрут.

А то, что я остался жив и даже не ранен, явно нарушило чей-то расчёт. Старейшина не знал о моей договорённости с кожевником — и теперь был вынужден действовать экспромтом.

Я внимательно следил за Зьол’ниром. Да, он в лодке. Но уплывать не спешит. Почему?

— Завтра я вызову тебя в круг и убью, — глухо, уверенно произнёс Краг’ша.

— Завтра тебя изгонят из Дуротара, — так же спокойно ответил Зьол’нир. — В твоих вещах найдут фиал со скверной. Я разоблачил твою связь с Атал’ай.

— Тогда я убью тебя сейчас! — зарычал Краг’ша и бросился в воду.

Я дёрнулся было вперёд желая вмешаться, но в этот миг мир вокруг дрогнул.

Песок под ногами потемнел. Воздух стал тяжёлым, вязким.

Запах крови, болотной тины и гниющих трав ударил в нос.

Перед глазами вспыхнуло видение.

Каменные зиккураты, утопающие в зелёном пламени.

Тролли Атал’ай — в масках из костей, с вырезанными рунами на коже.

Они плясали вокруг алтаря, залитого свежей кровью, а над ними возвышалась тень — не тёмная форма, а намеренное зло, голодное и древнее.

Я увидел, как брат поднимает нож на брата.

Как кровь льётся не из ненависти, а по договору.

Как духи отворачиваются, потому что их звали — но не слушали.

И поверх всего этого — шёпот Лоа, тихий, но неумолимый:

«Не здесь. Не сейчас. Эта кровь — не твоя.»

Видение оборвалось так же резко, как началось.

Я стоял по колено в воде, сердце колотилось, а Краг’ша замер в шаге от лодки. Зьол’нир тоже не двигался.

Секунда.

Другая.

И я понял — если сейчас что-то произойдёт, это уже будет не спор. Это будет жертва. Возмездие.

И Лоа за всем наблюдают.

Краг’ша рванулся первым.

Без крика. Без угроз. Просто шагнул вперёд и ударил — резко, снизу, ножом кожевника, тем самым, которым обычно срезают шкуру с ещё тёплой туши.

Зьол’нир, отреагировал мгновенно. Не отступил — сместился в сторону, пропуская удар вдоль рёбер. Лезвие вспороло кожу, но не глубоко.

— Поздно, «Порченая шкура», — прохрипел он и ответил.

Его клинок был тонким, ритуальным, с насечками у основания. Он вошёл под ключицу Краг’ши — не смертельно. Точно. Рассчитанно. Чтобы лишить силы в руке.

Краг’ша зарычал. В этом рыке было всё — годы презрения, насмешек, одиночества. Он бил снова и снова, грубо, без изящества, но с такой силой, что Зьол’нир вынужден был пятиться.

Один удар прошёл вскользь. Второй — рассёк плечо старейшины. Третий — достал.

Нож Краг’ши вошёл Зьол’ниру в бок, под рёбра. Я услышал глухой хруст — словно лезвие упёрлось во что-то твёрдое, а потом прошло дальше.

Зьол’нир застонал, но устоял.

Он шагнул вперёд — навстречу. И, используя сближение, вогнал клинок Краг’ше в другое плечо, глубоко, до самой рукояти. Потом провернул.

Краг’ша охнул. Воздух вышел из него разом.

Но он не отпустил. Руки его больше не слушались. Но он пытался ударить Зьол’нира в горло клыками.

Схватив Краг’шу за грудь, Зьол’нир притянул его к себе и ударил лбом — тяжело, с размаху. Тем самым лбом, за который старейшину и прозвали Битым.

Хруст был отчётливым.

Краг’шу пошатнулся. И тогда Зьол’нир, уже захлёбываясь кровью, ударил в последний раз — в горло. Не ножом. Кулаком. Краг’ша сделал шаг назад. Второй. И упал на спину в полосе прибоя..

Волна накрыла его ноги.

Старейшина рухнул на колено.

Зьол’нир стоял, опираясь на колено. Потом ноги его подогнулись, и он осел на песок. Больше не делая попыток подниматься.

Я подбежал намереваясь помочь.

— Не здесь… — прохрипел он. — Вынеси… на берег.

Я подхватил его под плечи. Он оказался удивительно лёгким. Мы добрались до пальм.

Я уложил его, прислонив к стволу.

Зьол’нир закашлялся, сплюнул кровь и посмотрел туда, где в воде лежало тело Краг’ши.

— «Порченая шкура»… — выдохнул он. — Не должен был умереть в круге. По закону. Духи бы не приняли. Нужно что бы напал сам.

Он перевёл взгляд на меня. Глаза помутнели, но в глубине взгляда была пугающая ясность — такая бывает у тех, кто уже слышит духов.

— Ты видел, — сказал он уверено, не спрашивая. — Атал’ай. Кровь. Алтари. Жертвы.

Его пальцы впились мне в руку.

— Слушай. Краг’ша ещё жив. Между мирами. Лоа держат его, — кивнул на тело. — Пока держат.

Он поднял дрожащую руку и указал на Эхо‑острова. Видно как тяжело ему было говорить.

— Неси его на алтарь. Быстро. Пока дух не ушёл. — Там пролей его кровь на камни. Пусть Лоа решат, чей он теперь.

Он закрыл глаза.

— Это старый путь. Простой. — Кровь на камне — и слово. Он прошептал:

«Лоа, заберите чужое. Оставьте своё».

Он отпустил мою руку.

— Иди. Пока он ещё дышит. Нужно разорвать связь с Хаккаром. Иначе я убил его зря.

Я поднял Краг’шу на руки. Он был тяжёлым, как мокрая шкура зверя, но тело ещё хранило тепло — слабое, ускользающее, как тепло умирающего костра.

Вода стекала с его волос и рук, смешиваясь с кровью оставляла за нами тёмный след. Каждый шаг по мелководью отдавался глухим эхом в камнях — будто сами острова слушали.

Когда я ступил на песок, ветер стих. Пальмы замерли. Даже цикады умолкли.

Лоа ждали.

Алтарь стоял в центре острова — круглый камень, покрытый мхом и старыми резами. Когда я приблизился, руны на нём едва заметно вспыхнули, словно узнали того, кого я нёс.

Я уложил Краг’шу на камень. Лицом к небу. Глаза его были закрыты, но веки дрожали — будто он видел что‑то за гранью.

Его грудь едва заметно поднималась. Он был жив. Но ненадолго.

Я сделал всё, как велел Зьол’нир.

Я взял его руку, сжал пальцы, чтобы кровь пошла. Провёл ножом по ладони — неглубоко, но достаточно.

Капля крови упала на камень.

Камень ответил.

Не звуком — ощущением. Будто под ним что‑то древнее шевельнулось, просыпаясь, недовольно ворча, что его потревожили.

Руны вспыхнули ярче.

Я положил ладонь на грудь Краг’ши — чтобы Лоа знали, что он не один — и произнёс:

«Лоа, заберите чужое. Оставьте своё».

Слова ушли в воздух, как дым. И туман вокруг алтаря начал сгущаться.

Сначала я услышал шёпот. Не голос — множество голосов, как шелест листвы, как плеск воды, как шуршание песка.

Потом — тень.

Она не имела формы, но имела присутствие. Тяжёлое. Старое. Сильное.

Камень под Краг’шей нагрелся, будто под ним разожгли огонь.

Его грудь дрогнула.

Один раз.

Туман над алтарём закрутился в спираль, и воздух стал густым, как перед грозой.

И тогда я услышал:

«Он ещё не ушёл. Но путь его не с тобой. Мы решим».

Краг’ша дёрнулся. Грудь поднялась второй раз — глубже, болезненнее. Пальцы его дрогнули, будто он пытался ухватиться за край камня.

Туман рванулся вверх, как будто что‑то вырвалось из его тела.

И наступила тишина.

Туман, взметнувшийся над алтарём, рассеялся так же внезапно, как появился. Воздух стал тяжёлым, влажным, будто перед грозой. Камень под Краг’шей ещё хранил тепло — не огонь, а жаркое дыхание чего‑то древнего.

Я стоял, не двигаясь. Лоа не любят лишних движений. Лоа любят тишину.

Краг’ша лежал неподвижно. Грудь его поднялась — один раз. Потом — второй. И снова тишина.

Я уже не знал, что это значит. Приняли? Отвергли? Забрали? Вернули?

И тогда камень под ним дрогнул.

Не сильно — как будто кто‑то снизу толкнул его ладонью. Руны вспыхнули коротко, как вспышка молнии, и погасли.

Краг’ша резко втянул воздух.

Не так как живой, а как утопающий, которого вырвали из глубины в последний миг. Глаза его распахнулись, но зрачки были расширены, будто он смотрел не на меня, а на что‑то, что осталось там, за туманом.

Он попытался подняться — и тут же рухнул обратно, хватая воздух рваным, неровным дыханием.

Я наклонился к нему.

— Краг’ша… слышишь меня?

Он моргнул. Медленно. Тяжело. С усилием.

И прошептал — голосом, который звучал так, будто он не говорил а чревовещал:

— Они… забрали… Он сглотнул, будто слова царапали горло. — Забрали… то, что было не моё.

Он закрыл глаза, но дыхание стало ровнее.

— Но… оставили… меня.

Он снова открыл глаза — и теперь в них было что‑то новое. Не свет. Не тьма. Отметина, как шрам, который не тебе видно, но который чувствуешь.

— Я видел их, — прошептал он. — Лоа. — Они… спорили.

Он замолчал, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя.

— Один хотел забрать меня. — Другой… сказал, что я ещё нужен.

Он посмотрел на меня — впервые осознанно.

— Они вернули меня помочь тебе.

Он попытался улыбнуться, но вышло криво.

— Но… я уже не тот.

Краг’ша пошатнулся, когда я помог ему подняться. Он был бледен, дыхание рваное, но в глазах уже не было той пустоты, что была до ритуала. Он держался на ногах — едва, но держался. Духи подлечили его.

Мы двинулись по камням острова. Туман вокруг нас начал рассеиваться, будто Лоа, сделав своё, отступали в тень. Сумерки над Дуротаром сгущались, а воздух оставался тревожным — словно духи ещё наблюдали за каждым шагом.

Зьол’нир сидел там же, где я оставил его — прислонившись к камню, с закрытыми глазами. Но когда мы подошли ближе, он поднял голову.

Он не удивился.

Он просто вдохнул — медленно, глубоко — и кивнул, будто услышал ответ не от нас, а от тех, кто стоит между мирами.

— Они вернули его, — сказал он тихо. — Значит, спор был тяжёлым.

Краг’ша опустился на колени рядом, опираясь на моё плечо. Старейшина протянул руку, положил ладонь ему на грудь — слушая то, что слышат только шаманы.

— Дух его дрожит, — произнёс он. — Как струна, которую дёрнули слишком сильно едва не оборвав.

Он перевёл взгляд на меня.

— Ты сделал всё правильно. — пауза. — Но Лоа не возвращают просто так. Они не дают — они требуют.

Он посмотрел на Краг’шу.

— Он видел их. — Он слышал их. — И теперь он несёт их след.

Краг’ша поднял голову. Голос его был хриплым, но уверенным:

— Они… спорили. — Один хотел забрать меня. — Другой сказал, что я ещё нужен.

Зьол’нир кивнул, будто это подтверждало то, что он уже знал.

— Лоа выбрали, — сказал он. — И раз они вернули тебя… значит, путь твой ещё не окончен. Ты всё расскажешь жителям в Сен`джине. Чужак должен покинуть деревню без препятствий.

Он посмотрел на нас обоих — пристально, тяжело.

Потом задышал чаще.

— Залазана ты носишь не случайно, Чужак. Духи знают. И Лоа знают.

Он усмехнулся — криво, почти с жалостью.

— Я не успею сказать всё. Но если кровь снова позовёт… они ответят. Найди сказителя. У него послание к Сильване.

Зьол’нир протянул мне свой ритуальный кинжал. Дыхание прервалось. Глаза его остекленели.

Глава 13

Душа шамана отлетела в мир духов — я почувствовал это кожей, рунами, как лёгкий толчок земли под ногами, будто она вздохнула и приняла его.

Краг’ша медленно встал — спина напряжена, плечи опущены. Он не смотрел на меня. Не смотрел на тело. Повернулся и зашёл в воду — по колено, потом глубже — на то самое место, где только что была схватка. Стал шарить руками в мутной воде, пальцы скользили по дну, поднимая мелкие облачка песка.

Я понял, что он ищет — нож. Тот самый шкуродёр, который выронил в схватке.

Нашёл он его не сразу. Пару раз накатила волна, он пошатнулся, но в итоге выпрямился, сжимая рукоять. Отряхнул от воды и пошёл к связанным тиграм.

Я растерялся. Стоял, как вкопанный. Что делать? Остановить? Вмешаться — и стать частью этой расправы? Или остаться в стороне — и позволить, чтобы всё шло своим чередом? Формально — это была его добыча. И если он решит их прирезать сейчас, у меня не было ни причин, ни желания вмешиваться.

Руны на коже тихо теплились, но не подсказывали. Земля молчала. Лоа показали видение — и ушли.

Краг’ша подошёл к связанным хищникам. Проверил лезвие большим пальцем. Присел у первого.

И сделал то, что я не ожидал — разрезал верёвки, аккуратно, не торопясь. Тигр дёрнулся, зарычал низко, злобно, скаля клыки, хвост хлестнул по воздуху. Но не напал. Просто встал, потянулся — мышцы перекатывались под шкурой — и убежал в заросли. Тень поглотила его.

Второй. Третий. То же — рычание, взбрыкивание, хвосты били по бокам, выражая раздражение. Но ни один не бросился на своего освободителя. Словно знали, чувствовали, что он не несёт им угрозы..

Самка замешкалась — села, глядя на Краг’шу жёлтыми глазами, будто ждала подвоха. Он подошёл ближе, чуть толкнул рукой в холку, не грубо, а как старого друга.

— Давай, — коротко приказал он.

Она фыркнула, встала и ушла в джунгли последней — грациозно, без спешки.

Краг’ша убрал нож в ножны и ещё раз посмотрел в темноту, куда ушли тигры.

Я подошёл ближе — медленно, стараясь не вызвать настороженности. Стал рядом.

Он не смотрел на меня.

— Зачем? — спросил я в пол голоса.

Краг’ша выдохнул — долго, тяжело, с сожалением.

— Больше не трофеи, мон. Я уже не выделаю эти шкуры… не успею.

Я кивнул. Понял. Не словами — ощущением. Лоа дали всего лишь отсрочку.

Земля под нами чуть дрогнула — одобрительно.

Я сидел на корме лодки Краг’ши, чувствуя, как дерево борта холодит ладонь, а волны тихо шлёпают по корпусу, рассекающему тёмную воду. Ночь опустилась полностью — звёзды над головой горели ярко, холодно, луна висела низко, серебря всё вокруг призрачным светом. Вторая лодка — Зьол’нира — плыла за нами на привязи, тело шамана лежало на дне, укрытое его собственным плащом. Посох рядом, как верный страж. Мы не говорили. Только плеск вёсел и дыхание моря.

Погрузили мы его молча. Краг’ша — тяжело, с уважением, которое не нуждалось в словах. Я помог — руки помнили вес тигров, а теперь — вес мёртвого тролля. Лодка качнулась, когда тело легло на дно. Привязали — крепко, чтобы не унесло волной. И отплыли.

Сен’джин был впереди — огни костров на берегу мерцали слабо, как далёкие звёзды, упавшие на землю.

Я смотрел на тело в лодке позади и думал о последних словах Зьол’нира. «Найди сказителя». Голос его — хриплый, но твёрдый — всё ещё стоял в ушах. Он умирал, но не сдался. До конца служил своим духам. Лоа.

Я не чувствовал их. Не так, как он. Не привык. Лоа — чужие. Далёкие. Или это титаны во мне? Их порядок, их руны — холодные, точные, как код. Они не шептали. Не требовали крови. Просто были. А Лоа… Лоа живые. Требовательные. И я — порождение титанов, чужак для этого мира.

«Найди сказителя».

Запрос в памяти — база знаний из прошлой жизни — выдал мало. Сказитель Лидрос, из Забытого города (Dire Maul). В игре это данж, в одиночку мне там делать нечего.

И Праздничные Сказители — те, что появляются в столицах во время праздника Огненного Солнцеворота.

Вот ведь задача… Я нахмурился. А ведь я даже не знал, какое сейчас время.

Времена года в Азероте не таковы, как на Земле. Нет снега в Оргриммаре зимой, не желтеют листья в Элвиннском лесу. Мир живёт иначе — без смены сезонов, но с ритмом праздников, циклов Луны и приливов. День и ночь есть. Значит, есть и календарь.

Просто он не тот, к которому я привык.

Должна быть дата, должен быть счёт. Должно быть понимание — где я нахожусь во временной линии этого мира.

А это означало, что мне нужно выяснить две вещи: сколько времени осталось до Огненного Солнцеворота и сколько — до Ярмарки Новолуния.

Это известные мне регулярные события в Азероте.

Огненный солнцеворот — ежегодное мероприятие, длится с 21 июня по 5 июля.

Ярмарки Новолуния ежемесячно.

Краг’ша греб молча. Весло входило в воду ровно, сильно. Лицо в лунном свете — каменное. Что скрывалось за этим спокойствием, оставалось загадкой.

— Чего задумался, мон? — раздался с носа хриплый голос Краг’ши. Он не обернулся, но почувствовал мою неподвижность.

— Думаю, кто такой Сказитель, — ответил я, не отводя взгляда от тела в лодке. — И сколько дней до праздника Солнцеворота.

Краг’ша молчал несколько гребков. Потом тихо сказал:

— Солнцеворот... Это когда духи греются у костра, что зажигают в сердце мира. Время перемен. Бывает раз в год. Идёт он за Великим приливом.

Я подождал, когда он сообщит через сколько времени случится Великий прилив. Но тролль молчал.

— Нужен новый шаман. — наконец заключил он.

Я хотел расспросить, но сообразил, что погибший шаман как раз и объявляет даты календаря и сообщает когда будет прилив, а за ним и Солнцеворот.

Дальше Краг’ша грёб молча. Весло рассекало воду ровно, без брызг. Сильные взмахи порождали водовороты, бегущие вдоль борта.

Сен’джин приближался — огни разгорались ярче, запах дыма становился ощутимее. Деревня ждала.

— А когда Ярмарка Новолуния? — не удержался я, пытаясь выяснить дату.

— Скоро, — бросил он равнодушно. — Луна молодая. Дней десять, не больше.

«Десять дней», — невольно отметил я.

На берегу нас уже ждали.

Толпа троллей собралась у причала — не шумная, тревожная, молчаливая, как скалы Дуротара. Рыбаки сбросили сети, охотники отложили копья, даже дети замерли у костров, прижавшись к материнским юбкам. Всё было сдержано, любопытные подошли поближе заглядывая внутрь лодок.

Староста Зурам-Гар стоял чуть впереди, опершись на свой старый посох, но не как на опору — как на символ собственной власти. Его седые косы колыхались на ветру, изрезанные временем и смертями черты лица.

Когда он увидел тело Зьол’нира — бездыханное, уложенное вдоль борта с руками, скрещёнными на груди — его челюсть дрогнула.

— Кто его? — рыкнул он, и голос прокатился по берегу.

Краг’ша не стал прятаться за словами. Он стоял в лодке, мокрый до пояса, с кровью на плече и в глазах — не раскаяние, а решимость.

— Я, — ответил он просто. Без дрожи. Без оправданий.

Зурам-Гар долго смотрел на него. Не как на убийцу. Не как на предателя. А как на того, кто прошёл через то, что нельзя назвать ни боем, ни судом, ни местью. Он чувствовал вмешательство Лоа.

— Ты иди, — наконец сказал староста, уже поворачиваясь к лодке и делая знак рыбакам — выносить тело. — Сдай Варн’ге сырьё. А я тут сам всё сделаю.

Это он уже — мне.

Я не стал возражать.

Во-первых — не моё дело. Ни рангом, ни родом, ни верой. Во-вторых — не люблю я эти траурные процедуры. Они всегда гнетут, как мокрая шкура на плечах: не давят до смерти, но не дают дышать.

А в-третьих — я не знал, как хоронят своих тролли.

Знаю, что, как и орки, кремируют — огонь очищает, не оставляя плоти для демонов. Но у троллей Чёрного Копья есть к этому другой слой: не просто сожжение, а отправление. Тело — лишь оболочка. Душа — пепел, который уносят Лоа. А если Лоа сердиты — пепел ветер развеет, и дух будет блуждать.

Поэтому перед кремацией проводят ритуал у алтаря: кладут косточки предков в костёр, шепчут имена, просят принять нового путника. Иногда — даже пляшут. Не в радость, а в знак уважения.

А я не знал ни имён Зьол’нира, ни его предков, ни того, как его Лоа относятся к умершим от руки сородича.

Так что лучше уйти.

Подхватив сумки — одну с железами крабов, другую с глазами макрур — я направился прочь от берега, к хижине знахаря.

Песок хрустел под босыми ногами. Ветер дул с моря, но теперь он пах не солью — а пеплом и скорбью.

Где-то позади уже зазвучали первые слова на языке Лоа — глухие, ритмичные, как удары барабана.

Я не обернулся.

В хижину Варн’ги вошёл, чувствуя, как густой запах трав, дыма и кипящих зелий обволакивает лёгкие — терпкий, тяжёлый, с ноткой горечи и чего-то металлического. Свет от жаровни в центре плясал по стенам, отбрасывая тени от тотемов и связок сушёных растений. Ученик — молодой тролль с зелёными косичками — стоял у котла, лениво помешивая длинной ложкой готовящийся суперклей. Бульканье, пар, запах жженого хитина.

Сам Варн’га — коренастый, с седеющими косами и шрамами на руках от старых ожогов — был занят другим: Перед ним на плоских каменных чашах лежали высушенные коренья, измельчённые клыки скорпида и порошок из чешуи ящера. Его трёхпалые пальцы двигались точно, как аптекарские весы: отмерял, растирал, добавлял каплю сока могильной травы, следил за цветом.

Увидев меня в дверях, он протянул руку — без слов, просто жестом.

Я отдал ему оба мешочка, тяжёлые, влажные. Он вытряхнул содержимое в две глиняные чаши — железы крабов в одну, глаза макрур в другую. Присел, наклонился ближе к свету костра. Пальцы трёхпалые перебирали, осматривали, ощупывали.

— Ну слава Лоа, — произнёс он, и в голосе прозвучало облегчение, почти молитва. — Качество отменное. Мягкое, но плотное. Ни песка, ни гнили. Сильное противоядие выйдет.

Он перебросил взгляд на меня, уже без привычного подозрения, но с лёгким любопытством:

— А тебе клей зачем? Собрался алхимичить?

— Нет, — ответил я, стараясь говорить нейтрально, будто речь шла о чём-то обыденном. — Для охоты на особо вёрткую дичь.

Имел в виду, конечно, разумных — тех, кто бегает на двух ногах и опаснее любого зверя. Но вслух не сказал.

Он хмыкнул, но не стал уточнять. Тролли не глупы — они знают, когда молчание безопаснее слов. Он кивнул в сторону котла, где ученик уныло мешал вязкую массу.

— Тогда можем не ждать, пока этот болотоголовый слизнюк доварит новую партию. У меня есть от старых запасов. Для охоты намного лучше — быстрее схватывается. Мгновенно, как плевок гоблина в лицо.

Я пожал плечами и кивнул. Возражать не имело смысла. Клей — он и есть клей. Лишь бы работал.

Он нагнулся под стол, порылся в ящиках — звякнули склянки. Вытащил фляжку — кожаную, потёртую, с пробкой из кости.

— А где этот зануда-перестраховщик? — Варн’га вновь взялся за свои травы, но вопрос прозвучал не случайно. — Он же вроде с Краг’шей напросился на остров?

Я замер на миг. Потом спокойно ответил:

— Если ты про Зьол’нира, — сказал я смотря ему в глаза, — мы привезли его тело.

Лицо Варн’ги изменилось — медленно, как маска трескается. Глаза расширились, челюсти сжались скрипнув зубами. Рука с фляжкой замерла в воздухе.

— Как?

— Судьба.

Я не знал, знакомы ли тролли с этим словом, предопределённость, рок, то, что не объяснишь. Но сказал именно так.

Варн’га посмотрел на меня долгим, неподвижным взглядом. Ни звука, ни жеста — только тень потери в глазах. Потом протянул фляжку — движение механическое, без слов. Я взял. Кожа фляжки была тёплой от его руки.

Тролли, конечно, знали о Судьбе. Они называли её Зул’кара — Дорога, которую рисуют духи. Не каждый шёл по ней. Кто-то — падал. Кто-то — возвращался.

Он прошёл мимо меня — близко, плечом к плечу — и вышел из хижины. Шаги тяжёлые, шаркающие. За ним закрылась шкура, и в помещении повисла тишина — нарушаемая только чавканьем варева в котле и унылым поскрипыванием ложки в руках болотоголового ученика.

Я сжал фляжку в руке. Клей был у меня.

Вышел следом.

Десять дней.

Эта цифра крутилась в голове, пока я сидел на ящике у хижины и смотрел, как вечер окончательно дожимает день. Не много и не мало — достаточно, чтобы успеть что-то сделать, но слишком мало, чтобы тянуть.

Ярмарка Новолуния должна пройти в Мулгоре, у Громового Утёса — столицы тауренов. По земным мифам — минотавров, а здесь просто больших, спокойных и очень упрямых ребят. Если уж идти туда, то не вслепую.

Лучше заранее открыть флай-путь.

Мысль была простая и практичная. Без героизма. Пешком через полконтинента — это не приключение, а глупость. Значит маршрут такой: сначала Колючий Холм, потом Перекрёсток. А там, если повезёт, найдётся какой-нибудь квест с доставкой. Караваны, письма, ящики — Орда такое любит. И мне по пути, и им польза.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Колючий Холм так Колючий Холм. Но сначала проведаю Карг`шу и переговорю с Зарин`дой.

План был, цель была, времени — в достатке. Вижу цель, не вижу препятствий. Значит, пора выдвигаться.

А поскольку где живёт кожевенник я знал а где искать Зарин`ду нет, то очерёдность сложилась сама собой.

Но сейчас надо бы выспаться. Варн’га, судя по всему, завязнет в поминальных ритуалах на всю ночь — так что я запросто могу завалиться в его хижине до утра.

Я стоял у хижины Краг’ши, чувствуя, как утреннее солнце уже начинает жечь затылок, а пыльный ветер с красных скал приносит запах сухой травы и привкус дыма от костров деревни. Сен’джин жил своей жизнью — рыбаки чинили сети, дети бегали с криками, но вокруг этой хижины воздух был тяжёлым, как перед грозой.

Краг’ша сидел на старом бревне возле входа. Вид у него был… краше в гроб кладут. Глаза красные, осунувшееся лицо, косички растрепаны, плечи опущены. Проняла "человека" общественность. Связь с Атал’ай — даже намёк на неё — Чёрное Копьё не простит. Деревня шепталась. Соседи отворачивались. Староста смотрел косо. Краг’ша стал изгоем за одну ночь.

Но я-то чужой. Не могу испытывать к этому старику ни ненависти, ни вражды. Только признательность и что-то похожее на уважение — за тигров, за свободу, за то, что он не сломался.

Потому подошёл и молча сел рядом — на то же бревно, ощущая, что оно ещё хранит ночной холод.

Краг’ша в мою сторону даже не повернулся. Только хмыкнул про себя.

— Жду тебя, — сообщил он, голос хриплый, после долгого молчания.

— Я пришёл, — сообщил я просто.

Он кивнул. Подвинул ногой в мою сторону мешок — потрёпанный, кожаный, тяжёлый.

— Я тебе в дорогу собрал кое-что. Мне не пригодится, а ты возьми.

Я уже догадывался, что там найду среди прочего. Развязал. Внутри — еда сушёная, ремни кожаные, новые, пара перчаток, верёвка, нож шкуродёр, фляжка с водой. И бутылка — та самая, початая, гоблинского самогона. Я достал её, встряхнул — плескалось ещё на добрый глоток. Откупорил. Протянул Краг’ше.

Он посмотрел на бутылку. Потом на меня. Его глаза — жёлтые, усталые — чуть потеплели.

Взял. Сделал глоток — длинный, без спешки. Вытер рот тыльной стороной ладони.

— За свободу, мон, — сказал тихо.

Я взял бутылку обратно. Глотнул. Огонь прокатился по горлу, разогнал усталость.

— За свободу, мон. — поддержал я его.

Мы сидели молча. Солнце поднималось выше. Деревня оживала. Всем жителям находились дела и заботы. Изгой и чужак никого не интересовали.

Но в этот миг — мы были не изгоем и чужаком.

Мы были просто двумя троллями у хижины.

И Орда — хоть и отвернулась от него — для меня всё ещё могла быть домом.

Я встал. Мешок закинул на плечо.

Пора в путь.

— Прощай, мон.

— Прощай брат.

Отойдя от хижины Краг’ши, поймал себя на мысли, что теперь самое время найти Зарин’ду. Разговор назрел сам собой, и откладывать его не хотелось. Вопрос был только один: где её искать в такой час?

Я сделал всего несколько шагов по тропинке, огибая хижины, как сработал старый, проверенный принцип: на ловца и зверь бежит.

Навстречу мне почти бегом спешила Зарин’да.

Она двигалась быстро, слишком быстро для обычной прогулки по деревне. Плечи напряжены, шаг торопливый, взгляд цепкий, она знала, кого ищет, и просто надеялась, что не опоздала. Увидев меня, она на мгновение сбавила шаг — ровно настолько, чтобы не выглядеть глупо, и тут же направилась прямо ко мне.

— Вот ты где, — закричала она, не тратя время на приветствия. — Я тебя ищу.

Глава 14

Зарин’да подошла почти вплотную. Остановилась так, что между нами осталось не больше шага. Говорила тихо, но отчётливо — чтобы услышал именно я, а не вся деревня уже полная слухов и подозрений.

— В деревне говорят, что Краг’ша поклонник Атал’ай, — сказала она. — Это правда?

Я пожал плечами.

— В деревнях много чего говорят. Сегодня одно, завтра другое.

Ответ её не устроил, но спорить она не стала. Зато я задал свой вопрос — тот самый, из-за которого и хотел её найти.

— Твой амулет. Откуда он у тебя?

Реакция была мгновенной. Зарин’да схватилась за амулет обеими руками, прижала к груди так, словно я уже тянулся его сорвать.

Я сразу поднял руки, раскрывая ладони — жест простой и понятный в любом мире.

— Я не собираюсь его забирать, — сказал спокойно. — Мне нужно другое.

Она смотрела настороженно, словно ждала подвоха.

— Там, на острове… — продолжил я. — Там не было твоей сестры. Зато было многое другое. И мне нужно знать, что ты сама успела выяснить.

Я сделал паузу, подбирая слова.

— Ты что-то нашла? Какие-то следы?

И вот тут она напряглась ещё сильнее, чем когда речь зашла об амулете. Не дёрнулась, не отступила — наоборот, словно собралась внутри, стала жёстче.

— След? — переспросил я, уточняя. — Там был след? То, что поведёт тебя дальше?

Она молчала, стиснув в руке амулет. И по этому молчанию я понял: ответ есть. И он ей совсем не нравится.

— То, что поведёт меня дальше… — рассеянно повторила Зарин’да, словно пробуя эти слова на вкус. Было видно, что она что-то решает для себя, взвешивает, и решение даётся ей нелегко.

Она шагнула ближе и вдруг взяла меня за руку. Не порывисто — уверенно, как делают те, кто уже принял решение и не собирается его пересматривать. Вложила мне в ладонь амулет, не снимая его с шеи: шнурок позволил, кристалл лёг между нашими руками, холодный и неожиданно тяжёлый.

Зарин’да смотрела мне прямо в глаза. Так пристально, будто пыталась разглядеть во мне не меня самого, а что-то глубже — знак, подтверждение, ответ на вопрос, от которого зависит слишком многое.

Я же невольно перевёл взгляд на амулет.

Синий кристалл вспыхнул ярче, чем прежде, внезапно отозвавшись на прикосновение. И в тот же миг по моей руке, от ладони к плечу, пошла пульсация — тёплая, ритмичная, в такт биению сердца. Татуировки засветились, линии налились мягким, живым светом, как будто кто-то изнутри провёл по ним пальцем.

Я медленно выдохнул, ощущая, как между мной и этим кристаллом протянулась нить — незримая, но ощутимая, как дыхание неведомого существа, касающееся кожи. Неясная, но не враждебная и слишком явная, чтобы её игнорировать.

Зарин’да наконец отвела взгляд от моего лица и посмотрела на амулет, лежащий в моей ладони.

И в этот миг она словно перестала быть взрослой троллкой.

Её плечи чуть дрогнули. Не резко — почти незаметно, как вздох, который не решаются сделать вслух. Глаза расширились, зрачки дрогнули, будто в них отразилось что-то, что она боялась увидеть… и одновременно искала всё это время.

Она снова посмотрела на меня.

И вот тут меня накрыло странным, неприятным ощущением — тем самым, которое возникает, когда видишь бездомного котёнка, слишком худого и слишком доверчивого. Жалость вспыхнула первой, против воли, резкой иглой где-то под рёбрами. Такая жалость всегда злит — потому что она навязанная, потому что ты её не ожидал.

Зарин’да медленно опустилась на колени.

Не упала.

Не осела от слабости.

Она осознанно встала передо мной ниже — ниже по росту, по положению, по праву говорить за себя.

Песок тихо скрипнул под её коленями. Она склонила голову — не резко, не театрально, а так, как склоняют её перед чем-то, что уже решило твою судьбу.

Руки она протянула сразу.

Ладони — сложенные, открытые, пустые.

Ни оружия. Ни амулетов. Ни защиты.

Только просьба.

Во мне что-то холодно щёлкнуло.

Жалость сменилась отторжением.

Это было слишком.

Слишком интимно. Слишком лично. Слишком… правильно сделано.

Я почувствовал раздражение. Даже злость. Не на неё — на сам жест. На то, что она поставила меня в позицию, где я выше, хочу я этого или нет. Где я — тот, кто всё решает.

И вместе с этим пришло другое ощущение — тёмное, неприятное своей правдивостью.

Превосходство.

Я стоял. Она — на коленях.

Я смотрел сверху вниз.

Она — снизу вверх.

И этот дисбаланс ощущался не как поза, а как факт мироздания. Будто мир за секунду согласился с такой расстановкой позиций.

Следом — ещё один сдвиг. Более холодный.

Отстранённость.

Я ощущал себя не просто сильнее — а запредельно выше. Не на одну ступень, а на целую лестницу. Не альфа среди стаи, а нечто, что вообще не обязано играть по здешним правилам. Я смотрел на неё почти так же, как смотрят на муравья, который вдруг поднял голову и протянул лапки.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Потому что вместе с этим ощущением пришло понимание.

Если я сейчас не отведу взгляд, если не отстранюсь, если приму этот жест — я стану ответственным.

Не символически. Не иносказательно. По-настоящему.

За её ожидание.

За её надежду.

За её будущее, которое она — вот прямо сейчас — молча вкладывала мне в ладони, вместе с этим жестом.

И это было уже слишком.

Потому что я не просил. Не обещал. Не звал.

Она выбирала за меня.

И протянутые ко мне ладони вдруг перестали быть жестом мольбы.

Они стали грузом.

— Ты что такое творишь? — помимо воли зорал я, мой голос вышел утробным рыком — низким, вибрирующим в груди, как рык Дуротарского тигра.

Зарин`да не шелохнулась. Ни на дюйм не изменила позы, по‑прежнему вверяя мне всю себя, словно её судьба уже решена. Голова склонена, ладони сложены чашей, как будто всё, что у неё есть, она уже отдала. Только дыхание — ровное, глубокое. Она уже приняла любое моё решение.

И вот тут во мне поднялась волна почти физического отторжения. Я не герой. Я не пророк. Я — попаданец с рогами и системным сбоем в мозгах. И уж точно не тот, кому нужно вверять судьбу.

И клянусь, я готов был отвернуться и уйти. Шагнуть прочь, по тропе на север, в Колючий Холм, в Степи — подальше от этой деревни, с её проблемами. От мятущихся душ, которые вдруг решили, что я для них кто? Бог? Господин? Спаситель?

Нет, не готов я к таким подаркам. Не нужно мне чужого. Не хочу нести этот груз, не собираюсь становиться чьей-то опорой, якорем, смыслом или — Лоа вас всех побери — последней надеждой.

Но в миг, когда я уже повернулся мысленно прочь, меня накрыло видение.

Не как раньше — не вспышкой Лоа, не шепотом духов. Это была монументальная воля титанов — холодная, точная, как код мироздания, выжженный в реальности.

Мир замер.

Звуки пропали первыми. Потом — запахи. Потом — ощущение собственного тела. Я словно завис между вдохом и выдохом, между взлётом и падением.

Время растянулось — секунда стала вечностью. Я висел над пропастью — не физической, а той, что разделяет пути.

С одной стороны — свет. Порядок. Руны титанов сияли холодным серебром, линии чёткие, геометричные, как схемы Ульдуара. Земля под ногами — твёрдая, надёжная. Путь шамана. Сила через осознание, через связь с миром. Орда — дом. Ответственность — принятая, не навязанная.

С другой — тьма. Глубокая пропасть, где шевелилась Скверна и сущность Залазана — чёрная, маслянистая, с горящими демоническим пламенем глазами в глубине. Тени Атала’ай — храмы в джунглях, кровь в бассейнах, Хаккар, шепчущая обещания силы без цены. Варлок. Чернокнижник. Демонолог. Путь через поглощение, через искажение. Сила — быстрая, жадная, но с клыками, которые впиваются в тебя самого пожирая душу.

Перед глазами разверзлась картина: колоссальные силуэты, высеченные из света и тьмы, склонялись над миром, как судьи над текстом приговора для этого мира. Их взоры были холодны и бесстрастны, но в них читалась неумолимая логика мироздания.

Я увидел точку бифуркации — развилку судеб, где каждая тропа уходила в бесконечность. Одна дорога вела к свету, другая — к бездне, и я стоял на границе, балансируя над пропастью. Титаны не только показали мне глубину этой бездны, но и позволили ощутить её дыхание — ледяное, безжалостное, но ласковое и зовущие вниз.

И всё же в этом видении был дар: свобода выбора. Они не толкали меня ни в одну сторону. Лишь держали над пропастью, показывая, что выбор только мой. Что именно я решаю, станет ли этот миг падением или восхождением.

Обе дороги были реальны. Обе — допустимы. Ни одна не была «правильной».

И вот это было самым страшным.

Потому что мне оставили свободу воли.

Не как милость.

А как ответственность.

Видение схлопнулось резко, без предупреждения. Звук вернулся. Ветер. Запах прибоя. Дыхание. Моё собственное, тяжёлое, неровное.

Зарин’да по прежнему была передо мной. На коленях. С протянутыми ладонями.

А я вдруг понял — момент уже случился.

Точка пройдена.

Не потому, что я что-то сделал.

А потому, что такова моя воля.

Я наклонился и взял её ладони в свои — осторожно, чувствуя тепло кожи, лёгкую дрожь в пальцах — не от страха даже, а от ожидания. Поднял взгляд и утонул в её глазах.

И разом сдался её мольбе.

Такое сияние любви и обожания в них светилось — чистое, бездонное, как небо над Пустошами в ясный день, — что я ощутил себя тем пресловутым взрослым, забирающим конфету у ребёнка. Вина кольнула остро, но не отвратила. Скорее — разбудила что-то тёмное, собственническое.

Она смотрела на меня. В её взгляде светилась слепящая, почти детская надежда — такая чистая, такая обнажённая, что хотелось отвернуться не от неприязни, а от стыда за то, что я вижу её душу насквозь, вижу всё, что она прячет даже от себя самой.

Это было слишком близко. Слишком интимно. Как если бы она вдруг открыла мне свою самую сокровенную рану — ту, что болит ночами, ту, о которой не говорят даже Лоа — и ждала, что я прикоснусь к ней всей своей жизнью, а я полез туда руками.

Я почувствовал себя вором, который заглянул в чужое сердце без разрешения.

И в то же время — единственным, кому она это сердце доверила.

Я протянул руку — медленно, чтобы не спугнуть — и осторожно погладил её по щеке. Кожа тёплая, гладкая, с лёгким загаром от солнца. Потом — по волосам, по косичкам, пальцы скользнули по бусинам. Приподнял голову за подбородок — нежно, большим пальцем провёл по губам — мягким, чуть приоткрытым.

Зарин’да не отстранилась. Не смутилась. Не отвела взгляд. Просто смотрела — глаза влажные, но ясные, дыхание неровное, частое, глубокое. И всё это было естественно. Будто она ждала этого всю жизнь.

Внутри у меня всё смешалось — жалость ушла, отторжение растаяло, превосходство сменилось нежностью.

Какой такой "нежностью", Лоа вас всех раздери?

Я человек. Говорю по буквам: ч-е-л-о-в-е-к.

Из 2087 года. С оцифрованным сознанием, с ИИ в голове, который молчит.

А она — троллка. Синяя кожа, клыки, чужая культура, чужие духи. Это не должно сходиться. Не должно цеплять. Не должно так бухать под рёбрами.

Как такое возможно? Это не любовь с первого взгляда. Это не романтика. Это... что? Магия? Связь через амулет?

Я резко выпрямился, будто стряхивая с себя наваждение. Отпустил её руки — не мягко, не грубо, просто убрал, как убирают предмет, который слишком долго держали и вдруг поняли, что он опасен.

— Я ухожу из Сен’джина, женщина, — сказал я сухо, намеренно отрезая интонации. — Далеко и надолго.

Она вздрогнула. Не от слов — от тона. Я видел это слишком хорошо, и от этого моя злость на себя, словно волна, поднялась ещё на ступень.

— Тебе нужно собраться? — продолжил я, не давая паузы. — Если так, не бери много вещей. Лишнее замедляет. И помешает выжить.

Вот. Пусть так.

Без обещаний. Без клятв. Без этой проклятой надежды в глазах.

Я боюсь.

Боюсь не её — себя. Того, куда чуть не шагнул. Того, как легко принял чужую судьбу в протянутых ладонях. Того, что мне понравилось быть для кого-то опорой, господином, божеством.

Нет. Так не пойдёт.

Я отвернулся, делая вид, что смотрю на деревню, на хижины, на дым костров. На что угодно — лишь бы не видеть её глаза сейчас.

— Решай быстро, — бросил я через плечо. — Я не задержусь.

Буду грубым.

Буду суровым.

Буду троллем, каким меня видят все.

Это моя защита.

И пусть Лоа простят — другой у меня пока нет.

Не смог отказать, да и причин не было. Зарин`да сказала, что мы должны предупредить старейшину и попросила это так обыденно, что я ничего не заподозрил. Взяла за руку и повела. Меня вела левой рукой, а правую прижала у себя к сердцу и шла, опустив голову, потупив взгляд.

Первый звоночек у меня прозвенел, когда заметил, что все тролли, увидев нас, бросали свои дела и спешно куда-то шли.

А дальше — я стоял в зале совета старейшины Зурам-Гара — просторной хижине с тотемами по стенам, запахом дыма и трав, где воздух был тяжёлым от взглядов собравшихся троллей Чёрного Копья. Свет от костра в центре плясал по лицам — жёлтые глаза, клыки, косички с бусинами. Зурам-Гар сидел на возвышении, посох в руках, лицо каменное. Другие — воины, рыбаки, ремесленники, охотники — стояли полукругом. Обстановка была наэлектризованной, как перед грозой.

Зарин’да вошла со мной — шаг уверенный, но когда мы остановились перед старейшиной, она вдруг опустилась на колени. Снова. Как тогда, на тропинке. Только теперь — перед всеми.

Она склонила голову. Протянула руки — ладонями вверх, открытые, уязвимые.

И заговорила.

Голос её был тихим, но уверенным — каждое слово падало в тишину, как камень в воду и расходилось кругами.

— Ты — мой Лоа в плоти, мой покровитель, мой вождь и мой свет. Я вижу в тебе силу Лоа, но для меня ты больше, чем духи. Я склоняюсь, как перед алтарём. Ты — тот, кому я отдаю сердце. Я Зарин’да, по прозвищу Вторая Близнец, тролла из племени Чёрного Копья, синяя кожа и клыки — всё это моё наследие. Но перед тобой я склоняюсь как воин и как женщина. Прими мои ладони, как знак веры. Прими мой взгляд, как знак любви. Пусть духи слышат, что я выбрала тебя — и пусть Орда знает, что моё место рядом с тобой. Я иду за тобой, как Орда идёт за своим знаменем.

Слова повисли в воздухе.

Я почувствовал, как руны на коже теплеют — не от силы, а от... чего-то другого. Сердце стучало в груди — ровно, но чаще нормы. В прошлой жизни я бы сказал: "Это что, предложение? Публичное?" Здесь — это было больше. Ритуал. Клятва. Не просто слова — связь, которую Лоа услышат. Орда увидит.

Зурам-Гар смотрел молча. Глаза его — мудрые, старые — скользнули по Зарин’де, по мне. Потом кивнул — медленно, тяжело.

Тишина лопнула — шепотки, взгляды. Тролли Чёрного Копья смотрели на меня по-новому: не как на чужака, не как на героя островов. Как на... вождя? Покровителя? Мужа?

Позже я вышел из хижины — один. Зарин’да осталась — говорить со старейшиной, с женщинами. Деревня смотрела во все глаза. Взгляды — уважительные, настороженные, любопытные. Кто-то кивал. Кто-то отводил глаза. Это событие стало большим, чем сражение с Залазаном, смерть Зьол’нира и предательство Краг’ши вместе взятые. Ритуал. Клятва перед Ордой. Перед духами Лоа. Перед племенем.

Но перед этим:

Я ещё не успел сделать шаг за порог, когда голос Зурам-Гара остановил меня.

— Стой, чужак.

Слова упали тяжело, глухо — как удары барабана в глубине джунглей. Не окрик, не приказ. Воля. Мир словно поставили на паузу.

— Ты вошёл в наш круг не как гость, — продолжил он. — Ты принял клятву нашей дочери, и духи слышали её.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Теперь ты не просто воин что сражался с нами плечом к плечу. Ты — часть Чёрного Копья.

В зале стало тихо. Не неловко, а торжественно как перед важным ритуалом. Даже огонь в очаге будто горел ровнее, ниже, внимательнее.

Зурам-Гар поднялся с возвышения, опираясь на посох. Старое дерево тихо скрипнуло, но в этом звуке не было слабости — только возраст и право говорить от имени племени. Он шагнул ко мне. Взоры троллей скользили за каждым его движением, как за движением жреца у алтаря.

— У нас нет кланов, как у орков, — сказал он. — У нас есть племя.

Посох глухо стукнул о землю.

— И племя даёт имя тому, кто становится своим.

Он протянул руку к костру.

Пламя дрогнуло. Не вспыхнуло — откликнулось. Огонь вытянулся, словно прислушиваясь, и шаманы, стоявшие по кругу, загудели низко, протяжно, в унисон. Это был не хор. Это был фон языка, на котором говорят духи.

— Ты был чужим, — произнёс Зурам-Гар.

— Теперь — наш.

Он повернулся ко мне всем телом. Глаза — тёмные, глубокие, без сомнений и колебаний.

— Пусть Орда знает тебя как Зан’тера, сына Чёрного Копья. По прозвищу Твёрдый Камень.

Имя прозвучало просто. Коротко и ёмко одновременно. И в нём было что-то тяжёлое, каменное — как плита, положенная на судьбу.

Шёпотки стихли мгновенно. Тишина стала плотной, почти осязаемой, как натянутая ткань перед разрывом.

И вдруг — единый гул голосов. Не крики, не приветствие. Принятие в племя.

— Чёрное Копьё даёт имя.

— Чёрное Копьё принимает.

Я стоял, не двигаясь.

И чувствовал, как руны на коже вспыхивают тёплым, глубоким светом — не ослепительным, а основательным, будто кто-то положил ладонь мне на плечо. Не Лоа. Не титан. Племя.

Это было не просто слово.

Это была связь.

Долг.

И ответственность, от которой уже не отвернуться.

Я посмотрел на Зарин’ду.

Она стояла гордая, и счастливая подняв голову. Глаза сияли — не восторгом, не торжеством. Уверенностью. Она улыбнулась — тихо, почти незаметно. Но в этой улыбке было всё: вера, любовь и гордость за сделанный выбор.

И в этот момент я понял: я больше не просто человек-странник.

Я — Зан’Тера, сын Чёрного Копья по прозвищу Твёрдый Камень.

И это имя ещё прозвучит в Орде — так же гулко и неотвратимо, как барабаны перед войной.

Глава 15

Случившееся никак не повлияло на моё решение побыстрее покинуть Сен’джин.

Стань я хоть трижды своим для Чёрного Копья — по сути, я оставался тем же самым попаданцем, выброшенным в этот мир чужой волей. Если я вообще надеюсь когда-нибудь вернуться, мне нужен путь вперёд — перекати поле, а не пущенные в этом мире корни. Максимальный уровень, максимальный опыт, максимум понимания того, как здесь всё устроено. Оседлая жизнь — роскошь, которую я не мог себе позволить.

Зарин’да, порадовала, чувствовался опыт боевого мага.

Она собралась за четверть часа. Не показательно быстро, а по-деловому.

И экипировалась так, что я невольно отметил про себя: девчонка знает, куда идёт.

На ногах — простые, но добротные, кондовые сандалии. Без украшательств, с толстой подошвой и крепкими ремнями. Самое то для песка, гальки и долгих переходов вдоль берега.

Старая мантия, в которой она была на острове во время битвы с Залазаном, исчезла. Вместо неё — новая, светлого бирюзового оттенка. Не праздничная, но и не убогая: плотная ткань, свободный крой, не стесняющий движений. Такая вещь долго носится и легко чистится.

Пояс из бусин и костей я узнал сразу. Каждая бусина — дух. Не просто украшение, амулет. Такими поясами не щеголяют — их носят для дела.

На руках — браслеты из чёрной бронзы. Узоры на которых были настолько сложными, что взгляд соскальзывал, не находя начала и конца линии. Магия? Обереги? Или просто древняя работа, смысл которой давно забыт? Я не стал спрашивать. Такие вещи либо объясняют сами, либо не объясняют никогда.

Через плечо — просторная сумка из хорошо выделанной шкуры ящера. С лямками, позволяющими носить её и за спиной, и на поясе, и приторачивать к седлу ездового ящера. Универсальная вещь. Значит, рассчитывает не только на пеший путь.

Отдельно я отметил большую бутыль для воды. Не фляжку, не декоративный сосуд — именно бутыль. Человек, который не забывает про воду в Дуротаре, либо уже «обжигался», либо хорошенько слушал тех, кто выжил в Пустошах.

И последнее. Добавились серьги — из клыков, длинные, острые, не вычурные, но заметные. Раньше она их не носила. Юная троллка стала женщиной с клятвой? Я не знал всех тонкостей тролльих обычаев в этом мире, но даже мне было понятно: это знак. Изменение статуса. Переход из одного состояния в другое.

Зарин’да была готова.

И я повёл её на север по натоптанной ногами троллей и лапами ящеров тропе.

Мы шли по пыльной тропе из Сен’джина на север, чувствуя, как солнце жжёт спину, а красный песок под ногами хрустит при каждом шаге, отдавая тепло в ступни. Ветер с моря уже слабел — мы уходили вглубь Дуротара, где запах соли сменялся сухой пылью и далёким дымом от костров кочевников. Мешок на плече оттягивал приятно — полный, надёжный. Копьё в руке — привычное, как продолжение руки.

Мне не повезло с обувью, сапоги, которыми меня снабдил Краг=ша были не удобные как не разношенные валенки на босу ногу. По-видимому, несмотря на такую реалистичную личину, всё-таки были отличия в том, как это выглядит и как оно же мной ощущается.

Зарин’да шла рядом — шаг в шаг, не отставая и не забегая вперёд. Мантия её колыхалась на ветру, сандалии тихо шуршали по песку.

И вдруг — воспоминание из прошлой жизни всплыло само, неожиданно, как пузырь из глубины.

«Пати собрано, все ждём хила».

Кто в теме — тот оценит. Кто не в теме — всё равно не поймёт, и, пожалуй, так даже лучше.

Зарин’да уловила мой смех, но всё поняла видимо по-своему. В её мире такие вещи не объясняли — их чувствовали. Вождь радуется походу и предстоящим битвам. Она явно восприняла это как добрый знак, подтверждение правильности выбранного пути. Глаза чуть прищурились в улыбке, косички задорно колыхнулись.

Пальцы скользнули по поясу — задержались на нескольких бусинах, костяных, потемневших от времени. Она едва заметно коснулась их — почти ласково, привлекая внимание Лоа, как это делают не словами, а жестом, который понимают только духи.

И улыбнулась в ответ.

Не широко по-детски, а спокойно и уверенно.

Так улыбаются те, кто знает — духи уже смотрят в нашу сторону.

Я почувствовал тепло — не от рун, а от этого взгляда, от улыбки.

Я остановился на обочине пыльной тропы, когда увидел того кто даст нам поручение в Колючий холм. Ветер принёс запах сухой травы и послеполуденного зноя. Зарин’да стала рядом, используя короткую остановку для отдыха.

— Зарин’да, нам с тобой нужно провести… — я поискал подходящее слово, — боевое слаживание.

Если троллка и удивилась такому предложению, то внешне этого никак не показала. Лицо осталось спокойным, собранным, почти ритуально-строгим. Лишь хвостики косичек дёрнулись — единственный признак того, что она всё-таки растерялась.

— Что я должна делать, вождь? — спросила она ровно, но в голосе скользнула тёплая нота готовности. Не подчинение. Скорее… желание быть полезной.

— Расскажи, какими заклинаниями ты владеешь. И вообще — что ты умеешь, — пояснил я. — Мне нужно понимать, что из себя представляют местные маги. И ты — в частности.

Зарин’да кивнула, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном — о том, как развести костёр или выбрать травы для зелья.

— Огонь, — начала она просто. — Сгусток пламени. Летит почти на сорок метров

Я прищурился.

— И потоковое блокирование магии. Тем, что я применяла на острове.

— Фаербол… он насколько сильный? Вот скорпида ты, за сколько заклинаний убьёшь?

Зарин’да моргнула. Один раз. Потом посмотрела на меня так, будто я задал вопрос уровня «а зачем тебе дышать».

— Зачем убивать скорпидов заклинаниями? — искренне удивилась она.

Я на секунду прикрыл глаза. Рука — лицо, мон. Рука — лицо.

Но выяснять всё равно нужно.

— Затем, что я должен понимать твою силу, — поправился я, стараясь говорить спокойно. — Силу заклинаний.

Она взглянула на меня чуть внимательнее, и в этом взгляде читалось отчётливое: так это все знают.

— Если использовать всю силу, — пожала плечами Зарин’да, — скорпид сгорит так, что от него даже хитина не останется.

Я медленно вдохнул — выдохнул . Воздух был сухим и горячим.

Рука — лицо.

Но продолжать нужно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давай так. Определим зверя, которого ты убьёшь с одного каста… но при этом не упадёшь от истощения.

И вот тут случилось то, во что я не сразу поверил.

Боевой маг… задумалась.

Не изображая, не потянув время — по-настоящему задумалась. С лёгким нахмуренным лбом, с отсутствующим взглядом, словно пыталась вспомнить что-то давно не нужное. Пальцы её скользнули по бусинам на поясе — машинально, как будто искала ответ у Лоа.

Я смотрел на неё и ощущал, как во мне медленно поднимается холодное изумление.

Она что…

Она не знает?

Ни пределов своей силы.

Ни «запаса маны».

Ни сколько стоит один каст.

Все эти полезные, жизненно важные для кастера вещи…

В её мире просто не были оформлены в понятия.

Магия здесь — не система с полосками и кулдаунами. Не ресурс, который считаешь. Это… дыхание Лоа. Дар. Поток, который приходит, когда нужно, и уходит, когда кончится связь.

Я выдохнул — медленно, чувствуя, как руны на коже теплеют от моего собственного напряжения.

Впереди у нас с Зарин’дой намечался очень долгий и очень странный разговор.

О магии.

О силе.

О том, как два мира — мой и её — могут идти рядом.

— Хорошо, — кивнул я, — а насколько точно ты запускаешь свой сгусток пламени?

Я чуть сместился, показывая воображаемую линию боя.

— Представь: мы с противником дерёмся на копьях. Ты — метрах в сорока позади. Ты сможешь его поразить? И… — я сделал паузу, — не попасть в меня?

Зарин’да посмотрела на меня так, будто я предложил проверить глубину моря, шагнув с обрыва. Жёлтые глаза чуть расширились, брови сошлись, а пальцы сами собой скользнули по бусинам на поясе — медленно, по кругу. Не заклинание. Привычка. Жест, которым просят Лоа о терпении.

— Лучше не надо, мон, — сказала она тихо, но твёрдо.

Голос ровный, спокойный, и оттого особенно убедительный.

— Лучше тогда вдвоём копьями бить. Очень опасно, вождь, когда в спину огонь попадёт, а перед тобой противник с копьём.

Я замер.

Руны на коже потеплели — не вспышкой силы, а откликом на моё собственное раздражение, смешанное с удивлением. Не злость. Скорее… ломка привычной картины мира.

Для неё это было очевидно.

Логично.

Естественно.

Огонь — не стрела. Не выверенный выстрел. Не аккуратный инструмент.

Это стихия. Дар Лоа.

Он жжёт всё, что оказывается на пути: врага, друга — любого, кто оказался слишком близко.

В моём прошлом мире мы бы сказали: «не стой на линии огня».

Посчитали бы урон, агро, позиционирование, риск френдли-файра.

Здесь всё проще: не рискуй союзником. Или говоря на могучем оркском: ну иво нах...

Я медленно выдохнул. Воздух был сухим и горячим, словно сам Дуротар подслушивал наш разговор.

Рука — лицо. Снова.

Она права. Абсолютно.

В настоящем бою огонь в спину союзнику — хуже любого врага впереди.

Но мне всё равно нужно понимать пределы.

Её пределы.

Наши.

— Ты права, — сказал я наконец. — В ближнем бою — не надо.

Я поднял взгляд.

— А если враг на расстоянии? Лучник. Другой маг. Воин. Кто-то, кто держится вдалеке?

Зарин’да кивнула. На этот раз без напряжения.

— Тогда да. — Она чуть наклонила голову. — Огонь летит далеко. И точно… если Лоа помогут.

Я усмехнулся про себя.

Лоа помогут.

Лоа.

Я посмотрел на неё — на магичку, для которой магия была не системой, а разговором с духами. И понял: впереди у нас действительно будет очень долгий и очень странный путь.

Разговоры. Объяснения. Ошибки. Пробы.

О том, как два разных мира учатся драться плечом к плечу.

— Ну и за сколько фаерболов ты уничтожишь другого мага? — спросил я, стараясь говорить спокойно, но с ноткой настойчивости.

Короткий отдых окончен, мы продолжили движение.

Она не ответила сразу. Помолчала. Пальцы её скользнули по бусинам на поясе — машинально, как будто просила совета у Лоа. Я видел, что она не хочет отвечать. И не понимал причину такого поведения. В моём мире это было бы базовым: сколько кастов на килл, сколько маны уйдёт, кулдаун, резисты.

— Зарин’да, — добавил я в голос требовательные ноты, низкие, как рык. — Сколько нужно тебе выпустить фаерболов, чтобы убить вражеского мага?!

Она остановилась. Посмотрела на меня — наконец, прямо. Глаза чуть расширились, но не от страха — от искреннего недоумения.

— Я… я не знаю, вождь, — сказала она смущённо и растеряно, но открыто. — Так никто не делает. Маги пускают огонь и сходятся в честной схватке, нож — в нож.

Я замер. Почувствовал, как руны на коже теплеют — не от силы, а от моего собственного бессильного изумления.

Вот ведь, раздери вас Лоа, мушкетёры. Залп — и штыки примкнуть, шпаги наголо!

В её мире магия — не артиллерия. Не спам фаерболов до истощения маны. Это ритуал. Вызов. Ближний бой после первого обмена. Огонь — чтобы ослабить, напугать, показать силу Лоа. А потом — ножи, кулаки, воля.

Я дышал ровно, медленно. Воздух был сухим, раскалённым, но в этот миг меня пронзил холодок истины.

Она не знает "сколько". Потому что не считает. Не нужно. Магия здесь — не ресурс с полоской. Это связь. Дар. И тратить его на "фарм" врага издалека — непринято. Не по-ордынски.

Я усмехнулся про себя — горько, но с пониманием.

В моём мире мы бы сказали: "Каст до оом, потом кайт". Здесь — "огонь и врукопашную".

Но учить её надо. И себя — её правилам.

— Ладно, — сказал я, шагая дальше. — Тогда покажешь мне этот свой "нож в нож". И огонь — когда найдём безопасную мишень.

Она кивнула — улыбнулась искренне и обрадовано.

Я шёл и обдумывал то, что услышал от неё.

И чем дольше крутил это в голове, тем сильнее давила получившаяся дилемма.

При всей дикости этого мира — тролли, орки, таурены и прочие его жители дрались копьями, луками, топорами. Магия здесь была не инструментом убийства на дистанции, а даром Лоа. Огонь — для вызова, для чести, для знака. Не для того, чтобы выжигать врага издалека, не глядя ему в глаза.

Ближний бой — нож в нож, лицом к лицу. Как в древних сказаниях о рыцарях где кровь проливается не потому, что можно, а потому, что ты решился заплатить эту цену.

Честно. Прямо. Без укрытий за цифрами.

А я…

Я будто тащил в этот мир средневековья военный линкор.

Не корабль даже — символ. Символ индустрии, выстроенной на столетиях войн. Символ разрыва между их простыми копьями и нашей машиной смерти: тактикой, позиционированием, контролем, кайтом, спамом заклинаний.

В моём прошлом мире мы убивали на расстоянии.

Считали урон.

Считали ману.

Считали проценты.

Я мог бы научить её.

И не только её.

Стрелять фаерболами из-за спины «танка».

Держать дистанцию.

Контролить толпу.

Выжимать максимум урона, пока враг даже не понял, что умер.

И именно это удручало меня больше всего.

Потому что я знал цену.

Я видел её — не в своей памяти, а в памяти человечества: бомбы, ракеты, дроны, войны без лиц и без взглядов. Мы прогрессировали. Не в понимании. В убийстве. Эффективно. Холодно. Издалека.

А здесь пока ещё была честь. Риск. Личная сила.

Я нёс это знание, как линкор в море копий. Мог изменить всё. Сделать Орду сильнее. Или — сломать, перекосить, разрушить этот мир, превратив его в ещё одну версию нашего.

Руны на коже теплились едва заметно. Земля под ногами отзывалась глухо, будто чувствовала мой груз и не одобряла, но и не запрещала.

Зарин’да шла рядом молча. Не спрашивала. Но я знал — чувствует. Переживает. По-своему. Не словами, не логикой. Сердцем.

Я выдохнул. Медленно. Тяжело.

Путь впереди был длинным.

А выбор — только мой.

Все дороги были реальны.

Все — допустимы.

Ни одна не была «правильной».

И вот это было самым страшным.

Вот для чего мне оставили свободу воли.

За что наказываешь, Господи?

И что у нас получается — я как те чумные одеяла, которые янки продавали индейцам?

Не может быть. Ведь я не такой. Мои знания — это просто механика игры.

А ядерные бомбы — это просто знание о делении ядер и технологии очистки и обогащения урана?

Я человек не просто будущего. Я демиург этой вселенной.

Для чего я тут?

Мысли пришли внезапно — как удар волны убийцы в шторм. Я замер на миг, шаг сбился, песок хрустнул громче. Зарин’да оглянулась — глаза испуганные, вопросительные, но не спросила, удержалась. Просто шла за своим избранником и ждала.

Я демиург.

Порождение титанов. Попаданец с рунами. Знаю будущее — войны, патчи, конец эпох. Для чего?

Чтобы изменить? Чтобы спасти? Или просто выжить самому?

Я шёл дальше, но внутри бушевала буря.

Ассоциативный ряд выстроился простой и понятный: чумные одеяла — чума, скверна, тёмный портал и нашествие демонов. Это всё вероятные этапы будущего этого мира.

Оружие против этого — мои знания — механика игры. Чтобы Орда выжила. Чтобы дом не сгорел.

Руны на коже мерцали, словно доспехи, будто силовой щит. Земля под ногами отзывалась — глухо, но одобрительно.

Я выдохнул — тяжело, медленно.

Зарин’да делала вид, что ничего не происходит. Но я знал: она чувствует.

Я обернулся и улыбнулся своей спутнице, не нужны ей мои сомнения и колебания. Я — вождь.

Путь вперёди длинный. Без сомнения.

Мы, наконец, дошли до перекрёстка трёх дорог.

Прямо как в той старой песне из прошлого мира: "я буду ждать тебя возле пальмы трёх дорог". https://yandex.ru/video/preview/3559072265553405258

Здесь вместо пальмы — кривая сухая акация, но суть та же. Указательный столб — грубый, деревянный, с вырезанными рунами — информировал, куда ведёт каждая тропа. Сен’джин — назад, откуда мы пришли, с запахом моря и дыма костров. Колючий Холм — вперёд, к Северу, в Степи. И третий — "Логово", направленный на Долину Испытаний, место, где я появился в этом мире — с взрывом, с кровью, с первым вздохом тролльских лёгких.

Ждал нас тут орк по имени Укор — коренастый, в потрёпанной броне, с шипастой дубиной за спиной и взглядом, который видел слишком много караванов и разбойников. Он сидел у костра, жуя сушёное мясо, но встал, увидев нас.

— Лок’тар, — буркнул он, оглядывая меня и Зарин’ду. Глаза его — красные, типично оркские — прищурились. — Из Сен’джина? Далеко идёте.

Я кивнул.

— В Колючий Холм. А ты здесь зачем?

Укор хмыкнул, сплюнул в песок.

— Жду смельчаков. Есть посылка — важная. Для Трактирщика Гроска в Колючем Холме. Разбойники шастают, караваны грабят. Один я не потяну. Возьмётесь доставить? Орда заплатит — репутацией, да и монетой не обидит.

Зарин’да посмотрела на меня — вопрос в глазах. Я кивнул.

— Возьмёмся, — сказал я. — Что за посылка?

Укор достал из мешка свёрток — тяжёлый, в коже, с печатью Орды.

— Письма из учебного лагеря. И травы для знахарей. Не потеряйте. И разбойников по пути — если встретите — приласкайте.

Он протянул свёрток. Я взял — вес ощутимый, но не критично.

— Сделаем, — заверил его я.

Укор кивнул — уважительно.

— Лок’тар огар. Идите осторожно.

Мы пошли дальше — по тропе к Колючему Холму. Солнце садилось, тени удлинились.

На подходе к поселению — деревянные частоколы, башни с дозорными — я увидел их: двух налётчиков, навечно застрявших в патруле, Джаша и Керра. Стояли у ворот, рядом привязаны рослые лютоволки, настороженные глаза, все четыре пары придирчиво осматривают всех путников.

Я поднял руку — приветственно.

— Лок’тар, Джаш! Лок’тар, Керр!

Они замерли. Глаза расширились — шок, чистый шок. Джаш — молодой, со шрамом на щеке — открыл рот. Керр — постарше, с бородой — схватился покрепче за ятаган.

Зарин’да рядом — тоже замерла, посмотрела на меня — удивление в глазах, почти суеверный страх.

— Откуда... ты нас знаешь? — выдохнул Джаш.

Я усмехнулся про себя. Из прошлой жизни. Здесь — просто знание. Преимущество попаданца.

— Орда мала, — сказал я спокойно. — Дошли слухи.

Они переглянулись. Шок не ушёл, но кивнули — уважительно.

Зарин’да шла молча (ну что за прелесть, а не девушка?), но я чувствовал её взгляд — вопросительный, восхищённый.

Первый перекрёсток пройден.

Глава 16

Пройдя внутрь частокола, я осмотрелся.

Колючий Холм, (как неожиданно?) располагался на пересечении трёх дорог. Об этом недвусмысленно сообщал огромный столб в центре поселения — грубый, потемневший от солнца и времени, с прибитыми к нему указателями в традиционно лаконичном стиле Орды.

На север — Оргриммар.

На юг — уже знакомое Логово.

И самый «важный» из всех — в духе «лес там» — простая плашка с надписью «Степи». Смотрящая на Запад.

Я хмыкнул. Никогда не понимал, почему для гармонии нет указателя «Море» или «Пляж». До воды, между прочим, идти ближе, чем до этих самых степей. Но, видимо, море для Орды найти плёвое дело а вот степи без указателя ещё поискать.

От столба я направился к трактиру и остановился в проходе, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Стены — из толстых брёвен, обмазанных глиной; в ней уже пошли трещины от вечной жары Дуротара. Пол — утоптанный песок, местами прикрытый старыми шкурами рапторов и кабанов, вытертыми до проплешин. В центре зала — большой каменный очаг с вертелом. На нём медленно вращался кусок мяса, жир капал в огонь, шипел и вспыхивал, разгоняя по помещению густой, тяжёлый запах жаркого.

В крыше над очагом была проделана дыра для дыма, но она явно не справлялась со своей задачей. Серый чад висел под потолком, смешиваясь с ароматом пива, копоти и пота. Воздух был плотным, как будто его можно было резать ножом.

Вдоль одной из стен тянулся длинный деревянный стол, с лавками без спинок — рассчитанными явно на компании широкоплечих воинов. За ним сидели несколько орков: пили из массивных кружек, жевали сушёное мясо, переговаривались негромко, но с тем особым басовитым гулом, который сразу давал понять — это серьёзный разговор, суровых мужчин.

Возле очага заправлял коренастый орк. Аккуратный ёжик бурых волос, короткая бородка, руки в старых ожогах и порезах — типичный хозяин заведения, который и мясо разделает, и пьяного вышвырнет за порог без лишних слов.

— Лок’тар, Гроск, — сказал я, не тратя времени на осмотр меню, и сразу направился к нему.

Он ответил на приветствие коротким кивком, окинул меня оценивающим взглядом — быстрым, профессиональным — и тут же перешёл к делу. Без расспросов, без лишнего интереса начал перечислять нехитрые угощения местной кухни: жаркое, похлёбка, пиво, что покрепче — если надо.

Орда не любила долгих вступлений. И в этом трактире это чувствовалось особенно ясно.

— У нас, — я кивнул влево, на стоящую рядом Зарин’ду, — посылка для тебя. От Укора.

Я вынул из мешка аккуратный плотный свёрток, машинально проверил печать — цела — и протянул его трактирщику.

Гроск принял посылку, повертел в руках, быстро глянул на оттиск. Что-то пробормотал себе под нос — слова разобрать было невозможно, но интонация выдавала его с головой: довольство, приправленное привычной жадностью.

— Дам четыре серебра, — сказал он уже вслух, убирая свёрток под стойку. — Ну и накормлю вас. Не пожалеете.

Я почти услышал, как у него в голове звякнули лишние монеты. Два новичка, чужаки, без связей. Почему бы и нет?

Только не со мной.

— Нет, — сказал я спокойно. — Ты отдашь нам семь серебра. И поедим мы у повара Торка.

Я наклонился вперёд, сокращая дистанцию, нависая над стойкой. Не резко — ровно настолько, чтобы стало неудобно. Чтобы он почувствовал: за этой фразой стоит готовность продолжить разговор иначе. Возможно, драться за каждую медную монету, если потребуется.

Зарин’да явно не понимала, что происходит. Её взгляд метался между мной и трактирщиком. Но колебалась она недолго — шаг в сторону, чуть в тень, руки свободны. Без слов. Без сомнений. Одновременно дала понять: если что — она готова к драке.

До чего всё-таки молодец девочка.

Я продолжал играть свою роль до конца. Выставил подбородок вперёд, нахмурился так старательно, что брови реально заныли. Видимо, выглядело убедительно — потому что разговор в зале стал тише. Пара орков за столом украдкой повернули головы.

Гроск смотрел на меня несколько долгих секунд. Оценивал. Не силу — решимость. Та самая пауза, когда решается, стоит ли бодаться или проще уступить.

— Семь… — буркнул он наконец, вынимая из-под стойки монеты и выкладывая их на дерево с отчётливым звоном. — И можете убираться к Торку, пусть он вас кормит.

Я выпрямился, забрал серебро, не пересчитывая.

— Верно, идут слова по Дуротару, что нет в тебе корысти и жадности! — я намерено «подсластил» пилюлю огорчённому трактирщику.

— Лок`тар огар, Гроск! — выкрикнул я девиз, и протянув руку крепко пожал предплечье орка, вынудив его сделать то же.

Обстановка сразу разрядилась. Орки, услышав мой выкрик вернулись к своим кружкам.

Зарин’да выдохнула — довольно, с облегчением от мирного решения.

А я в очередной раз отметил про себя: в Орде по-прежнему уважают не громкие слова, а готовность за ними стоять.

Я кивком позвал за собой Зарин’ду и вышел из трактира. Свежий воздух ударил в лицо сухой, пыльной прохладой вечера. Я повернул направо и направился к нависающей над Колючим холмом скале, туда, где поселение словно прижималось к камню, и ветер гулял свободнее.

Среди красных скал Дуротара редкие великаны поднимают свои кроны — деревья с толстыми, будто высеченными из камня, стволами и растрескавшейся, серо-бурой корой. Их ветви раскинуты широко, словно пытаются ухватить ветер, а листья тёмные, жёсткие, как кожа кодо. Под такими деревьями всегда тень — густая, прохладная, будто сама земля вздыхает там свободнее. В этих редких островках зелени посреди выжженной пустоши легко поверить, что Лоа иногда задерживаются, присев отдохнуть.

Именно такой великан рос у подножия скалы за трактиром.

Под его кроной стояли грубые столы, сколоченные из досок, на вбитых прямо в землю столбиках. Тут же дымил переносной очаг, и аромат жареного мяса был насыщенный и пряный — чистый, без примеси кислого пива и тяжёлого дыма трактира. Он тянулся по ветру, обещая хрустящую корочку и сочную рульку, от которой слюнки текут сами собой.

— Тут и поедим, — пробормотал я больше для себя.

— Лок’тар, Торка, — поприветствовал я зелёного орка неопределённого возраста с волосами, собранными в тугой хвостик на макушке.

— Лок’тар тебе, путник, — отозвался Торка, ухмыльнувшись. Он, как и трактирщик, кормил всех желающих, но делал это по-своему — кочевым, уличным способом.

Я выбрал его не только из-за свежего воздуха и тени, где не давили душные запахи трактира. Здесь было уютно. И хотелось посидеть поговорить, подумать.

— А где Гримтак? — спросил я, оглядываясь.

Я высматривал второго орка, без которого этот гастрономический дуэт был бы неполным. Гримтак — мясник. Человек… орк, который знал толк в тушах и огне. Такую кабанятину, какую они готовили, стоило попробовать хотя бы раз в жизни — чтобы потом, на любом кочевом стойбище, с видом бывалого рассказывать, какая она на самом деле, настоящая рулька дикой свиньи по-дуротарски.

Услышав мой вопрос про своего друга, Тарка сразу зачислил нас в категорию «свои». А то, что не помнил нас — так и что? Сколько проходит путников через Колючий Холм, разве всех упомнишь? А я назвал обоих по имени, и про Гримтака знал, а значит знаком с ними обоими.

— За мясом отошёл, ты садись вон там под навесом, — Тарка показал рукой на свободный стол, откуда веяло запахом старого дерева и дыма.

Мы с Зарин'дой сели. Я понимал, что она ждёт хоть каких-то объяснений. Но я тоже ждал объяснений. Вот и поговорим за вкусной едой.

Тарка поставил перед нами на стол большой кувшин травяного настоя и пару кружек. Глина была тёплой, от напитка вился тонкий, пряный пар.

Зарин'да приподнялась и, двигаясь с той плавной, экономичной грацией, что отличает людей, привыкших носить неудобные длинные мантии, обошла стол. Она наполнила кружку, стоящую передо мной, потом налила себе и с явным, почти животным наслаждением сделала большой глоток. Глаза её прикрылись, а напряжённые плечи под потёртой кожей мантии слегка опустились.

Я последовал её примеру. На мой вкус содержимое кувшина напоминало что-то среднее между тархуном и мятой. Я сделал глоток, дал жидкости растечься по языку, и прислушался к ощущениям. Было приятно. Освежающе. Зарин'да смотрела на меня с явным, неподдельным любопытством, будто ждала не просто реакции, а... чего? восторгов?

— Как тебе напиток? — спросила она, её голос звучал тише обычного. — Ты раньше пробовал Шёпот Степей?

Я честно отрицательно покачал головой. — Нет.

— Но я знаю подобный напиток с другим названием. Он похож, — сказал я, и слова потекли сами, подхваченные потоком воспоминаний и странным, новым желанием поделиться этим ощущением, описать как оно есть. — Такое же послевкусие, словно лёгкий ветерок, коснувшийся луговой травы в предвечерний час. В нём сплетаются воедино прохлада мяты и сладковатая пряность тархуна, создавая ощущение удивительной гармонии...

Я говорил, и мир вокруг слегка изменялся. Я чувствовал вкус на языке — тот самый, знакомый с детства вкус «Тархуна», который бабушка называла «напитком из эстрагона». Но из моих уст выходили другие слова. Не «эстрагон», а «солнечник». Не «мята», а «прохладница». Не «лимонная цедра», а «желтый след цитрусового духа». Мой мозг, мой язык автоматически переводили. Не смысл, а культурный код. Подбирали ближайшие аналоги из мира Азерота. Это было не осознанное решение. Это был рефлекс. Часть того же механизма, что давал мне знание языка.

— ...оно медленно тает, оставляя за собой шлейф из высушенных под солнцем трав и капельку медовой теплоты от диких пчёл. Оно не перегружает, а, напротив, дарит чувство лёгкости и чистоты — будто вдохнул воздух после дождя в Тернистой долине, когда земля ещё хранит тепло дня, а в воздухе витает обещание прохладной ночи.

Я закончил, прикрыв глаза, полностью отдавшись этому странному, двойному ощущению: внутреннему воспоминанию и его внешнему, адаптированному описанию.

Когда открыл глаза, то первое, что увидел, это обалдевшую магичку. Её жёлтые глаза были круглыми, а рот приоткрыт. Не «анимешными» — это сравнение пришло из прошлой жизни и тут же рассыпалось, не найдя аналога. Она выглядела... потрясённой до глубины души.

— Мне надо это записать, мон... — прошептала она, и её пальцы потянулись к поясному мешочку с табличками, но замерли в нерешительности. — Как ты смог всё так... так разобрать? Это же... это дар Лоа вкуса! Или... — Она замолчала, в её взгляде мелькнуло что-то острое, аналитическое. — Ты говорил, как шаман, чувствующий душу травы. Но ты не шаман?

Тут я мысленно вернулся назад и вновь про себя проговорил то, что только что озвучил вслух. «Тархун, мята, лимонная цедра...» В уме звучало правильно. Но я знал, что сказал иное. Вот она, ещё одна особенность моего попаданства. Я не просто знал язык. Я был встроен в него. В его поэзию, в его метафоры. Мой разум автоматически находил локальные эквиваленты, облекая чужой опыт в плоть и кровь этого мира.

Это было одновременно удивительно и пугающе. Я мог выдать себя не ошибкой, а, наоборот, слишком правильной, слишком высокой речью.

— Я просто... обратил внимание, — сказал я, пожимая плечами, стараясь звучать проще. — Научился слушать, что говорят чувства. После... всего, что случилось. — Я сделал ещё один глоток травяного настоя, давая ей время переварить.

Она не отводила взгляда. Это был взгляд не изучающий и не ищущий — скорее тот, каким смотрят на того, кому уже доверили слишком многое, чтобы теперь отступать. В нём не было ожидания ответа или подтверждения, только тихое принятие сделанного выбора. Она уже шагнула вперёд — и теперь стояла на краю, не оглядываясь назад

— Никто из моих учителей так не говорил, — сказала она после паузы. — Они говорили о силе и духах. О том, что напиток делает с телом. Но не о том, что он делает с чувствами.

Она посмотрела на кружку, потом снова на меня.

— Это красиво. И странно.

Я хмыкнул. — Мир полон странностей. И некоторые из них приятны на вкус.

В этот момент из-за угла таверны показался Гримтак, неся в руках огромное блюдо с дымящимся жарким. Кризис описания был временно отложен. Но я поймал взгляд Зарин'ды — жгучее желание меня расспросить.

Мясо было настолько великолепно, что, если бы меня в этот момент спросили, я бы без труда превзошёл самого себя пятиминутной давности — того, что расписывал «шёпот степей». Потому что это была уже не поэзия. Это была плоть.

Пряная, обжаренная снаружи и тающая внутри, пропитанная дымом и собственным соком. Не приправы — а следы огня. Не маринад — а время и жар. Каждый кусок был маленьким ударом по сознанию, выметая из головы звёзды, титанов, скверну в архивах и всю метафизическую мишуру разом. Есть можно было только молча. С полной концентрацией. Держа мясо крепко, чтобы не уронить, и не упуская тонкую струйку жира, что упрямо норовила стечь по подбородку.

Зарин’да ела так же — без слов, с почтительной жадностью, как едят после долгого пути или перед большой дорогой. Ни спешки, ни разговоров. Только работа челюстей и редкое удовлетворённое дыхание.

Когда первый, звериный голод был утолён, мир немного отступил. Мы расслабились, предаваясь ленивому, почти ленивому созерцанию. Тяжесть в желудке была приятной, почти священной. Тело гудело благодарно, мышцы отпускало, будто кто-то медленно выкручивал напряжение из самой плоти. Дым от очага, запах жареного мяса и кожи, тёплый, шершавый стол под локтями — всё это складывалось в совершенную, сиюминутную реальность. Никаких знаков. Никаких тайн. Просто жизнь.

Неподалёку, за другим столом, сидели двое орков и тролль. Я прислушался невольно — не из любопытства, а потому что звук сам плыл в уши вместе с теплом и сытостью.

— …а я тебе говорю, в прошлый раз сеть порвал не скорпид, а тот уродливый краб у причала, — бубнил один орк, размахивая кружкой. — Клешня — как кузнечные клещи, честное слово, гар!

— Ладно тебе, сеть, — вклинился тролль, голос у него был хриплый от дыма и выпивки. — А вот мой шурин, мон, на прошлой луне раптора-альбиноса взял. Всю деревню кормил! Говорит, мясо сладкое, нежное, не как у обычных…

— Сладкое? — фыркнул второй орк, постарше, со шрамом через весь лоб. — Ты бы лучше рассказал, как ту тёлку у тебя из-под носа увели. Вот где настоящая драма!

Тролль огрызнулся в ответ — без злобы, больше для вида, — и все трое расхохотались густым, грудным смехом. Разговор тут же скатился в солёные подробности, преувеличения и грубый юмор, понятный без перевода.

Я откинулся на спинку грубого стула, и на губах сама собой появилась тихая, почти невесомая улыбка. Забавно. Совершенно другой мир — магия, духи, титаны, демоны. А за соседним столом — те же самые мужики. Те же заботы: удачная охота, сломанная снасть, женщины. Та же потребность делиться историями, приукрашивать, смеяться над собой и над другими.

Этот приземлённый, бытовой гул жизни был… утешительным. В нём не находилось места моей личной катастрофе. Здесь я был просто ещё одним уставшим путником, слушающим чужие байки после сытного ужина.

Зарин’да заметила моё выражение и чуть наклонила голову.

— Что такое, мон? — спросила она тихо.

— Ничего, — ответил я так же тихо. — Просто слушаю. Хорошие истории.

Она кивнула. В её глазах мелькнуло понимание — не меня, а чего-то своего.

Я отпил из кружки, позволяя «шёпоту степей» смыть с нёба остатки жира и дыма, и впервые за долгое время просто сидел. Не думая. Не выбирая. Просто — живя. Тут и сейчас.

— Зарин`да, — я решил начать, наконец, этот разговор — я должен понимать кто ты мне. Что это была за клятва. Чего ты от меня ждёшь?

Мы сидели под навесом, сытые и ленивые. Дым от очага лениво тянулся вверх, растворяясь в горячем воздухе Дуротара. Мир вокруг снова стал простым и осязаемым: треск углей, далёкие голоса, шорох ветра в редких листьях.

Самое время разоткровенничаться.

Зарин’да долго молчала. Она крутила в пальцах одну из бусин на поясе — тёмную, с прожилками, похожими на застывшие корни. Я уже привык: когда троллка так делала, слова рождались не сразу.

— Учителя учили нас звать Лоа. Просить. Договариваться. Иногда — платить. — Она слегка усмехнулась, без веселья. — Они говорили: Лоа — сильные духи. Древние. Капризные. Но никогда… — она запнулась, подбирая слова, — никогда не говорили, откуда они.

Она подняла взгляд на скалу, нависающую над Колючим Холмом, будто смотрела сквозь камень — глубже, вниз.

— А старые шаманы говорили шёпотом. Так, чтобы не слышали юные. Они называли её Спящей Матерью.

Я почувствовал, как руны на коже отозвались слабым теплом. Не вспышкой. Узнаванием.

— Не Лоа, — продолжила Зарин’да. — Глубже. Под корнями. Под костями мира. Та, на чьём теле мы живём. Камень — её плоть. Вода — её кровь. Ветер — её дыхание, когда она ворочается во сне.

Она провела ладонью по утоптанной земле под столом.

— Лоа — это сны Матери, мон. Большие, сильные сны. Кто-то видит себя ягуаром. Кто-то — змеёй. Кто-то — огнём. Они разные, спорят, дерутся… но все они — её.

Я молчал. Вмешаться сейчас означало бы сломать что-то хрупкое.

— А ты… — она посмотрела на меня, и во взгляде не было страха. Только тихая, почти болезненная серьёзность. — Ты звучишь иначе. Как камень, на котором вырезали знаки. Холодные. Чёткие. Такие не поют. Они… приказывают.

Она покачала головой.

— Но земля под ними — та же. И когда ты идёшь, Мать не отдёргивает корни. Лоа не отворачиваются. Они смотрят. Слушают.

Зарин’да сделала паузу, словно решаясь на последнее.

— Поэтому я не боюсь, вождь. Ты не пришёл, чтобы ранить Матерь. Ты пришёл… говорить с ней другим языком.

Она опустила взгляд в кружку с «Шёпотом степей».

— Я не знаю, хорошо это или плохо. Старые шаманы бы спорили. Некоторые бы прокляли. Но если бы ты был врагом… — она слегка качнула головой, — Лоа уже бы ушли. А они — здесь.

Ветер прошёлся по листве великана, и тень на мгновение дрогнула.

Я медленно выдохнул.

Теперь я понимал.

Для титанов я — инструмент.

Для себя — ошибка, сбой оцифровки сознания.

А для неё… для них… я был голосом, который Спящая Мать ещё может слышать.

И это пугало куда сильнее любой предстоящей войны.

Зарин’да смотрела на меня — глаза жёлтые, ясные, с той теплотой, которая теперь была постоянной. Она молчала, но я чувствовал: вопрос висит в воздухе. Мой вопрос. О ней. О клятве. О том, почему.

— Ты спрашивал… — наконец сказала она тихо, голос ровный, но с лёгкой дрожью, как ветер перед грозой. — Почему я почитаю тебя выше Лоа.

Я повернул голову — не перебивая, но внутри отметил: по сути, я спрашивал не это. Не о почитании. О сестре. О следах на островах. О том, что она нашла. Но пусть говорит. Я привык не перебивать — даже мысленно.

Она достала амулет — синий кристалл на шнурке из плетёных жил. Поднесла ближе — медленно, осторожно, как священную реликвию, двумя руками.

Как только он приблизился, кристалл засветился — не ярко, а мягко, изнутри, как звезда под водой. И одновременно проступили мои руны — титанические татуировки на коже налились терракотовым теплом, линии задрожали, будто узнали родное. Нить потянулась снова — между кристаллом и мной, незримая, живая, как дыхание земли.

— Всё дело в амулете Создателей, — сказала она, голос тише, почти шёпот. — Не Лоа. Не духов. Создателей. Тех, кто слепил этот мир, как глину. Титанов.

Я замер. Руны теплились — тепло прокатилось по руке, по груди. В прошлом мире я знал лор: титаны оставляли "семена" — кристаллы, артефакты, чтобы сеять порядок. Фокусы. Ключи к их наследию.

— Моя мать... — Зарин’да сглотнула, пальцы сжали шнурок крепче. — Она была жрицей в старом храме на Островах Эха. До Залазана. До Скверны. Там, в руинах, она нашла его. И когда родились мы с сестрой — он разделился. Не один. Два кристалла — близнеца.

Близнецы у троллей — редчайшее благословение Лоа → это догмат, — она отдала нам, по одному кристаллу, каждой дочери. "Для защиты", — сказала она. "И для поиска того, кто вернёт порядок".

Кристалл пульсировал в её ладони — синий свет отражался в моих рунах, нить крепла.

— Половинка сестры... она взяла её с собой, когда пошла по следу. Следу Создателей. Думала, найдёт храм, вернёт силу. Но исчезла. А мой... он молчал. До тебя.

Я выдохнул медленно. Тепло рун стало сильнее — не жжение, а узнавание. Амулет — фрагмент титанического "семени порядка". Оставленный титанами для потомков. Для тех, кто несёт их кровь. Мои руны — ключ. Они активируют его. Связывают.

— Ты... ты их порождение, — прошептала она. — Амулет узнал. Сестра искала такого. Я... нашла.

Руны вспыхнули ярче — на миг, тихо. Земля под ногами дрогнула еле заметно.

Я почувствовал груз — новый, тяжёлый. Не просто спутница. Не просто клятва. Поиск сестры. Наследие титанов. Мой путь — теперь и её.

В прошлом мире я бы сказал: квест-чейн. Здесь — судьба.

— Мы найдём её, — сказал я уверено. — Вместе.

Глава 17

Переночевали в казарме.

Зарин’да поначалу порывалась идти в таверну — видно было, что для неё это привычный, «правильный» выбор. Крыша над головой, очаг, люди рядом. Я же настоял на своём. Казарма была просторнее, тише, и, главное, пустой. Лучше спать на толстой, пропахшей дымом и потом шкуре, чем на узкой кровати в трактире, за перегородкой от храпящего орка и гогота подвыпившей компании.

Она сомневалась, но обошлась без возражений, просто выразила тем самым взглядом, в котором читалось: так не принято. В стойбищах не спят «где попало», если есть таверна. Это почти как отказаться от очага племени. Спорить не стала. Просто пошла за мной.

Казарма встретила нас гулкой тишиной. Высокие балки под потолком, копья и щиты вдоль стен, сложенные аккуратными рядами. Запах кожи, масла для оружия и старого костра. На полу — широкие, потемневшие от времени шкуры кодо и рапторов, разложенные так, чтобы можно было лечь, не мешая другим. Здесь должны жить воины. Здесь они отдыхали после маршей и войны. Это место знало усталость лучше любой таверны. Но сейчас оно пустовало.

Я бросил мешок у стены и устроился на ближайшей шкуре. Она последовала моему примеру — сначала осторожно, словно проверяя, не нарушает ли негласного запрета, потом смелее. Опустилась, расправила мантию, присела на корточки и провела ладонью по грубой поверхности.

Я видел, как меняется её выражение лица.

Сомнение ушло первым. Его сменило удивление — от простора, от тишины, от того, что здесь не было ни одного лишнего звука. Потом — понимание. Она осмотрелась по сторонам уже иначе: не как гостья, а как хозяйка, та кто оценивает место ночлега.

— Здесь… спокойно, — сказала она негромко, с одобрением.

— И никто не будет петь боевые песни среди ночи, — добавил я.

Уголки её губ дрогнули. Она кивнула, соглашаясь.

Мы улеглись рядом, не касаясь друг друга — просто деля одно пространство. Шкуры оказались тёплыми, плотными, податливыми. Тело благодарно приняло такую постель: спина расслабилась, дыхание выровнялось. Где-то вдалеке, за стенами частокола, завыл ветер Дуротара, но сюда он доходил лишь приглушённым шёпотом.

Перед тем как закрыть глаза, я заметил, что Зарин’да лежит, глядя в потолок, и выглядит расслабленной и понимающей.

Она оценила. И, кажется, впервые за долгое время действительно собиралась выспаться, не беспокоясь о завтрашнем дне.

Утром завтракали у Тарка в его духане.

Завтрак у кочевой Орды был «лёгким» лишь по меркам самих орков. Для любого городского жителя — это был бы плотный обед. На столе появились лепёшки из грубой муки, ещё тёплые, с подпалинами от очага; миска с вяленым мясом, нарезанным толстыми ломтями; жирный бульон с кореньями и солью — не суп, а именно бульон, чтобы прогреть нутро и разбудить тело. Запивали всё тем же травяным настоем, но утренним — более резким, с горчинкой, чтобы прояснить голову.

Ели без спешки, но и без разговоров. Утро — время дела, а не слов.

Закончив, я расплатился и, оставив Зарин’ду за столом, пошёл искать мясника Гримтака. Нашёл его за повозкой — он как раз устроил ревизию запасов, перебирая связки солонины с таким видом, будто каждая из них лично его оскорбляла.

— Лок’тар, Гримтак.

— За Орду, — отозвался он, даже не оборачиваясь.

— Собираюсь поохотиться на кабанчиков, — закинул я наживку, словно между делом.

Гримтак резко выпрямился и повернулся ко мне.

— Ха! Кровь и пепел! Как раз к вечеру ждём караван из Кабестана. А у меня — только жёсткая солонина. Тарка уже рычит, а я что, сам на охоту пойду?

— Акула тебя сожри! — вырвалось у меня. — Это они что, неделю потели в пути, чтобы вместо настоящей кабаньей рульки по-дуротарски получить солонину?

Глаза мясника загорелись — не злостью, а тем облегчением, когда тебя наконец поняли.

— Даже эти разгильдяи Керр и Джашь сегодня сами в патруль напросились, — буркнул он. — Лишь бы караванщикам под горячую руку не попасть.

— Встряли вы, мон… — протянул я сочувственно, внутренне уже улыбаясь. Осталось совсем чуть-чуть до того момента, как меня назовут братом и запишут в списки на довольствие.

Гримтак прищурился.

— Сила в крови, брат? Кабанятинки бы…

— Пять туш хватит? — сказал я ровно, без хвастовства, как человек, уже решивший вопрос.

Он уставился на меня, будто я предложил ему воду посреди пустыни.

— Ты… ты позавтракал… — начал он и осёкся, пытаясь вспомнить имя.

— Я Зан’тер, сын Чёрного Копья, по прозвищу Твёрдый Камень, — представился я, не экономя пафос. Здесь он был уместен.

Лицо Гримтака преобразилось.

— Зан’тер, брат, не теряй времени! — рявкнул он уже совсем другим тоном. — Мне ещё туши успеть разделать. А ты у нас вечером «Почётным обжорой» будешь!

— Акула тебя сожри, мон. Это честь, — ответил я искренне, уже предвкушая завистливые взгляды за столами.

И, развернувшись, пошёл за копьём.

— Идём на охоту, — сообщил я Зарин’де, вернувшись за ней. — Лишнее оставь тут, у духанщика.

Она кивнула без вопросов и молча направилась к Тарку. Сняла сумку, аккуратно уложила лишние вещи, проверила шнуровку на сандалиях, подтянула пояс с бусинами. Ни суеты, ни сомнений — только деловитая сосредоточенность.

Охотиться я решил к востоку от Колючего Холма. Узкая полоса суши между поселением и побережьем — открытая, просматриваемая, с редкими валунами и участками твёрдого песка. Идеальный полигон. Необходимость понять реальную боевую эффективность моей спутницы никуда не делась.

Шли быстро. Кабанчики паслись в достатке — тёмные спины мелькали между камней, фырканье и хрюканье доносилось с подветренной стороны. Но я сознательно игнорировал такую желанную добычу. Кабаны подождут.

Начнём с крабов.

Карликовый приливной краб был существом мирным, невкусным и на редкость живучим. Толстый панцирь, упрямство, медленные, но цепкие клешни. То, что нужно для наработки приёмов боя и проверки урона без лишнего риска.

Мы вышли на берег. Волна лениво накатывала на песок, оставляя пену и влажные следы. Я остановился, поднял руку и указал Зарин’де на краба, который ковырялся в полосе прибоя, переворачивая мелкие камни.

— Вон тот, — сказал я. — Бей краба огнём. С максимального расстояния.

Я обернулся, убедился, что она смотрит туда же, что поняла цель и дистанцию. Потом отступил в сторону, освобождая ей линию.

Зарин’да шагнула вперёд.

Она не встала в «боевую стойку» — просто выпрямилась, твёрдо упёрлась ступнями в песок. Левая рука скользнула по поясу, касаясь бусин — не выбирая, а выстраивая порядок. Правая поднялась ладонью вперёд, пальцы слегка разведены.

Она вдохнула.

И на выдохе тихо, на родном языке, произнесла имя Лоа Огня — не громко, не торжественно. Как зовут того, кто уже рядом и слышит даже шёпот.

Воздух перед её ладонью дрогнул. Не вспыхнул — именно дрогнул, словно нагрелся изнутри. Песчинки под ногами потемнели. В этот момент я кожей почувствовал, как что-то откликнулось — не всплеском, а ровным, устойчивым присутствием.

Огонь собрался быстро. Не шар, не комок — плотный, вытянутый сгусток пламени, вращающийся вокруг собственной оси. Он не ослеплял, но свет от него был насыщенный, живой, с оттенком янтаря.

Зарин’да не метала его с размаху.

Она направила руку на краба и словно стряхнула пламя с руки..

Сгусток сорвался с ладони и полетел — без дуги, по прямой, оставляя за собой короткий след горячего воздуха. Время от каста до удара — секунда.

Краб даже не успел среагировать.

Огонь ударил в панцирь. Не взрывом — прожогом. Раздался сухой треск, будто ломали кость. Пламя облизнуло хитин, потекло по щелям, и краб дёрнулся, перевернулся на бок, судорожно скребя клешнями песок.

Через секунду он замер.

Запах стоял соответствующий — жжёный хитин и солёная влага.

Зарин’да опустила руку. Пламя исчезло сразу, без остаточного жара. Она перевела взгляд на меня — спокойный, внимательный. Не ожидающий похвалы, не ищущий одобрения.

Просто ожидание ученика слов учителя: какие будут замечания, вождь?

Я молча отметил расстояние, скорость, характер поражения.

Да. Начать мы решили правильно.

Я подошёл к сожжённому крабу, машинально считая шаги. Раз, два… тридцать.

С учётом роста троллей — шаг выходил примерно метр, плюс-минус. Значит, запомним: дистанция около тридцати метров. Время полёта — примерно секунда. Не мгновенно, но и не медленно. Уже данные. Уже что-то, от чего можно плясать.

Я обернулся.

— Зарин’да, ты способна продолжать?

Она сразу кивнула. Ни усталости, ни сомнений. Только ожидание следующей задачи.

— Тогда попробуй использовать самое слабое заклинание, какое только можешь, — сказал я.

Она нахмурилась.

— Куда кидать? — задала она правильный, единственно верный вопрос.

Я оглядел берег и указал на крупный серый валун, наполовину вросший в песок.

— Вон в тот.

Зарин’да замерла. Выпрямилась. Снова коснулась бусин на поясе, выстраивая порядок. Подняла ладонь.

Присутствие Лоа ощущалось отчётливо — воздух перед её рукой потеплел, дрогнул, на коже у меня прошла знакомая волна. Визуально проступили те же эффекты, что и раньше: лёгкое искажение воздуха, искры, едва заметный отблеск пламени.

Но дальше — ничего.

Она напряглась сильнее. Ладонь дрожала. Брови сошлись. Она словно упиралась в невидимую стену.

Огонь не собирался.

— Не могу… — сказала она, наконец, и посмотрела на меня с искренним недоумением. — Не выходит.

И удивление в её голосе было настоящим. Не от неудачи — от самой невозможности.

Нда… Не таргетится.

Отметил я про себя сухо, почти машинально.

Для неё — заклинание не «формируется». Для меня — цель не валидна.

Они тут вообще не изучали то, чем владеют?

Неужели ни одному шаману или магу не приходило в голову попробовать запустить огонь в камень? В скалу? В рудную жилу? В воду, в конце концов?

Я выдохнул и махнул рукой.

— Всё в порядке, — сказал спокойно. — Такие цели не годятся для заклинаний.

Она моргнула.

— Пнуть его можешь, — продолжил я, — палкой стукнуть, ножом ткнуть — да. А вот заклинание направить нельзя.

Зарин’да застыла, переваривая услышанное. Потом медленно повернула голову к валуну, потом — обратно ко мне.

Лицо у неё стало… характерным.

Тот самый взгляд, когда мир только что стал больше, чем был секунду назад.

Настоящая троллья анимэ-мордашка, постигшая дзэн бытия.

Я едва удержался от улыбки.

Кажется, я только что нашёл ещё одну границу этого мира.

— Пойдём к нашим крабам, — сказал я и повёл её вдоль кромки прибоя.

Волны лениво накатывали на песок, откатывались, оставляя после себя мокрые полосы и мелкую гальку. В прибрежной зоне снова копошились те самые приливные крабы — упорные, живучие, идеальные учебные мишени.

Я остановился и развернулся к ней.

— Слушай внимательно. Кастуешь… — увидев её недоумённый взгляд, тут же поправился: — призываешь Лоа и создаёшь фаербол. Слабый. Самый слабый, мон. Поняла?

Зарин’да энергично закивала.

— Потом кидаешь этот слабый фаербол в краба и сразу же создаёшь ещё один. Этот — на максимум. И бросаешь его сразу. Ясно?

— Да, — ответила она без колебаний. — Поняла.

— Если вторым фаерболом не попала или не добила, — продолжил я, — стоишь на месте. Не двигаешься. Я сам. Нам нужно определить… — я запнулся, подбирая слова, — сколько времени минимально проходит между заклинаниями.

Она снова кивнула. Видно было — поняла всё с первого раза.

Мы выбрали краба у самой воды. Тот копался в мокром песке, переваливаясь на своих клешнях, и явно не подозревал, что стал участником научного эксперимента.

Зарин’да встала, выпрямилась, вдохнула. Пальцы коснулись бусин — коротко, без церемоний. Лоа отозвались сразу, без сопротивления.

Над её ладонью вспыхнул маленький, почти стыдливый огонёк. Не шар — искра, комок жара, размером с вишню и такая же цветом.

Она сосредоточилась и метнула его.

Огонёк ударил краба в панцирь. Не прожёг — лишь опалил, оставив тёмное пятно и запах жжёного хитина.

Краб взбрыкнул, зашипел и… развернулся.

Агро сработало безотказно.

Существо резко ускорилось и попёрло прямо на Зарин’ду, клацая клешнями и оставляя борозды в мокром песке.

И вот тут сработал инстинкт.

Зарин’да даже не осознала этого — рука сама метнулась к поясу, нож оказался в ладони, корпус развернулся, колени согнулись. Поза — боевая, отточенная, знакомая. Не маг. Воин. Нож — в нож.

— Стоять! — рявкнул я, уже двигаясь вперёд.

Но она замерла лишь на долю секунды, разрываясь между приказом и тем, чему её учили всю жизнь.

Краб был уже близко.

Наверное, она меня услышала. Где-то на краю сознания — голос, приказ.

Но тело уже жило по своим правилам. Инстинкт включил древний, безусловный режим — борьба за жизнь.

В схватке нож — в нож краб был обречён.

Первый удар — пробный, по клешне. Металл звякнул о хитин.

Второй — уже резче, с прыжком в сторону: Зарин’да ушла из-под удара клешнёй, песок брызнул из-под ног.

Третий — точный. Под сочленение. Нож вошёл глубоко, и краб дёрнулся, заскрежетал и осел, нелепо подгребая лапами.

Тишина.

Я выдохнул с облегчением — и мысленно похвалил себя за редкую предусмотрительность. Самая слабая дичь в окрестностях Колючего Холма. Если бы это был кабан — разговор пошёл бы совсем иначе.

Нужно отдать Зарин’де должное.

Во-первых — она даже не запыхалась. Дыхание ровное, движения спокойные, ни следа паники.

Во-вторых — вид у неё был до крайности смущённый. Уши чуть оттопырены, взгляд уходит в сторону, щёки… да, определённо потемнели. Если у троллей это вообще можно так назвать.

Она стояла с ножом в руке, словно пойманная на шалости ученица, а не маг, только что проигнорировавшая боевой приказ.

Я хмыкнул.

— Первый блин — комом, — сказал я и сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

Маленькая магическая формула моего мира, брошенная в мир Азерота.

Только с третьего краба Зарин’да сумела переломить себя окончательно — не рванула в рукопашную.

Краб, обожжённый первым, слабым фаерболом, взвизгнул и ринулся вперёд, тяжело перебирая клешнями по мокрому песку. Всё в её теле требовало движения: шаг в сторону, нож в руку, прыжок — знакомый, выученный, спасительный. Но она осталась стоять.

Огонь снова собрался у её ладони — ярче, злее, чем в первый раз. Лоа откликнулись, связь натянулась, как тетива… и оборвалась.

Второй фаербол не сложился.

— Я… не могу… — выдохнула она, не отводя взгляда от приближающейся клешни.

Краб был уже в шаге.

Я шагнул вперёд без слов.

Копьё легло в руку само.

Резонанс.

Земля под ногами отозвалась глухим, глубоким эхом — не звуком, а ощущением в костях.

Я активировал глиф Камнедробителя — руна на коже вспыхнула кратко, как удар кремня о сталь.

Опора.

Я встал, перенося вес вниз, будто ступни врастали в камень, а позвоночник становился осью.

И получил ответ земли — плотный, устойчивый, принимающий нагрузку без сопротивления.

Направленный импульс.

Ощущение передачи веса стало кристально ясным: от пяток — через корпус — в плечо — в древко.

В точке удара плотность наконечника удесятерилась, словно пространство там сжалось и отвердело.

Бур.

Импульс.

Команда.

Удар был коротким, почти ленивым.

Хитин треснул с сухим, отчётливым звуком — будто грецкий орех раздавили между пальцами.

Краб дёрнулся один раз — и обмяк.

Я почувствовал отклик земли — спокойный, удовлетворённый, как если бы всё было сделано правильно.

Песок под ногами слегка дрогнул — не внешне, а внутри меня.

Я выпрямился и повернулся к Зарин’де.

Она всё ещё стояла неподвижно.

Ладонь вытянута вперёд.

Огонь давно погас, но пальцы дрожали.

Это была не неудача.

Это был первый шаг туда, где магия перестаёт быть рефлексом и становится выбором.

Я подошёл к девушке и обнял её за плечи, мягко, уверенно, давая опору. Наклонился, заглянул в глаза.

— Ты молодец. Лоа не зря осенили вас с сестрой. Теперь осталось закрепить результат. Хорошо?

Зарин’да смотрела на меня снизу вверх и кивала. Губы дрогнули, и она тихо шмыгнула носом — так по-домашнему, по человечески, что у меня внутри что-то отпустило.

— Первым фаерболом агришь краба и сразу следующий. Это всё, что ты должна сделать для меня. Больше ни о чём не думай. Кастуй — и сразу кастуй ещё один. Хорошо?

— Да, — ответ был короткий, твёрдый. Без сомнений.

— Тогда идём.

Мы отошли вдоль кромки прибоя. Очередной краб копошился у воды, переворачивая клешнями камешки.

Зарин’да встала. Плечи расправлены. Ноги — устойчиво, как я показывал.

Она вдохнула — и выдохнула вместе с призывом.

Лоа откликнулись сразу.

Первый фаербол сложился быстро — небольшой, плотный, с приглушённым шипением.

Она метнула его без колебаний.

Попадание.

Краб взвизгнул и рванул вперёд, вспенивая воду.

Зарин’да не двигалась.

Не шагнула в сторону.

Не потянулась к ножу.

Огонь снова собрался у её ладони. Связь натянулась — и выдержала.

Четыре секунды. Я считал про себя, не сводя с неё взгляда.

Второй фаербол вышел больше, ярче, плотнее. Без рывка, без надрыва — как продолжение первого.

Она метнула.

Попадание — в корпус.

Огонь вспух, обхватил краба, прожёг хитин. Существо дёрнулось, захлебнулось собственным визгом — и осело на мокрый песок, уже не двигаясь.

Запах жжёного панциря смешался с солёным ветром.

Зарин’да стояла, тяжело дыша, но не обессиленная. Пальцы дрожали, но не от страха — от напряжения, которое наконец-то нашло выход.

Она медленно повернулась ко мне.

В глазах — осознание и восторг.

— Я… сделала, — выговорила она тихо.

— Сделала, — подтвердил я. — Запомни: четыре удара сердца между кастами. У тебя есть четыре удара сердца. Только потом хватайся за нож.

Миг очередного озарения ученика словам учителя.

Это был не просто убитый краб.

Это был первый шаг к магии, которая остаётся на дистанции.

Глава 18

В её глазах плавала победа — чистая, искренняя, — но под ней — растерянность. Глубокая, как море за спиной. Она сделала это, но не понимала как. Не до конца.

— Теперь ты должна наработать навык четырёх секунд, — сказал я, не давая ей утонуть в этом "как". Голос мой вышел ровным, инструкторским — из прошлого мира, где всё считали, измеряли, оптимизировали.

Зарин’да слушала внимательно, но я видел — смысл моих слов до конца ещё не улёгся. Не потому, что она была глупа или неопытна. Просто я говорил о вещах, которых в её мире не формулировали словами. Это делали телом, инстинктом, болью, ритуалами — но не осознанием

Она медленно отвела взгляд от рук ко мне — брови поползли вверх, образуя удивлённую складку между ними, глаза расширились чуть.

— Чего? — спросила она, и в голосе её зазвучала та самая озадаченность, которую я ожидал. Искренняя, без защиты.

— Четырёх секунд, — повторил я, чувствуя, как руны на коже теплеют от моего собственного напряжения. — Между заклинаниями. Между тем, как ты выпустила первый огонь, мон, и тем, как смогла собрать второй, прошло время. Ты его не считала. Ты его прожила. Страхом, дрожью, решимостью. Но это был промежуток. И он имеет значение.

Я сделал паузу, давая словам осесть. Шум волн, накатывавших на песчаную кромку в двадцати шагах от нас, был нашим метрономом — ровный, вечный.

— Лоа, дающие тебе силу, — они не бездонный колодец. Они — союзники. А союзники устают. Им нужно время, чтобы вдохнуть, чтобы перестроиться, чтобы отозваться на твой следующий зов. Четыре секунды — это не проклятие. Это ритм. Твой и их. Плюс две секунды на сам каст, на призыв Лоа для формирования фаербола.

Я увидел, как её взгляд из озадаченного стал сосредоточенным. Она слушала. Не как ученица магии, а как охотник, впервые услышавший о повадках нового зверя. Плечи её расправились чуть, дыхание выровнялось.

— Поняла, — сказала она коротко, и в этом слове уже не было вопроса. Было принятие задачи. Готовность.

— Хорошо, — кивнул я на другого краба — такого же увальня, копошащегося у воды дальше по берегу, ничего не подозревающего. — Кастуешь слабый фаербол. Самый слабый, лишь бы привлечь внимание. Потом бежишь. Не от страха. Чтобы создать дистанцию. И в беге отсчитываешь: удар сердца, ещё удар, ещё, ещё. Четыре. И только потом — разворот и следующий каст. Не раньше. И держи дистанцию, что бы он не достал тебя пока кастуешь. Если не успеваешь то разворачиваешься и бежишь опять со всех ног.

Она сжала губы — сосредоточенно, взгляд скользнул от меня к крабу и обратно. В её позе читалась готовность. Не слепое послушание, а доверие к моей логике. Она не спрашивала, откуда я знаю. Она принимала это как рабочую гипотезу — как охотник принимает совет старшего о приманке.

— Да, — сказала она, и это было всё.

Она развернулась и пошла по мокрому песку — кожаные сандалии оставляли чёткие следы, которые волна тут же сглаживала. Мантия колыхалась на солёном ветру. Остановилась на нужной дистанции — десять шагов от краба. Подняла руки.

— Что ты делаешь? Это надо делать с максимальной дистанции.

Зарин`да спешно отошла на тридцать метров.

На этот раз сбор энергии был виден невооружённым глазом — не искрение воздуха, а лёгкое дрожание пространства вокруг её пальцев, будто её окружала невидимая жара. Пальцы коснулись бусин — призыв Лоа, тихий, личный.

Маленький, тускло-оранжевый шарик — не больше кулака — сорвался с её ладони и, шипя тихо, ударил в панцирь краба, разлетевшись искрами, но не причинив смертельного вреда.

Краб дёрнулся — отполз назад, клешни щёлкнули в пустоту, глаза на стебельках повернулись к обидчице. Агрессия вспыхнула.

Зарин’да уже бежала — не панически, а целевым, лёгким галопом, отдаляясь от воды. Косички хлестали по спине. Я видел, как губы её шевелятся — считает. Вслух. Внутри. Удар сердца. Ещё. Песок хрустел под ногами. Ещё. Она сделала широкий полукруг. Ещё.

Раз. Два. Три. Четыре.

Она резко развернулась на месте — почти поскользнулась на мокром песке, но удержала равновесие, колыхнулась мантия. Руки взметнулись снова. Времени ушло чуть больше — пять или шесть секунд, но второй шарик — такой же слабый — вырвался и достиг цели, шлёпнувшись по панцирю краба.

Так они и бегали В лучах утреннего солнца по песочку на берегу моря. Девушка играет на пляже со своим крабиком. Чистая идилия.

Предела по мане мы не достигли. У краба проснулся инстинкт самосохранения, он бросил преследование и замер на месте.

Она стояла, тяжело дыша — не от бега, от концентрации. От счёта. Смотрела на краба, который теперь явно видел в ней угрозу и начинал неуклюже пятиться в воду.

— Он… устаёт, — произнесла она вдруг, и голос её был полон неожиданного открытия. Она смотрела не на краба. Сквозь него — внутрь себя. — Лоа… им нужно время. Они не просто дают. Они… отвечают. И если торопить…

— То ответ будет слабее, — закончил я за неё тихо. — Или его не будет вовсе. Ты только что почувствовала их усталость как свою.

Она медленно опустила руки и обернулась ко мне. В глазах её не было уже ни озадаченности, ни слепой решимости. Было ясное, почти шокирующее понимание. Она всю жизнь думала о магии как о даре — о силе, которая либо есть, либо нет. А оказалось — диалог. У её божеств есть пределы, ритмы, усталость.

Это было больше, чем урок о кулдаунах.

Это было откровение о природе её силы. И о доверии — не только ко мне, как к наставнику, но и к тем духам, чью волю она проводила.

Зарин’да кивнула мне — коротко, без улыбки, но с тем глубоким, безмолвным признанием, которое значило больше любых слов.

Она приняла это. Не как игровую механику.

А как закон мира.

Как правду о себе и своих союзниках.

И в этом принятии родилась новая, более прочная дисциплина.

Я почувствовал тепло — не от рун, от неё.

Полигон работал.

Мы учились.

На первый раз достаточно. Пусть Зарин’да освоится с новыми знаниями о своём мире. Эти сведения стали для неё настоящим откровением, как если бы кто-то впервые показал ей на то, чем она всегда дышала, но никогда не задумывалась.

— Хватит упражнений на сегодня, — сказал я, убирая копьё за спину. — Пойдём зарабатывать на королевский ужин.

Я пошёл к кабанам, которых заметил раньше. Они паслись в низине за холмом. Толстые, с клыками, похожими на кинжалы, кабаны лениво хрюкали, не подозревая о нашем присутствии.

Зарин’да пошла следом, но остановилась на миг, прищурив глаза.

— Королевский ужин? — переспросила она с недоумением. — Что это значит? Мы будем есть то же, что и дворфы и люди?

Я остановился. Посмотрел на неё — искреннее удивление в глазах, как будто я предложил ей есть золото или пить расплавленный металл.

— Ну да, — усмехнулся я. — В каком-то смысле. У людей и дворфов есть короли — такие вожди, которые правят целыми королевствами. И у них «королевский ужин» — это значит еда не простая, не походная, а… особенная. Сочная, свежая, с лучшим мясом, с вином, с фруктами, которые не растут в степи. То, что подают на столы в замках, а не у костра.

Зарин’да моргнула. Потом медленно кивнула, словно укладывая в голове новый кусочек чужого мира.

— То есть… не просто кабанина на вертеле, а… как у них в Штормграде? — уточнила она. — С соусами, с белым хлебом, с сыром?

— Примерно так, — кивнул я, ощущая, как рот наполнился слюной при упоминании соусов и белого хлеба. Аппетит разыгрался, несмотря на недавний завтрак. Она поняла. Вернее, не дословно, но уловила суть. — В Орде такого нет. У нас есть вождь, честь и сила в крови. Но иногда хочется просто вкусно поесть... по-королевски. — Я едва не сказал «по-человечески», вовремя себя одёрнув.

Зарин’да посмотрела на кабанов впереди. Теперь наверно они казались ей не просто добычей, а чем-то большим — возможностью попробовать новое, необычное.

— Тогда да, — произнесла она тихо, но решительно. — Пойдём, добудем королевский ужин.

Я улыбнулся, незаметно, но от всей души.

— Королевский… мон. — повторила Зарин’да с лёгким недоумением. — В Колючем Холме?

Я мысленно выругался: метафоры из прошлого мира продолжали проскальзывать, как лаги в старом VR. Она права — здесь нет столов с серебряными приборами, нет вина из Элвинна, нет сыров из Железной Кузницы. Здесь — Орда. Простая, честная еда.

— Ты права, — ответил я, не скрывая улыбки. — В Колючем Холме мы не попробуем изысков со стола Вариана или Бронзобородого. Но мне обещали за туши кабанов «Почётного Обжору».

Зарин’да забежала вперёд и остановила меня, схватив за руку — пальцы её были тёплыми, чуть дрожащими от возбуждения.

— «Почётного Обжору»? — переспросила она, глаза расширились. — Ты не шутишь?

— Нет, не шучу. Сам Гримтак утром сказал: принесём кабанов — вечером будем Почётными Обжорами.

Она замерла. Потом медленно выдохнула, будто осознала масштаб.

— Ну и дела… — прошептала она. — Последний раз Почётного Обжору выбирали, когда встретились сразу три каравана в лагере Таурахо. Вся степь знает имя Рубаки Логмара, который стал тогда Почётным Обжорой.

— Это орк? — уточнил я, хотя уже знал ответ.

— Да, орк. Сила в крови, брат по крови.

— Знаю такого. Прозвище «Рубака» он получил заслуженно. А за какие заслуги получил Почётного Обжору?

Зарин’да посмотрела на меня — глаза её блестели, как будто она рассказывала легенду.

— Один отбивался от стаи Многозубых гиен и не подпустил их к вьючным кодо. Гиены шли со степи, голодные, злые. Логмар стоял один — топор в руках, щит сломан. Три часа рубил. Гиены падали, но всё шли. А он — не отступил. Кровь текла рекой, но кодо остались целы.

— А где была охрана каравана?

— Они в это время отбивали налёт на Таурахо племени Дыбогривов. Видимо, лазутчики донесли, что пришло три каравана, вот они и решили поживиться. Наши еле отбились тогда. И если б не Логмар — гиены кодо по всей степи бы разогнали. Всё мясо, все припасы — потеряны.

Она замолчала. Посмотрела на кабанов впереди — теперь они казались ей не просто добычей, а чем-то большим. Возможностью повторить подвиг. Не для славы — для Орды.

— Значит, мы сегодня — как Рубака Логмар? — спросила она тихо, но с искрой азарта в глазах.

Я кивнул.

— Почти. Только без гиен. Пока.

Она улыбнулась — широко, от всей души.

— А ты что-нибудь знаешь про королей, живущих на Азероте? Про тех, кто правит народами, держит земли, может, воюет с нами? — я посмотрел на идущую рядом магичку.

Зарин’да задумалась — шаг её стал чуть медленнее, пальцы коснулись бусин на поясе, как всегда, когда она ищет ответ у Лоа.

Это удачно у нас разговор свернул на тему внешнеполитических раскладов отметил я. Дополнительная информация — как бонусный дроп после фарма.

Я посмотрел на неё продолжая идти вперёд.

— Люди… — начала она. — У них король. В Штормграде. Вариан Ринн, кажется. Или его сын? — она нахмурилась. — Они держат Элвиннский лес, Красногорье, Западный Край. Говорят, сильные, но гордые. И ненавидят нас.

— Гномы и дворфы — они с людьми, — продолжила она. — У дворфов король Магни Бронзобородый, в Железной Кузнице. Гномы… у них совет, но главный — Гелбин Меггакрут. Они в горах, под землёй, с машинами и пушками. Не любят нас, потому что мы… — она усмехнулась, — потому что мы не люди.

— Ночные эльфы — у них нет короля. Есть Верховная жрица Тиранда Шелест Ветра в Дарнасе. И друиды. Они живут в лесах, прячутся под деревьями. Не воюют открыто, но если придётся — бьют сильно.

Я шагал вперёд, чувствуя, как горячий песок липнет к подошвам, а солнце уже припекает макушку, заставляя пот выступать на висках. Кабаны паслись в низине впереди — толстые, ленивые, с клыками, которые блестели на солнце, как кинжалы. Зарин’да шла рядом, её бирюзовая мантия колыхалась от лёгкого ветра, а бусины на поясе тихо позвякивали в такт шагам.

— А гоблины? — спросил я, вспомнив.

— Гоблины… — она фыркнула, в голосе скользнула лёгкая насмешка. — У них нет короля. Есть князья, торговцы, картели. Картель Паровых Шестерёнок, Картель Кровавого Паруса — каждый сам за себя. Деньги — их вождь. Они торгуют со всеми, даже с нами, когда выгодно.

Я кивнул — это я знал. Гоблины всегда были такими: без родины, без чести, но всегда с золотом, засовывая свой нос везде где пахнет прибылью.

— А что с ограми? — добавил я, проверяя.

— Огры… — голос её стал тише, словно сама мысль о них заставляла её насторожиться. — У них нет единого правителя. Есть кланы: Каменной Челюсти, Огненной Пасти, Каменного Кулака… Каждый держит свою землю. Большинство — враги, живут в горах и болотах, дерутся за власть. Но Стонмаул… они признали Орду, стали нашими. У них вожди, шаманы, маги. Сила у них грубая, но не хаос — кланы держат порядок по-своему. Они не вмешиваются в дела мира… Наёмничают, часто нанимаются охранниками в караваны.

Она замолчала. Посмотрела на меня — вопрос в глазах.

— Почему спрашиваешь? Ты… знаешь больше, чем говоришь?

Я улыбнулся — улыбка вышла сдержанной.

— Кое-что знаю. Но не всё понимаю. И порой ошибаюсь.

Мы шли дальше. Кабаны были уже близко, они хрюкали и не подозревали, что охотники идут за ними. Зарин'да шла молча, а я чувствовал, что она думает, как шаманка, которая собирает травы для приготовления зелья.

— Гоблины торгуют даже с Альянсом, — продолжила она тихо. — А огры… если их задеть — они раздавят. Но если не трогать — они просто живут, никого не трогают. Как земля.

Я кивнул.

— Земля терпелива. Но если её разозлить…

Она посмотрела на меня — глаза сузились, но с теплотой.

— Ты говоришь как шаман.

Я усмехнулся.

— Может, и есть немного.

Кабаны захрюкали ближе. И мне даже показалось — веселее.

— Зарин’да, ты хочешь таскать туши до частокола? — спросил я, прикидывая, как лучше выстроить охоту.

Она посмотрела на меня, потом на кабанов, потом снова на меня.

— Кабаны тяжёлые, — ответила нейтрально, без возражений, но и без энтузиазма.

— Тогда делаем так, — я указал рукой. — Я жду тебя вон там, видишь? У северных ворот.

— Вижу, — кивнула Зарин’да, не отводя взгляда. Она ждала продолжения, как во время тренировки.

— Агришь кабана самым слабым фаерболом и бежишь ко мне. По дороге добавляешь ещё разок, чтобы он не передумал. И кайтишь его ко мне.

— Кайтишь? — она чуть приподняла бровь, зацепившись за незнакомое слово.

— Не отвлекайся, — отрезал я. — Пробегаешь мимо меня и останавливаешься в пяти шагах за спиной. Поняла?

— Поняла, — уверенно ответила она.

— Дистанцию держи. Не дай ему выйти на рывок.

— Я быстрая, — хмыкнула она. — Не выйдет.

— Тогда вперёд.

Зарин’да трусцой побежала в сторону пасущихся кабанов, легко, почти играючи. Я остался на месте, притопнул ногой, проверяя отклик земли. Оковы были готовы. Перехватил копьё поудобнее, выставил остриё под нужным углом.

Через мгновение из-за холма показалась она — несущаяся со всех ног, с развевающейся мантией. Косички подпрыгивали при каждом шаге. В дюжине метров за ней мчался кабан, визжащий от ярости и боли: слабый фаербол в бок, потом ещё один — ровно так, как я и говорил.

Зарин’да проскочила мимо меня в полушаге, почти задев плечом.

Я ударил ногой о землю.

Оковы.

Кабан рванул дальше — и вдруг его бег превратился в вязкое, медленное движение, словно он увяз в невидимом болоте.

Бур.

Я шагнул вперёд и вложил всё в удар. Копьё вошло в подставленный бок легко, даже слишком легко. Хитин приливных крабов был куда крепче кабаньей шкуры.

Тело дёрнулось, визг оборвался, и туша рухнула в песок.

Я выпрямился.

Зарин’да уже стояла в пяти шагах за спиной, как и было оговорено. Глаза её сияли — не страхом, не адреналином, а чистым восторгом. Она видела эту связку впервые.

— Духи Лоа с тобой, Зан’тер, — сказала она с уважением.

И впервые назвала меня именем, данным её племенем.

Я лишь коротко кивнул.

— Нам осталось ещё четыре туши. Гримтаку их ещё разделывать, так что не будем тянуть.

Она улыбнулась широко, почти хищно, и без лишних слов снова побежала за холм — уже с воодушевлением, с азартом охоты, которая стала понятной и правильной.

Остальных кабанов мы добыли буквально за полчаса. После третьего забега Зарин’де всё-таки пришлось перевести дух — не от усталости в мышцах, а от напряжения внимания. Кайтинг требовал счёта, соблюдения дистанции, контроля дыхания, и это выматывало сильнее, чем честная рубка нож в нож.

Когда всё закончилось, она остановилась среди поваленных туш и огляделась — медленно, вдумчиво, словно не веря, что это и правда конец охоты. Пять туш лежали на вытоптанной земле, пар поднимался от тёплых боков, в воздухе стоял тяжёлый, густой запах крови и звериного мускуса.

Лютые пятнистые вепри. Добыча не из лёгких. Свирепые, упрямые, с клыками, изогнутыми как серпы. Такие могли и дуротарского тигра покалечить, если загнать в угол. Не та дичь, на которую идут в одиночку или без подготовки.

А они справились. Быстро. Чётко. Без суеты.

Я видел, с каким удовольствием Зарин’да смотрит на результат. Не восторг — он прошёл раньше. Сейчас она испытывала другое чувство: глубокую, заслуженную гордость удачливого охотника. То самое ощущение, что приходит не в момент удара, а после — когда стоишь над добычей и понимаешь: всё сделал правильно.

Она присела на корточки у одного из кабанов, осторожно коснулась клыка, провела пальцами по жёсткой щетине. Взгляд её был сосредоточенным, спокойным. Без лишних слов, но эмоции проступали явно.

— Зарин’да, — сказал я, подходя ближе. — Обожди меня тут.

Она подняла голову, вопросительно посмотрела.

— Я схожу за мясником. Пусть забирает свои трофеи. Мы своё дело сделали.

Она кивнула сразу, без возражений. В этом кивке было удовлетворение. И уверенность, что охота уже состоялась — и никто у них эту добычу не отнимет.

Я развернулся в сторону Колючего Холма, чувствуя за спиной её взгляд — спокойный, уверенный. Так смотрят на напарника, с которым можно идти на следующую охоту.

Так смотрят на соратника, с которым готовы идти в бой.

Глава 19

Охота была окончена, добыча сдана мяснику, и день постепенно клонился к вечеру.

Колючий Холм замер в ожидании каравана. Караван для Орды — это не только товары. Это прежде всего новости: слухи, сплетни, имена, которые ещё не успели стать легендами, и легенды, которые вот-вот обзаведутся новыми подробностями. Караван — это развлечение, редкое и желанное.

Жизненный уклад Орды был бесхитростным, и развлечения у неё были под стать — простые, шумные и честные. Без шелков, без масок, без выверенных шагов и па-де-де. Не бал-маскарад с менуэтом, а праздник, в котором каждый знает, зачем он здесь и что будет есть.

На утоптанной площадке между казармой, таверной и кузницей — прямо на перекрёстке троп — с глухим стуком выставляли грубые столы. Орки таскали лавки, тролли подшучивали друг над другом, таурены аккуратно укладывали доски, проверяя, чтобы не качались. Кто-то уже разливал по кружкам первый, ещё тёплый грог.

В самом центре площадки сложили большой костёр. Его собирали основательно, словно возводили алтарь: толстые поленья крест-накрест, сухой хворост, куски смолистой коры. Этот костёр должен был стать стержнем праздника — вокруг него будут говорить, есть, спорить, смеяться и вспоминать. Вокруг него будут звучать барабаны и легенды, и именно здесь Орда снова станет единым племенем, пусть всего на одну ночь.

Пыль Дуротара, поднятая сотнями ног, висела в воздухе золотистой дымкой, смешиваясь с дымом двадцати костров и создавая над Колючим Холмом странное, мерцающее марево. Но первым, что ударило в ноздри, был не запах пыли. Это был запах.

Он накатывал волнами, каждая со своим характером.

Первая — едкая, резкая, заставляющая глаза слезиться: жжёный животный жир, капающий с вертелов в огонь.

Потом — густой, сладковатый, почти удушающий: тушёное мясо с кореньями в котлах размером с голову взрослого кодо.

Третья волна — терпкая, хмельная, с кислинкой: орочий браг, варёный из какого-то злака, растущего только на скалах Дуротара.

И под всем этим, как фундамент, — тёплый, живой, сложный дух множества тел: пот, старая кожа, шерсть, масло для оружия, сушёные травы в амулетах. Это был не просто запах праздника. Это был запах сытости, выстраданной и празднуемой. Стоило вдохнуть полной грудью, и желудок, ещё не видя еды, уже начинал урчать в предвкушении.

Караван появился со стороны пыльной дороги на закате, когда солнце уже цеплялось за зубчатые скалы, окрашивая их в ржаво-красный цвет.

Сначала его выдал звук.

Глухой, размеренный звон колокольчиков кодо — не тревожный, не спешный, а усталый, дорожный. Потом показались силуэты: широкие спины зверей, качающиеся тюки, флаги Кабестана — выцветшие, с залатанными краями, но всё ещё узнаваемые. Пыль тянулась за караваном длинным шлейфом, будто сама дорога не хотела отпускать тех, кто прошёл по ней.

— Караван! — крикнул кто-то с вышки.

И Колючий Холм настигла суета и оживление.

Орки у частокола выпрямились, кто-то отбросил работу, кто-то свистнул, привлекая внимание. Тролли потянулись ближе к воротам — не столько за товаром, сколько за новостями. Таурены у стойл подняли головы одновременно, словно по знаку, и их кодо ответили глухим мычанием, узнавая своих сородичей.

Когда первые кодо вошли под частокол, стало видно, как устали караванщики. Плечи опущены, лица в пыли, кожа стянута солью пота. Но движения стали медленнее, спокойнее — дорога закончилась. Здесь можно было не оглядываться ожидая неприятностей каждую минуту.

— Наконец-то… — пробормотал гоблин-погонщик, спрыгивая с повозки и растирая затёкшие ноги. — Я уже думал, убытки-в-прибыль, что эти пески меня сожрут, убытки-в-прибыль.

— Живы? — рявкнул дежурный орк у ворот.

— Живы, — усмехнулся старший каравана, могучий таурен с поседевшей мордой и надломленным рогом. — И даже почти целы. Кентавры нюхали след, но не полезли. Видать, чувствуют — сегодня тут много народу.

Слова «много народу» разошлись по толпе, как искры. Любопытные уже обступали повозки, разглядывая тюки, заглядывая под пологи, выспрашивая:

— Что везёте?

— А что в Кабестане нового?

— Правда, что гоблины опять что-то взорвали?

Караванщики отвечали охотно. Теперь можно было говорить, не считая переходы до следующего привала. Смех звучал громче, кружки с водой и грогом пошли по рукам, кто-то сел прямо на землю, привалившись к колесу.

И тут новость прошла по рядам — сначала шёпотом, потом вслух:

— Сегодня праздник.

— Мугр-Орн.

— Почётного обжору выбирают.

Старший каравана замер, потом медленно расплылся в широкой, усталой улыбке.

— Вот это дорога выбрала день, — сказал он, хлопнув себя по бедру. — Значит, не зря спешили, гром-из-под-земли, теперь отдохнём.

Караванщики загудели. Кто-то засмеялся, кто-то поднял руки к небу, кто-то тут же начал спорить, успеют ли они привести себя в порядок до костра. Кодо фыркали и переступали с ноги на ногу, словно тоже чувствовали, что впереди не просто отдых, а что-то большее.

Из глубины лагеря уже доносился ритм барабанов — глухой, зовущий. Не спешащий. Обещающий.

Караван из Кабестана пришёл вовремя.

* «Мугр‑Орн» означает «Насыщение у костра» — символ того, что пища и тепло очага спасают племя.

Колючий Холм разом стал не похож на себя.

Обычно — это лагерь, грубый и практичный: пыль, дым, запах пота и железа, орки точат топоры, тролли торгуются за шкуры, а таурены молча стоят у своих кодо, будто сами — часть земли. Но сегодня воздух был иным. Он гудел. Не от ветра и не от песка, а от звука — глухого, ритмичного, как сердце племени, бьющееся в такт шагам караванов.

Барабаны.

Их было три. Первый — из кожи старого кодо, натянутой так туго, что каждый удар отдавался в груди. Второй — из шкуры пятнистого кабана, резкий, хлёсткий, подстёгивающий кровь. Третий не видели, но слышали: его звук был ниже и глубже, будто сама земля Дуротара подала голос. Он шёл снизу, через подошвы, через колени, через кости. Этот барабан не били — его будили.

Они стояли у центрального костра. Не просто костра — очага сытости, как называли его здесь. Огромного, сложенного из чёрных валунов, с сердцевиной из белых углей. Пламя горело ровно и густо, не жёлтым, а золотистым, как закат над Мулгором. Время от времени в огонь бросали травы — и тогда дым менялся, становился плотнее, с горьковатым, животным запахом, от которого хотелось выпрямить спину и глубже вдохнуть.

Я подошёл ближе к вечеру, когда солнце уже сползало к скалам, а тени от палаток и повозок вытянулись, как пальцы, тянущиеся к огню. Воздух пах жареным мясом, дымом, специями и ещё чем-то — памятью поколений. Плотной, как хорошо проваренная требуха: жёсткой, терпкой, с привкусом крови, пота и долгих переходов.

Вдоль площадки стоял караван. Кодо фыркали и переступали с ноги на ногу, звенели колокольчики на упряжи, погонщики успокаивающе похлопывали зверей по бокам. Где-то заревел молодой кодо, и ему ответили сразу двое — звук прокатился над лагерем, вплёлся в ритм барабанов и стал его частью.

Люди собирались кругами. Орки — широкими полукольцами, таурены — плотнее, ближе к костру, тролли — там, где было видно и слышно всё сразу. Смех, выкрики, короткие споры, звон кружек. Кто-то уже начал спорить о том, кто в этот раз достоин звания Почётного обжоры, и спор был горячий, но без злобы — сегодня злость оставляли за частоколом.

Я заметил Зарин’ду неподалёку. Она стояла, чуть наклонив голову, прислушиваясь к барабанам, словно пыталась уловить не ритм, а то, что скрыто между ударами. Пламя отражалось в её глазах, и на миг мне показалось, что она слышит не только звук, но и тех, кто бил в эти барабаны задолго до нас.

Барабаны смолкли разом.

Тишина накрыла площадь плотным покрывалом. Даже кодо стихли.

Кто-то из старших сделал шаг к костру.

Праздник Мугр-Орн — «Насыщение у костра» — начинался.

Гримтак, заметив нас, уже кричал с другого конца площадки:

— Зан’тер! Зарин’да! Идите сюда! Вы — герои вечера! Садитесь у костра, рядом с местом вождя!

Толпа расступилась — орки, тролли, пара тауренов — все смотрели с уважением. Мы прошли к центру — к огромному костру, где вертела уже крутились с новыми кусками мяса, жир капал в пламя, шипел, распространяя запах по всей площадке.

Зарин’да шла рядом — плечо к плечу. Её глаза блестели — не от огня, от чего-то большего.

— Это… как дома, — прошептала она. — Только лучше. — и я удостоился взгляда полного обожания.

Мы заняли предложенные нам места. Погрузившись во всеобщее ожидание. Вновь зарокотали барабаны заглушая шум и разговоры.

Когда они смолкли, у самого края круга, где пепел смешивался с красной пылью, поднялся таурен. Широкий, как скала, с рогами, украшенными перьями гарпий, и лицом, иссечённым шрамами, как карта пустошей. Его звали Джахан Соколиное Крыло, и он был торговцем — но не простым. Он возил не только доспехи, но и истории. Особенно — те, что связаны с кодо.

— Слушайте, — начал он, и его голос, низкий, как гул земли, перекрыл даже барабаны. — Слушайте, путники, воины, дети. Я расскажу о том, кто шёл.

Толпа замерла. Орки перестали хрустеть костями, тролли опустили чаши, даже дети затихли, прижавшись к материнским юбкам.

— Это было в дни Великого Исхода, — продолжил Джахан, глядя в огонь, будто видел там прошлое. — Когда Орда бежала через пустоши, как раненый зверь. Когда еда была дороже золота, а вода — дороже жизни. И вот — караван. Пятнадцать повозок. Семнадцать кодо. И один вожак — старый, седой, с рогами, покрытыми шрамами от когтей и клинков.

Легенда о старом кодо-вожаке:

Рассказ Джахана Соколиного Крыла, торговца из Перекрёстка

Барабаны начали бить не сразу.

Сначала — ветер. Он шёл со стороны степи, тёплый, сухой, несущий запах пыли и пота кодо. Где-то за частоколом заревел вьючный зверь — глухо, протяжно, словно подтверждая, что история будет о нём.

Джахан Соколиное Крыло стоял у костра, опираясь на длинное копьё. Его рога были украшены кожаными подвесками с узлами памяти — старые, потёртые, видевшие не один караван. Он ждал, пока тролли и орки перестанут переговариваться.

Бум… бум…

Один барабан. Медленно. Глубоко. Как шаг тяжёлого зверя.

— Вы знаете кодо, — начал Джахан негромко, но так, что его голос лёг поверх ветра. — Вы знаете, как они идут. Не быстро. Но они выносливы и упрямы. И пока они идут — караван жив.

Он сделал паузу. Барабан ударил снова.

— Во времена Великого Исхода мы шли долго. Дольше, чем помнит трава степи. Караваны тянулись через Пустоши, и каждый кодо был дороже воина. Потому что воин может умереть. А кодо несёт еду для сотни.

Кто-то из тауренов кивнул. Орки слушали молча.

— В одном таком караване был кодо-вожак. Старый. Его звали Хрум-Таар. Он водил стадо десять сезонов. Его рога были стерты о буреломы, а кожа на шее — как старая броня.

Барабаны добавили второй удар — глухой, низкий. Ритм стал похож на шаги.

— На перевале, где камень режет копыта, на караван напали кентавры. Атаковали издалека. Сначала стрелы. Потом копья. Потом — страх.

Он сжал древко копья.

— Хрум-Таар получил рану. Копьё вошло под лопатку. Глубоко. Он упал.

Вокруг все кричали.

Кто-то сказал: «Добей. Он не дойдёт».

В толпе кто-то шумно выдохнул.

— Но мы посмотрели на стадо. Кентавры убили всех самцов, кроме него. Ранили его в бок — глубоко, до костей.

Не было другого самца. Только самки. И молодняк, за которым кодо не пойдут. Если вожак падёт — стадо разбежится.

А если разбежится стадо — караван умрёт.

Барабаны усилились. К ним присоединился третий — с рваным, дрожащим звуком.

— Чувствуя наше отчаяние, Хрум-Таар поднялся сам.

Джахан опустил голос почти до шёпота.

— Он шёл, волоча ногу. Кровь текла по камням. Он мычал — не от боли. Он звал стадо. И стадо шло за ним.

Словно по команде, из-за частокола снова донёсся рёв кодо — живой, мощный. Кто-то из слушателей обернулся.

— Караван дошёл до стойбища.

Хрум-Таар дошёл до костра… и упал. Навсегда.

Барабаны стихли на один удар сердца.

— Мы ели в ту ночь. Все. Дети. Старики. Воины.

А утром, друид по имени Таргрим Земноглас взял рог Хрум-Таара.

Джахан поднял руку, будто держал тяжёлый предмет.

— Он обтянул его кожей. Натянул, как мембрану. И когда ударили по мембране, раздался гул, похожий на шаги целого стада.

Буу-бум.

Один из барабанов ударил сильнее, заставив пламя костра дрогнуть.

— Гул как шаги стада, как дыхание земли. Так родился Рог Земли. И с тех пор, когда Орда собирается у костра, мы бьём в него, чтобы помнить: если падает вожак — кто-то должен подняться.

Он обвёл взглядом слушателей.

Орки молчали. Даже самые шумные.

Зарин’да сидела, сжав бусины на поясе, и смотрела на огонь, будто видела в нём дорогу каравана.

Кто-то из тауренов тихо пробормотал благодарственную формулу духам земли.

Барабаны замедлились. Ритм стал спокойнее.

— Потому в игре мы несём Рог к очагу, — закончил Джахан. — Не чтобы победить. А чтобы донести. Вместе.

Он кивнул и отступил от костра.

Ветер прошёлся по лагерю. Кодо за частоколом заревели снова — спокойно, уверенно.

Легенда легла на ночь, как тяжёлое одеяло памяти.

И никто не сомневался:

это была не просто история.

Это было напоминание, почему Орда ещё жива.

— А теперь — главное! Состязание за Рог Земли!

Толпа взревела — одобрительно, с азартом. Орки стучали кулаками по щитам, тролли свистели, таурен в углу прогудел низко:

— Вот это дело! За Рог!

Я посмотрел на Гримтака — он держал в руках огромный рог кодо: длинный, изогнутый, обтянутый кожей

И гром грянул.

Но это был не звук с неба. Он пришёл из-под земли, он вырвался из десятков глоток.

Барабаны. Не мелодия, не ритм для пляски. Это был пульс. Глухой, мощный, монотонный, похожий на отдалённое биение сердца спящего великана.

БУМ… БУМ… БУМ…

Каждый удар отдавался в грудной клетке, заставляя воздух внутри вибрировать.

Игра началась.

Никакого свистка. Никаких правил, озвученных вслух. Просто две нестройные толпы — смесь орков, троллей, тауренов — слились в центре площади в один клубящийся, рёвущий, дышащий единым порывом организм. Цель была проста: донести Рог до своего, «домашнего» костра. Всё.

То, что последовало, не было похоже ни на один спорт, который я знал в прошлой жизни. Это был хаотичный, прекрасный, жестокий хаос. Я увидел молодого таурена, который, схватив Рог, попытался прорваться с ним, как игрок с мячом. Его буквально поглотила волна зелёных мускулов. Трое орков сцепились с ним, не столько бьют, сколько давят своим весом, тянут, рычат ему прямо в лицо. Рог выскользнул, взмыл в запылённый воздух, описал неторопливую дугу в отсветах костров.

Его поймал на лету тролль-охотник, ловкий, как ящерица. Он даже не попытался бежать. Он нырнул. Просто бросился на землю и проскользнул между ног двоих ошеломлённых орков, подняв облако пыли. На него налетел другой таурен, и они покатились по земле, сцепившись, а Рог снова вылетел, ударившись о наколенник какого-то воина с глухим стуком.

Это была не игра на ловкость или тактику. Это была битва на упрямство, на выносливость, на чистое желание не отпустить. Смех, яростный рёв, тяжёлое, свистящее сопение, гулкие удары тел друг о друга — всё это сливалось с неумолчным барабанным боем в единую, дикую, захватывающую дух симфонию. Пыль поднималась столбом, сквозь которую пробивался багровый свет огня. Запах пота стал доминирующим, острым и животным.

Я наблюдал, и во мне сражались два чувства. Одна часть, рациональная и отстранённая, цеплялась за анализ: «Примитивная тактика „кучки-малы“, высокая травмоопасность, отсутствие индивидуального мастерства, чистая грубая сила…». Но другая часть, та, что уже несколько недель дышала этим воздухом, ела эту пищу, чувствовала эту землю под ногами, глубоко отзывалась на это зрелище. Это был не спорт. Это был ритуал в действии. Каждый рывок, каждый клубок сцепившихся тел, каждый глухой удар Рога о доспех был живым гимном тому самому единству, что спасло караван ведомый Хрум-Тааром. Они не просто боролись за трофей. Они воплощали дух каравана, который выживает только если держится вместе, даже в давке, суматохе и боли. В этой игре не было места для одиночек. Только для стаи.

Когда всё закончилось — а закончилось это так же внезапно, как и началось, когда одна из команд, вся в ссадинах и пыли, наконец вкатила Рог в условленную зону у своего костра, — грянул такой рёв, что, казалось, с ближайших скал посыплются камни. И в этом рёве не было злобы к проигравшим. Не было унижения. Было всеобщее, грубое, искреннее ликование от хорошо прожитого момента, от выплеснутой энергии, от подтверждения старой истины: вместе — мы сила.

В память о старом кодо‑вожаке, который, истекая кровью, довёл караван до стойбища и пал у костра, став легендой.

Глава 20

Я сидел за грубым столом рядом с местом вождя, чувствуя, как деревянная лавка упирается в спину, а тепло костра обволакивает лицо, заставляя пот выступать на висках. Ордынцы участники соревнования расселись вокруг — разгорячённые схваткой, с красными лицами и громким смехом, который эхом отдавался от частокола. Им поднесли полные чаши эля — глиняные, тяжёлые, пена переливалась через край и капала на песок. Кто-то хлопал по плечу соседа, кто-то рычал шутку про гиен и кодо — всё по-доброму, по-ордынски.

Зарин’да была рядом — близко, плечо почти касалось моего. Я чувствовал её лёгкое, почти невидимое напряжение: пальцы нервно перебирали бахрому на потрёпанной мантии, глаза скользили по толпе, будто она пыталась уместить в голове этот большой, шумный мир. Она была дочерью рыбацкой деревни Сен’джина, где все знали всех, а чужаков было мало. Здесь же собралась вся Орда в миниатюре: ветераны-орки со шрамами, рассказывающими истории битв у подножия Громового Утёса; молодые таурены с горящими от любопытства глазами, впервые оторвавшиеся от своих степей; хитрые, молчаливые тролли из дальних племён, чьи косички были заплетены иначе, чем у Чёрного Копья. Это был большой мир — громкий, жаркий, тесный и чуть пугающий в своём необузданном изобилии жизни.

Мы находились среди этих громких, жадных до жизни существ, среди этого моря звуков, запахов и простых, ясных эмоций. И я, впервые за долгое время — со времён падения в этот мир, со времён взрывов, скверны и страха, — не чувствовал себя чужим. Не чувствовал себя игроком, наблюдающим за NPC. Я чувствовал себя… гостем. Приглашённым на самый важный, самый фундаментальный праздник — праздник жизни, которая продолжается.

Именно в этот момент пространство перед главным, самым большим костром расступилось. Не потому, что кто-то приказал. Просто все, как по невидимому сигналу, отодвинулись, создав круг. И в центр этого круга шагнул он.

Наставник воинов в Колючем Холме — Таршо Рваный Шрам.

Орк, чьё лицо было не лицом, а топографической картой сражений. Шрамы пересекали его кожу не линиями, а целыми системами каньонов и хребтов. Один глаз был затянут молочно-белой плёнкой, а из-под повязки выглядывал край ужасного, вдавленного рубца. Он был одет просто — грубая кожаная кираса, потертые штаны. Ни колец, ни амулетов.

Он встал, широко расставив ноги, скрестив руки на груди. И гул пропал. Не резко, а как будто его втянуло в землю под его сапогами. Наступила тишина, полная только потрескивания поленьев и далёкого рёва кодо из прибывшего каравана где-то за окраиной лагеря.

— Кодо — это правильно, — сказал он наконец. — Без них Орда бы не дошла. Но «Почётного обжору» придумали не из-за зверя.

Он поднял взгляд — тяжёлый, прямой.

— Это было позже. Уже здесь. Когда Орда шла по Калимдору, а не убегала из Дренора. Тогда мы поняли одну вещь: голод убивает быстрее, чем враг.

Таршо говорил просто. Без украшений. Так говорят те, кто был там — очевидцы.

Легенда о Гроннбрюхе Молчаливом

Рассказ Таршо Рваного Шрама, наставника воинов в Колючем Холме.

Он присел на перевёрнутый бочонок, опёрся локтями о колени. Лицо его, рассечённое старым шрамом, было неподвижным, как скала.

Барабаны били редко. Но ритмично и глухо — как сердце старого воина.

— Вы жрёте сегодня потому, — сказал он без вступления, — что когда-то один орк не жрал.

Несколько орков хмыкнули. Кто-то усмехнулся. Но Таршо не улыбался.

— В годы Исхода. Не сейчас. Тогда. Когда мы шли по Калимдору и считали не победы — а дни до избавления от голода.

Он плюнул в песок.

— Караваны были важнее вождей. Повозки с зерном, с сушёным мясом, с корнями. Их охраняли лучше, чем шаманов. Потому что шаман без еды — труп.

Барабан ударил. Глухо.

— Один такой караван шёл через равнины. Слабый. Израненный. Караванщики устали. Воины устали.

А кентавры — нет.

Ветер прошёлся по лагерю, подняв пыль. Где-то лязгнуло оружие.

— Они ударили быстро. С флангов. Как всегда.

Тридцать тварей. Может, больше. Никто не считал.

Таршо медленно поднял взгляд.

— Все погибли. Почти.

Он сделал паузу. Долгую. Кто-то перестал жевать.

— Остался один. Орк. Молодой. Не вождь. Не герой. Его звали Гроннбрюх.

Барабаны сменили ритм — чуть быстрее, тревожнее.

— Он не кричал. Не взывал к предкам. Не молился стихиям. Он просто встал между повозками и тварями.

Таршо поднял руку и сжал кулак.

— Говорят, первых пятерых он сразил стремительно — словно буря пронеслась сквозь ряды врагов. Потом удары стали тяжёлыми, медленными, как шаги умирающего кодо. Потом — мучительными, каждое движение отдавалось болью. Стрелы рвали плоть. Копыта давили грудь. Копья пронзали тело. Он падал. Вставал. Падал снова. И каждый раз, когда земля принимала его, он поднимался вновь.

В толпе кто-то выдохнул сквозь зубы.

— Когда кентавры поняли, что караван не взять, они ушли. Не потому, что испугались. Потому что это стало невыгодно.

А Гроннбрюх остался один. С мёртвыми. И с повозками.

Таршо посмотрел в огонь.

— Он мог уйти. Мог лечь и сдохнуть.

Но он запряг уцелевших кодо. Сам. С переломанными рёбрами. Израненый.

И повёл караван дальше.

Барабан ударил медленно. Как шаг.

— В лагерь он пришёл ночью.

Дети жевали кожаные ремни. Старики пили воду с пеплом.

Когда увидели повозки — не поверили.

Кто-то тихо сказал: «За Орду».

— Гроннбрюх упал у костра. Не умер. Просто лёг. Не было сил.

Ел он позже. Когда все наелись. Когда смог встать.

Таршо поднялся. Медленно. Тяжело.

— Он не любил говорить. Потому его и прозвали Молчаливым.

Он не любил праздники. Но племя решило иначе.

Барабаны сменили ритм на ровный, уверенный.

— Тогда появился обряд Мугр‑Орн.

Пир не ради жратвы.

А ради памяти о тех, кто добывал еду, кто делился ею в трудные времена.

Он оглядел слушателей. Его взгляд задержался на мне, потом на Зарин’де.

— Сейчас времена мягче. Мы смеёмся. Выбираем кто «Почётный обжора».

Но если завтра караван с провизией встанет на пустой дороге — вы вспомните это имя.

Таршо кивнул — коротко, как ставят точку.

— Гроннбрюх Молчаливый. Тот, кто накормил Орду, когда Орда уже не верила, что будет утро.

Барабаны ударили в последний раз — тяжело, глубоко.

Огонь взметнулся в высь.

Ветер прошептал пересыпая песок.

И в этот миг стало ясно: звание звучит смешно — но кровь и боль за ним настоящие.

Таршо Рваный Шрам не поднял руки и не повысил голоса. Он просто встал — и этого оказалось достаточно.

Огонь большого костра отражался в его единственном зрячем глазу, и казалось, будто пламя смотрит на собравшихся вместе с ним. Он медленно обвёл круг взглядом, не спеша, словно пересчитывал не людей, а прожитые ими годы. Шрамы узнавали шрамы. Ветераны — ветеранов.

— Орда, — произнёс он отчётливо.

Слово прозвучало весомо. Оно упало на землю тяжёлым камнем, расходясь кругами. Кто-то бессознательно выпрямился. Кто-то опустил взгляд в чашу. Кто-то сжал кулаки, словно снова стоял в строю.

Зарин’да рядом со мной вздрогнула — едва заметно. Я почувствовал, как она задержала дыхание, словно боялась пропустить хоть слово. Её пальцы перестали теребить бахрому и замерли.

— Сегодня вы дрались, — продолжил Таршо. — Смеялись. Пили. Ели до сытости.

В толпе прошёл глухой, довольный ропот. Он позволил ему жить ровно одно мгновение — и задавил его взглядом.

— Но этот огонь, — он кивнул на костёр, — горит не ради смеха.

Барабаны у очага отозвались сами собой. Глухо. Низко. Медленно. Ритм был не праздничный — походный. Такой, под который идут долго и молча.

— Когда-то, — сказал Таршо, — Орда шла по этим землям голодной. Не сильной. Не грозной. А голодной. И тогда не золото решало, кто дойдёт. Не громкие слова. Решала еда. И те, кто стоял между ней и врагом.

Он сделал шаг вперёд, и кожа на его шрамах натянулась, будто они были живыми и помнили сказанное.

— Потому сегодня мы вспоминаем не вождей. Мы вспоминаем тех, кто не дал Орде умереть с пустыми руками и пустыми животами.

Ветер прошёлся по площади, шевельнул языки пламени, взметнул искры в тёмное небо. Где-то за частоколом кодо из каравана заревели — тяжело, протяжно, будто вторя словам.

Зарин’да выдохнула. Я почувствовал это плечом. В её взгляде больше не было тревоги — только внимание. Такое, какое бывает у ученика, впервые понявшего, что урок будет не простым.

— Мугр-Орн, — произнёс Таршо, и барабаны ударили чуть громче. — Насыщение у костра.

Он дал этому имени время — не чтобы его услышали, а чтобы его вспомнили.

— И сегодня, — продолжил он, — мы снова назовём того, кто достоин носить имя Почётного Обжоры. Не ради смеха. Ради памяти.

Он замолчал.

Тишина была как натянутая тетива. Я поймал себя на том, что сижу, не шевелясь, словно любое движение было бы неуместным. В этот миг я понял: это не просто праздник. Это ритуал, которым Орда снова и снова убеждается, что она жива. Что она помнит, за счёт чего живёт.

Таршо распрямился.

— Слушайте, — сказал он. — И помните.

Барабаны ускорили ритм.

История начиналась.

Из большой палатки, украшенной черепами и костями, старейшина вынес ожерелье. Огромное, массивное, будто сделанное не для шеи, а для плеч. На нём висели кабаньи клыки — десятки, может, сотни. Каждый — с выгравированным именем. Орки. Тролли. Таурены. Даже гоблины — один, с подписью «за доставку эля в осаждённый лагерь».

— Это — Ожерелье Почётного обжоры, — объявил старейшина, поднимая его над головой. — Кто спас пищу — тот достоин имени здесь.

Он выбрал один клык.

— Гроннбрюх Молчаливый, — прочитал он. — Защитил караван от кентавров. Довёл еду в стойбище. Не просил славы. Получил её.

Все взревели прославляя имя героя.

Ещё один наугад.

— Тарша Железная Печень — добыла воду в засуху, когда все колодцы высохли. Лок`тар Тарша.

Вновь всеобщее прославление.

Ещё.

— Краг’ша Порченная Шкура — вовремя выследил личинок силитидов в амбаре с зимними запасами и сжёг их.

Я замер. Краг’ша. Его имя здесь. Ай да кожевник — герой. А личинки эти та ещё дрянь, припоминаю.

Старейшина посмотрел на меня.

Выдержал паузу — не театральную, не надуманную, а ту самую, что рождается в пустошах: когда слова уже сказаны, но их смысл ещё не упал на землю. Он стоял у костра, опираясь на посох из чёрного дерева, и его единственный глаз — острый, как у стервятника, что знает цену каждой кости, — медленно скользил по лицам в толпе. Ловил не одобрение, не восхищение, а понимание.

— Зан’тер Твёрдый Камень, — добровольно добыл кабанов к нашему сегодняшнему празднику.

Он знал: он только что сказал не о подвиге времён Исхода.

Он сказал о сегодняшнем дне.

О том, что ещё вчера было просто делом, а завтра — станет легендой.

— Зан’тер Твёрдый Камень, — повторил он, и в его голосе, обычно грубом, как камень, прозвучала едва уловимая, сухая прожилка иронии. Не насмешки — нет. Просто лёгкое признание абсурда жизни: «Да, мы чтим тех, кто спас мир. Но сегодня мы благодарим того, кто принёс мясо».

Он не стал расписывать подробности.

Не было нужды.

Сам факт был красноречивее любых слов: мясо на этом костре, в этих котлах — его добыча. Остальное — детали для скальдов, которые придут через поколения и напишут эпос о том, как «Зан’тер, сын Пыльной Скалы, сразил трёх кабанов одним ударом». А пока — достаточно знать: он принёс еду.

На подвиг мои действия, конечно, не тянули.

Не спасение каравана от кентавров.

Не отвоевание воды у засухи.

Не обнаружение личинок силитидов в амбаре.

Просто охота. Работа. То, что делают сотни охотников каждый день.

Но в этом и была суть Мугр-Орна.

Праздник не был мавзолеем для героев прошлого. Он был живым котлом, куда каждый мог бросить свою щепку. Легенды — да, они здесь. Но рядом — сегодняшний парень с ножом и сетью, который не дал племени голодать этой ночью.

И старейшина, мудрый старик, это прекрасно понимал.

А потому толпа — уже подогретая выпитой брагой, сытным мясом и жаром от только что отгремевшей схватки за Рог Земли — взорвалась.

Не криком. Не возгласом. Рёвом.

Глубоким, грудным, полным зубов и смеха. Оглушительным, как удар кодо в землю.

Этот рёв был иным, чем раньше.

В нём не было той почтительной, леденящей тишины, что окружала имена Гроннбрюха или Тарши Железной Печени.

Не было и чисто спортивного азарта, как после игры в перетягивание рога.

В этом рёве была тёплая, грубая, немедленная благодарность.

Они кричали не легенде.

Они кричали парню, который сегодня обеспечил их жратву.

Они кричали мне.

Зубы сверкали в широких ухмылках. Кулаки с кружками вздымались вверх, как знамёна. А пара молодых орков позади, уже пьяные от браги и победы, гаркнули хором:

— Эй, Зан’тер! Где моя лопатка?!

Жар хлынул мне в лицо.

Не от смущения.

От неожиданной, волнующей гордости.

Не героической — бытовой.

Гордости мастера, чью работу оценили по достоинству.

Гордости того, кто сделал просто своё дело — и вдруг оказался в центре круга.

Я не ждал этого.

Я думал, буду наблюдать со стороны, впитывать атмосферу, как чужак, как записывающий ИИ.

А вместо этого — оказался вписанным в неё.

Мой скромный клык — один из тех, что я сам аккуратно вырезал, отполировал песком и отдал старейшине перед праздником — теперь болтался среди имён гигантов. Моё имя только что прочли вслух в кругу Орды. За меня кричали.

Я стоял, слегка ошарашенный, чувствуя, как уши — тролльи, большие, чуткие, с прожилками синей кожи — наливаются жаром.

Мой взгляд машинально нашёл Зарин’ду в толпе.

Она стояла чуть в стороне, прислонившись к стволу сухой пальмы, и смотрела на меня. На её лице играла сложная гримаса: удивление («он?»), понимание («конечно, он»), и та же самая тёплая, одобрительная ухмылка, что была у всех.

Неожиданно для меня, она кивнула.

Потом — подмигнула одним золотым глазом.

Будто говорила: «Ну что, мон? Попал в историю».

Старейшина, позволив рёву прокатиться и улечься, как пыль после бури, снова поднял руку. Тишина вернулась — не холодная, а сытая.

На его морщинистом лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

Он не просто отдал дань уважения.

Он связал прошлое с настоящим, легенду — с сегодняшним днём, показав всем, что цепь «Почётных Обжор» не разорвана.

Что и в мирное (относительно) время находятся те, кто вносит свою лепту в общий котёл.

Что праздник — живой.

Что Орда помнит не только мёртвых гигантов, но и живых, которые просто хорошо делают своё дело.

Он опустил ожерелье.

Его тяжёлые клыки мягко звякнули — как колокольчик у шеи кодо, идущего домой.

Церемония памяти была окончена. Но праздник — нет.

Теперь он приобрёл для меня новый, личный оттенок.

Я был уже не просто наблюдателем.

Я стал частью истории, которую только что услышал.

И от этой мысли в груди стало и тепло, и как-то не по себе.

Потому что с честью, даже такой скромной, приходит и ответственность.

Теперь я был должен соответствовать. Хотя бы в том, чтобы и впредь добывать кабанов к праздничному столу.

И, может быть, однажды — спасать не только мясо, но и караван.

Потом начался пир.

Не просто еда — ритуал.

Первый кусок печени — всегда другому. Не врагу. Не вождю. Не тому, кто выше. А тому, кто рядом. Я протянул свой кусок таурену, что выиграл состязание у костра. Он посмотрел на меня внимательно, кивнул — и, не раздумывая, отдал свой мне. Так и должно быть. Печень — жизнь. Её не берут себе первой.

Потом — Состязание обжор.

На столы с грохотом поставили огромные деревянные миски с требухой, залитой густым, тёмно-красным соусом из перца пустошей. От него щипало глаза даже на расстоянии. Запах был такой, что у кого-то сразу потекла слюна, а у кого-то — слёзы.

Побеждает тот, кто съест быстрее.

Орки ревели и били кулаками по столам, подбадривая участников. Тролли хохотали, выкрикивая советы, как будто от этого мясо станет мягче. И всё шло как обычно — пока к миске не подсел щуплый гоблин с обветренным лицом и пустыми глазами.

Он не стал позировать. Не стал ждать сигнала. Просто наклонился — и исчез в миске.

Десять секунд.

Он выпрямился, отёр рот тыльной стороной ладони, выдохнул струю огня — чисто от перца — и хрипло заявил:

— Я не ел три дня! Это мой шанс!

Смех накрыл площадку, как волна. Даже старейшина, суровый орк с каменным лицом, позволил себе ухмылку и кивок. Гоблину плеснули ещё кружку — не за победу, а за честность.

Потом — Танец кодо.

Молодые таурены надели маски из шкур — грубые, тяжёлые, с вырезанными глазницами и рогами. Они встали вокруг костра и начали двигаться медленно, размеренно, тяжело, как стадо, идущее по степи. Их шаги совпадали с ударами барабанов: глухими, низкими, будто земля отзывалась каждому движению.

Это был не танец радости.

Это был танец памяти.

О долгих переходах. О голоде. О кодо, которые падали, но шли дальше, пока могли. О тех, кто вёл караваны, неся на себе судьбу племени.

В огне плясали тени рогов, и казалось, что вокруг костра ходит не десять тауренов, а целое стадо, призрачное и вечное.

А в конце — Жар костра.

Двое добровольцев сели у самого пламени. Так близко, что огонь лизал воздух перед их лицами. Кто выдержит дольше — тот получает право хранителя костра: сидеть у огня, когда остальные разойдутся, и говорить слова, что будут услышаны племенем. Или хранить молчание, и тогда молчание станет законом.

Один орк продержался час.

Пот лил с него рекой, кожа на лице стала тёмно-красной, губы растрескались, но он не двинулся. Не отвёл взгляда. Когда его наконец унесли — почти на руках — он улыбался. Не широко. Упрямо.

Я сидел в стороне, наблюдая.

И понимал: Мугр-Орн — гениален.

Он берёт самое грубое — костровище, жратву, обжорство — и превращает это в культ памяти. Здесь нет красивых слов о чести. Нет высоких речей. Есть мясо. Есть огонь. Есть имена, вырезанные на клыках.

И всё это — правда.

Потому что в пустошах Дуротара сытость — это выживание. А тот, кто даёт её, — герой. Даже если он не бился с демонами. Даже если он просто нёс мешок с мукой, когда остальные уже сдавались.

Я вспомнил Залазана.

Вспомнил Сен’джина.

Вспомнил, как Краг’ша освобождал тигров, не ради славы, а потому что иначе нельзя.

И понял, почему здесь смеются, жуя требуху у костра.

Потому что они живы.

И сегодня — сыты.

Глава 21

Утром дал Зарин'де команду взять с собой в дорогу продуктов в духане у Торка. «Команду» — громко сказано. Сказал: «Запасись тем, что не протухнет за три дня под палящим солнцем. И не забудь про воду». Она кивнула с той сосредоточенной серьёзностью, с какой относилась ко всему.

Сам же отправился на поиски Джахана Соколиное Крыло. Сапоги от Краг'ши в которые были обуты мои ноги, нужно было заменить. Они были хороши, но мне не совсем по ноге. А то, что предлагал Кутак — местный торговец всяким стартовым хламом — и близко не отвечало требованиям. Не удивительно. Даже в этом живом мире логика оставалась прежней: стартовые локации — для начального снаряжения. А мне нужно было не «что-нибудь», а экипировку для выживания в долгом пути.

Нашёл Джахана у края частокола, там, где стоянка каравана плавно переходила в пыльную равнину. Он беседовал с орком Флакком — тем самым торговцем хозяйственными товарами, котлами и верёвками. Они стояли в непринужденных,расслабленных позах попивая что-то тёмное из маленьких чашечек. Видимо, обсуждали дела, хвастались барышами или делились новостями с Южного Золотого пути.

— Лок'тар, почтенные, — я поздоровался первым, остановившись на почтительном расстоянии.

— За Орду! — отозвались они хором, почти машинально, но без неприязни. Флакк оценивающе скосил на меня маленькие, хитрые глазки. Джахан же разулыбался во всю ширину своей бычьей морды, обнажив мощные зубы.

— Брат Зан'тер! Почётный обжора! — провозгласил таурен, и в его голосе звучала неподдельная радость. Для него я был теперь не просто странным троллем, а частью удачно сложившейся праздничной мозаики.

Флакк, не отставая, хлопнул меня по плечу так, что я едва не качнулся вперёд. Его лапища была тяжёлой и шершавой, как наждак.

— Джахан, — обратился я к таурену, сделав серьёзное лицо. — Ты привёз что-нибудь на продажу в такую даль, или только чтобы пожрать на Мугр-Орн такой путь проделал?

Оба торговца сначала замерли на секунду, а потом разразились громовым, раскатистым хохотом, от которого, казалось, задрожали подвески на палатке Джахана. Флакк даже вытер навернувшуюся слезу. Шутка была немудрёной, но попадала в самую точку их торговой, кочевой сущности.

— Ха! Гром-из-под-земли, Зан'тер! — проревел Джахан, ещё похихикивая. — Мать-Земля вела мои ноги, а нос учуял дым праздника за три дня пути! Лучшей награды к путешествию не придумать!

А я в этот момент подумал, что если бы эти два ушлых дельца-духанщика не «прошаманили» не вовремя свои запасы к приходу каравана, то и не пришлось бы мне идти на ту охоту. И тогда не объявили бы меня Почётным обжорой. Забавный круговорот раздолбайства и славы в природе.

— Рад за твой нос, — усмехнулся я. — А мои уши слышали, что Такрит ищет новобранцев для заданий Орды. И этим ногам, — я ткнул большим пальцем в грубый носок своего сапога, — скоро предстоит долгая дорога. Лок'тар огар. Мне нужны сапоги. Не для танцев. Для пути.

Слова «Лок'тар огар» и упоминание Такрита сделали своё дело. Взгляды обоих торговцев мгновенно стали деловыми, острыми. Разговор перешёл из плоскости праздничных воспоминаний в плоскость конкретной сделки. Джахан, не говоря ни слова, положил свою чашку на ящик и мощным движением головы показал мне следовать за ним. Он потащил меня вглубь своего временного лагеря, к груде тюков и ящиков, прикрытых брезентом от пыли.

Он откинул угол брезента с таким жестом, с каким фокусник открывает свой волшебный сундук. Внутри, аккуратно разложенные, ждали своего часа достойные товары — не бросовый товар, а то, что пойдёт в дело на торге.

Кожаные доспехи с запахом степных трав, металлические наплечники без единой царапины, свёрнутые в трубки отличные шкуры. И обувь.

— Вот, смотри, брат Зан'тер, — начал он, и его голос приобрел напевные, завлекающие интонации базарного зазывалы, но без суеты, с достоинством. — Сапоги для сына Матери-Земли, идущего по её зову! Взгляни только!

Он вытащил одну пару. Кожа была мягкой, почти нежной, с красивым узором. — Кожа молодого кодо-теленка, дубленая в молоке его же матери для гибкости! Подошва — двойной слой шкуры болотного ящера, не скользит, не промокает! Лёгкие как перо птицы счастья!

Он протянул их мне. Я взял, оценил вес, согнул. Да, гибкие. Слишком гибкие. Подошва была тонкой. — Хороши... для посла в Штормград, а не для похода по камням Дуротара, — сухо заметил я, возвращая сапог. — Ящериная подошва протрется о скалы за неделю. И молоко кодо от дождя разбухнет, ногу натрут до крови.

Джахан не смутился. Он лишь хитро прищурился, будто ждал этой отповеди. — А-а, вижу, брат Зан'тер знает толк! Ценит надёжность! Для такого — особый товар!

Он нырнул глубже и извлёк другую пару. Они выглядели грубее, серьёзнее. Кожа толстая, местами покрытая шрамами — это была не телячья, а шкура взрослого, бывалого зверя. — Это — другое дело! Шкура старого каменного кодо с севера, что ходил по скалам Мглистой долины! Дубил его сам Громорук из клана Камнедробов, три лунных цикла в чане с корой железного дуба! Подошва — не просто кожа! — Он с силой ударил по ней пальцем. — Между слоями прокладка из высушенных жил того же кодо, пропитанная смолой драконового дерева! Жало скорпида соскользнёт, нож гнола не прорежет! Тяжелы? Да! Но нога в них стоит на земле как вкопанная!

Он был красноречив. И сапоги действительно выглядели внушительно. Я взял один, ощутил его солидную, обещающую тяжесть. Постучал подошвой о камень — звук был глухой, плотный. Но торговец — он и есть торговец. — Тяжелы, — согласился я. — Каждый шаг с ними — лишняя трата сил. А силы в пути — это вода, это внимание. И смола драконового дерева на жаре потрескается, осыплется. А жилы, если намокнут и потом высохнут, сожмутся, деформируют подошву. Нет, Джахан. Ты предлагаешь мне крепость для ног, которая сама себя разрушит после первого же сезона дождей.

Я видел, как в его тёмных глазах мелькнуло уважение, смешанное с досадой. Ведь говорил я на его языке. Не просто тыкал пальцем и говорил «дорого». Я видел потенциальные слабости. Это была уже не просто покупка. Это был поединок экспертов, обычно называемый торгом. — Хм-м, — протянул он, почесав основание рога. — Зоркий глаз, брат Зан'тер. Для такого зоркого глаза… у меня есть одна пара. Одна. Не для всех.

С этими словами он, с почти ритуальной торжественностью, отодвинул несколько тюков и извлёк из самого дальнего угла длинный, узкий свёрток, завёрнутый в серую, небеленую ткань. Развернул.

Сапоги лежали на ткани, словно на алтаре. Они не блестели. Не поражали воображение украшениями. Они были совершенными в своей утилитарности. Кожа — тёмная, плотная, с едва заметным, будто морозным узором. Не кодо. Что-то иное. — Шкура ледопарда из Дун-Морога, — тихо, почти шепотом, произнёс Джахан. — Добыта не сетью, а в честной схватке. Дубил её гном-отшельник, что знает секреты горных снегов. Он вымачивал её в рассоле ледниковых озёр и растягивал на морозном ветру. Она не боится ни воды, ни жары. Подошва — не кожа. Это проклёпанная пластина из обработанного панциря краба Стальгорна, а сверху — слой той же шкуры. Гнётся, где надо, и твёрда, где нужно. Вес? Легче, чем кажутся. Это не обувь, брат Зан'тер. Это вторые копыта для того, кто идёт по краю мира.

Он умолк, дав мне вдохнуть их вид. Это было мастерство. Искусство. Они стоили бы целое состояние в любом городе Альянса. Здесь, в пыли Дуротара, их цена была иной, ещё более высокой.

Я медленно протянул руку, провёл пальцами по холодной, почти металлической поверхности шкуры. Она отдавала лёгким холодком даже сейчас. Это было оно. То, что мне нужно.

Теперь начиналось самое интересное. Торг без жалости и пощады.. — Гномья работа, — сказал я без эмоций. — Хороша. Но гномы любят делать вещи… изящными. Слишком изящными для долгой дороги. Проклёпки могут разболтаться. А шкура ледопарда… она прочная, но не толстая. Мороз дал ей жёсткость, но и хрупкость. Сильный удар острым камнем может её надсечь.

Джахан засмеялся, но смех его был не весёлым, а восхищённым. — О-о, гром-из-под-земли, ты рождён быть торговцем, брат Зан'тер! Видит не только блеск, но и тень! Но ты ошибаешься насчёт хрупкости. Ударь. Сам ударь ножом.

Я не стал церемониться. Достал свой крепкий, неказистый нож и с силой ткнул обух в голенище. Нож отскочил, оставив лишь едва заметную вмятину. Кожа не порвалась, не надсеклась. Она была упругой, как автомобильная покрышка. — Видишь? Секрет гнома не только в рассоле. Он прокоптил её дымом особого мха. Она не ломается, она… сопротивляется.

Признать его правоту было необходимо для продолжения игры. — Допустим, — кивнул я. — Допустим. Но у таких сапог есть иной недостаток. Они уникальны. Если что-то случится в походе, починить их будет нечем. Ни заплатки не подойдёт, ни мастеров таких по дороге не встретишь. Покупая их, я покупаю и риск остаться босым посреди пустоши.

Джахан склонил голову набок, его рога отбросили длинную тень. — Мудрое опасение. Поэтому я дам тебе с ними кусок той же шкуры и нить из жил того же ледопарда. И научу, как приживить заплатку у костра. Но за такую заботу… цена, брат Зан'тер, цена должна быть достойной, клянусь Матерью Землёй.

И вот мы подошли к сути. Мы оба знали, что эти сапоги — лучшие из того, что он может предложить. И мы оба знали, что мне они нужны. Теперь всё решали не аргументы о качестве, а игра на грани взаимного уважения и выгоды.

— Ты прав, — сказал я. — Цена должна быть достойной. Достойной не только сапог, но и того, кто идёт служить Орде, чьё имя теперь висит среди клыков Почётных Обжор. И достойной того, чтобы о Джахане Соколиное Крыло в лагере Такрита Торителя Путей говорили как о торговце, который снаряжает надёжными вещами.

Я не предложил сумму. Я предложил историю. И возможность новой истории для него. Его глаза загорелись. Мы проговорили ещё десять минут. В ход пошли намёки на будущие сделки, на мою возможную добычу в походах, которая может попасть к нему, упоминания об общем празднике и благосклонности духов. Цифры озвучивались шёпотом, тут же оспаривались, сравнивались с «невероятно выгодным предложением от одного капитана в Гавани Менетилов», которое я, разумеется, только что придумал.

Мы торговались долго. Громко. С жестами. С притворным возмущением. Я клялся духами степей, что он разоряет меня. Он клялся Матерью Землёй, что почти отдаёт себе в убыток. Мы вспоминали Мугр-Орн, вспоминали путь из Перекрёстка, вспоминали, сколько стоит хороший яд гремучих скорпидов и как тяжело его добывать.

В конце концов, мы сошлись. Цена была высокой — почти все мои сбережения от продажи шкур и выполненной работы для Варн'ги, плюс обещание привезти ему из похода три неповреждённых когтя горного медведя (существо, о котором я знал лишь по лору, но блефовал уверенно). Но сапоги того стоили. Это была не покупка. Это был инвестиционный договор с элементами взаимного доверия и большого количества театрального пафоса.

Когда я, наконец, взял свёрток с сапогами и куском кожи в руки, а Джахан спрятал моё скромное золото, мы обменялись крепким, троекратным хватком предплечий.

— Пусть твои шаги будут твёрды, а дорога — счастливой, брат Зан'тер. — А твоя торговля — прибыльной, и караваны твои пусть всегда успевают к празднику, брат Джахан.

Я вышел из-под брезента, чувствуя вес идеальной покупки в руках и лёгкость в душе. Это был не просто обмен товара на золото. Это был ритуал. Ритуал вхождения в мир торговых сделок, мир долгих дорог и серьёзного снаряжения. Я больше не новичок с потрёпанным жилетом. Теперь у меня были сапоги, в которых можно было дойти куда угодно. И контакт с торговцем, который мог достать всё что угодно. Один из самых важных уроков этого мира: найди правильного торговца и договорись с ним на правильном языке, на языке выгоды и доверия.

Встретил Зарин'ду у духана. Она тащила увесистый мешок, перекинутый через плечо, и выглядела слегка озадаченной — видимо, Торк, как и любой уважающий себя духанщик, постарался впарить ей что-то ненужное, но очень «важное для пути». Я молча перехватил мешок, взвесил в руке. Слишком лёгкий для такого объёма. Распахнул горловину, заглянул внутрь. Сверху — сушёное мясо, внизу… пучки какой-то яркой, но абсолютно несъедобной травы, которую тролли используют для окраски тканей.

— Торк сказал, это для… очищения духа в дороге, — неуверенно произнесла Зарин'да.

— Для очищения наших карманов от лишнего золота, — хмыкнул я, вытряхивая траву в ближайшую пустую бочку. — Мясо оставим. Дух очистим позже, когда встретим настоящих духов. Идём.

Она покраснела, точнее, её синяя кожа приобрела более тёмный, смущённый оттенок у щёк, но спорить не стала. Она училась. И часть обучения в этом мире — не дать себя обмануть.

Мы направились к западным воротам лагеря — тем самым, что смотрят в сторону Степей. Пыль под ногами была уже горячей, солнце Дуротара нещадно палило с чистого неба. Мои новые сапоги, прохладные и упругие, принимали на себя каждый шаг с приятной, уверенной податливостью. Инвестиция уже окупалась.

У самых ворот, прислонившись к грубо сколоченной сторожевой башне, стоял он. Не просто стражник. Таркрит по прозвищу Торитель Пути. Ветеран двух войн, как говорили. Поношенный доспех не блестел — он был покрыт матовым слоем пыли, втёртой в каждый шрам на металле. Его поза была небрежной, но глаза — острыми, как наконечники стрел, и скользили по каждому входящему и выходящему, оценивая, взвешивая, запоминая. У него в игровом мире брался тот самый квест для новобранцев — «Новобранцы Орды» или что-то в этом духе, который вёл прямиком в Перекрёсток, первую настоящую точку активной жизни Орды в Калимдоре.

Я подошёл, остановившись на почтительном расстоянии. Зарин'да осталась чуть позади.

— Лок'тар, Торитель Пути, — сказал я, слегка наклонив голову. Не поклон — знак уважения воина к более опытному.

Его взгляд, тяжёлый и безразличный, скользнул по мне, потом по Зарин'де, вернулся ко мне. Задержался на моих новых сапогах — оценивающе. На мешке за моей спиной. На всём виде меня — не богатыря, но крепкого, собранного тролля с ясным взглядом.

— Лок'тар, — буркнул он в ответ. Голос у него был хриплым, будто перетёртым песком и дымом. — Куда путь?

— Куда укажет Орда, — ответил я честно. — Слышал, ты знаешь, где для наших рук и копий найдётся настоящее дело.

Такрит хмыкнул, скрестив руки. Его взгляд стал чуть пристальнее.

— Дела везде хватает. В Степи — кентавры, как саранча. На севере — гарпии да всякая нечисть, из Тысячи Игл на юге доносят тревожные слухи, что Арнак Зловещий Тотем бесчинствует захватив Пик Тёмного облака. А то и людишки с востока норовят сунуться. — Он помолчал, изучая меня. — А ты за чем пришёл? С одним копьём да с девочкой-колдуньей?

«Девочка-колдунья» за моей спиной еле слышно фыркнула, но промолчала. Мудро.

— Мне нужно попасть в Громовой Утёс. До Ярмарки Новолуния.

Он прищурился. Почесал в затылке, поправил щит, проверил ремни.

— Девять дней, — пробормотал он, словно считая про себя. — Если пойдёшь пешком — не успеешь. Если возьмёшь флай-путь — откроешь его только в Перекрёстке. А до него — два дня быстрого шага.

Он встал. Выпрямился. Ростом — выше меня, плечи — как у кодо.

— Я дал этот путь сотням новичков. Они шли за славой, за золотом, за первым топором. Ты идёшь… за чем?

— За ответом, — сказал я. — И за судьбой.

Он кивнул, будто этого было достаточно.

— Тогда слушай. Перекрёсток — не конец пути. Там ты найдёшь караваны, торговцев, квесты. Но если хочешь добраться до Громового Утёса быстро — ищи лагерь Таурахо. Оттуда — прямая тропа к деревне Кровавого Копыта. А уж оттуда — один день до Утёса.

Он наконец взглянул на меня. Взгляд — тяжёлый, как чугунный молот, но без враждебности. Только оценка.

— Ты из Сен’джина?

— Да.

При упоминании Сен'джина и, особенно, праздника, в глазах Такрита мелькнула искра интереса. Слухи, должно быть, дошли и сюда.

— Отведал я твоих кабанов, «Почётный обжора», — кивнул он, и в его тоне появился оттенок почти что уважительной насмешки. Но насмешки доброй. — Ладно. Раз уж ты так стремишься послужить… есть одно дело. Не для героев. Для тех, кто не боится пыли в зубах и долгой дороги.

Он выпрямился, ткнул большим пальцем через плечо, на запад.

— В Перекрёстке наши люди ведут с кентаврами войну на истощение. Им постоянно нужны руки, глаза и острое железо. Им нужны дозорные, гонцы и те, кто умеет не только рубить, но и думать. Дойдёшь до Перекрёстка, найди там Гар’тока, доложишься. Скажи, что от Таркрита. Она даст тебе задание. Исполнишь — будешь считаться новобранцем Орды не на словах, а на деле. Сможешь получить настоящие поручения. И доступ к нашему снабжению.

Это был не квест с жёлтым восклицательным. Это было "предложение". Проверка. Самый что ни на есть живой аналог того самого игрового квеста.

— Дойдём, — сказал я просто. Уточнять маршрут у него не было смысла — он и так был выжжен в моей памяти оцифрованными картами.

"Перекрёсток. Лагерь Таурахо. Деревня Кровавого Копыта. Громовой Утёс."

Маршрут выстраивался в голове сам собой, чёткий и неумолимый. И поскольку до Ярмарки Новолуния — того самого хаотичного, весёлого и выгодного события, что проходит у Громового Утёса, — оставалось девять дней, времени не то что в обрез, но лучше поспешить. «Коровник», как в шутку называли столицу тауренов в геймерском комьюнити, манил не только как политический центр, но и как место возможностей. Там можно было многое узнать, многое купить и, возможно, найти ключи к большим загадкам — и к своим собственным. И главное там на Ярмарке Новолуния я найду Сказителя.

Такрит, видя мою решимость, коротко кивнул.

— Удачи на пути. Не подведи. И смотри в оба — Степи только смотрятся мирными.

— Спасибо за направление, Торитель Пути. За Орду.

— За Орду.

Мы повернулись и вышли за ворота. За спиной остался шум, гам и запах лагеря. Впереди лежала бескрайняя, золотисто-коричневая равнина Степей, колышущаяся под ветром редкой, жёсткой травой. Солнце било в лицо. Дорога начиналась.

Я перекинул мешок поудобнее, почувствовав уверенную тяжесть новых сапог на ногах. Зарин'да была рядом, её тень, удлинённая утренним солнцем, скользила по пыльной тропе. Она шла молча, но в её молчании чувствовалась не робость, а та же собранная готовность, что и во мне.

Первая цель — Перекрёсток. Первое настоящее задание от Орды. Первый шаг из статуса «странного выживальщика» в статус бойца. Девять дней до Ярмарки. Девять дней, чтобы найти первую отгадку. Путь начался.

Глава 22

Пыль Дуротара мелкими алмазами искрилась на утреннем солнце, облаками выбиваясь из‑под моих новых сапог. Колючий Холм остался позади, скрытый рыжими складками скал и удушливой дымкой. Но чувство взгляда со спины не отпускало — с дозорной башни на плато, должно быть, ещё долго будут следить за двумя фигурками, уходящими в степь.

Дорога, больше похожая на широкую тропу, утрамбованную копытами кодо, петляла среди холмов, покрытых редкой травой. Воздух звенел от начинающегося зноя и стрекотания невидимых насекомых. Я шёл впереди, держа копьё на плече. Древко удобно лежало в ладони, готовое к действию.

«Держи дистанцию», — бросил я через плечо, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, без эмоций — голос инструктора, а не спутника. «Десять шагов. Не меньше».

Не хотел, чтобы она шла рядом. Близость обязывала. Заставляла чувствовать её взгляд на себе, слышать лёгкий шорох шагов. А это отвлекало. Размягчало бдительность, которую я приживлял себе как вторую кожу.

«Понимаю», — тихо отозвалась Зарин’да. В её голосе не было обиды — лишь принятие полученной команды. Она отстала ровно на десять размеренных шагов, как и велел её "покровитель".

Мы миновали очередной поворот, и справа от тропы внезапно открылась чаша небольшой долины. Я замедлил шаг, рука с копьём инстинктивно напряглась.

Поселение.

Хижины с тростниковыми крышами прижались друг к другу, словно пытаясь укрыться от немилосердного солнца Дуротара. Они были построены так, чтобы защищать скорее от зноя пустоши, чем от осадков: низкие, приземистые, с узкими проёмами вместо окон. Постройки вплотную примкнули к подножию группы скалистых пуков, торчащих из земли, словно клыки древнего чудовища.

Над поселением нависали гигантские акации — их искривлённые стволы и ветви выглядели уродливо, ощетинившись колючками. Деревья словно застыли в вечном предостережении: их сучья напоминали когтистые лапы, готовые вцепиться в любого, кто осмелится подойти слишком близко. Тени от этих исполинов ложились на землю рваными пятнами, придавая всему вокруг зловещий, настороженный вид.

Между хижин сновали фигуры — массивные, двуногие, с горбами на спинах. Головы существ венчали иглы — острые, жёсткие, торчащие во все стороны, как у дикобраза. Иглогривые. Гуманоиды‑кабаны, живущие племенами, почитающие полубога‑кабана Агамаггана. Их движения были размеренными, но в каждом жесте читалась скрытая угроза — они знали свою территорию и не терпели чужаков.

В воздухе витал тяжёлый запах: смесь едкой пыли, животного духа и дымка от костров, на которых готовилась пища. Даже на расстоянии этот аромат бил в нос, напоминая о дикой, неприручённой сущности этого места.

Я замер в тени валуна, внимательно наблюдая. Зарин’да бесшумно приблизилась, встала рядом, не задавая вопросов.

Племя Иглогривых было воинственным и безоговорочно враждебным ко всем, кто осмеливался ступить на их землю. Они не ходили в дальние набеги, как кентавры, не выжигали округу волнами ярости. Как и их родичи Дыбогривы, они почти никогда не покидали своих границ.

— Осторожно, — мой голос стал тише, но приобрёл стальную твёрдость. — Смотри, но не приближайся.

— Они из племени Иглогривых, — пояснил я, не отрывая взгляда от поселения. — Дикие. Территориальные.

Внизу, у самого края их владений, заметил фигуру стража. Массивный кабан с окровавленными перевязками на мощных руках стоял неподвижно, как изваяние, опираясь на огромную, грубо обтёсанную колоду — больше похожую на обрубок дерева, чем на оружие. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, казалось, смотрели прямо на нас, сквозь расстояние и пыль со звериной ненавистью.

— Видишь того, у камня? — кивнул я в сторону стража. — Он нас уже заметил. Но не двигается. Их территория — вот эта деревня и склоны. За пределы условной границы они не пойдут. Если мы её не пересечём. Мы идём мимо так что должны пропустить.

Повернулся к Зарин’де. В жёлтых глазах троллы горел холодный азарт. Не страх, а расчёт и лёгкое возбуждение от близости враждебных существ.

— Они воины. Но не нападают первыми за пределами своих земель. — ещё раз глянув в сторону разглядывающего нас стража, бросил, — Идём.

Мы двинулись дальше по дороге, больше не оглядываясь на поселение Иглогривых. Их хижины уже скрылись за правым плечом, растворившись среди клыков скал и перекрученных акаций, когда из зарослей гигантских кактусов вдоль тракта раздался характерный, режущий слух свинячий визг.

Я мгновенно напрягся.

На дорогу выскочили четверо. Три воина-стража с короткими костяными палицами и щитами из сырой кожи и один шаман-пылемут — с мешочками пыли на поясе и костяным жезлом, обмотанным сухими травами.

Молодняк, — автоматически отметил я. Движения резкие, но неуверенные, слишком много шума, слишком мало дисциплины.

— Зарин`да, в драку не вмешиваешься, — бросил я, не оборачиваясь. — Никаких нож-в-нож. Держишь дистанцию, бьёшь издалека. Как крабов.

Я резко повернулся к ней, намеренно придав голосу жёсткость.

— Ясно?!

Она кивнула, не споря, и тут же развернулась. Лёгкой рысью Зарин`да начала уходить в противоположную от поселения сторону — именно так, как мы отрабатывали.

Один из воинов взвизгнул — пронзительно, мерзко — и рванул за ней, решив, что увидел лёгкую добычу.

Топ.

Глиф оков земли сработал мгновенно. Свинорылый словно врезался в невидимую стену и завис, нелепо перебирая короткими ножками, будто муха в густом сиропе.

Бур.

Глиф камнедробителя привычно усилил удар. Копьё вошло в бок, пробивая грубую кожу и мышцы.

Визг боли и обречённости прокатился по округе, отразившись от камней.

Я сделал скользящий шаг вперёд, сокращая дистанцию с оставшимися, которые двигались теперь неуверенно, словно действительно увязли в киселе.

Мимо меня с басовитым гудением пролетел огненный шар.

Фаербол ударил в шамана-пылемута. Тот даже не успел вскрикнуть — вспышка, запах палёной шерсти, и он рухнул, выронив жезл.

Минус два.

Я коротко бросил взгляд в сторону поселения. Плохо. Оттуда уже бежала подмога — несколько фигур, впереди тот самый страж, массивнее и свирепее остальных.

Оставшиеся двое воинов замешкались. Они явно не рассчитывали, что половина их шайки падёт в первые же секунды.

Нужно было спешить.

Я резко рванул вбок, уводя их за собой — прочь от Зарин`ды и приближающейся подмоги. Манёвр сработал: вместо того чтобы дождаться своих, эти идиоты, поддавшись азарту, кинулись за мной.

Дальше всё пошло по знакомой схеме.

Зарин`да вновь вышла на позицию, фаербол ударил — не идеально, не смертельно, но достаточно, чтобы серьёзно ранить. Я добил первого, не останавливаясь, второму не дал даже развернуться.

В этот раз пламя не сожгло свинорылого сразу, и мне пришлось закончить дело самому.

Я даже не стал смотреть, что можно было бы с них снять. Не до лута.

Развернувшись, я рванул по дороге и крикнул через плечо:

— За мной! Живо!

И мы побежали — пока рев Иглогривых за спиной ещё не превратился в полноценную погоню.

Мы бежали не трусцой, а быстрым, ровным бегом на длинную дистанцию. Я знал — те, с дубинами, не станут нас преследовать далеко от своих скал. Их территория кончалась за поворотом. Но до этого поворота ещё надо было добежать, чувствуя на спине ненавидящие взгляды и слыша их дикий, обещающий кровавую расправу рёв.

Преследователи были близко — визги, топот копыт, пыль столбом. Но мы, всё-таки быстрее.

Мы бежали — по дороге, на запад. Степь впереди — большая, открытая.

В ушах стучала кровь, а в голове уже строился холодный отчёт:

Первая стычка на пути. Координация — удовлетворительно. Её магия — точна. Мои руны — откликаются. Но шума наделали много. Слишком много.

Лок’тар огар.

Окончательно оторвались мы минут через сорок. Сорок минут тяжёлого, ровного бега по пыльной дуротарской дороге. Ноги гудели, но выдерживали, лёгкие горели, солнце жарило в спину. Я всё время бросал короткие, резкие взгляды назад, поверх плеча. Не видел пыли от погони, не слышал топота. Но знал — они там. Упитанные, коротконогие кабано-гуманоиды — не бегуны на длинные дистанции. Их стихия — яростный, короткий бросок. Наша — выдержка.

О прекращении погони известил звук. Не один, а множество. Злобный, полный бессильной ярости и дикого отчаяния визг, поднятый десятками кабаньих глоток где-то далеко позади. Это был не крик преследования. Это был вопль оставшихся. Ритуальный вой по убитым и проклятие убегающей добыче. Звук отчаяния хищника, который понимает, что его территория кончилась, а чужак ушёл безнаказанно.

Я перешёл на шаг, сбавив темп плавно, чтобы не сбить дыхание. Поднял руку, сделав Зарин’де отрывистый жест — переходи на шаг, восстанавливайся. Сам глубоко, со свистом вдохнул раскалённый воздух. Сердце колотилось, но не от бега. От адреналина, который теперь медленно отступал, оставляя после себя металлический привкус усталости и... удовлетворения. Тактика сработала. Никаких потерь.

Она поравнялась со мной, шагая рядом. Её дыхание тоже было частым, но ровным. Я позволил себе на мгновение взглянуть на неё. Не прямо, краем глаза. На её лице был откровенно озадаченный вид. Не испуг. Не триумф. А глубокая, сосредоточенная задумчивость.

— Вот так и должен действовать маг в паре с воином, — начал я, голос немного хриплый от бега, но твёрдый. Я не смотрел на неё, уставившись в дорогу перед нами. — Никаких геройств с ножом в зубах. Никаких танцев в гуще боя. Ты — сила на дистанции. Твоя задача — прикрываться мной как щитом и постоянно двигаться. По диагонали, по дуге, не давая целиться в тебя. Останавливаешься только в момент каста. Фаербол, щит, проклятье — что угодно. Потом снова в движение. Твой самый смертельный враг — стать статичной мишенью.

Я знал, что она уже оценила эффективность моих уроков на охоте. Кабаны — это одно. Тупая сила, предсказуемая ярость. Но сегодня... сегодня было другое. Разумные (пусть и примитивно) противники. Вооружённые. Атаковавшие из засады. И мы... мы их «уделали». Не победили в героической схватке. Мы их уничтожили. Быстро, эффективно, почти походя, словно отмахиваясь от назойливых мух.

И это, видимо, и било ей в голову. Она впервые увидела, как мутная теория превращается в чистую, безжалостную практику. Как знание «правильного боя» — дисциплины, позиции, приоритетов целей — делает из пары неопытных беглецов смертоносный механизм. Мы не были сильнее их по отдельности. Но вместе, работая по правилам, которые я знал, а она приняла, мы стали сильнее в разы.

Она молчала, переваривая. Я не стал давить. Пусть думает. Пусть этот урок впитается в подкорку, как яд впитывается в кровь. Лучше, чем любые мои лекции.

А сам я слушал тишину степи, уже не нарушаемую свинячьими воплями. Степь затихла, притаилась. Но это не было спокойствием. Это было хищным затишьем охотников, где каждая тень могла скрывать новую угрозу. Мы выиграли стычку, но объявили о своём присутствии на пол-Дуротара. Теперь следовало ускориться, но при этом сохранять осторожность.

— Воды сделай глоток, — бросил я сухо, не глядя, доставая свой бурдюк. — Не больше. Идти ещё далеко. И смотри под ноги. После таких воплей всякая живность может выползти на дорогу поживиться.

Я говорил о скорпидах. Удивительно, Зарин`да житель этого мира, я же чужак, но мои знания переворачивают всё с ног на голову. Так словно это я абориген, а она туристка отставшая от экскурсии.

На горизонте, колыхаясь в мареве, показался тот самый знаменитый горбатый мост. Деревянный. Грубый, могучий, из тёмных, смолистых брёвен, связанных толстыми жилами. А в основании, вбитые глубоко в берега по обе стороны реки, торчали... бивни. Огромные, изогнутые, цвета старой слоновой кости. Непонятно какого исполинского зверя они принадлежали когда-то — мамонта? какого-то местного мегафауны? — но теперь служили вечными, непоколебимыми сваями. Мост горбился над водой, как спина древнего зверя.

И над ним, на манер сторожевой башни, был устроен шатёр. Каркас из толстенных жердей, обтянутый... шкурами. Но не простыми. Они задубели, почернели от времени, солнца и дождей, и выглядели теперь не как кожа, а как каменные плиты, натянутые на дерево. Защита от стихий и палящего солнца.

Зарин’да, выросшая на побережье Великого моря, где вода пахла солью и водорослями, замерла, глядя на пресный поток. В её глазах было что-то вроде детского изумления. Невиданная диковинка в этом мире камня и пыли.

— Давай здесь отдохнём, — предложил я, не спрашивая. Мы оба нуждались в передышке и, что важнее, в воде.

Я повёл нас не под мост, а вправо от него, к небольшой отмели, где под тремя раскидистыми пальмами лежала полоска крупного песка. Тень. Редкая роскошь.

Зарин’да, не церемонясь, скинула сумку и уселась прямо на сухую, потрескавшуюся землю, прислонившись спиной к шершавому стволу. Плечи её заметно опустились — напряжение, накопленное за дорогу, наконец, дало себе выход.

— Сиди тут, — бросил я на ходу и пошёл к воде.

Намереваясь смыть пыль пустоши, остудить разгорячённую кожу. На всякий случай прихватил копьё: в Строптивой водились крокодилы — от низовий до самого Оргриммара.

Подойдя к берегу, пошлёпал ладонью по поверхности, всматриваясь в толщу. Вода была прозрачной, обманчиво спокойной. Но расчёт оказался верным: из глубины к моей руке устремилось притуплённое «бревно». Приближаясь, оно раскрыло пасть с рядами острых зубов.

Удар — рубящий, точный. Копьё вошло в хребет рептилии, разрубив её пополам.

В тот же миг за спиной раздался шум. Я резко развернулся.

Зарин’да уже стояла на ногах, в полной боевой готовности. Её ладони светились — активированный фаербол дрожал в воздухе, готовый сорваться в любой момент. Взгляд — острый, сосредоточенный. Ни тени растерянности.

Я задержал дыхание, затем медленно выдохнул. В груди разлилось тёплое, почти отцовское одобрение.

— Хорошо, — кивнул я, глядя ей в глаза. — Так и надо. Мгновенный переход из покоя в бой.

Она опустила руки, фаербол растаял.

— Мог бы предупредить, — произнесла она ровным тоном. Не упрек, а констатация факта. И правда — мог.

Подхватив половину крокодила за хвост, я зашвырнул её подальше в реку. Течение тут же подхватило добычу, унося вниз в окружении кровавой взвеси. Вторую половину — следом. Поверхность воды снова стала гладкой. Никаких «брёвен» больше не наблюдалось. Крокодил был один.

На какое‑то время наш берег стал безопасным.

Я быстро скинул сапоги, кожаную жилетку и с наслаждением погрузился в прохладную воду. После забега по пыльной дороге под палящим солнцем это было сродни получению звания Почётного обжоры — не меньше. Расслабился, прикрыл глаза. Волны мерно перекатывались, смывая пыль, пот и напряжение.

Плеск слева заставил меня открыть глаза. Зарин’да, последовав моему примеру, скинула свою пыльную мантию и пояс с амулетами, оставив их в куче на песке, и осторожно входила в воду. Её синяя кожа на солнце казалась почти фиолетовой, а в прохладной воде покрылась мурашками. Она не смотрела на меня, её лицо было обращено к небу, глаза закрыты. На губах играла едва уловимая, сама по себе удивлённая, блаженная улыбка. Она впервые ощущала прохладу пресной реки, смывающую не просто грязь, а память о только что пережитом бое, о бегстве, о свинячьих визгах.

Мы молчали. Просто лежали в воде, в пяти шагах друг от друга, разделённые проточной водой, но связанные одним ритмом дыхания и одним чувством — мимолётного, хрупкого, абсолютного покоя.

Не знаю, что меня толкнуло. Может, расслабленность, отключение бдительности. А может, наоборот — остатки того самого аналитического режима, который и в покое ищет данные. Но я мысленно вызвал его. Интерфейс.

Восьмилучевая звезда, бледная, почти прозрачная галограмма, проявилась в восприятии. Я смотрел на неё внутренним взором, лёжа на спине в прохладной воде. Лучи: терракотовый (земля/титаническое), синий (вода/?), другие — тусклые, неактивные.

И тут я заметил. Синий луч… стал другим. Не просто светился. Он будто налился плотностью, стал объёмнее, ярче. Пульсировал в такт плеску волн у моих висков. Это не было частью интерфейса. Это словно наведённая индукция вызывала биение неведомых токов — интерфейс реагировал на что-то внешнее, резонировал.

Любопытство, острое и щекочущее, пересилило усталость. Я мысленно повернул звезду, направив этот пульсирующий синий луч прямо на себя, в грудь.

И… получил отклик. Слабый, смутный, как далёкое эхо. Но пустышка. Мои титанические руны под кожей не зажглись, не отозвались теплом. Никаких новых меню, никаких подсказок. Значит, дело не в силе воды как таковой. Что-то другое заставляло луч светиться.

Я сделал медленный вдох-выдох, пытаясь глубже расслабиться, отбросить остатки земной тяжести. Состояние простого созерцания интерфейса сменилось чем-то иным. Я не просто смотрел на луч. Я скользнул по нему. Мысленно. Как по проводнику.

И растворился в воде.

Нет, физически я оставался лежать на мелководье. Но восприятие… восприятие разлилось вместе с течением. Я чувствовал холодную тяжесть над собой, упругость дна под спиной, игру света на поверхности. Но это были уже не ощущения кожи. Это было знание. Прямое, без посредников.

И я узнал.

Знаете это чувство, когда вы точно знаете, что за стеной, в соседней комнате, кто-то есть? Вы не слышите шагов, не видите тени, но пространство наполнено чужим присутствием. Вот это. Именно это я испытал.

В водной стихии, в этой самой реке, в её течении, в её глубинах… кто-то был. Не физическое тело. Не крокодил и не рыба. Нечто большее. Древнее. Присутствующее.

На долю секунды меня охватил первобытный страх — страх существа из плоти перед безразличной, одушевлённой стихией. Я мысленно рванулся назад.

Звезда в восприятии дёрнулась. Я повернул её, наведя на себя знакомый, родной, тёплый терракотовый луч земли.

И вся связь с водой — оборвалась. Мгновенно. Как будто выдернули штепсель. Я снова был просто троллем, лежащим в реке. Шум воды в ушах вернулся к обычному уровню, холод стал просто холодом.

Я задержал дыхание. Это было… управляемо.

Медленно, осторожно, я снова мысленно вернул синий луч на себя.

Присутствие вернулось. Тот же фон, то же ощущение живого, внимательного пространства вокруг. Оно не было враждебным. Оно было… просто там. Как воздух. Как сама река.

И тогда, не знаю, что на меня нашло, я попытался начать диалог. Не голосом — голос бы потерялся в шуме воды. А намерением. Вложив вопрос в то самое чувство присутствия.

«Кто ты?»

Вопрос не ушёл в пустоту. Он словно растворился в воде, и тут же река ответила. Нет, не словами. Ощущением. У меня возникло стойкое впечатление, что мой вопрос весёлым, беззаботным журчанием по камушкам закрутился вокруг меня, отражаясь от каждого камня на дне, играя в струях, вторя самому себе: «кто-ты-кто-ты-кто-ты…»

Это не было осмысленным ответом. Это было эхо. Эхо, которое играло с вопросом. Как ребёнок, впервые услышавший странный звук и повторяющий его из удовольствия.

Я замер, боясь шелохнуться даже мысленно. Вода вокруг, казалось, затаилась, прислушиваясь к собственному эху. А синий луч интерфейса пульсировал ровно, ярко, словно найдя, наконец, свою частоту.

Глава 23

Я продолжал лежать в воде, сосредоточенно «слушая» через синий луч. Эхо «кто-ты» постепенно стихло, растворившись в общем гулком фоне присутствия. Я пытался сменить подход. Не вопрос, а… образ? Ощущение? Я мысленно попытался передать чувство не-угрозы, любопытства. Представить себя просто… частью потока. Камнем на дне, которого вода обтекает тысячелетиями.

Сначала в ответ пришла волна тихого, почти детского любопытства. Вода вокруг, казалось, стала внимательнее. Я чувствовал, как течение исследует контуры моего тела с мягким, безразличным интересом. Синий луч пульсировал ровно, и через него пошла едва уловимая обратная связь — смутные образы: мелькание рыбы, шуршание песка, холодная темнота под корнями деревьев.

Но потом что-то изменилось.

Любопытство сменилось… настороженностью. А затем — нарастающим, глухим раздражением. Фон «присутствия» сгустился, стал тяжелее. Тихое журчание в восприятии превратилось в низкое, неумолимое бульканье. Будто река внезапно вспомнила, что я — не камень. Что я — чужой. Плоть. Нарушитель.

Синий луч в интерфейсе резко вспыхнул, и его пульсация участилась, стала неровной, судорожной. Сквозь него хлынула волна искажённых, обрывочных ощущений: ярость вспененной струи о скалу, холодная злоба глубины, жажда смыть, утащить, задушить.

Сущность в воде начинала проявлять настойчивость. Агрессивность. Она больше не играла. Она злилась. Давление воды вокруг меня стало ощутимее, словно невидимые руки пытались прижать ко дну. Не физически — в моём восприятии. Но угроза была ясна, как лезвие ножа.

И в этот момент я услышал крик, всплеск и быстрые шаги по песку.

Я резко оборвал связь, повернув звезду терракотовым лучом к себе. Ощущение водяного гнёта исчезло, сменившись обычной тяжестью мокрого тела. Я открыл глаза и сел в воде.

На берегу стояла Зарин’да. Она выскочила из реки, вода стекала с её синей кожи, но она не обращала на это внимания. Вся её поза была напряжена до предела. Она стояла, расставив ноги, одна рука инстинктивно тянется к амулету на груди, глаза широко раскрыты и полны не её обычной сосредоточенности, а чистой, животной тревоги. Она смотрела не на меня, а сквозь воду, вокруг, как будто пытаясь разглядеть невидимую угрозу.

— Зан’тер… — её голос был сдавленным, полным ужаса, который она пыталась контролировать. — Лоа… они бесятся. Я слышу… Они хотят убивать. Кровь, ярость… Что… что происходит?

Она дышала часто, мелкими глотками, будто воздух тоже стал враждебным. Её связь с духами, с Лоа — это были её боги, впадающие в бешенство. Она выглядела совершенно растеряно.

Я поднялся собираясь выйти на берег, вода с шумом хлынула с меня. Нужно было действовать. Сейчас.

— Успокойся, — сказал я, голосом, который старался звучать твёрже, чем я чувствовал сам. — Это река. Что-то в ней проснулось. Или мы его разбудили. Собирай вещи. Мы уходим отсюда.

И в этот момент вода ответила.

Она не просто нахлынула на меня. Весь поток у берега, будто живой и злой, обрушился на меня единой, тяжёлой массой. Это не было потоком — это был молот. Меня сбило с ног, и закрутило как щепку. Спина и плечи с силой ударились о галечное дно, выбив воздух из лёгких. А потом надавило. Словно невидимый пресс прижал всей своей мощью ко дну. Я не мог подняться. Не мог вдохнуть. Холодная тяжесть давила на грудь, впивалась в кожу, пыталась раздавить рёбра. Вода в ушах ревела теперь не журчанием, а победным урчанием хищника.

Паники не было, я уже знал что не задохнусь в воде. Но не известно, что ещё выкинет невидимый гость.

Нужно было действовать. Сейчас.

Я зажмурился, отчаянно отбрасывая посторонние мысли. Интерфейс! Я попытался снова вызвать его, синий луч, связь, что угодно!

Но вместо привычной восьмилучевой звезды… пространство перед внутренним взором схлопнулось. Словно сама реальность сделала резкий вдох.

И в тот же миг по моей коже, изнутри наружу, вспыхнуло пламя.

Не огонь. Свет. Чистый, холодный, невыносимо сложный свет, складывающийся в знаки. Криптограммы Аман’Тула. Первозданный язык Верховного Титета, на котором он начертал первые законы порядка, долга и защиты. Язык не писания судьбы, а утверждения незыблемости. Я видел их — не глазами, а всем существом. Они проступали на моей груди, руках, лице, как титанические доспехи из сияющей, геометрически совершенной плазмы.

Они не горели — они утверждались. Каждый символ вбивался в реальность вокруг меня, как гвоздь в доску. Они складывались не в спирали, а в строгие, иерархические узоры: щиты, бастионы, нерушимые цепи. И я слышал их. Не песнь, а приказ. Ровный, не допускающий возражения голос самого Порядка. Каждый символ был аксиомой, фундаментальным законом: «Здесь — стоять. Это — защищать. То — подчинить». Их гул был не музыкой сфер, а лязгом гигантских механизмов мироздания, наполнявшим меня до краёв, вытесняющим страх, боль, саму мысть о поражении. Я был не человеком и не троллем. Я был оплотом, проводником и через меня говорила воля, что возводила стены между хаосом и творением.

Давление воды, до этого удерживающее меня как букашку под каменной плитой, вдруг стало ощущаться… нелепо. Как лёгкий ветерок, обдувающий тело. Оно никуда не делось — просто перестало иметь значение. Его хаотичная сила разбилась о нерушимый закон, утверждённый на моей коже.

Я встал. Просто встал на дне реки, будто стоял на сухой земле. Ил под ногами не разъезжался. Поток обходил меня стороной, огибая тело, как огибает скалу.

Я раскинул руки. Руки, покрытые светящимися доспехами из титанических рун. Я не думал о технике. Я знал. Я должен был утвердить порядок. Пресечь агрессию. Я представил, как хватаю саму суть напавшей хаотичной воли, сжимаю её в кулак закона.

И сделал резкое, властное движение руками навстречу друг другу.

ХОП!

То, во что превратились мои руки — золотые, сияющие, с рунами, бегущими по коже как живые молнии, — словно рыбку со скользкой чешуёй выхватили это из потока. Сущность дёрнулась — невидимая, текучая, но я держал её крепко. Она билась, извивалась, пыталась уйти обратно в воду, но криптограммы Аман’Тула сжимались вокруг неё, как сеть из чистого порядка.

Я почувствовал её — не тело, не форму. Гнев. Голод. Страх.

В руках, скованных титаническими письменами, я чувствовал не просто энергию. Было ощущение, будто я схватил кого-то за запястье. За самую суть чьего-то существа. И этот «кто-то» был абсолютно бессилен. Не потому, что я сильнее. Потому что я стал проводником воли, против которой его природа не имела никакой власти. Я был законом. Он — явлением, нарушающим спокойствие.

И тогда в моём сознании, тихо, как эхо собственной мысли, прозвучало: «Отпусти… я не враг…»

Голос был странным. Не звуком. Словно само течение реки сложилось в смысл. В нём не было страха, скорее — усталое понимание неизбежности.

«Кто ты?» — я повторил вопрос, уже не спрашивая, а требуя через ту же титаническую связь, что сковывала духа.

Ответ пришёл не сразу, будто существо собиралось с мыслями.

«Такие как твоя женщина зовут нас Лоа».

«Дух? Водяной?» — уточнил я, пытаясь втиснуть его в знакомые категории.

В ответ в моём восприятии прозвучало что-то вроде «пфф…». Это не было звуком. Это было чистой эмоцией, переданной через связь: возмущение, лёгкая обида и высокомерное негодование. Как ты смеешь принижать меня до уровня простого водяного?

«Отвечай!» — мысленно рявкнул я, и титанические руны на моих предплечьях вспыхнули ярче, сжимая незримую хватку.

Сущность дрогнула.

«Я — Зул’Вара, Шёпот Истоков».

Имя отозвалось в памяти каким-то далёким, почти стёртым лором. Не великий Лоа вроде Хир’ика или Бвонсамди. Что-то местное, дух-хранитель конкретной реки, её начала, её первозданной чистоты. Не бог, но древний хранитель.

«Понятно, — мысленно ответил я, сохраняя тон. — А я Зан’тер Твёрдый Камень из племени Чёрного Копья».

Последовала короткая, насмешливая пауза.

«Не нужно лжи, — прозвучало в сознании. — Ты той же тролль, как я — верховная жрица Азшары».

Оно видело. Чувствовало сквозь маскировку. Это было неприятно, но не удивительно.

«Так меня назвали, — парировал я. — Это только имя».

Повисла пауза. Давление воды вокруг окончательно ослабло. Дух, казалось, смирился.

«Отпусти. Я не могу противиться воле Титанов. Они — высший порядок. Я не наврежу».

Но я не спешил разжимать титаническую хватку. Опасность миновала, но вопросы остались. Главный из них — реакция Зарин’ды.

«Почему Лоа Зарин’ды так всполошились?» — спросил я напрямую.

Зул’Вара, казалось, поморщился (если дух реки может морщиться).

«Слабые. Давняя вражда».

Интригующе и бестолково.

«Расскажи,» — потребовал я, не как собеседник, а как судья, выносящий определение. Руны на моих руках излучали немой, но явный ультиматум: Говори, или ответ будет получен силой.

Сила, которую я в себе ощущал, требовала не просто объяснений, а полного, беспрекословного отчёта.

Зул’Вара, Шёпот Истоков, будто вздохнула в моём восприятии. Это не был звук, а течение времени, замедлившееся на миг, как поток перед порогом. И пошёл рассказ. Не словами. Образы, пробивающиеся сквозь связь, наложенные на моё собственное знание лора, но теперь окрашенные личной, древней болью той, кто была свидетелем.

Она показала мне сначала золото. Не металл — свет. Тёплый, влажный, сияющий свет тропического солнца, играющий на лагунах Островов Эха. Пляжи из белого песка, пальмы, склонённые к бирюзовой воде. И тролли. Моё племя. Чёрное Копьё. Они не были изгнанниками тогда. Они были хозяевами берега, сильными, уверенными. Их каноэ бороздили прибрежные воды, сети приносили обильный улов. Я видел — или Зул’Вара показывала мне через память воды — их ритуалы у кромки прибоя: шаманы в перьях и ракушках взывали к духам моря, к Лоа воды, и вода отвечала спокойной гладью, полными сетями, свежим дождём для посевов. Это была симфония. Племя и его духи‑покровители.

А потом пришли они.

Сначала как тень на дне. Не грозовая туча, а холодная, маслянистая тьма, подползающая с глубин. Наги.

Не горстка изгнанников, как позже в Азшаре. Это была полноценная армада слуг Иллидана, ведомая жестокой, древней волей. Их целью были не острова — им нужны были яйца драконов, мана, ресурсы. Но Чёрное Копьё стояло на пути.

Зул’Вара показала не эпическую битву, а серию коротких, ужасающих вспышек, как удары ножа в спину:

Первая кровь у Рифов Песни Ветра.

Флотилия тролльских каноэ, вышедшая на лов, была атакована из глубины. Не кораблями. Вздыбившейся стеной воды, которую подняли жрицы Азшары. Имена их стёрлись для меня, но не их сила: Элисса Мглистое Крыло, Изера Глубинный Шёпот. Их хоры пели заклинания приливов, и океан, друг троллей, обратился против них. Каноэ перевернулись и разбились о скалы, как скорлупки. Вода, которая должна была нести, утопила. Лоа воды заволновались, их гнев был направленным, но тролли восприняли это как предательство.

Осада деревни Прибрежного Шёпота.

Поселение на самом краю острова. Наги не штурмовали его. Они отравили источник. Не ядом в нашем понимании. Тухлым жиром китов, на который наложили гнилостные заклятья. Священный ручей, дававший жизнь деревне, за ночь превратился в зловонную, пузырящуюся жижу. Дети, пившие его, умирали в муках. Шаманы взывали к духу ручья, но слышали в ответ лишь… тишину. Вернее, не тишину. Змеиное шипение, наложенное поверх голоса Лоа магией нагских колдунов, чьи имена — Слизис и Вайш — стали впоследствии проклятиями. Тролли решили: дух воды отвернулся, насылая мор. Они в панике покинули деревню, оставив алтари.

Ночь Разорённых Алтарей.

Великий шторм, вызванный объединённой силой трёх жриц наг. Не просто буря. Целенаправленная волна, высотой с утёс, обрушившаяся на главное святилище Чёрного Копья на самом большом острове — Храм Морского Зова. Каменные изваяния Лоа, стоявшие века, были смыты в пучину. Ритуальные маски, тотемы, свитки — всё уничтожено. Физическая связь с прошлым, с накопленной мудростью, была разорвана. Потеряв место силы, шаманы стали глухи. Они стояли по колено в солёной воде среди обломков и не слышали ответа на свои молитвы. Лишь ледяное безмолвие.

Похищение в лунную ночь.

Зул’Вара показала лицо. Старого шамана, Золи’джина, его седые дреды переплетены с кораллами — знак особой близости к воде. Он проводил отчаянный обряд уцелевшего священного источника, пытаясь докричаться. Из тихой заводи, будто из самой тени, выскользнули щупальца из чернильной тьмы. Не физические, магические. Они обвили старца и утянули вглубь источника, который на миг стал бездонным колодцем. Его крик оборвался. Пропал без вести. Лучший посредник племени с духами воды был вырван из мира живых. После этого никто из шаманов не решался подходить к воде в одиночку.

Сорванный Великий Обряд Примирения.

Отчаявшись, оставшиеся шаманы и старейшины собрались на уединённом пляже, чтобы провести величайший ритуал — «Танец Возвращающихся Волн». Они принесли последние дары, зажгли костры из ароматических трав, начали тысяче строчные песнопения. Это была их последняя надежда восстановить связь. И в самый кульминационный момент, когда древние слова уже начали вибрировать в самой ткани мира, из прибоя вышли они. Не армия. Отряд наг‑диверсантов во главе с холоднокровной убийцей по имени Шифас Скользкая Чешуя. Они не стали вступать в бой. Они метнули в центр круга шаманов кристалл чёрного льда, выкованный в глубинах. Кристалл, поглощающий звук, магию, намерение. Ритуал был не просто прерван. Он был сорван, опозорен, обращён в прах. И с той ночи среди Чёрного Копья укрепилась вера: Лоа воды не просто молчит. Он отвернулся. Он враждебен. Ритуал нужно восстановить, но как, если сама попытка кажется кощунством?

Картина стала складываться в чудовищную мозаику. Это не была война в открытом поле. Это была систематическая, магическая диверсия. Наги били не по численности, а по самой основе идентичности племени — по их вере, по их связи с миром.

А потом, в самом отчаянии, когда Чёрное Копьё, загнанное вглубь островов, истребляемое болезнями от плохой воды и моральным разложением, было на грани исчезновения, появилась Орда.

Зул’Вара показала не портрет Тралла, а ощущение. Грохот барабанов, чуждый ритм, который врезался в привычную мелодию островов. И силу. Не магическую, а простую, грубую, человеческую (вернее, оркскую) силу. Корабли с красными парусами пристали к берегам. Орки под командованием молодого, но уже несущего в себе тяжесть судьбы вождя, пришли не как завоеватели. Они пришли потому, что тролли Сен’джина, дальние родственники, послали весть о беде. Тралл, с его врождённым чувством чести и пониманием, что сила Орды — в её разнообразии, увидел в Чёрном Копье не жалких дикарей, а потенциальных братьев по оружию. Союзников.

Битва при Затонувшем Утёсе, которую показал дух, была не красивой. Она была жестокой и решающей. Ордынские громилы в своих стальных доспехах сошлись с нагами на узкой косе. Магия наг встретилась не с шаманами воды (тех почти не осталось), а с яростью берсерков, с точными выстрелами троллей‑дротикометателей из племени Тёмного Копья (уже союзников Орды), с элементальной яростью шаманов орков, взывавших к духам предков и молниям. Тралл, с его легендарным молотом, стал живым щитом, вокруг которого сплотились остатки Чёрного Копья. Они выстояли. Они отбросили наг обратно в море.

Орда спасла физическое существование племени. Но рана, нанесённая душе, осталась.

Связь на миг ослабла, и я снова почувствовал прохладу воды на коже и испуганный взгляд Зарин’ды на берегу. Но голос Зул’Вары, теперь полный древней скорби, продолжил в моём разуме:

«Вот так и вышло, носитель порядка. Наги отравили не воду. Они отравили веру. Они сделали источник жизни — источником страха. Они превратили голос друга в шипение змеи. Чёрное Копьё выжило, но оно… искалечилось. Оно отрезало часть себя. Чтобы не чувствовать боли от предательства, которое было лишь иллюзией, мастерски созданной врагом».

Пауза.

«Твоя женщина… её Лоа. Это духи суши, духи предков, духи охоты. Сильные в своём роде. Но они — часть той же семьи. И когда они чувствуют рядом меня… или того хуже, ту Силу, что говорит через меня… они слышат эхо той войны. Эхо шипения змеи, которое заглушило голоса их водных братьев. Они чувствуют запах мёртвой воды из отравленных источников. Для них это не сила. Это призрак самой страшной травмы их народа. Это причина, по которой их магия неполна. Почему они лишены исцеляющего потока, защитной влаги, ярости шторма. Они воины, лишённые целой стихии. И сейчас они видят не меня. Они видят тень наги-колдуна, разрывающего их последнюю связь. Они бесятся от ужаса».

Рассказ закончился. Тишина в моём сознании была оглушительной. Это была не сказка. Это была диагностика вековой культурной и магической травмы. И я, со своей титанической сущностью, непреднамеренно потыкал пальцем в эту незаживающую рану.

У меня больше не было претензий к Зул’Варе. У меня было понимание. Глубокое, тяжёлое, обязывающее.

Я молчал несколько ударов сердца, чувствуя, как под ладонями бьётся удерживаемая мной сущность. Не сопротивляясь — ожидая.

Вода вокруг была натянута, как кожа барабана перед ударом.

— И что… — наконец спросил я, не повышая голоса. — Никто больше не пытался? За столько лет?

Ответ пришёл не сразу. Зул’Вара будто собирала себя по каплям, по течениям, по памяти.

«С тех пор Чёрное Копьё решило, что Лоа воды замолчали навсегда…»

Её слова не прозвучали обвинением. Это была констатация. Как холодное перечисление потерь после битвы.

«Вы стали бояться воды. Перестали строить храмы у берега — там, где дыхание волн смешивается с молитвой. Перестали учить детей песням дождя — коротким, простым напевам, которыми когда‑то звали нас из облаков.»

Я видел это вместе с ней: пустые берега, сгнившие сваи старых святилищ, заросшие илом каменные круги, где больше не звучал голос.

«Ваши маги… лучшие из вас. Целители, повелители приливов, хранители рек… лишились половины своей силы. Вы научились подчинять огонь. Вы укротили землю. Вы оседлали ветер. Но воду — нет.»

В этом месте течение вокруг меня дрогнуло, будто река сама испытывала горечь сказанного.

«Она стала для вас чужой.

Опасной.

Предательской.»

Я невольно подумал о Зарин’де, о том, как она выскочила из воды с глазами, полными ужаса. Не перед врагом. Перед стихией.

«И вот теперь вы стоите передо мной, — продолжала Зул’Вара, — чужие, напряжённые, с разорванными душами. С памятью о том, как вода вас предала… и без памяти о том, как она вас защищала.»

Хватка на сущности ощущалась иначе. Не как удержание врага, а как удержание кого‑то, кто долго падал и наконец за что‑то зацепился.

«А я… — её голос стал тише, глубже, — я всё ещё здесь.»

В этих словах не было пафоса. Только упрямство течения, которое не пересыхает, даже если его не видят.

«Я не ушла. Я не отвернулась. Я ждала.»

Слово «ждала» растянулось, словно эхо в подводной пещере.

«Все эти годы я ждала того, кто сможет разорвать змею.

Кто не станет кричать на воду, но и не склонится перед ней.

Кто сможет очистить источник — не кровью, а законом.

Кто восстановит ритуал не ради силы…, а ради правды.»

Я почувствовал, как внимание сущности сфокусировалось на мне, словно течение сузилось в одно русло.

«Ты, чужак, — не тролль.»

Не вопрос. Утверждение.

«Я вижу это. Твои руны — не наши. Они не поют, как поют символы Лоа. Они строги. Холодны. Старше даже памяти вод.»

Криптограммы Аман’Тула на моей коже едва заметно откликнулись, будто признавая сказанное.

«Но в них — порядок. А порядок… — здесь в её голосе впервые прозвучала надежда, осторожная, как первый дождь после засухи, — может вытеснить хаос. Даже змеиный.»

Вода вокруг перестала бурлить. Она текла ровно. Послушно.

«Ты подавил меня, — признала Зул’Вара. — Да. Но ты не враг.»

В этих словах было что‑то важнее оправдания.

«Я — пленница. Такая же, как и ваши Лоа. Такая же, как и ваша магия воды.»

Я медленно вдохнул, ощущая холод реки в лёгких, и понял: она говорит правду. Не потому, что хочет свободы. А потому, что больше не может молчать.

«Отпусти меня, носитель порядка, — её голос стал почти шёпотом. — И я расскажу тебе, где лежит Книга Волн.

Где спрятан последний чистый источник, не тронутый змеями.

Где можно восстановить то, что было украдено.

Не для власти. Не для войны.

А для того, чтобы вода снова стала домом.»

Течение замерло.

И теперь выбор был за мной.

Я отпустил её, но мои вопросы не иссякли. Теперь, когда прямая угроза миновала и между нами установился хрупкий диалог, надо было понять мотивы. Почему нападение? Почему такая ярость?

«А теперь объясни мне своё поведение, — мысленно направил я требование в ту точку в воде, где ощущалось её сфокусированное присутствие. — Почему ты напала на меня? Ты же видела, кто я. Или не видела?»

Ответ пришёл не сразу. Чувствовалось смущение, почти стыд, смешанный с остатками древнего страха.

«Я пыталась спрятать тебя, — донёсся до меня её „голос“, теперь более мягкий, похожий на шелест камыша. — Защитить от тех Лоа, чужих. Они… они всегда враждебны. К тем, кто не из племени. К тем, кто пахнет иначе».

Она говорила о Лоа Зарин’ды. Тех самых, что сейчас метались в панике на берегу.

«А ты — нет. Ты другой. Я могу говорить через тебя. Чувствовать. Могу… общаться. Впервые за столько лет кто-то услышал не шипение змеи, а мой вопрос. Ты можешь помочь. Вернуть утраченное.»

Её мысль дрогнула, наполнившись чем-то очень старым и одиноким. Она, дух реки, веками наблюдавшая, как её дети боятся её, наконец увидела кого-то, кто мог быть мостом. Не шаман, зашоренный страхом и традицией, а существо с иной, высшей магией, способное понять.

«Не могла рисковать. Испугалась».

И в этом признании был ключ ко всему. Она напала не из злобы. Она напала из паники. Увидела в моей связи с водой (через синий луч) возможность диалога, но тут же увидела и угрозу в лице чужих, враждебных Лоа, которые могли этот диалог разрушить, наказать её за попытку. Или наказать меня. Её первым порывом, древним, как инстинкт матери, было не атаковать, а… утащить. Схватить и утянуть на дно, в безопасную глубь, подальше от чужих глаз и враждебных духов. Спрятать свой шанс на спасение. Её «давление» и попытка удержать меня под водой были не попыткой убийства, а грубой, отчаянной попыткой защитить — и себя, и ту ниточку надежды, которую я представлял.

И только когда её попытка «спрятать» натолкнулась на непробиваемую стену титанического порядка, её страх сменился яростью загнанного в угол существа. А потом — смиренным признанием превосходства.

Я стоял, медленно осознавая эту сложную паутину мотивов. Она, древний дух, была так же напугана и травмирована, как и тролли. Только по-другому. Их страх заставил их отвернуться. Её страх заставил её наброситься.

«Ладно, — мысленно ответил я, и в моём „тоне“ не осталось угрозы, только констатация. — Страх — плохой советчик. И для духов тоже. Но теперь мы говорим. И у нас есть понимание. Больше не пытайся меня „прятать“. Поняла?»

Из воды донеслась волна тёплого, почти, что стыдливого согласия. «Поняла. Прости… носитель порядка».

«Зан’тер, — поправил я её. — Меня зовут Зан’тер.»

«Зан’тер, — повторила она, и имя странно зазвучало в потоке её сознания, словно новый камень, плавно лёгший на дно реки. — Я запомню».

Я кивнул, уже больше себе, чем ей, и медленно повернулся, чтобы выбраться на берег. К Зарин’де. К той, чьи Лоа были «враждебными чужаками» для Зул’Вары, и чьё доверие ко мне теперь висело на волоске. Предстоял самый сложный разговор за сегодня.

Глава 24

Я решил отвлечь Зарин’ду банальной физической нагрузкой — пусть ноги работают, а голова пока отдохнёт.

— Я же сказал, мы уходим, — бросил я, подхватывая сапоги, сумку и копьё одним движением. Не дожидаясь реакции, быстро зашагал к мосту .

Едва ступил на настил, послышались поспешные шаги за спиной. Зарин’да догнала — дыхание сбитое, но быстро восстановила. Мантия мокрая до колен, косички прилипли к плечам. Она не спросила «почему так быстро», не спросила «что это было». Просто шла рядом. Молча.

Мы перешли мост — толстые плахи настила чуть скрипели под ногами, река внизу бурлила уже спокойнее, но я знал: она всё ещё смотрит. Следит. Ждёт.

Я обулся и принялся одеваться..

— Что ты почувствовала там, в реке? — спросил я, не оборачиваясь, но достаточно громко, чтобы она услышала.

Зарин’да ответила не сразу. Шаги её стали чуть медленнее — будто она собирала слова.

— Злобу, — сказала наконец. — Ненависть. Страх. И ещё… утрату. Не знаю утрату чего, но это что-то очень важное, близкое. Как будто кто-то отнял у тебя сердце, а ты даже не понял, когда это произошло.

Голос её был ровным. Она не рефлексировала вслух, не засыпала вопросами, не дрожала — держала себя в руках, несмотря на недавний стресс. Тролльская выдержка?

Я шёл некоторое время молча, давая ей время. Пусть осознает. Впитает. Переварит. Пусть начнёт спокойно размышлять и задавать вопросы по существу.

Тропа после моста поднималась на пологий берег — жёлтая степь покрытая травой сильно напоминающей ковыль. Ветер с запада принёс запах сухой травы и далёкого дыма.

Я шагал по дороге, чувствуя, как горячий песок под ногами сменяется уже чуть более твёрдой, утоптанной землёй — Степи начинались. Зарин’да шла рядом — чуть ближе, чем обычно, будто после реки Строптивая ей всё ещё хотелось ощущать моё присутствие.

Мы молчали минут десять — только шаги, да редкий крик степной птицы. Потом я решился.

— Скажи, Зарин’да, — начал я спокойно, не глядя на неё, — почему ты не пользуешься магией воды?

Она напряглась мгновенно. Шаги сбились на долю секунды. Я почувствовал, как воздух между нами стал гуще.

Зарин’да прожгла меня негодующим взглядом — коротким, но острым, как клинок.

— Нельзя, — отрезала она. — Табу!

И кивнула так, что косички разлетелись, как плети.

Я не улыбнулся. Не стал подтрунивать. Просто продолжил идти — медленно, чтобы она успела за мной.

— Нельзя или не можешь? — спросил я, добавив в голос твёрдости, но без давления.

Она молчала. Долго. Потом ответила — тише, но всё ещё резко:

— Шаманы говорят, вода враждебна магии троллей.

Я остановился. Полностью. Повернулся к ней — медленно, чтобы она увидела лицо.

— Враждебна вода или Лоа воды? — это было существенное уточнение, и я смотрел ей прямо в глаза.

Зарин’да замерла. Губы приоткрылись — будто хотела возразить, но слова застряли.

— Вода… мёртвая, — сказала она наконец. — Там нет Лоа.

Ответ пришёл сразу, но уверенности в нём я не услышал. Глаза её дрогнули.

— И давно они так говорят?

— Сколько себя помню, — тихо ответила она. — Так было всегда.

Я чуть прищурился.

— Странно, правда? У всего есть Лоа. У огня — ягуар. У земли — кодо. У воздуха — птица. А тут целая стихия — и нету?

Этот вопрос, заданный с такой простой, почти детской логикой, попал точно в цель. Зарин’да замерла. Её лицо, ещё секунду назад напряжённое от негодования, теперь стало полем для замешательства. Она, похоже, никогда не задавалась этим вопросом. Запрет был настолько абсолютным, фундаментальным, что сама мысль усомниться в его основании казалась кощунственной. А теперь кощунство было озвучено вслух, да ещё с такой убийственной простотой.

Она молчала. Пальцы её невольно коснулись бусин на поясе — привычка, когда ищет ответ у духов.

— Как думаешь почему? — спросил я, уже мягче.

— Я… я не знаю, — призналась она наконец, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала не злость, а растерянность. — Это табу. Шаманы никогда не учат призывать Лоа воды.

— Так не учат, — мягко, но настойчиво парировал я, — или его нет?

Я видел, как этот последний вопрос, этот последний гвоздь в крышку гроба слепого догмата, вошёл в её сознание. Её глаза стали чуть шире, губы слегка приоткрылись. Она не нашлась, что ответить. Не потому что не знала ответа шаманов — а потому что мой вопрос заставил её усомниться в самом вопросе.

Я не стал давить дальше. Переборщить сейчас — значит вызвать обратную реакцию, заставить её инстинктивно защищать свои святыни. Я просто кивнул, как бы принимая её молчание за ответ, и снова повернулся к дороге.

— Понятно, — просто сказал я и зашагал дальше.

Я не торопил. Дал ей время. Пусть осознает. Пусть впитает. Пусть сама начнёт задавать вопросы по существу.

Дорога повела нас вверх по пологому склону, и вскоре показался аванпост Дальняя застава. Не крепость — скорее, укреплённая стоянка. Сторожевая вышка из грубых брёвен, у её подножия — низкое, приземистое укрытие, сложенное из камней и глины, с крышей из шкур и жердей и просторная хижина для маленького гарнизона.

Место, с которого контролировали и мост, и окрестные подходы. Практично и без изысков. По-оркски.

У входа, прислонившись к косяку и щурясь на солнце, стоял орк. Не молодой. Его кожа была в сетке старых, побелевших шрамов, а голова — идеально лысая, будто выбритая или от природы. Но компенсировал он это впечатляющей, густой чёрной бородой, аккуратно подстриженной в форме… лопаты. Да, именно так. Широкая, квадратная, будто вырубленная топором из чёрного дерева. Он курил короткую трубку, и дымок струился в неподвижном полуденном воздухе.

Я подошёл, оценивая его взглядом. Ветеран, Каргал Боевой Шрам. Не тот, кто любит лишние слова. Я поднял руку в традиционном оркском приветствии, кулаком к груди.

— Лок’тар, Каргал.

Он медленно вынул трубку изо рта, выпустил дым и осмотрел меня тем же оценивающим, чуть усталым взглядом. Его жёлтые глаза придирчиво скользнули по мне, зацепились за новые сапоги (в его взгляде мелькнуло одобрение), потом перешли на Зарин’ду, стоявшую позади. Он заметил её напряжённую осанку, но ничего не сказал. Вернул взгляд на меня.

— Лок’тар, — ответил он хриплым, прокуренным голосом.

Краткость — сестра его выживания. Я решил не тянуть и сразу обозначить причину нашего появления, чтобы не выглядеть подозрительными скитальцами.

— Идём в Перекрёсток с заданием от Таркрита, — сказал я ровно, без подобострастия, но и без вызова. Просто констатация факта.

Имя Таркрита, видимо, было здесь знакомо. В глазах Каргала что-то щёлкнуло, оценка сменилась на нейтрально-деловую.

— Аа, новобранцы, — произнёс он, кивнув. — Это хорошо. Орде всегда нужны крепкие руки.

Он помолчал, словно что-то вспоминая, затем ткнул трубкой в сторону дороги на Перекрёсток.

— Передай тогда от меня привет мяснику Загху. Рыжему, с перебитым ухом. Он обещал посылку отправить для трактирщицы Гришки в Оргримар. Так напомни ему, а то от него не дождёшься. У него всегда то нож тупой, то кости не те. — в его голосе прозвучала не злоба, а привычное, почти отеческое раздражение старого солдата на нерасторопного тыловика.

Это было не задание. Это была просьба по-свойски. Знак того, что он нас, в общем-то, принял. Свой передаёт привет своему. Простая человеческая… оркская логика.

— Передам, — кивнул я, принимая эту нехитрую миссию. — За Орду.

Каргал усмехнулся уголком рта, обнажив крепкий, немного пожелтевший клык.

— Сила в крови, брат.

Он снова сунул трубку в зубы, сделал глубокую затяжку и отступил в тень укрытия, его фигура слилась с темнотой проёма. Разговор был окончен. Ни проверки документов, ни лишних вопросов. Увидел решительных путников, услышал знакомое имя — пропустил. В этом была вся простота и эффективность оркской системы на границах: доверие к своим, пока не доказано обратное.

Я кивнул в сторону темноты, где он скрылся, и двинулся дальше по дороге, Зарин’да — следом. Мимо аванпоста, мимо молчаливой вышки. Контакт состоялся. Короткий, деловой, без сантиментов. И в нём была своя, странная успокаивающая нормальность после всей мистики и ужаса у реки. Мир продолжался. В нём были мосты, аванпосты, бородатые орки, забывчивые мясники и посылки для трактирщиц. В этом была своя прочная, земная правда.

Перекрёстка мы достигли к вечеру. Солнце, огромное и багровое, уже катилось к зубчатым скалам на западе, окрашивая пыль Дуротара в цвет ржавчины и крови. Сам Перекрёсток не был городом — это был военный лагерь, выросший до размеров большого поселения. Частоколы, вышки, кузни, дымящиеся кухни, рёв кодо в загоне и постоянный гул голосов. Запах — смесь жареного мяса, дыма, пота и навоза. После тишины степи это било по senses, но в этом гуле была живая, грубая энергия Орды.

Первым делом — доложиться. Конечно, Таркрит велел найти Гар’тока, но логика подсказывала: нужно узнать обстановку на месте. И кто лучше знает, что творится в округе, чем начальник охотничьих патрулей?

Я нашёл её у длинного прилавка, заваленного шкурами, когтями и прочими трофеями. Сергре Чёрный Шип. Орчиха. Не просто «женщина-орк» — боевая баба в самом что ни на есть оркском смысле. Широкая в кости, с мощными руками, покрытыми татуировками и шрамами. Лицо — некрасивое и прекрасное одновременно: резкие черты, пробитая бровь, коротко остриженные тёмные волосы. Она что-то живо обсуждала с молодым охотником, ткнув пальцем в растянутую шкуру равнинного долгонога.

Я подождал, пока тот не отбыл с поручением, и шагнул вперёд.

— Лок’тар, сестра.

Она медленно перевела на меня взгляд. Жёлтые глаза, острые, как у грифона, оценили меня с ног до головы, задержались на сапогах, на копье, на решительном выражении лица. Потом её взгляд скользнул к Зарин’де, которая стояла чуть поодаль, и вернулся ко мне. В этих глазах не было враждебности. Была привычная, усталая ирония. Очередной зелёный новобранец, полный энтузиазма и желания «сделать что-нибудь героическое».

— Лок’тар, братец, — процедила она, голос хриплый, как от долгой работы на ветру.

— Что актуально из заданий? Таркрит советовал обратиться к тебе. — спросил я прямо, без предисловий. — Долгоноги, жевры? — Я знал, что в таких местах вечно не хватает либо мяса, либо материалов для починки.

Сергре фыркнула, коротко и громко.

— Нет, этого добра хватает. Набили уже столько, что даже волки жиреть начали. — Она махнула рукой, отмахиваясь от моих предположений. — Иди к Тхорку. Он с недавних пор командует обороной Перекрёстка. Скажет, что делать. У него головная боль с гарпиями со снабжением и ещё чёрте чем.

Понятно. Охотничьи задания — для самых зелёных или для тех, кто хочет просто подзаработать. Меня, как имеющего рекомендацию от Таркрита, отправляли сразу к воякам, к тем, кто решает реальные проблемы.

— За Орду, — кивнул я, благодаря за информацию.

— Иди уже, братец, — отмахнулась она, уже поворачиваясь к следующему охотнику, который нёс окровавленную тушу долгонога. Её тон говорил: «Не задерживайся, дел полно».

Контакта не получилось, но нужную информацию я получил. Тхорк. Командир обороны. Значит, у нас будет боевое задание, связанное с непосредственной угрозой лагерю. Это даже лучше — быстрее вольёшься в систему, проявишь себя.

Я отступил от прилавка и задумался на секунду. Сейчас к Тхорку? Нет. Сначала нужно выполнить маленькое, но важное дело. Оно закрепит нас здесь не как безликих новичков, а как людей слова.

— Пойдём, — бросил я Зарин’де и повёл её не к казармам, а вглубь лагеря, к ряду приземистых строений, откуда тянуло знакомым, стойким запахом крови, дыма и специй. К мясным рядам.

Найти мясника Загху оказалось просто — он был единственным рыжим орком с перебитым ухом на всём рынке. Он с азартом рубил тушу кодо, общаясь с покупательницей-троллькой.

Я подождал своей очереди.

— Лок'тар, Загх. Весточка от Каргала с аванпоста у моста через Строптивую. Велел напомнить про посылку для трактирщицы Гришки в Оргриммар.

Мясник на мгновение замер с огромным топором в руке, потом лицо его озарилось смесью вины и досады.

— А, чёрт… Гришка… Да, да, помню! Спасибо, что напомнил, брат. Не захочешь, а забудешь тут в этой круговерти… Скажи Каргалу, что сегодня же отправлю с караваном!

— Я, мон, собираюсь слетать сегодня в столицу, могу передать.

— Вот спасибо брат, подойди чуть позже я всё упакую.

Я кивнул. Дело сделано. Теперь мы для Каргала — люди, на которых можно положиться. Маленькая ниточка в сеть связей.

Дальше я повёл Зарин’ду к другому краю лагеря, где стояли невысокие столбы с привязанными к ним тощими, но зоркими вивернами. Мастер полётов. Клетка с огромными летучими хищниками всегда привлекала внимание.

Я остановился и повернулся к Зарин’де. Вопрос назрел сам собой, и ответ на него мог стать для неё глотком воздуха после всего пережитого.

— Зарин’да, — сказал я, глядя на виверн, чистящих когти о столбы. — Хочу посетить Оргриммар. Хочешь со мной?

Эффект был мгновенным и поразительным. Вся её сдержанность, всё напряжение, вся тень от пережитого у реки — разом смыло. Её глаза, такие жёлтые и обычно сосредоточенные, округлились и загорелись. В них вспыхнул огонёк чистого, детского изумления и восторга. Оргриммар! Столица Орды! Легендарный город, вырубленный в скалах! Для тролльки из глухого племени, выросшей на отдалённых островах, это было как предложение полететь на луну.

Она не сказала «да». Она просто кивнула, так быстро и энергично, что её косички снова заплясали. Но даже этого было мало. Уголки её губ дёрнулись вверх в смущённой, счастливой улыбке, которую она тут же попыталась скрыть. Эмоции захлестнули её, говорили сами за себя ярче любых слов.

Я не стал улыбаться в ответ. Просто кивнул, принимая её молчаливое «ДА!» как данность.

— Тогда жди меня в таверне, — сказал я деловито. — Мне надо тут пробежаться по старым знакомым.

Если она и удивилась наличию у меня в Перекрёстке «старых знакомых» — ведь я должен был быть таким же новичком здесь, как и она, — то виду не подала. Кивнула ещё раз, уже более спокойно, но огонёк в глазах не гас. Она повернулась и пошла в сторону большого, шумного здания с вывеской в виде разбитого щита — местной таверны.

Я смотрел ей вслед. Хороший ход. Подарок. Отвлечение. И возможность для меня сделать то, что нужно, без лишних глаз. Потому что «старые знакомые» — это была лишь половина правды. Вторая половина заключалась в том, что мне нужно было найти здесь кое-что… или кого-то. И поговорить наедине.

Отправив Зарин’ду в таверну, я вновь не пошёл к Тхорку. Сначала нужно было решить другую, более личную задачу. Задача эта пахла формальдегидом, травами и ледяным дыханием могилы.

Мне нужен был аптекарь Хелбрим.

Единственный отрёкшийся во всём Перекрёстке, а может, и на всём Южном Золотом пути. Аптека — редкость для военного лагеря, но Хелбрим, судя по всему, был настолько хорош (и настолько безразличен к своему неживому статусу), что даже самые брезгливые орки терпели его присутствие. Он лечил раны, нейтрализовал яды, продавал снадобья от дизентерии — всё, что нужно для выживания в степи.

Но моя цель была не в лекарствах.

Мне нужно было выяснить, известно ли ему что-нибудь про Сказителей. Зьол’нир упоминал их в своих последних словах. Но лезть в Подгород, в самую пасть нежити, без разведки — очень самонадеянный поступок.

Отрёкшиеся, конечно, союзники Орды. По договору. Но нежить она и есть нежить. Их мотивы всегда двойственны. Их лояльность покупается выгодой и держится на страхе перед общим врагом — Плетью и, теперь уже, Альянсом. А шпионаж в пользу своей фракции? Это для них даже не грех, а нормальное состояние. Каждая информация — валюта. И аптекарь, торгующий зельями посреди оркского лагеря, был идеальным ухом и глазами для Темной Леди.

Потому я вполне обоснованно подозревал Хелбрима в шпионаже. Не в злом умысле против Орды. В его природе. Он мог быть бывшим человеком, эльфом, дворфом — не важно. Теперь он слуга Сильваны Ветрокрылой. А она… её фигура вызывала у меня глубочайшее уважение и такую же глубокую настороженность. Бывшая рейнджер-генерал, ставшая банши. Лидер нежити. Независимая, холодная, расчётливая и смертельно опасная союзница. Делать её врагом было бы глупо. Но и доверять слепо — самонадеянно.

Прежде чем искать с ней (или её подчинёнными) встречи, нужно было узнать больше. Не по лору, а про сегодняшние реалии. Какие ветры дуют в Подгороде? Что сейчас интересует Отрекшихся? И, главное, как подойти к теме Сказителей, не вызвав лишних вопросов?

Аптека Хелбрима нашлась на окраине лагеря, в полуразрушенной каменной постройке, оставшейся, видимо, от прежних хозяев этих земель. Над входом висела вывеска с символом реторты и черепа — юморок понятен всем расам. Воздух вокруг был прохладнее, и пахло не пылью и навозом, а камфорой, горькими травами и чем-то сладковато-гнилостным.

Я задержался на мгновение у входа, собираясь с мыслями. Мой план был прост: прикинуться заинтересованным в древних знаниях троллем-шаманом (что отчасти было правдой). Спросить о редких травах для сложных ритуалов, намекнуть, что ищу информацию в старых текстах, и посмотреть, не предложит ли он контакты «тех, кто разбирается в древних свитках». Если он шпион, он может счесть нужным доложить о «любопытном тролле». Если же он просто аптекарь — отмахнётся или посоветует что-то местное.

Я толкнул дверь. Колокольчик над ней звякнул невесёлым, глухим звуком.

Внутри было сумрачно и прохладно. Полки, заставленные банками, склянками, пучками сушёных растений. На столе — весы, ступки, пергаменты. И за этим столом стоял он.

Хелбрим. Отрёкшийся. Его кожа была цвета высохшей глины, туго обтягивающей кости. Волосы — редкие, седые пряди. Одежда — простой, но чистый кожаный фартук поверх походной робы. Он не гнил, не разлагался на глазах — это была именно сохранённая, законсервированная смерть. Его глаза, в которых тлели холодные огоньки, поднялись на меня. В них не было ни враждебности, ни дружелюбия. Только спокойный, аналитический интерес.

— Да? — его голос был похож на шелест сухих листьев, но членораздельным.

— За Орду, аптекарь, — сказал я, соблюдая формальности. — Слышал, ты лучший знаток трав и ядов в степи.

— Слышал верно, — ответил он, не отрицая. — Что нужно? Противоядие от укуса скорпида? Или, может, что посильнее?

Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась привычная схема: воин, значит, раны, яды, зелья ярости.

— Не совсем, — я сделал паузу, подбирая слова. — Мне нужны знания. О растениях, что росли не здесь, а… раньше. В других землях. И о том, как их использовали в ритуалах, которые ныне забыты.

Огоньки в его глазах вспыхнули чуть ярче. Интерес. Не к растениям, а к формулировке.

— Забытые ритуалы, — повторил он. — Шаман Чёрного Копья ищет утраченные знания. Необычно. Большинство предпочитает просто купить зелье и не вникать.

— Я не большинство, — парировал я. — Ищу не просто рецепт. Ищу понимание. Слышал, у Отрекшихся есть… хранители древних текстов. Сказители. Может, они могли бы помочь?

Я произнёс это как можно небрежнее, будто между делом, изучая банку с какими-то мерцающими спорами на полке.

Наступила тишина. Хелбрим не шевелился. Потом медленно положил перо, которым делал пометки на пергаменте.

— Сказители, — произнёс он. — Нет, таких нет. В Подгороде есть библиотекари. Но их знания… не для продажи. И не для каждого. Зачем они тебе, тролль? Твои Лоа разве не дают всех ответов?

Вопрос был провокационным. Испытанием.

— Лоа дают силу, — ответил я, глядя ему прямо в тлеющие глаза. — Но не всегда — причины. А я хочу понять причины. Корни вещей. Это помогает лучше применять силу.

Ещё одна пауза. Затем Хелбрим медленно кивнул.

— Разумная позиция. Библиотекари ценят любопытство. Но доступ к ним… контролируется. Я могу передать запрос. Без гарантий. Что именно ты хочешь узнать?

Вот он — момент истины. Слишком конкретный запрос вызовет подозрения. Слишком общий — игнорирование. — Взаимодействие стихий в древних обрядах очищения, — сказал я, выбрав тему, достаточно близкую к моей реальной проблеме (очищение источников, связь воды), но звучащую как абстрактное шаманское исследование. — Особенно — воды и земли. Есть ли записи о ритуалах до… Великого Разделения.

«Великое Разделение» — расплывчатый термин, который можно трактовать как угодно: до раскола на Орду и Альянс, до Потопа, до прихода Титанов. Пусть думает, что я погружён в какую-то свою, тролльскую мистику.

Хелбрим наблюдал за мной ещё несколько секунд, потом кивнул снова, уже более определённо.

— Передам. Приходи через два дня. Если будет ответ — узнаешь. Если нет… значит, твоё любопытство останется без удовлетворения. Плата за передачу запроса — пять золотых. Или эквивалент в редких алхимических компонентах.

Деловито. Без лишних эмоций. Идеально.

— Договорились, — я достал кошель (почти пустой) и отсчитал последние монеты. Инвестиция в информацию.

Повернулся, чтобы уйти, чувствуя его бездыханный, пристальный взгляд на своей спине. Контакт установлен. Теперь главное — выйти правильно, не испортив впечатления. Нужно говорить на его языке. Не на языке Орды, а на языке Подгорода.

Я задержался в дверях, уже повернувшись к выходу, и бросил через плечо, ровным, почти церемонным тоном:

— Через два дня. Да благословит тебя Тёмная Госпожа.

Фраза прозвучала в прохладной тишине аптеки чётко и осознанно. Я не просто повторял заученные слова. Я понимал их вес. Это было не пожелание удачи. Это было признание его лояльности, его фракционной принадлежности. Я, тролль Орды, обращался к нему не как к «союзнику по необходимости», а как к полноправному члену большой, пёстрой, а порой пугающей коалиции.

Хелбрим, до этого момента остававшийся совершенно неподвижной статуей из плоти и… чего-то ещё, слегка изменил позу. Он медленно, почти невесомо, кивнул. И в глубине его глаз, где тлели холодные магические огоньки, вспыхнула короткая искра. Не удивления. Скорее, переоценки. Оценка из категории «любопытный дикарь» сместилась куда-то ближе к «потенциально полезный контакт».

— И тебя, тролль, — его голос-шелест прозвучал в ответ, чуть менее отстранённо, чем в начале разговора.

Я вышел на залитую багрянцем заката улицу, оставив за собой мир консервированной смерти и древних знаний. Фраза сработала. Теперь он знал, что имеет дело не с оркским громилой или запуганным троллем-дикарем. А с тем, кто понимает правила игры. И знает, с кем и как надо здороваться, кто уважает его фракционную принадлежность. Это могло либо сделать меня интереснее в его глазах, либо опаснее. В любом случае — лучше, чем быть проигнорированным.

Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие тёплым, живым (пусть и пропахшим навозом) воздухом Степи, и направился к центру лагеря. К Тхорку. Пора было становиться полезным для Орды в более привычном, силовом ключе. А пока — пусть шестерёнки неживой бюрократии скрипят где-то в глубинах Подгорода, обрабатывая запрос о «древних ритуалах очищения».

Глава 25

После аптекаря, оставив за спиной прохладный запах смерти и трав, я сделал последнее дело в Перекрёстке. Получил у Загха посылку — тщательно упакованный свёрток, от которого вкусно пахло копчёным мясом, острыми специями и чёрт знает, чем ещё, что орки считают деликатесами. Трактирщица Гришка в Оргриммаре явно знала толк в деликатесах. Загх кивнул мне с молчаливым одобрением — долг возвращён, слово сдержано. Маленькая ниточка в сети связи взаимных услуг натянулась и закрепилась.

Забрал Зарин’ду из таверны, где она сидела, зачарованно наблюдая за игрой в кости между орком и тауреном, мы отправились к распорядителю полётов. Виверны, тощие, злые и прекрасные в своей хищной грации, нервно переступали на привязи у столбов. Запах был соответствующий.

Двадцать серебряных с носа — и вопрос был решён. Каждому — по виверне. Никаких «вдвоём на одной».

Моя виверна-ветрокрыл взмыла первой. Резкий рывок вверх, и кожистые крылья распахнулись, ловя горячий, сухой ветер Степей, словно паруса. В груди привычно сжалось от перегрузки, а потом — отпустило. Перекрёсток быстро пополз вниз: костры, хижины, загоны для кодо — всё уменьшалось, превращаясь сначала в игрушечное поселение, а затем и вовсе в россыпь точек на охристом полотне земли.

Я краем глаза видел, как чуть поодаль поднимается вторая виверна. Зарин’да держалась уверенно, но напряжённо — спина прямая, пальцы сжаты в гриву зверя. Полёт был для неё в новинку, и это чувствовалось.

Виверна-ветрокрыл. Не просто летающая ящерица — это была величественная хищница Калимдора. Их тело, покрытое короткой, песчаного цвета шерстью с тёмными полосами на боках, действительно напоминало льва — та же мощная грудная клетка, сильные, жилистые лапы, вооружённые когтями, способными разорвать кодо. Голова была больше кошачьей, с короткой мордой и блестящими чёрными клыками, торчащими из-под верхней губы. У неё была грива — не пышная, как у льва, а короткая, жёсткая, тёмная ость, идущая от затылка по всей спине до основания хвоста. Глаза — умные, жёлтые, с вертикальными зрачками, оценивающе осмотрели нас. Это была самка — у самцов грива и ость были ещё массивнее.

Передние конечности представляют собой перепончатые крылья, на изгибах которых расположены львиные лапы, пригодные и для полёта, и для бега.

И хвост. Длинный, гибкий, заканчивающийся не кисточкой, а скорпионьим, покрытым хитиновыми пластинами шипом, на кончике которого поблёскивала капля яда. Удар таким хвостом пробивал лёгкие доспехи, а яд парализовал на несколько долгих, смертельных минут. Это было её главное оружие в небе и на земле.

Виверны заключили союз с орками после битвы в горах Каменного Когтя, когда орки помогли им отбить атаку гарпий. С тех пор они часто выступают в качестве добровольных ездовых животных для рас Орды.

Мы пронеслись над фермой Глоь’дома — крошечные фигуры внизу задрали головы, провожая нас взглядами. Потом мелькнул постоялый двор Краннала Фисса, его крыша, знакомо выкрашенная тёмной смолой, быстро ушла назад.

Дальняя Застава показалась дальше на восток, суровая и угловатая, а затем под крылом блеснула лента реки Строптивой и горбатый мост, хорошо нам знакомый.

После заставы виверны летели вдоль русла, держась выше. Вода внизу казалась спокойной, почти безмятежной — если не знать, что под этой гладью могут скрываться весьма опасные крокодилы и как оказалось забытый Лоа.

Оргриммар вырос внезапно. Не из-за поворота, не из-за холма — он просто стал больше всего остального. Каменные стены, грубые, массивные, словно вросшие в землю, западные ворота, зияющие тёмным провалом, и вечный дым, поднимающийся над городом.

Мы влетели через западные ворота, пронеслись над Аллеей духов — там внизу копошились торговцы, шаманы, путники — и взяли курс на башню распорядителя полётов.

Укротитель Дорас встретил нас привычным, цепким взглядом. Жетоны перешли из рук в руки, виверны были переданы помощникам, и шум крыльев остался позади.

Мы уже собирались спускаться вниз, на Аллею силы, туда, где к самой скале притулилась таверна Гришки… Но я остановился.

Подвёл Зарин’ду к краю полётной башни.

Отсюда Оргриммар лежал перед нами как на ладони. Аллея силы тянулась внизу широкой каменной артерией, по которой текла жизнь города: орки, тролли, таурены, гоблины — шум, движение, крики, звон металла. Здание банка и аукционный дом. Каменные уступы, массивные балки, гигантские ворота, башни, костры. Всё было большим. Намеренно большим.

Зарин’да замерла.

Девушка, выросшая среди прибрежных хижин, в посёлке, где самым высоким зданием был двухэтажный дом торговцев, смотрела вниз широко раскрытыми глазами. Полёт всё ещё не отпустил её — в напряжённой позе, в дыхании, в том, как она чуть подалась вперёд, словно боялась упустить момент.

— Величественный… каменный. — выдохнула она почти неслышно.

Мы стояли на краю башни, и перед ней открывалась каменная панорама власти Орды. Шум, гул, звон металла — всё это было слишком громко, слишком масштабно, чтобы осмыслить. Она смотрела, впитывая, и я видел, как в её глазах смешивается детский восторг с почти животным страхом перед этой чужой, подавляющей силой. Ей нужен был якорь. Что-то, что переведет этот хаос ощущений в какую-то форму.

И почему-то в памяти всплыли строчки. Не здешние. Не эпические сказания орков или троллей. Что-то из другого времени, другого мира. Строки, рождённые не здесь, но удивительно точно ложащиеся на камень и образ Оргриммара, на дух его обитателей. Я не певец и не поэт. Но сейчас казалось уместным просто… произнести их. Голосом, негромким, но чётким, чтобы перекрыть гул снизу.

Я не смотрел на неё. Смотрел на город, на эти вырубленные в скале бастионы, и говорил, слегка растягивая слова, давая им упасть в пространство между нами и рёвом кузниц:

Башен каменных непокорность

На фоне скалистой гряды,

Наша душа и гордость:

Оргриммар — столица Орды.

Зарин’да вздрогнула, будто очнулась. Её взгляд оторвался от панорамы и устремился на меня, полный изумления. Это был не знакомый ритм шаманских заклинаний или боевых песен племени. Это была другая музыка слов. Чёткая, чеканная, с неожиданными для её уха ударениями и рифмами.

Я продолжил, уже чувствуя, как странные, чужие слова странным образом резонируют с тем, что вижу:

Есть негатив в молитвах,

Порою мы видим сны

Где погибают в битвах

Новые дети войны.

В её глазах промелькнуло понимание — не смысла каждого слова, а общей, тёмной тональности. Она сама была таким «новым ребёнком войны», чьи сны уже отравлены смертью Залазана и тенью потерянной сестры.

Кого беспокоит совесть,

Вокруг океан вражды.

К сердцу взывает доблесть

Мы — главная сила Орды.

«Совесть». «Доблесть». Слова, которые редко звучали в её мире напрямую. У троллей были «честь племени», «воля Лоа», «месть». А здесь было что-то более личное и в то же время всеобщее. Её брови слегка сдвинулись, она ловила непривычные эпитеты, речевые обороты, саму структуру.

И последнее четверостишие, самое простое и самое бескомпромиссное:

Отцов павших заменят дети,

Восполнив наши ряды.

На том и на этом свете

Мы — главная сила Орды.

Я замолчал. Шум Оргриммара снова заполнил собой всё. Но теперь он звучал иначе — не просто как грохот, а как подтверждение этих строк. Да, дети заменят отцов. Ряды восполнятся. На этом и на том свете. В этом была жестокая, железная правда их мира.

Я наконец посмотрел на Зарин’ду. Выражение её лица было бесценным. Первоначальный шок от полёта и города сменился другим, более тонким потрясением. Ей понравилось. Не просто слова. Ей понравилась сама форма. Ритм, которого она никогда не слышала. Патетика — этот возвышенный, героический пафос, который был так далёк от приземлённых, а иногда и циничных речей её сородичей. Это была не песня Лоа, не боевой клич. Это было посвящение. Словесный памятник. И он, её суровый, грубый покровитель, вдруг оказался способен на такое.

В её глазах читалось не просто одобрение. Читалось открытие. Открытие новой грани во мне и, возможно, нового способа чувствовать и понимать мир, в котором она теперь оказалась.

Она молчала ещё несколько секунд, переваривая, а потом просто кивнула. Один раз. Коротко, но очень выразительно. В этом кивке было: «Да. Это… да. Это про нас. Это про это место. Я поняла».

Я отвернулся, снова глядя на город. Стихи сделали своё дело. Связали её впечатление в единый образ. Дали ей точку опоры в этом каменном хаосе.

— Насмотрелась? — спросил я уже своим обычным, сухим тоном, стирая налёт поэтичности.

Она кивнула снова, уже увереннее.

— Тогда пошли. Гришка ждёт не дождётся своих гостинцев. И нам нужно найти ночлег.

Спустившись с полётной башни, мы пошли по Аллее силы — той самой, что пролегала между массивным зданием банка и шумным, всегда гудящим аукционным домом. Камень под ногами был тёплым, воздух густым от пыли, криков зазывал и запаха жареного мяса. Оргриммар жил, шумел и дышал полной грудью.

Таверна Гришки (вот ведь дали дамочке имечко) притулилась к скале, как старая боевая подруга — грубо, надёжно и без лишних украшений. Дверь была распахнута настежь, и ещё до того, как мы вошли, нас накрыло знакомой смесью: дым очага, кислый запах дешёвого пойла и орочий мат, которым можно было оглушить кроколиска.

За стойкой стояла орчиха. Не просто женщина-орк. Это была Гришка. Широкая в кости, с руками, которые легко могли бы переломить шею кодо. Её лицо, покрытое боевыми шрамами и татуировками клана, было искажено благородной яростью. Она за что-то крыла троих завсегдатаев: тролля Дойо’да (который виновато отводил взгляд), орка по имени Сарок (пытавшегося что-то лепетать в оправдание) и вечно пьянствующего гоблина Козиша, который, похоже, уже отключился и спал, положив голову на липкий стол.

Язык, который она использовала, был шедевром орочьего непечатного матерного. Это были не просто ругательства, а сложные конструкции, затрагивающие честь предков, умственные способности, род занятий и предполагаемое будущее в желудках кабанов всех троих провинившихся. Это было почти поэтично в своей нецензурности.

Я подождал, пока она сделает паузу, чтобы перевести дух, и шагнул вперёд.

— Лок’тар, Гришка. — Мой голос перекрыл остаточное эхо её гнева.

Она резко повернулась, её горящие глаза уставились на меня, оценивая, не очередной ли это недотепа пришёл пожаловаться на тушёнку.

— У меня гостинец из Перекрёстка, — продолжил я, не дожидаясь вопроса, и протянул ей свёрток, который нёс весь путь. — От Загха. Он просил передать это и напомнить о себе.

Гнев на её лице мгновенно сменился. Не на улыбку — орчихи так просто не улыбаются, — но на выражение живого, делового интереса. Она взяла свёрток, развернула уголок, принюхалась и удовлетворённо хмыкнула.

— А, так вот где этот оболтус запропастился! Спасибо, братец. Выручил. Загх хоть жив-здоров там? — Она убрала свёрток под стойку, её взгляд стал внимательнее.

— Жив. Здоров. Но вечно что-то забывает, — парировал я, цитируя Каргала.

— На него похоже, — фыркнула Гришка. — Какие новости из глубинки? Слышно чего? Вон, — она кивнула на завсегдатаев, — только и знают, что свою болтовню да трепотню обсуждать.

Я решил поделиться безобидной, но сочной новостью.

— В Колючем Холме праздник был. Мугр-Орн. Вчера.

Гришка насторожилась, как гончая, учуявшая дичь. Праздники — источник лучших слухов.

— Ну? И что? Банально объелись до зелёных соплей?

— Почти, — я позволил себе лёгкий намёк на улыбку. — Кабанов столько завалили, что на всех хватило. И даже выбрали почётного обжору.

В таверне воцарилась тишина. Даже пьяный гоблин Козиш, кажется, на секунду перестал храпеть. Взгляды всех присутствующих — Гришки, пристыженного Дойо’да, орка Сарока и ещё нескольких посетителей — уставились на меня.

Почётный обжора. Это был не просто титул. Это была легенда, предмет зависти и всеобщего обсуждения во всех тавернах от Стен Оргриммара до Прибамбасска. Кто удостоился? Какой герой смог удостоиться этого звания, чьё имя войдёт в историю наравне с победителями в схватках?

— И… кого назначили? — Гришка произнесла это с такой напряжённой интригой, будто от ответа зависела судьба войны.

Я почувствовал, как Зарин’да рядом со мной слегка подалась вперёд, её губы уже готовы были выдать: «Да это же он!». Я едва заметным, но железным жестом остановил её — резкое движение пальцев вниз. Молчи.

Я сделал вид, что задумался, потирая подбородок.

— Да какого-то тролля проезжего. Он там одну ночь был и ушёл утром. Имя… не запомнил. Кажется, Зан… Зан-что-то. В общем, не местный.

На лицах слушателей отразилось разочарование, смешанное с новым любопытством. Загадочный незнакомец! Ещё интереснее!

Гришка щёлкнула пальцами — звук, похожий на удар двух камней.

— Мораг! — крикнула она вглубь таверны, и оттуда вынырнул другой орк, в заляпанном жиром фартуке. — Беги на полётную башню, к Дорасу! Расспроси там прилетающий народ из Колючего Холма! Узнай всё про этого тролля‑обжору: кто он, откуда, сколько слопал — и какими подвигами козырял потом!

Кабатчик Мораг, не задавая лишних вопросов, кивнул и сломя голову выбежал из таверны.

Гришка проводила его взглядом, потом шумно выдохнула, будто только что пропустила решающий матч любимой команды и теперь отчаянно хотела узнать счёт.

— Надо же… — протянула она, качая головой. — Почётного обжору выбрали.

В её голосе было всё сразу: удивление, лёгкая зависть и искренний интерес. А в таверне снова зашумели голоса — Оргриммар не умел долго молчать.

Она вновь вздохнула, затем снова перевела взгляд на меня, уже оценивающе.

— Ну, раз доставил гостинец и новость — выпить надо. Морага нет, придётся самой. Что будете?

Логика подсказывала отказаться. Мы были на мели, а столичные цены, пусть и в такой импозантной, но всё же столичной таверне с разбитым щитом, должны кусаться. Я уже открыл рот, чтобы вежливо отклонить, сославшись на усталость с дороги и оставшиеся в городе дела.

Но орчиха, видимо, находясь под впечатлением от истории с почётным обжорой и довольная доставкой гостинцев, отрезала первой, махнув мощной рукой:

— За счёт заведения.

Тон не допускал возражений. Это была не просьба, а милость хозяйки. Отказаться — значило проявить неуважение или глупость. Я закрыл рот и кивнул, принимая дар. Хорошо. Социальный капитал приносит дивиденды.

— Спасибо, мон. Мне ром. Девушке — «шёпот песков».

Последние слова повисли в воздухе. Шум таверны не стих, но Гришка замерла на полпути к полкам с бутылками. Она медленно повернулась, и в её глазах читалось неподдельное, даже комическое удивление. Её брови поползли вверх. — Ха! «Шёпот песков»? — переспросила она, растягивая слова. — Да ты, я смотрю, парень бывалый. Прямо гурман. Это ж не каждый столичный тролль знает, а уж с глухого острова...

Она была права. «Шёпот песков» — не местный дуротарский напиток. Это была диковинка. Слабоалкогольный газированный напиток, который делали где-то на юге, в Танарисе, из сока кактусов особого сорта, что росли только на засоленных барханах. Его рецепт держали в секрете странствующие торговцы-гоблины.

Но главная фишка была в газации. Его не насыщали углекислотой магией или брожением. Нет. Секрет был в особом «поющем камне» — пористом минерале из глубин, который, если его правильно обработать и раскрошить, при контакте с жидкостью начинал тихо «петь», выделяя мельчайшие пузырьки некоего инертного газа. Этот процесс назывался «каменным дыханием». Напиток получался лёгким, с едва уловимым солоноватым привкусом и приятным, щекочущим язычок игристым эффектом. Он не пьянил, а скорее бодрил, и был дорогим из-за сложности доставки тех самых «поющих камней».

Гришка, всё ещё качая головой, полезла под стойку и достала оттуда не бутылку, а странный глиняный кувшин с узким горлышком, запечатанный восковой пробкой. Видимо, держала про запас для особых гостей или для поднятия собственного настроения.

— Ром тебе обычный, оркский, без выкрутасов, — сказала она, ставя передо мной грубую тяжёлую кружку с тёмно-янтарной жидкостью, пахнущую тростником, дымом и дальними морями. — А для леди… Сейчас.

Она аккуратно, с почти что материнской нежностью, откупорила кувшин. Раздалось тихое, долгое «псссшс-вздох», как будто сам кувшин облегчённо вздохнул после долгого пути. Она налила в высокий, относительно чистый бокал из матового стекла жидкость цвета светлого песка. В ней сразу же начали подниматься со дна цепочки мельчайших, искрящихся пузырьков.

Она поставила бокал перед Зарин’дой, которая смотрела на него с тем же изумлением, с каким до этого смотрела на город.

— На, пробуй, девочка. Твой… спутник знает толк в изысках.

Я взял свою кружку, кивнул Гришке в знак благодарности и сделал глоток. Ром был дешёвым, жгучим и честным своим послевкусием. То, что нужно. А потом наблюдал за Зарин’дой.

Она осторожно, как бы боясь сделать что-то не так, взяла бокал. Поднесла к носу, понюхала. Её нос сморщился от незнакомого, сладковато-солоноватого аромата. Затем она сделала маленький, робкий глоток.

Её глаза снова округлились. Но на этот раз не от страха или удивления, а от восторга. Пузырьки щекотали нёбо и язык, вкус был совершенно новым, непонятным, но приятным. Она проглотила, подождала, ощущая лёгкое, прохладное послевкусие, и неуверенно улыбнулась, глядя то на бокал, то на меня.

— Он… щекочет, так тихонечко, — удивлённо сказала она. — И прохладный.

— Вот потому и «шёпот», — довольно кивнула Гришка. — Не орёт, не дерёт горло как дешёвое пойло. А говорит тихо — шепчет.

В этом простом моменте — заказе необычного напитка — я снова, ненадолго, перестал быть для Зарин’ды просто суровым воином или пугающим носителем непонятной силы. Я стал тем, кто знает какие-то странные, изящные вещи в этом грубом мире. Тем, кто может удивить.

Гришка, наблюдая за реакцией Зарин’ды, хмыкнула с одобрением.

— Ну что, братец, — сказала она, обтирая стойку тряпкой. — Раз уж ты, кровь-и-пепел, такой знаток, может, и нас просветишь? Откуда у степного тролля такие манеры?

Я сделал ещё глоток рома, ощущая, как тепло растекается по груди, и на мгновение позволил себе расслабиться. Каменные стены таверны, гул голосов, запахи — всё сложилось в редкое чувство правильного места и правильного момента.

Глава 26

Таверна «Сломанный щит» не просто гудела — она трещала по швам. Казалось, сама скала, в которую была врублена таверна, стонала под напором голосов, смеха, лязга кружек и топота тяжёлых сапог. Народ набился, как сельди в бочке. Дым от трубок, очага и просто плохо горящих факелов стоял не просто столбом — коромыслом, густым, сизым и едким, цепляющимся за одежду и вызывая першение в горле.

Я окинул взглядом эту кипящую массу. Кого тут только не было. Ордынские громилы в потёртых доспехах хрипло пели боевые песни, хлопая друг друга по спинам с такой силой, что столы вздрагивали. Тролли-охотники, уставшие и просоленные потом, с жадностью поглощали похлёбку и обменивались новостями поминая Лоа. Группа тауренов в углу, похожих на каменные глыбы, степенно обсуждали что-то, их низкие голоса гудели, как далёкий гром. Даже пару отрешённо мрачных отрёкшихся можно было разглядеть в самом тёмном углу — они не пили, просто сидели, впитывая шум и запах жизни, которой были лишены. И, конечно, вездесущие гоблины-торговцы, ловко лавируя между ног, пытались впарить «уникальные товары по случаю».

Гришка за стойкой была похожа на полководца в час решающей битвы. На её лице было выражение сосредоточенного, хищного веселья. Она предвкушала невиданную выручку. Глаза её сверкали, как полновесные золотые монеты. Одной рукой она наливала, другой — сгребала в бочонок под стойкой серебро и медь, звон которой тонул в общем гуле.

— Мораг! — рявкнула она, но тот уже был в пути. Она махнула рукой в сторону двери. — Беги к Шан’ти (торговке экзотическими фруктами из Тернистой долины), пусть тащит свои гнилые бананы и ананасы! И к Олвии(торговке мясом). Скажи, мясо нужно, много мяса! Не то, что вчерашнее, а свежее, с кровью!

Мораг, уже понявший, что сегодня его ждёт марафон закупок, лишь кивнул и юркнул в толпу, прокладывая путь локтями к выходу.

А запасы в таверне таяли на глазах. Бочки с оркским портером, которые ещё час назад стояли полные, теперь печально показывали дно. Кувшины с вином из Тернистой долины опустели. Даже мой простой ром, казалось, испарялся из бутылок. Алкогольные запасы усыхали, словно лужа под палящим солнцем Дуротара — быстро, безвозвратно и с гомоном всеобщего одобрения.

Гришка сияла как кузнечный горн перед ковкой. Для хозяйки таверны такой вечер был сродни празднику победы. Она гоняла своего трактирщика между стойкой, кухней и залом, раздавая приказы, подзатыльники и кружки с одинаковой скоростью.

Виной всей этой внезапной, безумной кутерьмы, конечно же, был ваш покорный слуга. Совершенно ненамеренно.

Когда Гришка отправила Морага на полётную башню к Дорасу выяснять про «тролля-обжору», она и не подозревала, какую бочку с порохом открывает. По чудовищному, ироничному стечению обстоятельств, кабатчик Мораг столкнулся на башне не с кем-нибудь, а с Оргнилом Душегрызом. Старым, видавшим виды орком-ветераном, который как раз прибыл из Колючего Холма с докладом для командования — о том, что кентавры племени Колкар стали назойливее осенних мух, постоянно нападая на поселения Орды в Дуротаре.

И вот, я уже допил свой ром и собрался устроить для Зарин’ды незабываемую экскурсию по вечернему Оргриммару (подальше от этого дымного ада), от самого входа раздался рёв. Не просто крик, а восторженно-довольный ор, сотрясший даже густой табачный дым.

— Зан’тер, дружище! Вот так встреча, кровь-и-пепел!

Все, кто был у входа, замерли. Я медленно обернулся. В дверном проёме, залитый светом уличных факелов, стоял тот самый Оргнил. Его лицо, изборождённое шрамами, светилось неподдельной, ошалелой от радости ухмылкой. Он шагнул внутрь, не обращая внимания на толпу, и устремился прямо к нашему столу.

Ткнул толстым пальцем в меня, а затем, обернувшись к следовавшему за ним с выпученными глазами Морагу, прогремел на всю таверну:

— Это же он и есть Почётный обжора! Тот самый! Из Колючего Холма!

И, прищурившись, добавил, уже указывая на Зарин’ду:

— Вон и троллька его с ним!

На пару секунд в таверне воцарилась мёртвая тишина. Даже пьяный гоблин перестал храпеть.

Потом тишину разорвал гул, который быстро перерос в рёв, смех и оглушительные вопли. Взгляды всех присутствующих, от последнего подмастерья кузнеца до мрачного отрекшегося в углу, устремились на меня. В них читалось всё: дикое любопытство, уважение, зависть, недоверие.

А потом — ба-бах.

— Почётный обжора?!

— Тот самый?!

— Из Колючего Холма?!

— Да ладно, врёт!

— А ну, дай глянуть!

— Кровь предков, так это ж он!

— Слышь, тролль, правда, что ты целого кодо один сожрал?

— Дружище, дай лапу пожать!

Волна шума накрыла зал. Кружки застучали по столам, кто-то захохотал, кто-то уже требовал «этому троллю ещё налить», кто-то спорил о том, сколько он мог съесть, а Гришка, замерев за стойкой, медленно, очень медленно повернула голову в мою сторону.

Наши взгляды встретились.

В её глазах было всё сразу: осознание, злорадство, предпринимательский восторг и холодный, расчётливый блеск трактирщика, который только что понял, что сегодня заработает втрое больше, чем рассчитывал.

А дальше новость пошла гулять по Оргриммару как степной пожар подхваченный ветром.

Из таверны — к полётной башне. От башни — в казармы. Из казарм — на Аллею Чести и дальше, по цепочке, от костра к костру, от кружки к кружке.

— В «Сломанном щите» сидит Почётный обжора!

— Тот самый, с праздника Мугр-Орн!

— Говорят, ел как кодо и выжил!

— С тролльской шаманкой, кстати!

Я медленно выдохнул и посмотрел на Зарин’ду. Она стояла рядом, чуть напряжённая, с тем особым выражением лица, какое бывает у человека, внезапно оказавшегося в эпицентре легенды, к которой он отношения не планировал.

— Похоже, — философски заметил я тихо, — экскурсия отменяется.

Где-то за спиной Оргнил уже орал:

— Эй, Гришка! Наливай! Сегодня пьём за сытость! За Орду! И за этого тролля, чтоб ему икалось, кровь-и-пепел!

И Оргриммар, огромный, каменный, грубый, живой, с готовностью подхватил этот тост.

В какой-то момент Гришка, уже разогретая гульбищем, деньгами и собственным азартом, с торжественным видом нырнула под стойку. Там что-то звякнуло, глухо стукнуло о дерево, и через секунду она выпрямилась, держа в руках предмет, который я узнал мгновенно. Ожерелье Почётного обжоры.

Точно такое же, как в Колючем Холме. Такие же массивные кабаньи клыки, потемневшие от времени и жира, такие же грубые кожаные ремни, те же насечки с именами — следами памяти, вырезанными не ради красоты, а ради того, чтобы не забыть, кто и за что был сыт.

Гришка подняла ожерелье над головой, дав свету факелов и жару очага сыграть на отполированных клыках.

— А ну, тихо, вы! — рявкнула она так, что даже самые голосистые притихли. — Смотрите, братья! Ожерелье Почётного Обжоры!

Таверна взорвалась восторгом. Кто-то засвистел, кто-то ударил кулаком по столу, кто-то полез ближе, вытягивая шею. Для Орды такие вещи — не украшения. Это знаки. Маркеры выживания. Напоминание о временах, когда еда решала больше, чем клинок.

Гришка с явным удовольствием водрузила ожерелье на гвоздь над стойкой, прямо на всеобщее обозрение. Оно повисло там тяжело, внушительно, как немой свидетель того, что сегодня здесь пируют не просто так.

Новое оживление прокатилось по залу, будто в костёр подбросили свежие поленья. Заказы посыпались с удвоенной силой, кружки снова наполнились, а кто-то уже начал спорить, «настоящие ли клыки» и «сколько какой обжора вообще может сожрать».

Но сегодня это была не церемония Мугр-Орн, это была просто попойка по поводу. И этим поводом был я.

Поэтому, никто не называл имён предшественников, никто не читал насечки на клыках. Никто не выкрикивал: «А помнишь Гром’гора из клана Громового Молота?» или «А вот тот клык — от старого тролля Зул’джина!». И не потому, что не уважали — просто здесь и сейчас это было не нужно. В Оргриммаре сегодня память ожила иначе. Сегодня пили за живого. За того, кто сидел среди них, ел, пил и смеялся вместе со всеми.

А ожерелье… оно было материальным доказательством легенды. И от этого почему-то становилось немного не по себе. Оно делало историю осязаемой.

Любой праздник, достигший такой точки кипения, имеет два классических исхода: либо всё заканчивается всеобщей дракой, либо перетекает в песни, танцы и возвышенные речи. К удивлению, в «Сломанном щите» побоища удалось избежать.

Нет, конечно, тут не было ни Тралла, погружённого в государственные дела, ни седого Вол’джина. Но появились те, чьи имена гремели в казармах и на плацах не меньше. В дверь, оттесняя собой шум, вошли двое.

Первым был Эитриг.

Старый орк, чья зелёная кожа казалась не просто кожей, а памятником, высеченным временем и войнами. Каждая морщина на его лице была глубокой трещиной, каждый шрам — не просто отметина, а целая история, застывшая на плоти. Его волосы, собранные в жёсткий хвост, и густая борода отливали чистым, ледяным серебром. Но в этой седине не было и намёка на слабость — только тяжёлая, непоколебимая мудрость и суровая честь. Его фигура, широкая в плечах и крепкая, говорила о воине, которого годы не согнули, а лишь уплотнили, как хорошее дерево. Его взгляд, когда он окинул им таверну, был твёрд и спокоен, как камень устья реки. В этих старых глазах чувствовалась тихая сила того, кто видел падение Старой Орды, одержимой демонами, и рождение новой — той, что стоит сейчас на этих скалах.

А рядом с ним, как острый клинок рядом с надёжным щитом, стоял Назгрел.

Молодой орк. Очень молодой для своего, вероятно, уже немалого чина. Его лицо было суровым, высеченным из гранита решимости, а в глазах горел тот самый воинственный блеск, который не гаснет ни в бою, ни в пиру. Его тело казалось выточенным из стали — высокий рост, каждый мускул отчеканен тренировками и сражениями, каждое движение быстрое, экономное и уверенное. Он носил боевые доспехи, на которых красовались символы клана Северных Волков, и держался с прямой, негнущейся выправкой командира, привыкшего, чтобы его слова были законом. В его облике не было ни капли усталости, только горячая, кипящая энергия и решимость. Он смотрел на шумную таверну остро, оценивающе, будто сканируя поле будущей битвы, и в этом взгляде читалась горячая кровь воина нового поколения, того, кому уже доверили судьбу Орды и кто был полон желания эту судьбу оправдать.

За ними, словно тени из прошлого и будущего, вошли несколько прославленных ветеранов. А с ними — Военный глашатай Горлач, высокий орк с повадками как у матёрого медведя.

Их появление не было случайным. Слух о «Почётном обжоре» долетел и до казарм. Им стало любопытно.

Присутствие этих людей, овеянных славой прошедших битв, подействовало на толпу, как ушат ледяной воды. Не в смысле, что веселье умерло. Нет. Оно преобразилось. Грубый хохот и пьяные выкрики сменились более сдержанным, но не менее горячим гулом. Разговоры о выпивке и байках охотах стихли сами собой.

Потому что логика была железной: если перед тобой стоят те, кто выстоял у Чёрной горы, бился на полях Арати или рубился с Плетью в Лордероне, то и говорить нужно о чём-то достойном. О чём-то, что они поймут и оценят.

И общий разговор, будто по негласному приказу, перетёк на тему войны.

Это начал сам Эитриг. Его низкий, хриплый голос, похожий на скрип старого дерева, легко перекрыл шум. Он глянул на висящее ожерелье и произнёс, обращаясь, казалось, к самому себе: — Клыки... Помню, у вождя клана Чёрной Горы такие же на плаще были. Только те кровью врагов были полированы.

И понеслось. Это была уже не попойка, а стихийный слёт ветеранов.

Молодой Назгрел слушал, почти не мигая, впитывая каждое слово стариков, но временами вставлял свои реплики — точные, жёсткие, о новых тактиках кентавров или об устройстве гарнизонов на границах. Великие битвы и просто стычки оживали в словах. Рассказы о Чёрной горе, о битвах в Азшаре, о стычках с людьми у Перекрёстка. Глашатай Горлач лишь изредка вставлял своё веское слово, уточняя дату или название места, как живая, ходячая летопись.

Атмосфера стала другой. Тяжёлой, как хорошая сталь, и горькой, как дым после боя. Я сидел, слушая. Моя роль «обжоры» вдруг стала детской игрушкой, забытой в углу. Эти люди говорили о цене, заплаченной за каждый клочок земли под их ногами.

Зарин’да затихла, впитывая истории. А я поймал на себе взгляд Эитрига. Старый орк смотрел на меня не с насмешкой, а с холодным, аналитическим интересом. Он оценивал, как этот «герой пира» ведёт себя в кругу настоящих воинов. А Назгрел бросил на меня короткий, цепкий взгляд — взгляд человека, который ищет потенциальных бойцов для своих будущих кампаний.

Гришка стояла за стойкой, и на её лице была не ухмылка, а тихое, уважительное внимание. Её таверна в этот миг стала чем-то большим. Она стала мостом — между прошлым и будущим, между славой пира и славой битвы.

И я понял, что проверка только начинается. Теперь говорили они. Скоро очередь спрашивать может дойти и до меня.

Их появление не было случайным, им стало любопытно, что за персонаж всколыхнул город.

Виной ли был выпитый ром, крепкий и выдержанный, или давившая на плечи аура живых легенд, чьи шрамы и молчаливая мощь наполняли таверну плотнее дыма… Но что-то внутри дрогнуло. Захотелось произвести впечатление. И на подгулявшую орду, а на них. На Эитрига с его каменным спокойствием и на Назгрела с его стальным взглядом.

Я поднялся со скамьи, почувствовав, как взгляды многих проследили за мной. Прошёл сквозь гул разговоров к углу, где сидела кучка музыкантов. Не барды с лютнями, а суровые ордынские ритм-боевики. Их инструменты были просты и функциональны, как топор: несколько барабанов разных размеров, пара гонгов — один из тёмной бронзы, другой из грубого, полированного железа, и два орка с длинными, изогнутыми дудками, сделанными из полых рогов каких-то калимдорских исполинов.

Я мысленно вздохнул. Надо будет как-нибудь озаботиться внедрением в культуру Орды что-нибудь из струнных. Хотя бы простейшую домру или что-то вроде того. Мелодии кочевых народов Земли могли бы прижиться здесь, в степях Дуротара. Но сейчас — только ритм. Только ударная мощь.

— Лок’тар, — кивнул я, привлекая их внимание. Музыканты, потные и сосредоточенные, оторвались от своих кружек. — Подыграете?

Они переглянулись. Самый старший, с барабаном побольше, оценивающе меня оглядел, от моих новых сапог до решительного выражения лица. — Подыграть можно. А что играть-то будем, Обжора? — спросил он, голос хриплый от постоянного напряжения голосовых связок в шуме.

Я не ответил. Вместо этого я начал хлопать в ладоши. Не беспорядочно. Я выстукивал чёткий, сложный, синкопированный ритм. Нечто среднее между боевым барабанным боем и ритмическим рисунком, который слышал когда-то в другом мире — что-то живое, цепляющее, с неожиданными акцентами.

Музыканты замерли на секунду, прислушиваясь. Их лица, сменили выражение, стали сосредоточенными. Они были опытные. Они слышали не просто хлопки. Они слышали структуру, призыв.

Старший барабанщик первым откликнулся. Его мощные ладони опустились на кожу большого барабана, и глухой, фундаментальный бум влился в мой ритм, став его основой, его сердцем. Второй барабанщик тут же подхватил, выбивая дробь поменьше, заполняя промежутки, добавляя фактуры.

Затем вступили гонги. Бронзовый запел высоким, вибрирующим звоном, расставляя акценты, а железный отвечал ему низким, гулким, почти зловещим ударом, похожим на удар меча о щит.

И наконец, дудки. Музыканты вложили в них всю силу лёгких. Звук получился не мелодичным в привычном смысле, а пронзительным, зовущим, похожим на боевой рог, но гибким и подчиняющимся ритму. Они не играли мелодию — они выпевали её голосом своих инструментов, вплетая в общее звуковое полотно.

Они сходу уловили, что от них требуется. Не просто аккомпанемент, а единый, дышащий организм звука. Мой ритм, заданный хлопками, был лишь семенем. Они же взрастили из него мощное, растущее на глазах дерево — сложное, дикое, абсолютно ордынское по духу, но с незнакомым, свежим узором ветвей.

Звук заполнил таверну, на миг подавив даже гул голосов. Все обернулись. Даже Эитриг перестал говорить и повернул голову в нашу сторону. Его каменное лицо не выражало эмоций, но в глазах промелькнула искра интереса. Назгрел откинулся на спинку скамьи, его воинственный взгляд теперь был прикован ко мне и к музыкантам, оценивая и этот неожиданный навык.

Я перестал хлопать, позволив музыкантам вести партию. Они, увлечённые, уже импровизировали, чувствуя энергию толпы. Ритм был живым, пульсирующим, зовущим то к битве, то к танцу.

Я стоял среди них оставаясь частью зародившегося звука. Впечатление было произведено. Я показал, что могу быть не только Почётным обжорой, но и музыкантом. Даже в таком малом — в умении задать ритм, который поймут эти грубые, талантливые люди со своими рогами и барабанами.

И теперь, под этот нарастающий, захватывающий гул, все ждали, что я буду делать дальше.

Ритм, рождённый моими хлопками и подхваченный музыкантами, набрал силу. Он уже не просто звучал — он владел пространством таверны. Гул голосов стих, уступив место этому живому, дышащему чудовищу из звука. Глубокий бум большого барабана бился, как сердце великана, малый барабан отбивал дробную, нервную чечётку, гонги звенели и гудели, создавая металлический ореол, а дудки выли и звали, как ветер в ущелье.

Звуку нужны слова. Плоть на костяк. Жёсткое, чеканное, как удар топора по льду. Героическая баллада, вывернутая наизнанку. Трэш-метал в чистом виде, ещё до появления самого слова.

Я сделал шаг вперёд, на небольшое свободное пространство перед музыкантами. Не запел. Я произнёс. Голосом, напряжённым и резким, врезающимся в ритм, как клинок в щель доспехов. Первая строчка вырвалась ударом, синхронным с глухим ударом бронзового гонга:

Укрыто плечо доспехом стальным...

Барабаны ответили дробью, изображая лязг железа. Я продолжал, глядя поверх голов на Эитрига и Назгрела, обращаясь к ним и ко всем, кто помнил этот «край снегов».

Звериный оскал на врагов!

Дудки взвизгнули, изображая тот самый боевой рёв. Ритм стал жёстче, маршеобразнее.

Во славу Орды мы дозором стоим...

У самого края снегов!

Последнюю строчку я и музыканты выдали унисонно — мой голос и мощный, протяжный удар по всем инструментам сразу. Воздух затрепетал.

Музыканты, поняв, что это не просто песня, а боевая речитация, стали подыгрывать ещё яростнее. Железный гонг теперь отбивал каждую вторую строчку, как набат. Я не давал пауз, переходя к следующему куплету, мой голос стал ниже, повествовательнее, но от этого лишь зловещее:

Друиды-медведи как горы сильны...

(Барабаны изобразили тяжёлый топот)

У Альянса добавится вдов!

(Резкий, пронзительный звук дудки, словно крик)

Во славу Орды мы дозором стоим...

У самого края снегов!

Я видел, как у многих в зале — у тех, кто постарше — изменились лица. Они узнали. Узнали не просто тему, а место. Этот «край снегов» для них не абстракция. Это Альтеракская долина. Промёрзшая до костей мясорубка, где годами перемалывались силы Орды и Альянса. Их взгляды стали остекленевшими, они смотрели сквозь стены таверны, видя не дым и факелы, а заснеженные перевалы и ледяной ветер.

Тетивы на луки, колчаны полны...

Охотники – стрелы богов!

Во славу Орды мы дозором стоим...

У самого края снегов!

Музыканты, почувствовав эту перемену, стали подыгрывать с новой, сосредоточенной яростью. Их игра превратилась из простого аккомпанемента в звуковую картину битвы. Барабаны отбивали шаг по хрустящему насту, гонги звенели, как сталь о сталь в морозном воздухе, дудки выли, подобно вьюге в горных расселинах.

Я продолжал, и каждая строчка обретала жуткую, узнаваемую плоть для тех, кто был там:

Нежданно застанет смерть со спины...

Не слышно разбойных шагов...

Во славу Орды мы дозором стоим...

У самого края снегов!

В таверне стояла гробовая тишина, разрываемая только этим звуковым шквалом. Даже Гришка перестала вытирать кружки. Зарин’да смотрела на меня, заворожённая и напуганная одновременно.

И тогда ритм обрушился вниз, превратившись в тяжёлый, сокрушительный грохот. Большой барабан и железный гонг били в унисон, как молоты.

Мечут молнии маги, разя на повал...

Склоняя чашу весов!

Во славу Орды мы дозором стоим...

У самого края снегов!

Я почти кричал последние строчки, чувствуя, как в горле першит. И закончил на самой низкой, самой горькой ноте, пока барабаны затихали, оставляя лишь эхо и лёгкий, нервный перезвон малого гонга:

Спасёт тебе жизнь, теряя свою...

Лекарям не до торгов...

Во славу Орды мы дозором стоим...

У САМОГО КРАЯ СНЕГОВ!

Последнюю строчку я и огромный барабан вывели вместе, с таким эмоциональным нажимом, что, казалось, с потолка посыпалась пыль.

Звук оборвался. Наступила абсолютная тишина — глубокая, как пропасть.

А в следующий миг таверна взорвалась.

Это был не просто рёв одобрения. Это был рёв узнавания. Ветераны вскочили со своих мест, стуча кулаками по столам и груди, их лица искажены не яростью, а чем-то вроде болезненного, гордого катарсиса. Молодые орки орали «Лок’тар Огар!», выкрикивая строчки, которые только что услышали. Даже Эитриг медленно, тяжело кивнул, и в его каменных глазах что-то сверкнуло — может, память, может, уважение. Назгрел смотрел на меня уже не просто как на интересную диковинку, а как на равного, способного понять и выразить самую суть их солдатской доли: тяжесть дозора, вечную угрозу, братство, оплаченное кровью, и тупую, прекрасную преданность делу, ради которого стоило стоять «у самого края снегов».

Я стоял, тяжело дыша, в центре этого бури. Мои стихи, написанные в другом мире, только что стали боевой песнью этого. И я понял, что перешёл какую-то невидимую грань. Теперь я был не просто Зан’тер Твёрдый Камень. Я был тем, кого знают, кого помнят. Кто может высказать общую боль и гордость так, что это бьёт прямо в душу.

И это было куда важнее, чем любое ожерелье из кабаньих клыков.

Глава 27

На утро я хрипел и сипел, как порванный динамик. Горло было выжжено дымом, ромом и сотней выкрикнутых куплетов. Каждый вдох отзывался болью, будто я наглотался ледяной крошки с тех самых Альтеракских гор.

«Альтеракский марш» — так его и нарекли благодарные, охрипшие слушатели в самый разгар вечера. И мой стих стал маршем.

Мы пели его всей таверной. Не один раз, не два — больше дюжины. С каждым новым исполнением вовлекались всё новые и новые исполнители. Музыканты, вконец измотанные, выдавали такие пронзительные и грозные импровизации, что казалось — сами духи ледяных ветров завывают в нашем хоре. Это перестало быть моим стихотворением. Это стало нашим боевым кличем, отлитым в чеканные, ритмичные строки. Гимном всех, кто носил в душе шрам от сражений в Альтеракских горах.

К утру песня стала легендой этой ночи. А я — её невольным автором и заводилой. И потому, вместе с болью в горле и тяжёлой головой, я обрёл кое-что ещё. К моему имени и прежним прозвищам добавилось новое. Его произносили с ухмылкой, с уважением и иногда — с обязательной кружкой в руке: Зан’тер Альтеракский скальд.

И, судя по довольным лицам завсегдатаев, это имя ещё не раз прозвучит под сводами «Сломанного щита».

Получение индивидуального звания «Альтеракского скальда»... как ни крути, а это явление эпического масштаба. Не в смысле вселенской важности, а в рамках местной, ордынской мифологии. Если бы я, отличился на войне или на охоте, это просто. Я же нашёл слова для того, что жило в их сердцах. Я создал нечто, что стало частью их коллективной души, их боли и гордости. А в культуре, построенной на сагах и подвигах, за такое положена награда. И это не просто похлопывание по плечу и пара добрых слов. Так и вышло.

Гришка, усталая, но довольная накормила нас с Зарин’дой плотным завтраком — таким, каким кормят не гостей, а соратников после долгой дороги. Горячее мясо, лепёшки, густой бульон, от которого сразу возвращаются силы. Когда последние крошки были уничтожены, Гришка исчезла за стойкой, а вернулась с двумя аккуратными «походными» сидорами — в каждом, как я мельком заметил, была провизия на пару дней и фляга с чем-то слабоалкогольным. Практично и по-матерински заботливо, если такое слово применимо к орчихе, способной сломать хребет голыми руками.

А потом она сделала то, чего я, честно говоря, не ожидал в такой прямолинейной форме. Она кинула на прилавок передо мной небольшой, но тугой кожаный мешочек. Он упал с характерным, очень приятным звяканьем — множественным, весомым. В мешочке явно золотые монеты.

Гришка упёрла руки в боки, и на её зелёнокожем лице появилось выражение деловой, оскалившейся почти что нежности.

— Это тебе, тролль Зан’тер, Альтеракский скальд. — Она произнесла новый титул без иронии, с уважением. — Удружил так удружил. Я такую выручку давно не припомню. Даже в прошлое празднование Огненного Солнцеворота, когда Тралл лично заглядывал, такого не было.

Я посмотрел на мешочек, потом на неё. Отказываться? Это было бы глупо, нелогично и нарушало бы неписаные правила. Она платила за услугу. За то, что я превратил её таверну из пивной в легендарное место, в точку, где родилась новая легенда Орды. Её инвестиция в Почётного обжору окупилась в ту же ночь. И она, будучи честной (в своей, оркской манере) бизнесменшей, отдала мою долю.

Естественно, не стал ломаться и строить из себя скромника. Кивнул, коротко и так же деловито:

— Лок’тар, Гришка. За всё.

Взял мешочек. Он был приятно тяжел в ладони. Не состояние, конечно, но сумма, которой хватит на хорошее снаряжение, на постой, на чёрный день. Капитал. Первый настоящий, заработанный не охотой или подённой работой, а интеллектуальной собственностью. Странное чувство.

Я сунул мешок за пояс, подхватил оба сидора, один кинул через плечо, второй протянул Зарин’де. Она взяла его молча, её глаза блестели — то ли от остатков вчерашнего восторга, то ли от понимания, что только что произошло.

Кивнул Гришке на прощание — уже не как случайному знакомому, а как партнёру, с которым заключил взаимовыгодную сделку. Она махнула рукой, кривя губы в подобие улыбки:

— Не задерживайся надолго, скальд. Посетители будут про тебя спрашивать.

Мы вышли на залитую утренним солнцем Аллею Силы. Шум города был уже другим — деловым, утренним. И я направился прямиком к полётной башне. Пора было возвращаться к реальным делам. Деньги в кармане, слава за спиной. Теперь нужно было конвертировать это во что-то близкое к подвигу. Меня ждало задание от Тхорка.

Приземлился на пыльной площадке Перекрёстка, когда солнце уже взошло над степью, окрашивая всё в соломенно-оранжевые цвета раннего утра. Виверна фыркнула, сложила крылья. Зарин’да опустилась следом — чуть неловко и укротитель молча помог ей слезть с седла Её лицо, всё ещё хранило следы полёта: глаза расширенные, щёки чуть темнее от недавнего ощущения ветра и высоты. Она молчала, но я видел — внутри неё всё ещё кружил тот самый вихрь впечатлений: земля далеко внизу, ветер в лицо, чувство свободы, смешанное с лёгким страхом.

Мы забрали вещи, и пошли к сторожевой башне. Перекрёсток жил своей жизнью: торговцы кричали цены, кодо фыркали у повозок, орки таскали ящики, тролли поминали своих Лоа. Но воздух был тяжёлым от напряжения. Все знали: кентавры Колкар совсем обнаглели. Налёты стали чаще, быстрее, злее. Гарпии кружили над Сухими холмами, как стервятники, утаскивая одиночных путников и скот. Перекрёсток держался, но ситуация была тревожная.

Тхорка я нашёл у сторожевой башни. Он стоял, опершись на копьё, и вполголоса беседовал с Дарсоком Быстрый Нож — худым, жилистым орком с прищуром убийцы и огромными ножами, которые, казалось, были продолжением его рук. Оба выглядели мрачно и сосредоточенно. По обрывкам фраз было ясно: разговор шёл о наболевшем.

Кентавры племени Колкар в последние недели совсем обнаглели — быстрые налёты на караваны, попытки украсть скот, засады на одиночных путников. А гарпии… те и вовсе превратили окрестные холмы в свои охотничьи угодья: воровство, убийства, исчезновения. Перекрёсток держался, но напряжение чувствовалось в самом воздухе.

— ...опять угнали трёх кодо с пастбища Глоь'дома, — хрипел Дарсок, чертя что-то ножом в пыли. — Следы ведут к Забытым прудам. А эти пернатые стервы... вчера сожрали двух дозорных у Заставы Чести. Бесшумно. Напали будто призраки.

Тхорк, молодой командир, слушал, сжав кулаки. На его лице читалось напряжение человека, которому нужно решать проблему, а ресурсов вечно не хватает.

Это я удачно подошёл, — проскочила у меня мысль. Идеальный момент. Проблема обозначена, решения нет. Значит, будут рады любому предложению.

Я подошёл, не спеша, чтобы не выглядеть назойливым. Оба орка прервали разговор, оценивающе глянув на меня.

— Лок'тар, Тхорк. Лок'тар, Дарсок, — поздоровался я, соблюдая субординацию и отдавая дань уважения командиру.

Тхорка повернул голову, окинул меня взглядом и хмыкнул, будто уже прикидывал, куда меня пристроить, если что. Дарсок же скользнул взглядом по рунам на моём снаряжении и чуть заметно насторожился.

— Ты ещё кто такой? Новобранец… — новобранец прозвучало немного уничижительно.

Действительно, тут почтенные орки важные вещи обсуждают, а к ним лезут всякие новички.

— Я Зан’тер Твёрдый камень, из Племени Чёрного Копья, Почётный обжора, Альтеракский скальд. — всё это я произнёс не зря, не каждый военачальник имеет такие звания.

— Кровь и пепел Зан’тер! Что тебе надо? — уважения немножко добавилось, но холодок стался.

— Если вы дадите мне шанс, — сказал я прямо, без лишних предисловий, — я хотел бы предложить план по отражению набегов кентавров. И заодно — по тому, как прижать гарпий, чтобы они перестали чувствовать себя хозяевами этих холмов.

На мгновение повисла пауза. Только ветер шевелил листву растущих вокруг баобабообразных деревьев, да где-то вдалеке перекликались дозорные.

Тхорка медленно выпрямился, его глаза прищурились.

— Ну что ж, — проговорил он, — говори, Альтеракский скальд. Послушаем, что за война у тебя в голове.

Тхорк приподнял бровь в ожидании ответа. Дарсок решил уточнить.

— Что за план? — заинтересовался Дарсок — У тебя есть опыт войны с конными уродами?

— И с конными, и с копытными. — дерзко ответил я. — Ещё есть опыт выживания и тактики. И я видел сегодня с высоты их кочевье. — я кивнул в сторону, где, по словам Дарсока, было кочевье Колкар.

— И я думаю, что бороться нужно не с последствиями набегов, а с причиной. Не отбивать каждую атаку, а сделать так, чтобы атаковать нас стало невыгодно или смертельно опасно для их вожаков.

Дарсок хмыкнул, но в его взгляде промелькнул интерес.

— Говори, тролль, послушаем твой «план».

Оба орка уставились на меня, ожидая продолжения. В их взглядах смешались настороженность и привычное оркское недоверие: мол, ну давай, новичок, удиви нас.

Я выдержал паузу, для пущего драматизма, а потом выложил самое простое и самое безумное:

— Я предлагаю убить вождей Колкар.

Тишина повисла всего на удар сердца. Тхорк и Дарсок переглянулись. На их лицах сначала отразилось чистое неверие. Мол, он что, серьёзно? Потом — лёгкая растерянность, смешанная с недоумением. От наглости, от простоты, от того, что этот тролль, только возомнивший себя военноначальником, вдруг предлагает то, о чём любой здравомыслящий командир в степи думает каждый день, но даже не произносит вслух, потому, что это практически самоубийство.

Они стали смотреть на меня с неприязнью, граничащей с презрением.

Потом Дарсок моргнул, он словно не до конца расслышал. Тхорка чуть склонил голову, прищурился, а затем первым разразился хохотом — гулким, раскатистым, таким, что у распорядителя полётов всполошились ветрокрылы-виверны.

— Кровь-и-пепел! — выдавил он сквозь смех. — Ты это слышал, Дарсок? Убить вождей! Вот так просто — взять и убить! Почему мы раньше с тобой не додумались?

Дарсок с запозданием поддержал, хлопнув ладонью по колену.

— Кровь Маг’хара, — фыркнул он, покачивая головой. — Мы тут, дурни, патрули гоняем, укрепления строим, а надо было просто... пойти и убить.

— Желторотик решил вождей резать! — гремел Тхорка, вытирая слёзы от смеха. — Один тролль с копьём и девчонка с косичками! Против всего клана Колкар!

Смех стал общим, громким, заразительным. Несколько стражников неподалёку обернулись, кто-то тоже ухмыльнулся, не зная причины, но уловив настроение.

Они смеялись громко, от души, как смеются старые вояки над молодым, который только вчера из деревни вышел и уже планы строит, как Архимонда завалить.

Я спокойно смотрел на них. А потом — искренне и от души — стал смеяться вместе с ними. Сначала тихо, потом громче. Хлопнул себя пару раз руками по ляжкам — будто от переизбытка хорошего настроения. Смех вышел хриплый, но заразительный. Я даже чуть согнулся, держась за живот, как будто они меня действительно рассмешили до слёз.

В этом был тонкий расчёт. От меня, возможно, ожидали обиды, вызова, оправданий. А я дал им обратное — согласие с их оценкой. Я стал не мишенью для насмешек, а соучастником этой насмешки над самим собой. Это сбивало их с толку и разряжало обстановку.

— Ну да! — выдохнул я сквозь смех. — Вот так просто. Взять — и убить их. Глупость, да?

Тхорка вытер выступившую слезу с уголка глаза.

— Смеёшься, это хорошо, — одобрил он. — Значит, не обиделся. Хоть что-то.

Смех начал стихать, сменившись добродушными, понимающими ухмылками.

— А теперь, — сказал я уже тише и с явным вызовом — давайте представим, что я не шучу.

Оба орка замолчали почти одновременно.

— Колкар, — продолжил я, не повышая голоса, — не армия. Это кочевья, связанные страхом и силой вождей. Пока живы их вожди — будут набеги. Хоть тысячу кентавров перебей в ответ, завтра придут новые налётчики. Но убери тех, кто держит власть в племени… и они перегрызут друг друга за место вождя.

Я посмотрел сначала на Дарсока, потом на Тхорку.

— Я не прошу воинов. Не прошу героического рейда. Мне нужны сведения. Что бы последили за их вождями. Когда они собираются, где. И немного свободы действий.

Молчание стало другим, теперь уже не насмешливым, а серьёзным, оценивающим. Тхорка скрестил руки на груди, Дарсок перестал улыбаться вовсе и выругался.

— Ты либо безумен, — медленно произнёс Тхорка, — либо слишком уверен в себе и скоро умрёшь.

Я пожал плечами.

— В Орде это часто одно и то же.

Ветер прошёлся по сухой траве у подножия башни. Где-то вдали каркнула хищная птица. Перекрёсток жил своей обычной жизнью — не зная, что разговор у старой башни только что свернул с привычной дороги. И повёл Орду к изменениям ставших уже привычными раскладов.

Теперь мне нужно было закрепить назначение и сделать следующий, очень важный шаг — легализовать свои будущие действия.

Я сделал серьёзное лицо и, потирая подбородок, как бы обдумывая следующий логичный ход, сказал:

— Мне нужен тот, у кого я смогу получить сведения по кочевьям в Степях.

Особой необходимости в этом, по правде говоря, не было. У меня в голове была довольно точная карта Дуротара, включая примерные маршруты кочевий Колкар. Но этого никто не должен был знать. Будет дико странно, если новичок, вчера певший песни, сегодня возьмёт отряд и безошибочно, как по карте, вырежет всех ключевых вождей, сделав то, что не удавалось годами опытным командирам Орды. Нет, так не пойдёт. Нужен источник, нужно прикрытие.

Тхорк кивнул, видимо, сочтя запрос логичным. Он почесал затылок, раздумывая.

— Есть такой орк, — наконец сказал он. — Регтар Ворота Смерти. Старый разведчик. Он знает каждую тропу, каждую сухую лощину. Найдёшь его в форте у Забытых прудов. — Он ткнул пальцем на северо-запад. — Двигайся по дороге на Заставу Чести, но, не доходя до неё, свернёшь вправо. Место приметное, увидишь.

«Регтар Ворота Смерти. — запомним».

— Понял, мон.— кивнул я, размышляя о том как он заработал такое прозвище. — Найду.

В этот момент Дарсок, до этого молча наблюдавший, решился. Его взгляд опытного вояки требовал ответа.

— А что насчёт гарпий? — спросил он без предисловий. — Ты сказал есть план. Когда? Они сейчас режут наши дозоры, пока мы тут о кентаврах толкуем.

Хороший вопрос. Проверка на адекватность: не загорелся ли я одной идеей, забыв про остальные угрозы? Я повернулся к нему и, стараясь вложить в голос максимально непоколебимый оптимизм и чувство приоритета, ответил:

— Будем есть мамонта по частям, Дарсок. Сейчас не повезло кентаврам, гарпии будут следующими. Разберёмся сначала с наземной угрозой, чтобы не получилось так, что, уходя в Сухие холмы за пернатыми, нам в спину ударит табун копытных. Всему своё время.

Моя интонация была твёрдой, но не заносчивой. Я не обещал чуда. Я обозначил последовательность. Сначала — кентавры (с помощью «информации» от Регтара). Потом — гарпии. Логично. По-командирски — стратегия, лок’тар огар.

Дарсок подумал и коротко кивнул, принимая эту логику. Даже Тхорк выглядел удовлетворённым — план, пусть и дерзкий, обретал хоть какую-то структуру.

— Хорошо, Зан’тер, — сказал Тхорк, и в его голосе впервые прозвучало нечто вроде доверия к моим деловым качествам. — Ищи Регтара. Собирай информацию. Потом — доложишь. И… — он сделал небольшую паузу, — если что-то действительно стоящее найдёшь, тогда подумаем над выделением тебе бойцов.

Это было больше, чем я мог надеяться. Разрешение на разведку и обещание рассмотреть выделение отряда. Первый официальный шаг в военной иерархии Орды был сделан.

Я кивнул им обоим.

— Будет сделано, мон. За Орду!

Развернулся и пошёл прочь от башни, прихватив с собой Зарин’ду. Теперь у нас была следующая цель, это форт у Забытых прудов. И контактное лицо, которое должно было стать свидетелем того, как «новичок» собирает разведданные для своего безумного, но вдруг ставшего легитимным плана.

Глава 28

Перекрёсток скрылся за поворотом, и степь снова приняла нас в свои объятия. Дорога вилась между выжженных солнцем холмов, и вскоре справа открылось странное зрелище. Одно-единственное, огромное дерево, стоящее посреди равнины, словно часовой. Но оно было мертво. Вернее, убито — его ствол был расщеплён пополам давним ударом молнии, почерневшим шрамом, уходящим в самое нутро. Сухие, обугленные ветви, похожие на когти скелета, тянулись к небу.

Но смерть эта была... украшенной. На каждой ветке, на каждом суку висели ленточки из кожи и ткани, выцветшие на солнце. Качались кости животных — рога кодо, позвонки кабанов, рёбра — с нацарапанными на них знаками. И несколько черепов с пустыми глазницами взирали на дорогу. Место дышало древней, суровой силой. Не культом в привычном смысле, но вполне себе святилищем.

Я вопросительно посмотрел на идущую рядом Зарин’ду и перевёл взгляд на это необычное место.

— Дерево Грома, — неопределённо пояснила она, как будто этого было достаточно.

Дерево Грома, — мысленно повторил я. Всё логично: одинокое дерево на просторе — идеальный природный громоотвод. Но для местных... для местных это место, веками притягивающее удары стихии, должно было стать чем-то большим. Хранителем? Алтарём? Реликвией??

Зарин’да, видя моё непонимание, замедлила шаг. Её взгляд скользнул по обугленным ветвям, и она заговорила тише, с тем уважительным тоном, каким говорят о старых, грозных духах.

— Для всех в Степях это место… особенное. Дерево всегда было таким, — начала она. — И молнии всегда били в него. Каждый народ видит в нём что-то своё. — Она сделала паузу, собирая воспоминания или рассказы шаманов.

— Таурены говорят, что здесь духи Неба и Матери Земли встречаются. Молния для них — дыхание стихий, а дерево... как труба, проводник между низами и вершинами. Они оставляют тут тотемы и священные травы, чтобы духи дали им хоть каплю силы грозы.

Она указала на несколько пучков засушенных трав, аккуратно подвязанных у основания ствола.

— Наши, тролли... мы приходим сюда в грозовые ночи. Чтобы взывать к Лоа. К Лоа Грома. — В её голосе прозвучало знакомое благоговение. — Молния для нас — это его голос. Глас, разрывающий небо. Мы приносим жертвы, чтобы он даровал нам в битве ярость своей молнии, скорость своего ветра.

Я кивнул, замечая среди костей несколько мелких, явно тролльских амулетов из клыков и чешуек с перьями.

— Орки тоже приходят, — продолжила Зарин’да. — Они молятся духам стихий и предкам. Говорят, это алтарь какого-то древнего... Ал'Акира? Повелителя Воздуха. Они верят, что молнии — это его стрелы. А их жертвы — чтобы направить эти стрелы на врагов.

И тут её лицо стало настороженным и даже испуганным

— А кентавры... самые нетерпимые. Они утверждают, что дерево — их древний трофей. Что молнии — это гнев их праотца, За-э-тара, и что именно их племя первое было отмечено этим небесным огнём. Для них это знак власти. Они считают дерево своим. И убивают любого, кто подойдёт к нему без их дозволения, если поймают.

Она закончила, и мы шли молча ещё несколько минут, оставляя Дерево Грома позади. Информация укладывалась в голове, как пазл. Место силы, почитаемое всеми, но оспариваемое кентаврами.

Я мысленно отметил ключевое: значение этого места для кентавров. Они считали его своим священным символом. Это открывало интересные возможности. Если возникнет необходимость не силы, а переговоров с племенем Колкар (маловероятно, но кто знает), или если нужно будет спровоцировать их, или, наоборот, показать своё уважение к их «святыне»... Встречу или какие-то переговоры лучше было бы провести под этим деревом. Это был бы мощный символ согласия.

— Понятно, — наконец сказал я вслух, глядя на удаляющийся в пыли силуэт чёрного дерева. — Получается, что место это спорное. Запомним.

Мы двинулись дальше по дороге на Заставу Чести, и в голове уже строились планы. План «А» — найти Регтара, собрать «информацию». План «Б»... возможно, как раз и завязан на этом Дереве Грома и на той ярости, с которой кентавры его защищают.

Искомый форт стоял окутанный клубами дыма от горевших неподалёку оркских домов. Воздух пах гарью, конским потом и кровью — густо и едко, до тошноты. Частокол был покалечен: колья вырваны, внутри — следы резни: разбитые повозки, туша кодо с перерезанным горлом, несколько орков лежали там, где их застали копья и стрелы кентавров.

Орочьи дома уже догорали: перекошенные каркасы, обвалившиеся крыши, тлеющие балки. Пламя уже пожрало всё что могло, но земля всё ещё дышала жаром.

Регтар Ворота Смерти стоял на стене укрепления. Высокий, широкоплечий, с заплетённой в боевые косы бородой, он опирался на секиру, словно на костыль. Его взгляд был прикован к пожарищу, и в этом взгляде уже не было ярости — только тяжёлая, выжженная изнутри горечь утраты.

Я жестом остановил Зарин’ду, велев ей остаться снаружи. Она кивнула и без вопросов присела на обломки повозки.

Сам вошёл внутрь форта, поднялся по грубым, неровным ступеням на стену и, не произнося ни слова, встал рядом с Регтаром, в полушаге позади и слева. Не заслоняя ему вид. Не нарушая его скорбь. Ждал, когда он сам обратит на меня внимание.

Он не торопился. Долго смотрел вниз — на чёрные остовы домов, на тела, на следы копыт кентавров, уходящие в степь.

Прошло несколько долгих минут. Ветер донёс треск падающей балки. Регтар медленно выдохнул и, не поворачивая головы, заговорил:

— Видишь? — его голос был хриплым, будто он наглотался пепла. — Это Колкар… — выдохнул он, голос хриплый, как после крика. — Барак Кодобой, чтоб его Скверна сожрала. Пришёл перед рассветом. Стремительно как всегда. Мы спали — половина дозорных. А он… он знал, когда ударить.

По его лицу словно прошла судорога.

— Это была хорошая стоянка. Двадцать воинов. Пять кодо. Дома в пепел. Женщины… дети… — он сжал кулак.

Наконец повернул голову. Его глаза были налиты кровью, в них плескалась ненависть.

— Они сожгли дома, зарезали тех, кто не успел уйти. Забрали скот. Увели двух молодых орчанок. — скрипнул зубами. — Даже не ради мести. Ради страха. Чтобы мы помнили и боялись.

Он сплюнул вниз, прямо на почерневшую землю.

— Я орк, я воин Орды. Я Ворота Смерти — так меня зовут. Потому что стою на их пути. Но сегодня… сегодня ворота не устояли. И смерть прошла внутрь. — в голосе прорезалась злость.

Я стоял молча, не перебивая, пусть выговорится. Регтар снова отвернулся к дымящимся развалинам.

— Они думают, что степь принадлежит им. Думают, что Орда слаба. — он горько усмехнулся. — Пусть. Но за это место, за этих мёртвых… за этот дым… кто-то должен заплатить кровью.

Он вновь замолчал.

Поняв, что скорбный монолог окончен и Регтар готов говорить по делу, я нарушил молчание:

— Не пойму, — спокойно начал я. — Вы ведь не в первый раз отражаете их набеги. Колкар ходят сюда постоянно. Но тут… — я обвёл взглядом дымящиеся руины. — Тут уже не налёт. Это разгром. Что изменилось?

Реакция была мгновенной.

Регтар резко развернулся ко мне, и на миг мне показалось, что он сейчас схватит меня за грудки и швырнёт со стены вниз, прямо в пепел. Его лицо исказилось яростью, взгляд впился в меня так, будто именно я виноват в том что произошло.

Я не отступил. Не отвёл глаз. Не поднял рук. Просто смотрел прямо ему в глаза, всё так же ожидая ответа. Несколько тяжёлых ударов сердца — и напряжение спало. Регтар, глубоко вдохнул. Что-то в нём дрогнуло. Ярость не ушла, но отступила, уступив место усталому осознанию: вопрос справедливый. Он медленно, почти нехотя, отступил на полшага, признав моё право спросить.

— Всему виной их ведьмы, — процедил он сквозь зубы с презрением и страхом в голосе. — Буревестницы.

Он снова сплюнул и продолжил, уже сдержаннее, но с яростной ненавистью в голосе:

— Ты прав, тролль, набеги этих пастухов разорительны, но не разгромны. Мы умеем с ними воевать. Ловушки, засады, контратаки — всё это работает. — он сжал кулак. — Но ведьмы… Они будто саму грозу на поводке держат. Призывают тучи — и из них бьют молнии. Как защитится от молнии бьющей с неба? Ущерб чудовищный.

«Призывают грозу… с громом и молниями», — отметил я про себя. Перед глазами всплыло одинокое почерневшее дерево в степи, увешанное костями и узлами. Дерево Грома.

— Я слышал об этих ведьмах, — продолжил он дальше. — Но раньше они в налётах не участвовали. Защищали свои стойбища — да. В набеги не ходили.

Регтар развернулся и вытянул руку, указывая за пределы форта, в сторону одинокого, лысого холма на краю поселения.

— Вот там они стояли. Пока пастухи вон там связали нас боем. — его палец сместился в сторону, к участку земли под стенами.

Там чётко выделялись тёмные, обугленные круги. Каждый — до полутора метров в диаметре. Земля внутри была почерневшая, словно после костровища.

— Они и ударили. Мы встретили атаку здесь, — он указал на проломленные укрепления. — Сдерживали прорыв. Но они и не рвались внутрь. Они ждали. Ждали, пока ведьмы сделают своё дело.

Регтар замолчал на мгновение, затем глухо добавил:

— Локальная гроза. Гром и молнии прямо над нашими головами. И мы пали.

Я нахмурился, мысленно прикидывая увиденное раньше и услышанное сейчас.

— Атаковать их пробовали? — спросил я. — Ведьм.

Я помнил этих противников: урон у них серьёзный, да. Но сами они вполне себе «тряпочные». Если добраться…

Регтар безнадёжно махнул рукой.

— Куда там… Пастухи защищали этих баб словно демоны. Кидались под удары, прикрывали телами. Да и сами ведьмы быстрые. — он хмыкнул зло. — Пешком их не догонишь. А пока добежишь — тебя уже прожарили до костей или стрелами истыкали.

Он снова посмотрел на дымящиеся развалины.

— Вот так и вышло, тролль. Не битва, а бойня.

Услышанное меня не порадовало. Очередной раз реальность Азерота показывала свои зубы, напоминая, что это не игра. В Classic кентавры Колкар просто мобы с предсказуемыми паттернами, буревестницы это кастеры с кулдаунами, которых можно кайтить или интерраптить. Здесь же ведьмы призывают настоящую грозу, молнии бьют не по скрипту, а как вздумается. Один неверный шаг и отряд не на респауне, а в земле. Следовало обдумать способ борьбы с этими призывательницами. Огонь Зарин’ды против их молний, признаю, звучит как дуэль, где один дерётся с завязанными глазами.

Регтар, видимо, принял моё молчание за колебание или растерянность.

— А ты тут по делу или просто идёшь куда? — бросил он, не скрывая усталого раздражения.

Пришло время представляться по-настоящему.

— Я Зан’тер из Чёрного Копья, — сказал я уверено. В этот раз без прозвищ, без лишних титулов. — Получил задание уничтожить вождей Колкар. — тут я слегка слукавил.

Слова ещё не успели раствориться в дымном воздухе, а Регтар уже взорвался.

— Что? — он резко шагнул ко мне. — Ты сейчас серьёзно?

Его лицо налилось кровью, жёлтые глаза сверкнули яростью.

— Это шутка? — прорычал он. — Или вы там, в Перекрёстке, совсем с ума посходили?!

Он сжал кулаки так, что побелели суставы.

— Вождей Колкар… — повторил он с горьким смешком. — И не одного, не двух а всех? Да за ними сотни копыт и тысячи стрел. И ты, — он ткнул в меня пальцем, — думаешь, что пойдёшь и вырежешь их всех?

Регтар отвернулся, прошёлся вдоль стены, тяжело ступая, словно сдерживал желание что-нибудь разбить.

— Либо ты меня разыгрываешь, — продолжал он, уже не глядя на меня, — и это самая злая шутка, что я слышал за годы службы…

Он резко обернулся.

— Либо эти щенки там, — он махнул в сторону Перекрёстка, — нафантазировали себе эпические подвиги и решили угробить бойцов, поверивших в красивую сказку.

Он подошёл почти вплотную.

— Ты понимаешь, что говоришь мне, тролль Зан’тер? — голос его стал тише, но от этого только опаснее. — Такие «планы» заканчиваются одним: кровью на песке и именами, вырезанными на тотемах павших.

Регтар смотрел на меня с неприкрытой злостью и недоверием.

— Если ты врёшь — убирайся отсюда, пока я ещё сдерживаюсь. — он ткнул пальцем мне в грудь. — А если нет… то лучше объяснись сейчас же.

Мне уже начинало надоедать, что каждый разумный обитатель этого мира по умолчанию записывает меня в идиоты. Словно само моё существование требовало постоянных доказательств права на здравый смысл.

Когда он ткнул пальцем мне в грудь, я не стал отступать. Вместо этого, со всей силы и откровенной грубости, я отбил его руку ребром ладони. Резко, по-уличному. Удар пришёлся по запястью. От неожиданности и силы он не устоял, и его развернуло на месте.

— Ты, реалист, уже навоевал тут, — процедил я сквозь зубы, глядя на его широкую спину. — Пусть теперь «фантазёры» себя покажут.

Я грубил осознанно. Ему нужно было выпустить пар — иначе разговора не получится. И мне тоже разрядка не помешает.

Орк взревел. Не зарычал — именно взревел, как раненый зверь. Он ринулся на меня, вытянув руки со скрюченными пальцами. Хотел ли он меня задушить, или схватить и трясти, как Тузик варежку, — теперь уже не имело значения.

Я схватил его за предплечья, принял вес на себя и, увлекая за инерцией, выполнил простой и эффективный бросок через голову — томоэ-нагэ. Нога упёрлась ему в живот, тело пошло по дуге. Я бросил его технично, без злобы — не на голову, чтобы не сломать шею, а плашмя, на спину, намереваясь лишить дыхания.

Глухой удар о настил.

Сам я, удерживая его руки, сделал в кувырок назад и в следующее мгновение уже сидел у него на груди, придавив всей массой. Регтар хватал ртом воздух, глаза его были широко раскрыты, грудь судорожно сокращалась пытаясь сделать вдох.

Я и сам не до конца понимал, что именно так меня выбесило. Может, усталость. Может, дым и кровь в воздухе. А может то, что меня снова попытались списать со счетов, не дав даже договорить.

Отступать больше я не собирался.

Рука сама выхватила нож. Холодное лезвие легло ему на шею, чуть прижимая кожу. Я видел, как под ним дрогнула гортань, как он замер, боясь даже сглотнуть.

— Слушай внимательно, — тихо сказал я, глядя прямо ему в глаза. — Я сюда пришёл не умирать и не шутки шутить. И если я говорю, что могу убрать вождей Колкар — значит, могу. Точка!

Лезвие едва заметно скользнуло, не раня, но давая понять, что это не пустая угроза.

— А теперь ты либо перестаёшь считать меня идиотом, — продолжил я, — либо этот разговор закончится прямо здесь.

Он замер, дыхание ещё не восстановилось.

Моё внимание, сконцентрированное на поверженном орке лежащем подо мной, вдруг отвлекло движение внизу. В проёме ворот форта стояла Зарин’да. В её вытянутой руке уже вращался, готовый к броску, фаербол. И что самое важное — целилась она не в меня, а куда-то в сторону, за пределы форта, в кого-то, кого я пока не видел.

Мгновенная оценка: моя драка привлекла внимание. Кто-то из людей Регтара решил вмешаться. И Зарин’да встала между ними и мной. Хорошая девочка. Очень вовремя.

Я снова наклонился к Регтару, прижимая лезвие чуть сильнее, чтобы холод стали вернул его к реальности.

— Мы вас сейчас всех добьём к демонам и спишем на кентавров, — прошипел я, глядя прямо в его широко открытые глаза. — Ты меня понимаешь?

Мне нужно было не просто запугать его. Мне нужно было добиться подчинения. И именно для этого — чтобы предотвратить ненужную резню, чтобы сохранить жизни тех, кто здесь выжил после набега. Ирония ситуации была горькой, как полынь.

— Кричи своим отойти от форта! — приказал я, подчёркивая каждое слово. — Ну?

Регтар подо мной закряхтел, наконец восстанавливая способность дышать. Его взгляд метнулся к воротам, где была Зарин’да, потом снова ко мне. В его глазах бушевала война — гордость, ярость, страх за своих и понимание безвыходности. Он коротко, едва заметно кивнул.

— Зарин’да! — крикнул я, не оборачиваясь, но достаточно громко, чтобы услышал и тот, кого я пока не видел. — Не убивай пока никого. Поднимайся ко мне.

Мне нужно было видеть поле боя. Контролировать ситуацию. И показать, что я всё ещё руковожу.

— Отпусти… — хрипло выдавил Регтар. Похоже, поверженный воин принял своё поражение. Не как позор, а как тактическую реальность.

Я встал, убирая нож за пояс одним плавным движением. Не оборачиваясь к нему спиной (старые привычки умирают последними), я шагнул к краю платформы и, наконец, увидел того, кто противостоит Зарин’де.

Внизу, в двадцати метрах от ворот, стоял молодой орк в потрёпанной кожаной кирасе, с обнажённым топором в руках. Он смотрел то на Зарин’ду с её огненным шаром, то на меня, появившегося на стене. Ещё пара орков виднелась за ним, тоже с оружием наготове, но без решимости подойти ближе. Их лица были искажены яростью и замешательством: командир только что был повержен каким-то троллем, а теперь ещё и тролла-колдунья готова спалить их заживо.

Сзади завозился, с трудом поднимаясь на ноги, Регтар. Я слышал его тяжёлое, сопящее дыхание. Сейчас наступил самый опасный момент. Либо он сдержит слово и успокоит своих, либо попытается взять реванш, и тогда крови не избежать.

Я стоял, глядя на орка внизу, одной рукой опираясь на парапет, демонстрируя уверенность, которой, возможно, не чувствовал до конца. Всё висело на волоске. На решении старого воина, который сейчас поднимался у меня за спиной.

Глава 29

Момент длился вечность. Я чувствовал, как Регтар поднимается за моей спиной, слышал его тяжёлое, хриплое дыхание. Каждый мускул в моём теле был готов рвануться в любую сторону — то ли добивать его, то ли прыгать вниз. Но добивать... это превратило бы ситуацию в чистую бойню. Нужно было дать ему шанс.

Орк внизу, видя, что его командир встал, сделал нерешительный шаг вперёд.

— Регтар? — его голос был полон неуверенности и злости.

Регтар кашлянул, отплевался и, наконец, заговорил. Голос его был хриплым от недавнего удушья, но в нём проявилась привычная командная твёрдость.

— Всё в порядке, Грот! — крикнул он, стараясь звучать уверенно. — Отставить! Это... проверка. Испытывал нового бойца. Действует резко, но толково. — он сделал паузу, переводя дух. — Всем занять свои посты! Или у вас работы нет после вчерашнего?

Его «отмазка» была топорной. «Испытание нового бойца» — звучало нелепо, учитывая, что я только что прижал его ножом к горлу на глазах у всех. Но это было формальное объяснение, которое позволяло всем сохранить лицо. Ему — не выглядеть полностью униженным. Мне — не стать врагом. Его воинам — не бросаться в самоубийственную атаку.

Однако бойцы внизу не спешили расходиться. Они переглядывались, их лица выражали откровенное недовольство. Ворчание, низкое и злое, поползло среди них.

— Проверка, язви ему... на ноже проверял...

— А эта синюха-стерва чуть Грота не спалила...

— Дура магичка, огнём швыряется... Фаербол в лицо — и привет!

— Отличная проверка, — буркнул кто-то из задних рядов. — Особенно эта… магичка. Ещё бы секунда — и жарили бы нас, как кабанов.

Особенно злились, судя по взглядам и жестам, именно на Зарин’ду. Она была для них чужой, тролльхой, да ещё и магом. Её готовность спалить их товарища была для них большим оскорблением, чем моя победа над их командиром в честной схватке. Они медленно, с явной неохотой, начали отходить, бросая на нас злобные взгляды. Но оружие не убрали

Зарин’да, всё ещё стоявшая у проёма, медленно погасила фаербол. Пламя втянулось в ладонь, оставив после себя лишь лёгкий жар и запах озона. Она посмотрела на орков без извинений, скорее с холодной готовностью повторить при необходимости.

Регтар бросил на неё короткий, тяжёлый взгляд, но ничего не сказал. Затем снова обратился к своим:

— Хватит ворчать! — рявкнул он. — Если бы хотели вас убить, вас бы уже клевали вороны за стенами. Идите работать!

Это подействовало. С недовольным бурчанием, глухими комментариями и перекосившимися лицами орки начали расходиться: кто к воротам, кто к завалам, кто к раненым. Шум постепенно стихал, превращаясь в рабочий гул.

Когда двор опустел, Регтар повернулся ко мне. В его взгляде больше не было ярости — только усталость и неохотное признание.

— Ты слишком опасен для «фантазёра», тролль, — глухо сказал он. — И слишком умел, чтобы быть простым болтуном.

Я лишь пожал плечами.

Конфликт был улажен. Но напряжение никуда не делось — оно просто сменило форму.

Регтар Ворота Смерти стоял, потирая шею, там, где осталась красная полоска от лезвия.

Напряжённую тишину между нами разрезал голос:

— Он ещё и поёт хорошо, — неожиданно высказала Зарин’да, будто комментируя погоду или качество дороги.

«Это что, Лоа её забери, шутка?» — поразился я, едва сдержав желание схватиться за лицо. Ситуация только-только перестала пахнуть кровью, а она решила… похвалить мои вокальные данные?

Регтар, впрочем, вообще не придал значения её словам или не уловил смысла сказанного. Он стряхивал с доспеха пыль и всё ещё тяжело дышал, приходя в себя после недавнего падения.

— Почётный обжора, Зантер Твёрдый Камень — Альтеракский скальд, — сочла нужным уточнить Зарин’да с такой же серьёзностью, с какой провозглашают чемпиона на арене Оргриммара.

Регтар замер и медленно повернул голову.

— Альтеракский… скальд? — переспросил он, явно сомневаясь, что расслышал правильно.

Зарин’да не стала ничего объяснять. Она просто выпрямилась, словно стояла уже не на закопчённой стене форта, а на помосте, и чистым, неожиданно сильным и звонким голосом запела:

— Укрыто плечо доспехом стальным…

Звериный оскал на врагов!

Во славу Орды мы дозором стоим…

У самого края снегов!

Голос разнёсся над двором, прорезая гарь и дым, и даже несколько бойцов внизу невольно подняли головы. В этих строках было что-то знакомое, цепляющее — холод Альтерака, скрип снега под сапогами, ожидание боя.

Регтар смотрел на неё так, будто мир вокруг внезапно сдвинулся с привычной оси. Его суровое лицо окончательно приняло выражение орка, который совершенно не понимает, что вообще происходит и как он к этому пришёл.

Он хмыкнул, почесал затылок и наконец выдал:

— Ну… вы, трубадуры, даёте… — наконец изрёк он, качая головой. — Вы точно из Орды?

В его голосе уже не было ни злости, ни напряжения. Только усталое недоумение — и явно заметное уважение.

Встретив взгляд Регтара и слегка пожал плечами, изображая такую же лёгкую растерянность, мол, «Да, вот такая она у меня, что поделаешь?»

Я уже раздумывал, как начать разговор с Регтаром и попросить помощи — сведения о кочевьях, слабостях Барака Кодобоя, местах стоянок, — но тут раздался звук рога. Низкий, протяжный, тревожный — как крик раненого кодо.

Посмотрел на Регтара. Орк побледнел — насколько вообще может побледнеть зелёная кожа. Все сомнения исчезли сразу.

— Кентавры… — прохрипел воин, и в этом одном слове была целая история ненависти и страха.

Мы не сговариваясь бросились к парапету, впиваясь взглядами в золотистую дымку степи. Вдалеке, у подножия одного из холмов, зашевелились точки. Много точек.

— Там буревестница, — обречённо изрёк Регтар, щурясь. Видимо, его зрение, отточенное годами в степи, было острее моего. Он разглядел не просто воинов.

Адреналин ударил в голову, вытесняя все посторонние мысли. Я быстро осмотрел поле предстоящего боя: частокол вокруг форта, ворота, выжженную землю перед ними, те самые пропалины от прошлых молний. План, грубый и рискованный, начал складываться сам собой.

— Зарин’да, — я говорил максимально чётко и жёстко. — Сидишь здесь. Ждёшь команды. По моей команде лупишь фаерболами с максимальной скоростью. Не с максимальной силой, а именно скоростью. Поняла?

Зарин’да, как всегда, просто кивнула.

— В ближний бой не лезь! — дождался повторного кивка. — И не дай тебе Лоа остаться без маны, — добавил я, на всякий случай.

Регтар тем временем подхватил свою массивную секиру и уже направился к лестнице.

— Регтар! — окликнул я его и он обернулся. — Ты должен — я выделил это "должен" — заманить их внутрь частокола.

Я отдал приказ и ждал реакции. Если этот упрямый орк сейчас заартачится, начав спорить… клянусь, я приложу его об помост ещё раз, уже без церемоний.

Но в его глазах не было спора. Был холодный, солдатский расчёт и надежда. Он кивнул, коротко и решительно.

— Командуй, Зан’тер.

Принял, это хорошо.

— Слушай. Твоя задача — заманить их внутрь. Встретьте их за оградой, дайте короткий бой — и отступайте. Через пролом. Сымитируйте панику, нехватку сил. Заманишь внутрь — будет шанс на победу. Останутся снаружи — смерть для всех. Их слишком много для боя в открытом поле.

— А колдунья? — спросил Регтар, но в его голосе теперь была не тревога, а деловая конкретика. Он снова обрёл уверенность, получив чёткую задачу.

— Не волнуйся. Её беру на себя, — отрезал я.

Мой взгляд упал на наши сумки, валявшиеся у стены. Идея, безумная и блестящая, оформилась окончательно. Я схватил своё копьё и ту самую бутыль с гоблинским суперклеем, которую изготовил Варн’га. Хлипкая стеклянная фляжка, но с содержимым, способным мгновенно обездвижить любого.

— Зарин’да! Сидишь, не высовываешься! — рявкнул я в последний раз, уже срываясь с места.

Сам же, не дожидаясь ответа, рванул наружу. План был прост до безобразия и потому, наверняка, сработает: уничтожить Буревестницу, пока основная масса кентавров увлечена преследованием «бегущих» защитников форта. А потом, заперев «пастухов» внутри частокола, лишив их простора для манёвра и возможности отступить, перебить всех в теснине. Классическая ловушка. Но для её успеха нужно было точно и быстро выполнить две миссии: его — заманить, моя — убить шаманку. И всё это под свист стрел и рёв ярости.

Ветер дул в спину, принося запах пыли, дыма и гари. Я прижался к склону холма, скрытый чахлыми кустами. На вершине, чётко вырисовываясь на фоне синего неба появились две фигуры.

Одна — высокая, поджарая, с развевающейся гривой заплетённой в косички и пучком перьев. Она вся была напряжена, как тетива, её руки взмывали в ритме какого-то древнего, заунывного напева. Буревестница. Шаманка. Источник этих проклятых молний, что косила наших у частокола. Вторая — массивный, как гора, кентавр с копьём наперевес.

Всё сходилось: шаманка Буревестница и пастух-охранник.

Я медленно выдохнул. Руны на коже едва ощутимо потеплели — земля подбодрила меня, давала опору. Это чувство я уже знал: значит, всё получится.

Подождал, дав стоящим на вершине полностью увлечься происходящим внизу. В форте гремела схватка, крики и звон оружия тянули на себя всё внимание. Лишь убедившись, что меня не видят, я осторожно начал сокращать дистанцию, используя каждый изгиб склона, каждую складку земли.

И в тот самый момент, когда Буревестница, раскинув руки, затянула что-то заунывное, тянущееся, словно сама гроза набирала дыхание, я рванул вперёд.

Охранник услышал меня почти сразу. Резко развернулся, перехватил копьё и сорвался в галоп, Копыта загрохотали по сухой земле поднимая облачка пыли.

Нет, ребята. Не соперники вы для меня.

Делаю обманный финт — как будто собираюсь броситься вправо. Пастух меняет направление, кидаясь на перехват. На этом он теряет пару мгновений — ровно столько, сколько мне нужно. Я же, не меняя направления, рванул напрямую к одинокой фигуре шаманки.

Она уже увидела меня. Я чувствовал это, но легкомысленно не придаёт значения исходящей от меня опасности, надеясь на своего охранника.

Ошибка.

А тот уже, поняв свою оплошность, почти настиг меня. И вот тут его ждал сюрприз — я топнул ногой, активируя оковы земли. Знак проступил терракотовым кругом под его копытами. Наша скорость сравнялась но я был впереди. Он продолжал скакать, но словно в густом сиропе, ноги вязли, движения стали замедленными, комичными. От отчаяния преследователь дико заорал, вложив в крик всё отчаяние и безысходность.

Крик сбил каст шаманки — она развернулась на месте, возможно, намереваясь обрушить свои молнии на меня. Но расстояние сокращалось слишком быстро. И она, поняв, что не успеет, намерилась попросту сбежать — развернулась, копыта ударили по земле.

Сорвал с пояса бутыль с суперклеем и метнул не целясь — просто в круп начавшей удаляться Буревестнице.

Чвак — сосуд лопнул, резко пахнущая жидкость растеклась по шкуре и хвосту. Шаманка в миг замедлилась — словно угодила в гигантскую паутину. Ноги вязли, движения стали беспомощными, паническими.

А в следующий миг я оказался на расстоянии удара копья.

По лицу — так совсем девчонка, может, немногим старше моей Зарин’ды. И на этом лице последовательно сменился целый букет эмоций: досада, удивление, отчаяние, страх и наконец — пустая, холодная обречённость.

«Надо было живой захватить», — запоздало подумал я, когда наконечник копья уже пробивал ей сердце.

Кентавр-пастух вновь закричал — в отчаянии, ярости, боли. И видимо это отчаяние послужило тому, что он слишком поторопился расправиться со мной и сделал слишком поспешный, потому не точный выпад копьём.

Я же скользнул вбок, выпуская древко копья, торчащего из груди шаманки, и прикрылся её телом от нападения.

Пастух проскочил мимо — в последний момент успев отвести удар, чтобы не поразить ещё стоявшую на ногах, но уже мёртвую кентавру.

Я выдернул своё копьё из заваливающегося вбок тела и повторно активировал оковы земли.

Ему следовало ускакать к своим, предупредить о гибели шаманки, но желание отомстить взяло верх над здравым смыслом.

Его копьё было даже чуть длиннее моего, но это не помогло. Я просто сел на землю, пропуская его удар над собой, и подсёк ему передние ноги, активировав «бур».

Вспомнилось, как на островах я срубил пальму. Ну а ноги лошади — это не древесный ствол. Кентавр перелетел через меня, больно зашибив задними ногами. Грохнулся на спину — копыта задёргались в воздухе, рёв перешёл в хрип отчаяния.

Я медленно поднялся, вытирая с губ пыль, смешанную с солоноватым привкусом. Спина ныла, в груди гудело от удара. Руны на руках пылали теперь не просто теплом, а почти жаром, заливая усталость волной странной, земной бодрости. Земля делилась силой, требуя продолжения.

Внизу, у бастиона, бой ещё кипел, но что-то уже изменилось. Ход битвы был переломлен. Здесь, на вершине холма, тоже было тихо. Только ветер шелестел сухой травой да слышался тяжёлый, прерывистый хрип поверженного пастуха.

Он пытался подняться, но перерубленные передние ноги плохая опора. Его глаза, полные безумия и боли, выжигали меня ненавистью. Он хрипел, пытаясь дотянуться до валявшегося неподалёку копья.

«Лоа вас раздери, мон...» — прошептал я сам себе, окончательно вставая на ноги. Болело всё: мышцы, горло от сдержанного дыхания, спина от удара копытом. Руны на руках и груди пульсировали тёплым, успокаивающим ритмом, заливая усталость волной странной, земной бодрости. Земля делилась силой, требуя продолжения — как будто говорила: «Я с тобой. Встань. Ты ещё не закончил».

И я встал и подошёл к поверженному врагу. Он зарычал, обнажив крупные, жёлтые зубы, больше похожий на загнанного зверя, чем на воина.

— Зря ты не ускакал, — сказал я на языке орков, низким, хриплым после недавнего броска голосом. — У тебя был шанс. Теперь — нет.

Он рявкнул что-то на своём наречии племени Колкар — резком, словно удар копыта, полном свиста и глухого рыка. Проклятие ли то было, или зов к предкам — мне было бы всё равно.

Но я его понял. Слова проникли в сознание не через уши, а будто всплыли из самой глубины памяти, которой у меня не было. Чистый смысл, облечённый в чуждые звуки.

«Сестру, ты ублюдок двуногий, убил мою сестру! Порази тебя молния Заэ́тара, тварь!»

Инстинктивно, прежде чем мозг успел осознать абсурд, губы сами сложились в ответ на том же странном языке:

«Сидела бы в стойбище — осталась бы живой.»

И только тут до меня дошло. Я не только понял. Я ответил. На языке кентавров. Так, как будто говорил на нём всю жизнь. Лёд пробежал по спине поверх жара рун.

Раненый кентавр замер, его ненавистный взгляд сменился шоком и непониманием. Он перестал биться в конвульсиях, стараясь не тревожить обрубки передних ног.

— Кто ты такой? Почему говоришь на языке ветров и копыт? — его хриплый голос звучал уже не только с болью, но и с тенью суеверного страха.

Я тяжело вздохнул. Вот тебе и Азерот. Вместо светлой жизни попаданца — гора трупов, собственная боль и вдобавок внезапное знание языка тех, кого только что заколол. Ирония судьбы, да и только. Ни ненависти, ни настоящей вражды к этим дикарям у меня не было. Была лишь необходимость. И она оставляла после себя горький, солёный привкус.

— Я насыплю курган над твоим сердцем. По обряду. — пообещал я, сам не зная, откуда во мне взялись эти слова. Знание языка принесло с собой и обрывки обычаев. Последняя церемония для достойного врага. Пусть не будет забыт дух воина.

Он смотрел на меня, его дыхание стало чуть ровнее, а в глазах, помимо боли, появилось что-то вроде жуткого любопытства.

— Скажи мне своё имя… я расскажу сестре, кто нас сразил в этом бою, когда встречу её у Великого Ветра. — слова давались ему всё трудней, сказывалась кровопотеря.

Что ж. Я уже не просто попаданец. Я житель этого мира, и мой недолгий путь успел обрасти именами. Хоть и странными.

— Я, Зан’тер из племени Чёрного Копья. Почётный Обжора. Альтеракский Скальд… — я сделал паузу, чувствуя тяжесть следующих слов, — …и, боюсь, скоро стану «гибелью Колкар».

Я не солгал. И в голосе моём прозвучало неподдельное сожаление.

Поднял своё копьё. Оно было липким и тёплым. «Надо было живой захватить…» — снова, как назойливая муха, мелькнула мысль. Я мысленно отмахнулся от неё. Сейчас не до сантиментов.

— Скачи навстречу ветрам, и пусть степь хранит твой след.

Это была ритуальная фраза прощания. Окончательная. Лицо кентавра исказилось от последнего изумления. В его глазах мелькнуло что-то помимо ненависти — может, тень уважения, а может, просто шок от того, что чужак, убийца, знает их древние обычаи.

Удар был быстрым и точным — между рёбер, прямо в сердце. Война есть война. На его лице застыло то же выражение обречённости, что и у шаманки-сестры. Только без страха. Одна пустота, на которую уже лёг отблеск странного спокойствия.

Я выдернул наконечник, вытер его о его же грубую шерсть и обернулся, переводя дух. Бой у стен форта продолжался.

Глава 30

Я бежал вниз с холма быстро, но стараясь не привлекать внимание раньше времени. Копьё в руке, руны на коже всё ещё теплились после схватки наверху. Лёгкие горели, но земля под ногами давала силу — каждый шаг был твёрдым, уверенным.

Сбежав вниз, я с ходу включился в бой. Кентавры — голов девять — крутили карусель в бешеной скачке внутри частокола: носились по кругу, копыта грохотали по земле, пыль столбом, рёв и визг. Они не ломились вперёд, не давили числом — ждали. Ждали удара своей шаманки, которая должна была с неба обрушить молнии и уничтожить, сломить сопротивление.

Регтар грамотно выстроил последних защитников, они прижались в узком пространстве между каменной стеной самого форта и грудой обломков двух повозок.

Орки стояли плечом к плечу, грамотно прикрывая друг друга, лица в крови и поту. Они не отступали, но и не атаковали — держали линию, тянули время. Кентавры могли бы смять жидкий заслон одним рывком, но не рвались. Ждали сигнала сверху.

Я выскочил из-за частокола — прямо под копыта бегущих кентавров. Топнул — оковы земли легли мгновенно. Знак проступил терракотовым кругом под их копытами. Ближние ко мне резко замедлились — ноги вязли, движения стали комично-медленными. Задние налетели на них — натуральная куча-мала. Копыта запутались, рёв перешёл в визг, круг сломался.

Я сделал три быстрых шага — и оказался на пути тех, кто пытался проскочить мимо затора.

— Зарин’да! — крикнул я вверх, на стену. — Сейчас! Бей в толпу!

Она поднялась на парапете — силуэт чёткий на фоне заката. Фаербол в руке вспыхнул — не самый сильный, но самый быстрый. Первый шар полетел — яркий, быстрый, как выстрел. Ударил в круп ближайшему кентавру — тот взвизгнул, споткнулся, сбил ритм. Второй — сразу за ним, в другого. Не убивала — выводила из строя, вызывая сумятицу. Кентавры дрогнули — круг сломался окончательно.

— Лок’тар огар! — раздался боевой клич Регтара.

Он был слишком опытным воином, чтобы не воспользоваться организованным мной замешательством среди кентавров. Орки рванули из-за повозок — ударили во фланг. Кентавры оказались в клещах: сзади я, спереди завал, с боку — Регтар. Круг развалился, как сухая глина под молотом.

Я добил ближайшего — копьё в грудь, в самое сердце. Кентавр рухнул, захрипев. Зарин’да сверху била — быстро, точно, не давая им перегруппироваться. Фаерболы летели один за другим — вспышки, дым, крики. Орки, воодушевлённые резкой переменой на поле боя, проявляли чудеса героизма. Кентавры падали — один за другим.

Регтар рубил тяжёлой, зазубренной секирой. Каждый удар — как удар грома. Он кричал что-то неразборчивое — коротко, зло, с упоением.

Последний кентавр попытался прорваться — резво рванул к воротам. Я перехватил поудобнее своё копьё — скользящий шаг, оковы земли под ним. Он споткнулся, я добил — древком копья как оглоблей в точку ниже уха. Всё, рухнул как подрубленный.

Тишина упала, прерывалась нашим хриплым дыханием, проклятьями и стонами раненых.

Регтар подошёл — качаясь, весь в крови, но целый.

— Ты… — начал он, потом просто хлопнул меня по плечу. — Ты сделал это.

Я кивнул и молча похлопал его в ответ по нагруднику.

Зарин’да спустилась почти бегом, шокировано оглядывая устроенное побоище. Приблизилась ко мне, высматривая возможные ранения.

— Мы победили… — выговорила она тихо.

Я посмотрел на неё, потом опять на Регтара, потом на дымящиеся тела кентавров.

— Пока да, — ответил я.

Пыль оседала медленно. Воздух имел медный привкус от запаха крови.

Среди поверженных врагов я заметил мёртвого кентавра, на боку у которого болталась прочная верёвка, свёрнутая аккуратными кольцами.

Сплетена она была из сухих, жёстких стеблей степного вьюнка — «Жилы степи». Этот вьюнок цепляется за камни у скал, не боится зноя и выживает даже в самую лютую засуху. Из него кентавры делают всё, что должно держать крепко: путы, поводья, силки. «Конский волос» только на украшения и элементы одежды.

Я сорвал верёвку с трупа и подошёл к оглушённому мной пастуху. Тот был жив, хрипел, но даже не пытался пошевелиться, после падения и моего удара едва ли соображал, где находится. Работал я быстро и без лишних слов: руки — за спину, узел, контрольный виток вокруг шеи; ноги — стреножил, так, стреноживают обычных лошадей. Узлы легли надёжно. Кентавр дёрнулся но поняв что бесполезно, остался лежать.

Обернулся к Регтару. Орк стоял невдалеке, вытирая клинок своего топора, его взгляд был тяжёлым, усталым, но в нём теперь читалось не недавнее бессилие, а сосредоточенное удовлетворение от сделанной тяжёлой и опасной работы.

— Регтар, — окликнул я, привлекая внимание. — Эта лошадь мне нужна целой. Приставь охрану.

Теперь я считал себя вправе отдавать распоряжения. И судя по окружающим — все это приняли без возражений. Регтар кивнул, подтверждая команду.

— Остальных добить. — добавил я, выпрямляясь. — Я пойду, искупнусь. Жарко.

Регтар опять коротко кивнул и тут же развернулся к своим.

— Ты, — ткнул он пальцем в одного из бойцов, — глаз с пленника не спускать.

— Ты, раненый, в форт. Живо.

— Остальные — проверить всех на пятаке. Кто дышит — добить.

Орки заворчали, но задвигались без промедления. Кто-то поднял секиру, кто-то перевернул тело носком сапога, проверяя, жив ли ещё враг. Работа была грязная, но привычная.

Я повернулся к стене.

— Зарин’да, девочка, — позвал я мягче, чем говорил с остальными. — Пойдём. Посмотрим на Забытые пруды.

Прелесть, какая у меня спутница. Ни вопросов, ни сомнений — просто встала рядом и пошла со мной, пока за спиной ордынцы принялись наводить порядок после выигранного боя.

Мы шли молча. Сзади, за частоколом, дотлевали хижины — там орки с деловитой скукой дорезали тех, кто ещё дёргался в пыли. Степь впереди менялась неохотно, дорога постепенно уходила вниз, и воздух менялся, становясь влажным и прохладным.

Гари стало меньше, но металлический привкус резни всё ещё стоял на корне языка, как будто лизнул старый медный пятак.

Забытые пруды открылись внезапно. Я замер на краю распадка. Лоа меня задери, какие ещё «пруды»? Называть эту бездонную, равнодушную чашу прудом мог только патологический лжец или разработчик, не привыкший уделять внимание мелочам.

— Название логически ошибочно, Зарин’да, — прохрипел я. Горло после вчерашнего ора в таверне всё ещё саднило так, будто туда засыпали битого стекла. — Пруд подразумевает антропогенную суету, плотины, мелкий человеческий контроль. А здесь мы видим, как сама планета лопнула от натуги, образовав тектонический сдвиг. Это озеро, девочка. Котловина, рождённая эрозией и глубоким, подпочвенным одиночеством. Называть это «прудом» — значит расписываться в собственной интеллектуальной нищете перед лицом геологии.

Не знаю с чего вдруг меня понесло на такие разглагольствования, может, просыпается недовольство «белого господина» запертого в этом средневековье.

Зарин’да остановилась, поправляя одежду. Она посмотрела на меня так, как смотрят на юродивого, который вдруг заговорил на латыни. То есть — по-прежнему с полным доверием.

— Старейшины зовут это место так ещё с тех пор, как Тралл привёл нас сюда. Лоа плевать, как ты назовёшь эту мокрую бездну. В ней есть рыба, а в тени можно отдохнуть и не сдохнуть от жары — этого достаточно.

Она грациозно потянулась, и я увидел, как под её синей кожей перекатываются жилы — настоящие, крепкие, не знающие сомнений.

— Таурены говорят, это след копыта Матери-Земли. Она споткнулась и оступилась, тогда когда мир был ещё мягким.

— Мать-Земля должна была лучше смотреть под ноги, — хмыкнул про себя. Притча была не хуже любой геологической теории, а главное — здесь она воспринималась куда уместнее.

Посмотрел на свои руки. Кровь уже засохла, превратившись в чёрную, крошащуюся корку. Моя синяя кожа — эта идеальная ложь — казалась мне сейчас грязным чехлом. Нужно было смыть не только пыль, но и само ощущение этой бесконечной, изматывающей игры в «своего».

Я не стал раздеваться. Просто шагнул с берега. Вода приняла меня неласково — она ударила холодом в грудь, выбивая остатки воздуха. Мокрая ткань штанов и жилета мгновенно потяжелела, облепив тело, как холодный саван. Я ушёл под воду с головой, чувствуя, как озеро жадно высасывает тепло из разгорячённого тела. В этой тишине, среди медленных пузырьков и мутной взвеси, не было ни орков, ни кентавров, ни великих целей. Только я и тяжёлая, тёмная кровь Азерота, скопившаяся в этой котловине.

Я висел в этой прохладной толще, как муха в янтаре, наблюдая, как сквозь мутную взвесь к поверхности устремляются серебристые пузырьки моего последнего выдоха

Тишина под водой была оглушительной, она давила на барабанные перепонки.

Вдруг дрожащее, искажённое стекло поверхности надо мной сломалось мириадами бликов. В озеро вошла Зарин’да. Под водой её движения утратили земную угловатость, она скользила вниз, как грациозная амфибия, её косички расплылись в воде темным нимбом. Она подплыла почти вплотную, и в её широко открытых глазах было любопытство и пугающее обожание. В этом мире даже купание превращалось в акт духовного единения, от чего мне захотелось поморщиться.

Зарин’да протянула руку. Пальцы коснулись моего плеча — там, где под плотной тканью мокрого жилета скрывалась одна из рун. Та отозвалась коротким, ядовитым разрядом, будто укусила в ответ. Зарин’да не отдёрнула руку. Напротив — её лицо исказилось немой гримасой восторга, почти экстаза. Я увидел, как на шее вспыхнул её амулет, засиял, вновь обретя контакт со мной — через неё. Цепь замкнулась. Земля, вода, руны и чужая магия сплелись в один узел. Я нырнул глубже и разорвал контакт.

Не смотря на то, что мог сколько угодно находиться под водой, плавать расхотелось. Я решил, что пора выныривать. Рванулся вверх, разрывая зеркальную гладь. Воздух Степей ударил в лицо, словно раскалённый утюг, выжигая остатки озёрной прохлады..

— Что ты сделал, там, в глубине? — выдохнула Зарин’да, вынырнув следом и откидывая мокрые косички с лица. — Я словно почувствовала отголосок моей сестры.

— Я просто хотел помыться, — отрезал я, выплёвывая воду. — Ты кстати не сказала мне имя сестры.

— Нар’ша — она произнесла имя с такой тоской и болью, что я понял: она наверно не произносила его вслух с того самого дня, как сестру похитили.

Взглянул на берег и удивился. У кромки воды, там, где мы оставили свои вещи, стоял Регтар. Старый разведчик смотрел на нас, и в его взгляде была сдержанная тревога и озабоченность.

— Скальд! — выкрикнул он. — Твоя «лошадь» заговорила. Но боюсь, тебе не понравится то, что он рассказал. Буревестница на холме... это дочь вождя.

Я вышел из воды, стекающий поток оставлял за собой кляксы на нагретом закатным солнцем песке.

— Подожди, — бросил я через плечо Регтару и снова нырнул, уже на мелководье.

Вода смыла кровь, но под ногтями и в складках кожи осталась липкая смесь пота, пыли и чего-то чужого, тёмного. Я тёр себя руками, грубо, с нажимом, набирая в горсти песок, пока кожа не заскрипела от чистоты. Потом вышел, взял копьё и несколько раз, коротко вогнал наконечник в мокрый прибрежный песок. Вверх-вниз. Кровавая кашица на лезвии превратилась в грязную жижу и сошла, обнажив уже чистый металл.

— Идём, — сказал я коротко, закинув древко на плечо, и тронулся неспешным, размеренным шагом обратно к форту. Просто походкой человека, у которого остались кое-какие дела.

Регтар шёл рядом и несколько раз я чувствовал на себе его взгляд — задумчивый, пристальный. Он либо ломал голову, почему после таких новостей я не рву на себе волосы и не бегу строить баррикады, либо пытался пронять, какие планы зреют за этим показным спокойствием. Старый волк чуял нестандартный ход, но не видел его направления.

Сзади послышались лёгкие, быстрые шаги, и вскоре нас догнала Зарин’да. Её дыхание было чуть сбившимся.

— Про кого ты говоришь? Откуда здесь дочь вождя? — в её голосе дрогнуло что-то среднее между простым любопытством и тем самым липким страхом, который просыпается у любого при упоминании кровной мести. Я не стал оборачиваться, чтобы посмотреть ей в лицо. Некоторые вещи лучше слышать, но не видеть.

Мы подошли к остаткам частокола. Воздух здесь всё ещё пах гарью и железом. Я кивнул Регтару:

— Веди. Где он.

Регтар привел меня к кустам акации за сгоревшей хижиной. Пленник лежал в тени. Я осмотрел его: парню повезло — кроме багрового кровоподтёка от моего удара, других ран не было. Его глаза налились густой, звериной ненавистью. Он уже открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но я поднял руку, обрывая его на вздохе.

— Ты поскачешь к своим и приведёшь пять пастухов. Без оружия. Все тела ваших воинов вы сложите вон туда, — я махнул рукой в сторону открытой степи, откуда они прискакали.

Кентавр дёрнулся, захлёбываясь возмущением, и я без затей, коротко и веско, приложил его древком по макушке. Звук получился глухой, как удар по спелой тыкве.

— Слушаешь молча, — я перешёл на «язык ветров и копыт». — Ты понял, что я тебе сказал?

Кентавр замер, его зрачки расширились от шока.

— Откуда ты знаешь наш язык? — в вопросе послышались требовательные, почти истеричные нотки.

Я нарочито широко размахнулся копьём, делая вид, что сейчас добавлю.

— Я понял! — выкрикнул он поспешно. Уважения в этом не было, только опасение, но не страх.

— Завтра Колкар должны насыпать курган над этими воинами, — я замолчал, ожидая, пока мои слова осядут в его голове.

— Ты слишком нагл. Кто ты такой? — он все еще пытался огрызаться, хотя его била мелкая дрожь.

— Развяжите его, — бросил я оркам, полностью игнорируя вопрос.

Регтар и ещё один боец принялись кромсать узлы «Жилы степи». Кентавр тяжело поднялся на все четыре ноги, разминая затёкшие суставы. Он смотрел на меня сверху вниз, и его гонор все ещё требовал какой-то опоры.

— Почему Колкар должны тебя слушать?

Я посмотрел на него так, как смотрят на бесполезный хлам.

— Если вы этого не сделаете, я утоплю их всех вон в том болоте, — я кивнул в сторону озера. — И они уже никогда не встретятся у Великого Ветра.

Тишина стала почти физической. Бросить воина гнить в степи — это позор, но не конец пути. Но утопленник для кочевника — это вечный узник ила, навсегда лишенный пастбищ предков.

Я видел, как эта простая и страшная мысль выжигает в его глазах остатки наглости. У Великого Ветра нет места для тех, чьи лёгкие полны болотной жижи.

Кентавр стоял, переступая копытами по рыхлой земле. Растерянно. Беспорядочно. Из него будто выбили весь запал, всю дикую спесь, оставив только пустоту и холодный осадок от услышанной угрозы. Взгляд, ещё недавно полыхавший ненавистью, теперь шарил по земле, по моим сапогам, ни на чём не останавливаясь. Он потерял опору.

Но он должен был спросить. Сам. Остаться в роли посланника — это был его единственный шанс сохранить лицо и, возможно, жизнь.

А я ждал. Стоял, сознательно выстроив позу. Не для него — для всех. Для Регтара, для орков, для самой Степи, которая сейчас была нашим свидетелем. Гордая стать, вес на задней ноге, передняя чуть выдвинута вперёд, опора уверенная, как у скалы. Правая рука держала древко копья, лежащего на плече — не как оружие, а как знак власти, скипетр из обожжённого дерева и стали. Левая покоилась на поясе, пальцы чуть согнуты, будто готовые в любой миг сжать рукоять ножа или дать знак. Голова чуть откинута назад, подбородок вверх. Взгляд — я направил его на кентавра, холодный, оценивающий, лишённый всякой заинтересованности или гнева. Просто констатация факта его существования передо мной. Он встретил этот взгляд и поёжился, словно от порыва ледяного ветра, после чего отвёл глаза.

В воздухе повисла тягучая пауза, нарушаемая только его тяжёлым дыханием.

— От кого я принесу весть? — наконец спросил он. Голос был плоским, без эмоций. В его тоне уже не было прежнего презрения. Было что-то вроде вынужденного, осторожного признания статуса. Статуса силы, которая может не только убить, но и лишить вечности.

Я уже открыл рот, готовый произнести что-то короткое, лаконичное, без титулов. «Зан'тер». Или «Твёрдый Камень». Или просто молчание, которое говорит само за себя. Но Регтар был быстрее. Старый орк выступил вперёд, как оруженосец или глашатай. Его низкий, хриплый после дыма и криков голос прозвучал с непривычной для воина торжественностью:

— Ты говоришь с Зан’тером Твёрдым Камнем из племени Чёрного Копья! — он выдохнул это так, будто каждое слово было выковано на наковальне. — Почётным Обжорой на караванном пути! — тут в его голосе прозвучала даже тень гордости, будто это звание было не мене почётным, чем звание вождя. И заключил, ударив, как обухом: — Альтеракским Скальдом, воспевшим величие Орды!

Я, честно говоря, слегка прифигел. Внутренне. Снаружи лишь одна бровь чуть дрогнула.

«Вот это да, старый волк. Запомнил. И выложил, как по нотам».

Он не просто перечислил титулы. Он выстроил их в лестницу: от племенной принадлежности (свой) через социальное признание (заслуженный) к культурно-политическому статусу (голос всей фракции). Это было не представление, а целая ёжмать церемония. Молотом по сознанию кентавра, да и по окружающим оркам, многие из которых слышали эти титулы впервые.

Кентавр смотрел на меня уже иначе. В его глазах появилось то, что я видел у торговцев в Колючем Холме, у старейшин в Сен'джине, у Зарин'ды в редкие моменты, когда она забывала, кто я и просто смотрела на тролля, делающего вещи, которые она не понимает.

— Зан'тер... Твёрдый Камень, — произнёс он медленно, словно пробуя вкус каждого слова. — Я запомню.

Он сорвался с места бодрой рысью, спеша принести в стойбище моё послание.

Глава 31

Я стоял, вглядываясь в дрожащее марево Степей, пока фигура кентавра не превратилась в точку, а точка — в едва заметное облачко пыли на горизонте. Тишина, вернувшаяся после топота копыт, стала драматичным фоном к моему тяжёлому вздоху:

— Ты мог бы, и предупредить, — посетовал я Регтару, не оборачиваясь. — Что так самозабвенно собираешься читать мне оды.

Старый орк самодовольно крякнул, даже не глядя на него я знал, что он улыбается довольный тем что сделал. Он подошёл ближе, и я почувствовал от него запах старой кожи и того специфического «амбре», которым благоухают только профессиональные вояки в любом мире.

— Ты вёл себя как вождь. Я просто назвал тебя так, как ты заслуживаешь — Регтар посмотрел на меня открыто, оценивающе, словно заново взвешивал меня и мои действия. — Ты… Альтеракский скальд. Поёшь. Дерёшься как ветеран. Командуешь, словно вождь. И один убиваешь Буревестницу — дочь вождя.

Он помолчал, сплюнув густую серую пыль, и добавил с той солдатской прямотой, которая в этом мире заменяет любые юридические гарантии:

— Если ты не погибнешь в ближайшие дни — я сам прикрою тебе спину, когда скажешь.

Я чувствовал, как мокрая одежда наконец начинает подсыхать на ветру, стягивая кожу холодными складками. Желудок, до этого деликатно молчавший в пылу резни, подал голос, напомнив о статусе Почётного Обжоры. Философия — вещь хорошая, но она не съедобная.

— Регтар, у тебя в форте есть еда, или мы уходим? — спросил я, поворачиваясь к нему.

Орк рассмеялся — громко, непринуждённо, и этот смех окончательно разогнал остатки липкого напряжения, что висели в воздухе.

— Есть еда, Скальд. И пиво. И место у костра для того, кто умеет держать спину ровно.

Мы пошли к форту. Позади, выдерживая дистанцию в пару шагов, следовала Зарин’да. Я чувствовал на спине взгляд Зарин’ды — не тот, что был под водой, и не тот, что в бою. Осторожный, изучающий, как будто она только что поняла что-то важное и теперь решала, радоваться этому или начинать бояться.

«Прелесть», — подумал я, ступая по утоптанной земле. — Теперь я не просто непонятный шаман с рунами. Теперь я бренд. Зан’тер Твёрдый Камень™, Почётный Обжора и официальный герой дня. Будет чем похвастать. Двадцать восьмой век, где ты, когда ты так нужен?

Мы сидели вокруг костра кто на чём — на обгорелых ящиках, перевёрнутых щитах, обломках лавок, уцелевших по недоразумению. Жар потрескивал зло и жадно, шая по вишнёвого цвета углям подёрнутым сединой пепла, а над ним, на вертеле, шипело мясо, источая густой, почти неприличный своей божественностью аромат.

В кругу были все, кто остался жив: орки-воины с усталыми, пустыми глазами, старый тролль-рыбак — как он вообще пережил этот день, оставалось загадкой, — две зрелые орчанки, деловито хозяйничающие у очага, Регтар, Зарин’да и я.

Я ел с удовольствием, хватая горячие куски прямо руками, обжигаясь, облизывая пальцы, не обращая ни на кого внимания. Горячие куски мяса, сочащиеся соком, казались мне сейчас венцом кулинарного искусства. Я не обращал внимания на окружающих, наслаждаясь моментом, пока окружающие не постучалась ко мне, в лице моей спутницы.

Зарин’да не спешила следовать моему примеру. Сидела рядом, поджав ноги, и всё время заглядывала мне в лицо, пытаясь поймать взгляд. Наконец не выдержала.

— Ты говорил с ним, — сказала она с интонацией заговорщицы. — С кентавром. На их языке. Я слышала.

Сказала вроде тихо, но я заметил, как сидящие рядом прислушались. Старый тролль даже трубку вынул изо рта. Орчанки замерли с вертелом в руках. Регтар прищурился, но молчал.

Я с сожалением отложил кусок мяса — жир стекал по пальцам — и посмотрел на Зарин’ду.

— Что ты хочешь узнать? — откусил здоровый кусок и стал жевать, глядя в огонь.

Всё больше ордынцев стали обращать на нас внимание. Как-то сами собой смолкли разговоры. Даже треск костра стал тише.

— Откуда ты знаешь язык кентавров? — видимо непроизвольно она повысила голос.

Вот теперь мы стали объектом всеобщего внимания. Некоторые даже есть перестали. Регтар смотрел на меня подняв брови в ожидании ответа.

И вот тут, не иначе как скверна Залазана дёрнула меня за язык.

— У меня папа кентавр, вот и научился, — поделился я с самым непосредственным видом и улыбнулся как бы смущаясь.

— Фх-ххо-кха! — это подавился Регтар, и не он один. Все как-то сразу загоношились, не понимая, как реагировать на то, что только что услышали. Кто поперхнулся мясом, кто закашлялся пивом, старый тролль выронил трубку в огонь. Орчанки замерли с открытыми ртами.

Зарин’да — моя анимэшка, поднявшая эту тему — сидела, испугано вжав голову в плечи. Глаза огромные, щёки чуть порозовели. Явно не ожидала такого поворота.

Регтар наконец откашлялся — громко, с хрипом.

— Ты… серьёзно? — выдавил он, глядя на меня как на сумасшедшего.

Я пожал плечами — всё так же спокойно.

— А что? В жизни всякое бывает. — я дожевал своё мясо и потянулся за новым куском.

Повисла густая, как степная пыль тишина. Потом кто-то из орков заржал — сначала тихо, потом громче. За ним другой. Через секунду ржал уже все кто сидел у костра — ржали на все лады: низко, басовито, взвизгивая, с присвистом. Даже Регтар не выдержал — загоготал, хлопая себя по колену.

Зарин’да посмотрела на меня — сначала растерянно, потом тоже улыбнулась.

— Ты… так нельзя шутить. — сказала она неуверенно и в голосе не было злости, только растерянность. — Лоа тебя раздери, Зан’тер!

Костёр снова загудел — уже не от смеха, а от разговоров, от жизни. Орки снова ели, травили байки, кто-то даже затянул старую боевую песню.

Регтар наклонился ближе ко мне и доверительно высказал:

— Ты очень странный, скальд. Но… хороший странный.

Я кивнул вгрызаясь в новый кусок.

— Знали бы вы кто моя мама…

Гогот и ржание вспыхнули с новой силой.

Зарин’да хихикая, придвинулась ближе — плечо к плечу.

Огонь потрескивал. Мясо шипело. Орда жила и радовалась.

Мы отмечали победу.

Наевшись до состояния «можно бы ещё, но уже некуда», мы закономерно перешли ко второй части нашего скромного пиршества — к развлечениям. Их, как водится, было ровно два: пиво и песни. Петь орки любили с какой-то яростной, почти пугающей самоотдачей. А под пиво тем более. И хотя наш круг у костра не тянул на столичную таверну, общий рёв, который в этих широтах гордо именуется песней, вполне радовал непритязательных слушателей. В этом хоре было больше от столкновения тектонических плит, чем от музыки, но зато искренности — хоть отбавляй.

— Зан’тер, спой ты, — попросил Регтар, уже изрядно разогретый.

Я состроил мученическое лицо и с показной скорбью провёл пальцем по горлу.

— Береги горло, скальд — буркнул кто-то сзади.

— Зарин’да? — не растерялся Регтар.

И Зарин’да спела. Не просто спела — выдала Альтеракский марш так, что костёр будто выпрямился, а тени от частокола вытянулись, как на параде. Потом — ещё. И ещё. История начала повторяться, подозрительно напоминая случай с Гришкой, но орчанки были женщинами опытными. Они обменялись взглядами, подхватили нашу вокалистку под руки и аккуратно, но настойчиво увели её подальше от костра, спасая и голос, и остатки порядка.

Разгорячённая пивом публика требовала продолжения праздника. Кто-то стучал кружкой по щиту, кто-то пытался завести новый припев, не зная слов. Я смотрел на Регтара — ждал, как он поступит. Но этот орк явно свою службу знал. Поднялся — медленно, тяжело — и поднял руку, привлекая внимание. Быстро и жёстко раздал распоряжения, и шум начал оседать, как пыль после дождя: одни потянулись спать, другие — менять караулы, третьи — просто исчезли в темноте.

— Регтар, — сказал я уже тише, — а с погибшими как?

Он тяжело вздохнул, словно вспомнил о боли, отложенной на потом.

— Завтра сложим костры и споём Песнь Возврата.

Я прикинул в уме завтрашний день: два племени, два разных народа, каждый со своей памятью, станут справлять тризну по погибшим на виду друг у друга.

— Завтра всё подготовь, — сказал я после паузы. — Но не торопись. Я скажу, когда. Регтар кивнул без колебаний.

— Как скажешь, Зан’тер. Ты доказал право командовать.

Утром в поселение прискакал наш вчерашний знакомый. С ним были пятеро пастухов — угрюмых, пропахших пылью и кислым молоком, — и три лошади. Последнее стало для меня настоящим сюрпризом. Видеть, как кентавры используют обычных лошадей в качестве вьючных и тягловых животных, было так же странно, как наблюдать за профессором, который держит орангутанга в качестве личного носильщика.

Я подошёл к ним, чувствуя на себе настороженные взгляды орков со стен. Мой вчерашний пленник держался прямо, хотя в глазах всё ещё плескалась тревога.

— Как твоё имя? — спросил я на их языке.

— Рохан, сын Хэзла, — ответил он сухо.

Пока пастухи начали возиться с телами, я завёл разговор о лошадях. Рохан отвечал неохотно, но постепенно, поддавшись моему спокойному любопытству, начал рассказывать. Выяснилось, что кентавры знают лошадей столько, сколько помнят себя. Они живут бок о бок, как степные народы живут с волками или бизонами — это часть их ландшафта, часть мифологии, вплетённая в саму ткань бытия.

Но это знание не имело ничего общего с принятием. Глядя на то, как Рохан грубо окрикивает вьючную кобылу, я осознал: для кентавра лошадь — это не родня и не «отражение» их собственной сущности. Это отдельный зверь, похожий на них лишь внешне. Они смотрят на лошадей так же, как мы смотрим на обезьян: сходство очевидно, но оно лишь подчёркивает пропасть.

В этом отношении чувствовалась сложная, многослойная психология. С одной стороны — сакральное превосходство. Глядя на лошадь, кентавр словно думает: «Вот что бывает, когда дух степи не успевает вдохнуть разум». Это не злоба, а скорее снисходительная, почти божественная жалость к существу, которое осталось лишь плотью.

С другой — тревожное родство. Лошади напоминают им о древних легендах, где первые кентавры были «двойными существами». Лошадь для них — это младший брат, недосформированная форма жизни, «тело без песни».

— Вы, люди, — Рохан кивнул на лошадей с плохо скрываемым отвращением, — ездите на них, потому что не умеете бегать сами. Это ваша слабость, а не наша странность.

Я хмыкнул. Для него видеть всадника — всё равно что для нас видеть человека, едущего верхом на горилле. Это вызывает смесь неловкости, смеха и какого-то глубинного, атавистического отвращения. Кентавры уважают силу и выносливость этих животных, но никогда не признают их равными. Лошадь может быть быстрым зверем, но она никогда не станет частью народа Ветра.

— Понимаю, — ответил я, глядя, как пастухи укладывают первого убитого воина поперёк привязанных к лошади волокуш. — Сила без разума, это просто инструмент.

Рохан посмотрел на меня с подозрением, пытаясь понять, нет ли в моих словах насмешки. Но я был сама серьёзность. В конце концов, я был единственным в этом лагере, кто понимал, что сегодня мы не просто хороним мёртвых, а разыгрываем сложнейшую психологическую драму на глазах у всей Степи.

Работа шла с той мрачной, отточенной веками деловитостью, которая бывает только у народов, привыкших платить за каждый глоток воды кровью. Пока пятеро пастухов молча стаскивали трупы к месту будущего погребения, в степи, на указанной мной точке, взметнулось плотное облако пыли. Там уже вкалывала основная группа Колкар.

Они не рыли яму. Из привезённых тяжёлых брёвен кентавры быстро возвели конструкцию в виде шатра с узким лазом — временный дом для тех, кто больше не нуждался в крыше. Через этот единственный выход внутрь один за другим начали укладывать тела. Когда последний воин скрылся в древесной утробе, лаз наглухо закрыли массивным деревянным щитом. После чего началось самое впечатляющее: кентавры пустили лошадей по кругу. Вьючные животные из известного только кентаврам места подвозили перемётные сумки, набитые землёй и гравием. И тут рабочие высыпали содержимое прямо на шатёр. Холм рос на глазах, обретая чёткие, угловатые очертания. Было очевидно, что технология возведения таких курганов отлажена поколениями — ни одного лишнего движения, никакой суеты, только сухой стук копыт и шорох осыпающегося грунта.

Я стоял на небольшом возвышении, наблюдая за этим первобытным строительством, и чувствовал, как пыль оседает на губах горьким налётом. Повернувшись, я посмотрел в сторону наших укреплений.

Там картина была иной. Орки устроили семь костров, расположенных вплотную друг к другу — мощный огненный массив, созданный для того, чтобы жар был нестерпимым, способным испепелить плоть и освободить дух. На высокие деревянные помосты воины уже укладывали тела павших защитников форта. Дерево к дереву, сталь к стали.

Две разные стихии сошлись на этом пятачке земли. Кентавры стремились спрятать своих мертвецов в чрево Степи, придавив их весом кургана, чтобы память о них стояла немым ориентиром в степи. Орки же доверяли своих братьев яростному огню, отправляя их в небо вместе с искрами и дымом.

Регтар подошёл ко мне, держа в руке факел. Его лицо, в резком свете дня казалось вырезанным из старого дуба. Он ждал моего знака. Кентавры на той стороне тоже замерли, глядя на нас поверх своего свежего холма. Воздух между двумя лагерями натянулся, как тетива, готовая лопнуть от любого неосторожного вздоха.

Я сложил всё оружие за исключением ножа на поясе и пошёл в сторону насыпанного кургана. С нашей стороны меня провожали недоумевающими взглядами. Учитывая, что я ни с кем не делился тем, что хочу сделать, реакция Регтара, Зарин’ды и прочих была понятна — страх и непонимание. Орки замерли у костров, кто-то даже руку на топоре держал, будто ждал, что я сейчас побегу к врагу с поднятыми руками. Зарин’да стояла чуть в стороне, пальцы сжаты на амулете, опять у неё большие глаза, но молчала — верила.

Успел пройти около половины расстояния, когда навстречу двинулись три крупных кентавра. Я сразу понял: центральный — сам Барак Кодобой, огромный, в костяных наплечниках, грива чёрная, с двумя косичками, глаза красные от ярости и горя. Слева и справа — двое поменьше, но тоже крепкие. «Интересно, — подумал я, — один это видимо сам Барак, а кто эти двое? Охрана или родственники?»

Примерно на середине мы встретились. Причём эти кони решили устроить дешёвый развод, взяв на слабо. Кодобой резко осадил свой аллюр в пяти метрах, а его сопровождение на всём скаку понеслось на меня, только копыта загрохотали.

Я же видел, что у них, как и у меня, нет оружия. Значит, вряд ли мне что-то грозит. Ну не решат же они меня тупо стоптать копытами. Поэтому продолжил идти — спокойно, уверенно, не ускоряя и не замедляя шаг.

Двое проскакали мимо меня — буквально едва не задев корпусом. Ветер от их движения ударил в лицо, запах конского пота и пыли. Я даже не дёрнулся.

Сам остановился в паре метров от центральной фигуры.

Сзади раздался смех и шутки в мой адрес — резкие, свистящие, на их языке.

— Поторопились курган засыпать, тут ещё двое спешат закончить первый галоп. — я вложил по максимуму презрения к этим за спиной, произнося свой спич на языке кентавров.

Смех и шутки как обрезало. Только обиженное, неразборчивое ворчание.

Я смотрел в глаза стоящему передо мной кентавру. И это проняло. Кодобой с недовольством посмотрел мне за спину. Потом посмотрел на меня — пристально, выискивая что-то важное лично для него.

— Ты дал им курган. Им, врагам. Почему? — он выговорил фразу на Ор’ги. Это что, дань уважения или желание показать, что он как и я знает язык своего противника?

Я пожал плечами — сам то как думаешь? Я продолжил говорить на языке "ветров и копыт".

— Потому что они — не просто враги. Они — степь. Как и мы. Пусть уйдут достойно. Может, тогда завтра мы не будем убивать друг друга.

— Мою дочь убил ты?

— Нет, — от этого «нет» он опешил, и я пояснил своё видение. — Я убил шаманку, Буревестницу, воина, а твою дочь убил тот, кто повёл её в этот набег.

— Рохан рассказал про тебя. Я буду мстить, — он внимательно изучал мою реакцию.

А вот мне стало смешно — мстить он собирается.

— Знаешь, Барак, я ещё вчера собирался перебить вас всех — и тебя, и Верога, и Хэзрула. И когда я это сделаю — ответь, кто будет мне мстить?

— Откуда знаешь про Верога и Хэзрула? — теперь он был менее уверен, что правильно начал разговор.

— Не о том ты спрашиваешь, Кодобой. Не о том. — интонация глубокой печали прозвучали в моих словах. — Неужели думаешь вождь Дез'хеп прискачет через Когтистые горы вам на помощь?

На время Барак задумался. За моей спиной опять началось какое-то движение — это прервало его размышления.

— Прогони их, — сказал я спокойно. — Жеребятам больше пойдут игры, а не разговоры мужчин.

Сам же решил, что сейчас начну убивать.

И Барак Кодобой, вероятно, понял, то что вот-вот начнётся, и рыкнул на шутников.

— Прочь! Я буду говорить один!

Ослушаться они не посмели — отскочили назад, но остались недалеко, насторожённые.

— Племянники? — сделал я предположение.

Барак сделал такой характерный для человека жест — махнул рукой, как отгоняют надоедливую муху. Ответ мне не понадобился — угадал.

Мы замолчали. Барак смотрел на меня — долго, тяжело.

— Ты странный, двуногий, — сказал он наконец. — Ты дал моей дочери курган. Ты говоришь на нашем языке. Ты знаешь наши имена. И ты не боишься стоять передо мной один.

Я пожал плечами.

— Я не один. За мной — Орда. И степь.

Он молчал. Потом кивнул, принимая мой ответ.

— Тогда скажи, Зан’тер Твёрдый Камень, Альтеракский скальд… чего ты хочешь?

Я открыто и уверенно посмотрел ему в глаза.

— Мира. Или хотя бы перемирия. Пока мы не перебили друг друга до последнего. Скоро нам всем понадобятся воины.

Он усмехнулся — криво, горько.

— Перемирие? После того, как ты убил мою дочь?

— После того, как твои воины сожгли форт и убили наших, — ответил я спокойно. — Мы можем продолжать. Или можем остановиться. Выбор за тобой. А дочерей у тебя в табуне я думаю, ты и сам не знаешь сколько.

Барак молчал долго. Потом повернулся к племянникам.

— Уходим.

Они развернулись — медленно, нехотя.

— Ты можешь пройти по «Тропе Тишины» Зан’тер Твёрдый Камень.

«А вот это уже серьёзно, Что же такое он во мне увидел?»

Я смотрел им вслед.

«Ну уж нет, так просто ты у меня не уйдёшь».

— Я Зан’тер Твёрдый Камень, посещу праздник «Тропы Тишины», если ты Барак Кодобой, отдашь должное и споёшь «Песнь Возврата» вместе с нами.