Главная битва Петра
Глава 1
Однажды мир планеты Земля был клонирован. В параллельных пространствах возникло несколько солнечных систем, с разной точкой отсчёта и темпом времени. Неизвестно, что стало причиной множественности – сознательное созидание или побочный эффект других действий. Вселенский демиург ни перед кем не отчитывается. Лишь ему ведомо, почему в трёх системах история человечества оказалась схожей, подчинённой суровому закону выживания, наполненной конкурентной борьбой, включающей в себя вражду, временные союзы, перемирия и очень долгие кровавые войны. Таков естественный отбор. Право на существование получают сообщества, победившие или хотя бы уцелевшие в противостоянии.
Люди каждой из земель, изрядно уставшие от внутренних конфликтов, но и не помышлявшие их прекращать, оказались втянутыми в галактическую войну. Ставка в нём – не пленение или зависимость от победителя. На кон легло само существование нашей расы.
И так случилось, что самому архаичному из земных миров выпало быть главной надеждой человечества.
Глава первая. Курсант
9.06.1688. Атлантический океан
Унялись хляби небесные, развиднелось. Вахта собачья, зело спать чаю, аки за штурвалом всенощно стоявши. Рене Лежье, деспот и навигацкого курса начальник, такожде на мостике бдимши. Остатний час молчаше, на мя глядеше, аще замечтаюсь, внегда кораблец и увалится с румба. Жаждет конфуза, аспид окаянный, дабы глумитися и злоречети, но всуе. Вахтенные у кормила уж извыклись и чинно курс блюстиши и вкупе в грёзах виташи.
Что со мной? Десять лет живу в Париже, по-французски уж чаще говорю и думаю, нежели по-русски. А задумаюсь порой, и Русь о себе напоминает. Просторы наши вижу, ещё без заводских дымов и дирижаблей в небе… Шум ветра в кронах берёз слышится, доносится тягучий колокольный звон, шепчут они мне словами родного языка. Здесь он чужой. Поделом ругается наставник Лежье, когда я называю мачту ядрилом, парус ветрилом, штурвал кормилом, а якорь – котвой.
Помню, приехал раз в Москву, и мать чуть в обморок не пала, услышав «бонжур, маман». Вздрагивала каждый раз, как из уст моих вырывалось «пардон», «силь ву пле», «вуаля» или «мерси». Обозвала меня немцем. Так всех кличут на Руси, кто не понимает наш язык.
Завтра мне исполнится шестнадцать лет. По обычаям Родины – не отрок, но муж. Занесло меня… Вздымает сизые волны Атлантика, стою у штурвала корвета учебного. По стеклу рубки капли стекают, после дождя оставшиеся. С дремотой борюсь и удерживаю курс на Брест под неусыпным оком субалтерна.
А началось всё со смерти отца. Его почти и не помню. В памяти остались лишь похороны пышные да тучное тело на одре высоком.
Из детства мне памятны лишь игры с драгунами, охранявшими нашу слободку. Мы на реку ходили, коней поили и мыли. Дьяк, за моё воспитание ответственный, ругался зло, что отроку надлежит днями сидеть и Писание учить, а не гойцать незнамо где. Зато я умел из винтовки стрелять, пулемёт чистить и ездить верхом.
Однажды в Коломенское прилетел дирижабль. Заголосила матушка: забирают чадо её, в чужбину увозят… Бранила долго, потом умоляла. Но французский Президент был твёрд, и дядя мой его поддержал.
После чудного полёта на цепеллине я гостил в Версале. Там открылся мне новый мир, электричество всюду, радио, автомобили, люди учтивые и улыбчивые. Затем со старшим сыном Президента, годами младше, а умом мне пожалуй что и ровня, переступили мы впервые порог казармы кадетского училища, что на улице Фонтенуа.
Не преувеличу, сказав: глава Французской республики заменил мне отца. Так я его не звал никогда, чтоб не вызвать ревность Виктора, коего почитал за брата.
В остальном-то мы с ним в выражениях не стеснялись. От матери-мулатки Витька унаследовал смуглый оттенок кожи и густые чёрные кучеряшки. Ни от кого кроме меня он обращения «нигер» не он стерпел бы, а так обзывался «мутантом» в ответ из-за моего роста. Иного убил бы как гада, но на Витьку сердиться нельзя. Вдали от России русские держатся вместе… Хотя Россия, где рождён был отец Виктора, совсем не та – на другой планете, в другом измерении.
Здесь он персона номер один. Его не зовут по имени и фамилии. И даже по французскому псевдониму, избранному при вступлении в должность, чтобы русской фамилией местных не смущать.
Просто – Президент. И точка. Даже в исторических писаниях о временах, когда он дрался на шпагах как рядовой солдат. Понятно же, какую участь Бог ему уготовил!
Касательно нашей учёбы Президент настоял на инкогнито. Мы с братом придумали себе фамилии, я – по отчеству, он без затей – Викторов. Другие кадеты ничего не узнали али делали вид. Наставники ведали о нашей непростоте, ибо намекнули им. Вдобавок у дверей учебных комнат и у казармы отирались вежливые люди в штатском. К этим безмолвным теням я привык настолько, что, повзрослев, на них внимания не обращал, даже снимая шлюх в портовых кабаках и напиваясь как новгородский мытарь. Мы с Виктором могли запросто постоять за себя в драке. Поэтому молчаливые тени скорей были надзором для писания ябед, нежели охраной.
Ежемесячно не менее чем на неделю Президент забирал нас из училища. То был не отдых. Вернувшись в казарму, мы падали челом в подушку и приходили в себя. Рукопашный бой, высшая математика, геополитика, история в трёх параллельных измерениях, правила этикета, психология, стрельба из лучеплазменного оружия, вождение джипа, полевая медицина, нейролингвистическое программирование… Порой думалось, что лепей родиться простым и прожить скучную жизнь, чем так рвать себя.
Во мне соединились три личности. Отрок московитский уступил место юному военному из училища, который думал, говорил и действовал, как любой парижанин того возраста. На занятиях с Президентом в Версале, рассчитывая, например, гидродинамику корабельного корпуса, я чувствовал себя человеком XXIV века, засланным в XVII столетие со специальной задачей. Понятно, что в голове смесь языков, мешаю внутри себя русские, французские, англицкие слова.
Ещё внутри меня обитает имплантат-коммуникатор, позволяющий поддерживать контакт с владельцами таких же штуковин (их мало) либо простейших горошин связи, вставляемых в ухо.
Сочинённый Президентом Кодекс Миссии посвященные зовут просто «Кодекс». Главный. Первее и значительней любых конституций, законов, правил и обычаев. Его я держу в коммуникаторе и со временем выучил наизусть. Кодекс начинается с истории и задачи Миссии.
В 1667 году от Рождества Христова на Землю высадилась экспедиция, отправленная из пространства, где наступил 2321 год. Человечество проиграло войну пришельцам – галактам. Спасение здесь, потому что местное время движется в 201 раз быстрее.
Наша Миссия имеет задачу быстрее превзойти технический уровень 2321 года и изобрести оружие небывалой силы, способное в том мире остановить галактов.
Руководство Миссией принял я, бывший полковник Космофлота, ныне – Президент Франции.
Миссия важнее всего на свете. Если для её продолжения необходимо уничтожить половину населения планеты, так и будет. Иначе галакты истребят нас до последнего человека в трёх измерениях.
Миссия не может быть отменена или остановлена, даже если такой приказ отдаст Совет старой (верхней) Земли, пославший нас в этот мир. Интересы Миссии важнее его решений. Совет действует из коньюнктурных сиюминутных интересов и не способен оценить перспективу.
Через двести лет по нашему времени, когда наверху пройдёт всего около года, нижняя Земля обгонит старую по развитию и стремительно вырвется вперёд. Мы – авангард человечества.
Правду говоря, когда ешь-спишь и на шпагах рубишься, подобные вселенские мысли в голову не лезут. Двести лет – изрядно много, не дотяну. Оттого роль моя маленькая: доглядеть, чтоб жизнь катилась согласно Кодексу. О других вселенных, звездолётах, кознях инопланетян не думается совершенно. Своих забот полон рот – выучиться надо. И вырасти.
В училище мы с братом первенствовали. Уже к двенадцати годам я был без вершка двух метров росту, Витя «всего» метр восемьдесят пять, кадеты боялись и ходили у нас по струнке. Зато наставники проклинали и неизменно первыми подозревали в какой-нибудь шкоде. Да и кому надобны ученики, которые тьму вещей знают лучше педагогов?
На Пасху и Рождество дирижабль отвозил меня в Москву. Не имея в Париже возможности посещать православную церковь, дома я замаливал грехи и просил у Господа наставления на моей нелёгкой стезе. Матушка и дядя показывали боярам наследника фамилии, подбирая мне в партию дочь из знатной семьи. Уже через седьмицу патриархальная Русь начинала казаться тесной, душа рвалась в Европу.
Из училища мы с братом, естественно, поступили в военную академию. Я чаял на море, но президент оказался непреклонен. Он заставил меня посмотреть на карту. Спорить нечего, все перспективы и угрозы для Руси – на суше. Витька вообще по возрасту не вышел для академии, но кто скажет слово поперёк Президента? Брата, рвавшегося на flotte de guerre, тоже за компанию отправили на факультет сухопутных войск.
Там мы проучились одни сутки.
После церемонии зачисления, обычной строевой показухи «к торжественному маршу!.. поротно!.. правое плечо вперёд!..» мы разбрелись, как водится, отметить. Порция вина, французу смертельная, русскому – только слегка разогреться. Когда наши новые клевреты повалились под стол, мы с Витьком организовали доставку тел в казарму. Пока обсуждали, стоит ли добавить, в кубрик припёрлись англичане.
Сэр Мальборо, английский герцог и генерал-губернатор Британской Америки, наверно, большая шишка. Не меньше, нежели думный боярин. Видать, у него были какие-то причины учить свою младшую недоросль в союзной, но всё-таки заграничной Франции, а не в Лондоне. Герцогеныш Эдмунд Мальборо мне сразу не люб показался. Старше нас года на два, он уже успел поучаствовать в какой-то баталии с индейцами и утверждал себя настоящим мужчиной, случайно попавшим в окружение сопляков. К тому же для истинного англичанина даже шотландцы были людьми второго сорта, а презренные французы не стоят и пенни за дюжину.
В тот день юные сэры поначалу никого не трогали. Потом Эдмунд сказал что-то очень смешное, поелику оба его соотечественника зашлись гоготом, повернулся к нам, и я услышал слово «frogeater».
Лягушатник или, точнее, поедатель лягушек, французу – зело обидное слово. Особенно из уст британца. В нас с Витьком нет ни капли французской крови, но сэр счёл нас местными. И оскорблял именно нас.
- Salut, Mosieur, - ответил я ему по-французски, избразив полное радушие. Пусть скудоумный не догадывается, что наречием Альбиона здесь владеют не только британцы, и проявит себя во всей красе. Наследник фамилии, но не титула Мальборо, радостно осклабился и по-английски предложил мне огромную честь вычистить сапоги настоящего джентльмена.
Честь – интересная штука. Если не блюсти её измлада, она пропадёт. Пригодился мой добрый английский. Я подошёл поближе к Эдмунду и, наклонившись сверху, подробно объяснил, каким способом и в какие места поимели его маму, выкинувшую в свет такого недоноска. Обычно родная речь на чужбине приятна уху, но почему-то британца она не обрадовала. Он заорал, выхватил шпагу.
Меня затрясло. Витька говорит, в такие минуты моё лице дёргается ужасно, но ничего не могу поделать. Честно пытался взять себя в руки и объяснить мистеру, что не вооружён: если он хочет поединок, я возьму шпагу. Али как мужчины – на кулаках. Но Эдмунд заявил, что чернь не достойна дуэли с сэром, и он заколет меня как свинью.
С трудом уклонившись от выпада, выбил его шпагу ударом ноги. Врезал по яйцам, достав до тазовой кости, аж ногу свело, потом левой-правой – на-а-а!...
Дальнейшее помню с трудом. Как только под пальцами хрустнуло, внутри поднялась какая-то волна, всё перед очами затопило красным.
Этот ублюдок хотел зарезать меня?! Меня-я-а!!! Чернь, ёпть?! Так получи, урод, в тухлый глаз твоей бабушки! Я те покажу, кто из нас чернь…
Пиная в ярости его лежащее тело, чувствовал, как под сапогами ломаются рёбра. Помню, оттаскивали, я отбивался, кому-то разбил лицо, локтем врезал в нос, затем прыгнул на англичанина как на бабу, снова стал бить и кромсать его на куски. Позже узнал, что оторвал зубами половину английской щеки.
Пришёл в себя на койке. Затылок ломит от удара. По уши в крови, но не в своей. Рядом верный Витька, насмерть перепуганный. До чего же мне худо…
На следующее утро нас доставили в Версаль.
Небольшой зал по соседству с рабочим кабинетом президента, ни одного стула, диванчика или кресла. Французский вождь вышел к нам, волоча в кильватере промежуточное руководство: министра обороны Диего Родригеса и начальника академии Луи д'Артаньяна, сына знаменитого гасконца. Едва мы представились по форме, в зал провели чрезвычайного, полномочного и всякая прочая. Короче, ввалился британский посол и зачитал ноту Форин Офис о вопиющем покушении на жизнь подданного империи.
Президент с каменным лицом выслушал заявление. Когда дипломат закончил гундеть, в комнате заработал головизор. Тщательно подобранные фрагменты явно были сняты с коммуникатора Витюхи. Я увидел сцену заново, как бы его глазами. Неизвестный режиссёр не стал вырезать мои речи на тему о приключениях матушки Эдмунда, в конце концов, это просто словесная перепалка. Видеоряд обрубился на том, как я сношу англичанина с ног. Потом дневальный опускает мне приклад на затылок. Больно! До сих пор ломит… Начищу рыло гаду. И выпивку проставлю – он не дал мне добить мерзавца насмерть и испортить дело вконец.
- …Подданный британской короны находится в госпитале. После выздоровления он будет предан суду за покушение на убийство несовершеннолетнего курсанта. По законам Французской республики британца ждёт смертная казнь или двадцать пять лет каторги. Петля, поверьте, гуманнее, - произнося ответ на ноту, президент нависал над хлипким дипломатом. Если не считать д'Артаньяна с телосложением, типичным для эпохи, мы трое были выше посла на полторы-две головы. Мне он казался незрелым полуфабрикатом человека.
- Похоже, вы не отдаёте себе отчёт, месье президент, - снова забубнил бритиш. – Герцог Мальборо является одним из наиболее влиятельных людей Англии. Последствия нынешнего скандала могут быть весьма существенными.
- Да, конечно, я в курсе, он – сам герцог Мальборо. Британский лорд, член палаты, затем генерал-губернатор американских владений империи. Без сомнения, это даёт неограниченное право его младшему отпрыску оскорблять французов лягушатниками, предлагать дворянам чистить ему сапоги и пытаться протыкать шпагой безоружных. Я вижу, они оба – достойные и типичные образчики английской знати, - президент прижал палец к уху, будто включая переговорное устройство. Мы с Витьком знали, что у его отца имплантированный комм, как и у нас, пантомима с вызовом на связь предназначена послу. Также и разговор вслух, совершенно не нужный при общении с имплантата. – Вильгельм? Привет, дружище! Как Мария? О, спасибо, у нас тоже в порядке. Извини, что тревожу тебя по поводу пустяка, но тут Эдмунд Мальборо… Точно, сын того самого. Юное дарование напилось по случаю зачисления в нашу военную академию и оскорбило сокурсника лягушатником. Затем заявило, что оказывает французу большую честь, позволяя почистить сапоги джентльмену. Будучи посланным нахер, сие существо пыталось заколоть шпагой безоружного тинэйджера. Нет, пока не в Бастилии, не на того нарвался. В госпитале вашего героя собирают по частям. Кстати, лови видеофайл, весьма занятно. Как, просишь не отдавать под суд? Ну, не знаю. Вильгельм, ты – монарх, а я всего-навсего выборный президент. Не поверишь, но мне приходится исполнять законы. Ладно, будешь должен. Что-нибудь придумаю.
Президент выразительно посмотрел на посла, взял из его рук текст ноты, порвал «по поручению императора» на мелкие клочки и снова прижал палец к уху, соединяясь с госпиталем.
- …Как там английский угребок? Не торопитесь. Говорю откровенно, меня просили что-нибудь сообразить для его оправдания, какой-нибудь юридический финт. Если недоумок окажется калекой и не будет представлять общественной опасности, а пострадавший, на жизнь которого он покушался, не заявит претензий, мы можем освободить пациента от ответственности. Кости срастили? Отлично. Дышит, еду глотать сможет? Достаточно. Дырку в щеке уберите. Нет, двигательные и речевые функции ему не на пользу, он вчера доказал. Их не обязательно восстанавливать полностью. Выписывайте, - он поднял глаза на британца. - Передайте в Форин Офис, я смог пойти навстречу пожеланиям его императорского величества и урегулировал конфликт. Полиция подпишет бумаги о прекращении уголовного дела и депортации, к вечеру можете забрать подонка из больницы.
Посол поклонился, пробормотал что-то вроде «мерси, месье президент», изобразил признательную улыбку и ретировался. Здорово их дрессируют. Какой-нибудь наш из посольского приказу морду воротил бы да брови хмурил. А тут протокол соблюдён, не придирёшься.
- Что не означает оставление вашего проступка без последствий. С главным задирой ясно. Но ты-то, Виктор, куда смотрел? Генерал Д'Артаньян, за нарушение дисциплины в первый же день учебного года прошу отчислить курсантов с факультета сухопутных сил.
- Уи, месье президент.
У меня сердце ухнуло доле. Смотрю на брата. Мне-то едино, карьера обеспечена с рождения, потому что появился на свет не в самой худой из российских семей. А он? Он пока в офигении.
- Месье президент, разрешите обратиться. Случившееся – только моя вина. Курсант Викторов пытался остановить драку, у него нос разбит моим локтем. Не отчисляйте его. Позвольте убыть в Москву. Если он не получит образования здесь, выхлопочу ему русскую военную службу.
- Не разрешаю. Так просто не отделаешься. Сам намылил лыжи и его хочешь забрать у Франции?
- Мы русские, ваше высокопревосходительство.
- Щенки вы, а не русские. Месье Д'Артаньян, в наказание зачисли их на морской факультет. Дай им самого свирепого мичмана. Чтоб не было ни сил, ни времени на драки, распутство и попойки.
Когда остались втроём, Президент как будто постарел и сдулся.
- Ты понимаешь, насколько меня подвёл?
Промолчал, опустив глаза. Не пытался скрыться за детским «он первый начал». Твою мать, лучше бы Президент на меня лаялся, ударил, выгнал, покарал бы как. Только не это. Я ему всем обязан, даже жизнью… Не знаю, как бы в нашей реальности пережил стрелецкий бунт, спасибо французам, убедившим царя и Матвеева тихо расформировать московские полки.
- Проблема в том, что я вынужден уехать. Пока на год, потом – не знаю. Здесь я легко прижму и Мальборо, и кого угодно. Они в курсе. Но сколько, по-твоему, будет действовать страшилка, что вернётся кровавый французский вождь и отшибёт головы несогласным? Часть иммигрантов со старой Земли я тоже заберу. Может статься – всех до последнего человека. И вот, накануне отъезда напрягаются отношения с Британской империей, так ты ещё подливаешь масла в огонь. Вильгельм и Мария в живых только благодаря мне и моим коллегам. Но память человеческая недолговечна. Зато долго живут воспоминания об обидах. Англичане не забыли отмену навигационного акта, истребление их флотов в устье Темзы и у Роттердама, казни британских джентльменов удачи. Это – самое страшное унижение в их истории, а они такие вещи не забывают и не прощают.
Президент нервно перемерял кабинет шагами.
- Отношения с Испанией держатся на их короле. Карлос II фанатик, помешан на религии Единого Бога и обручён с моей Люсией. Если сорвётся и станет на дыбы, кто возьмёт его за уздцы? Напомню, через Испанию мы контролируем католические регионы – Польшу и Латинскую Америку. Что следующее по важности? – он нервно мотнул головой и заключил: - Всё важно…
- Китай… - робко вставил Витёк.
- Я притормозил китайцев через личные отношения с Ван Веем, не давая оттяпать у Руси восточные территории. Многие помнят мои сомнительные подвиги при первом знакомстве с Поднебесной и не прочь поквитаться… Да-а… На Востоке пока спокойно, но Франция, оплот Миссии и Кодекса, в кольце друзей, а те в любую секунду готовы обернуться врагами! И объединиться. Прусский король Фридрих способен поддержать Оранского против Франции, учтите. Он же кинется на защиту Священной империи, если начнут обижать австрийских германцев. Свейский Карл XI до сих пор дуется за Ригу и Эстляндию, хотя ему взамен подарили Норвегию и разгром Дании. Мой друг Мохаммед Аман создаёт настоящую империю от Средиземного моря до Персидского залива. Его сын Фарух, наследный принц – исламист, которого тревожит память мусульманской Блистательной Порты. Педру IIявляется нашим самым верным союзником, пока над ним висит угроза расправы за своеволие, а протекторат Франции выгоден Португалии. И эта куча противоречий – лишь часть проблем, - президент распалялся всё более, жестикулируя руками. - Теперь отвечайте мне, два оболдуя, на кого мне оставить планету? Главную планету для всего человечества во всех мирах! Потому что взамен нас, пришельцев из Миссии, отправить будет некого и некому. По крайней мере, такого, кто понимает местные реалии и продолжит толкать эту цивилизацию вперёд.
Он перевёл дух после длинной тирады, более привычный действовать, а не витийствовать. Мы с братом униженно промолчали.
- Сейчас вы не услышали ничего нового. Но для вас важнее всего напиться до синих соплей, трахнуть бабу и отбить яйца сыну самого главного английского засранца в Западном полушарии. Других занятий нет и быть не может.
Надо было упасть на колени или провалиться сквозь землю. Но я подошёл, обнял и через слёзы в голосе шепнул ему: «Прости, отец!» В эту минуту был готов сделать для него что угодно. Вырвать и подарить ему своё сердце. Принять любой обет…
Президент провёл ладонью по моим волосам. Я услышал его тяжёлое дыхание. Он мягко отстранил меня и сказал:
- Ступай. У меня осталось минута попрощаться с Витей.
Я ушёл, спрятав завиду. Виктор не понимает своего счастья!
Потом потянулись бесконечные дни учебки. Service de mer – морская служба по-французски. По сравнению с ней прошлое кадетское училище и тренировочные дни в Версале показались праздностью. Словно офицеры и мичманы пытались вогнать в нас утроенный запас навигацкой науки. Зато на курсе не ошивалось ни единого «джентльмена».
Однажды занятия оборвались. Курсантский взвод срочно погрузили в поезд, я даже не успел попрощаться с Софи. А, плевать, когда-нибудь не вспомню ни её имени, ни лица, ни зело приятных округлостей…
Куда-то запропостились бодигарды. По дороге на запад никто из нас не доведался о конечной точке пути. В Бресте нас ждали старые корветы, первый в этом мире боевой пароход «Миссури» и его систер-шип «Вашингтон». Не прошло и получаса, как давно списанные из боевых рядов учебные корабли взяли курс на Флориду.
Только когда берег скрылся за кормой, капитан объяснил, зачем такая спешка и секретность. Франко-англо-израильская компания «Авиньон» получила концессию на разработку золотого прииска в британской Калифорнии, и у неё нешуточные проблемы.
Мы с Витьком понимающе переглянулись. Такие компании и альянсы собираются только ради Миссии. Если партнёры начали ссориться, сто раз прав президент – хрупкое равновесие на нашей Земле вот-вот нарушится.
Капитан продолжил рассказ.
- Подготовив полугодовую добычу, более пяти тонн самородного золота, точное количество – тайна, агенты «Авиньона» задекларировали груз и отправили его во Флориду для доставки морем в Европу. Англичанам показалось мало их доли, посему заявили претензию на половину добычи. Они пытались отбить золото на французской территории, но были отброшены. Наше адмиралтейство ожидает провокаций. До последнего не желая доводить отношения с Альбионом до открытой войны, в Атлантику не отправили фрегаты. Командующий флотом повелел обойтись двумя усовершенствованными учебными корветами и экипажами из курсантов. Приказано соблюдать видимость, что у нас учебный выход в море.
Учебные корветы – одно только слово что учебные. Вместо паровых машин на них поставили дизельные моторы мощностью в две тысячи лошадиных сил. Каждый корабль получил по две башни с парой трёхдюймовых орудий. Обычные пулемёты заменили на спарку из двух крупнокалиберных. Зону вдоль ватерлинии, погреба, башни, мостик и двигатель укрыли лёгкой бронёй. Несмотря на освобождение от многотонных котлов с водой и десятков кубометров угля, водоизмещение старичков возросло. Чтобы частично скомпенсировать и замаскировать сие новшество, нарастили фальшборт. Такая модернизация за месяц – просто фантастика.
К Флориде шли на полном ходу. Прямо в океане неподалёку от Французской Америки «Дижон» перекачал нам топливо.
Не знаю, как сложились отношения в курсантском взводе факультета сухопутных войск после нашего изгнания. Зато атмосфера на флоте мне действительно нравится. Не скажу, что здесь все равны и братья. Иерархия в экипаже берёт начало в традициях парусников. Капитан и офицеры, белая кость, стояли на шканцах и отдыхали в удобных каютах в приподнятой кормовой части корабля. Ниже мостика, на палубах и в трюме копошились простые матросы. Они же взлетали по вантам на мачты для управления парусами, нередко срываясь, падая в море или на палубный настил.
Однако разница с сухопутными заметная. По крайней мере, во Французском флоте - La Marine Française. К примеру, на учебном «Миссури» двадцать два человека. Из них четыре офицера: корветтен-капитан и три субалтерна. Одним из офицеров в рейс отправился лейтенант Лежье, преподаватель морского факультета, он же – пастух над курсантами. Два наводчика орудий и главный механик представляют постоянный младший начальствующий состав команды. По званию они старшины или капралы. Мы понимаем, на крохотном кораблике его выживаемость зависит от каждого. Ежели что, отправимся на дно полным списком. Или, если хотите, всей семьёй. Поэтому отношения строгие, но человеческие.
Старое корыто наречено корветом лишь для того, чтобы как-то поименовать размерный тип корабликов с главным калибром 75 мм. Вдвое большие машины со 100-миллиметровыми пушками обозвали фрегатами. Некогда Президент скинул файлик про корветы и фрегаты XXI века на Старой Земле. Узрев мощные чудища с ракетами и торпедами, отношусь к ветерану не без насмешки. Не верится, что сей раритет был когда-то сильнейшим кораблём планеты и единственным походом в Вест-Индию изменил баланс сил в мире, растоптав английскую морскую гордость.
На вахтах за штурвалом в гонке до Флориды я понял, что утяжелённому корвету не хватает управляемости. Может, просто недостаточна площадь пера руля. Спешили, стало быть, с реконструкцией. Выдерживать курс не сложно, зато любые манёвры «Миссури» выполняет аки сонный.
Караван собран из десяти судов. Военного сопровождения таких конвоев, наверно, не было со времён Порт-Рояла, Тортуги и других пиратских гнёзд. Ныне два 50-миллиметровых орудия, в стандарте имеющихся на каждом моторном или парусно-паровом торговце, легко отпугнут пару-тройку любителей морского грабежа.
На каком из подопечных золото или оно рассредоточено, нам не сказали. Приказ – всех их доставить в Брест.
Приняв грузовозы милях в пятидесяти от побережья, дабы британские крысы в порту не прознали про охрану, мы медленно потащились на восток. Тянулись дни, скорость не превышала десяти узлов. Ну, или восемнадцати с половиной километров в час. Британцы и мои соотечественники зело тормозят введение метрической системы.
Меж вахтами, в свободное время от надраивания палубы, я разглядывал парусники и думал, что в жизни кое-что упустил. Эпоха поэтики старого флота безвозвратно ушла. Парусно-моторные корабли, умеющие поднимать гребной винт и идти на одних серо-белых крильях, уже не то. Раньше шкипер мог уповать лишь на волю ветра и своё искусство, ждать погоды, уходить от шторма и любоваться, когда морской скиталец летел на поднятых парусах. Пароходы и дизеля прокоптили небо, превратив романтическое дело в простую перевозку грузов и людей. Вернусь – обязательно закажу себе шняву, чтоб кататься по Москве-реке. Никаких моторов.
Витька, гад, смеётся над моим морским пиитством. Ему подавай скорость. Вообще, он мечтает о космолётах, что ходят меж звёзд. Может, оно и добре, но… Не представляю, как любить корабль, где не поймать лицом солёных брызг, не узреть пенных волн и не слышать птичьих криков за кормой!
Стряхнув с себя задумчивость, снова смотрю на компас. Ох, где-то на полделения потерял курс. Украдкой скосил глаз на старпома и чуть повернул штурвал влево, чтобы инерционная туша корвета мало-помалу выровнялась в направлении Бреста. И тут на мостике становится не до моих судоводительских грехов.
Курсант наверху голосит:
- Дымы по левому борту!
Сирена боевой тревоги встряхивает корабль. К размеренному бухтению дизеля и звуку ревуна добавился грохот матросских ботинок. Кстати, мы часто дразним сухопутных «сапогами». У нас в них обуты лишь морские пехотинцы.
На мостике толчея. Сюда поднялся кэп, с ним двое офицеров, потом капитан лезет наверх, бросив мне: «курс так держать». Возвращаю штурвал в среднее положение, а сам слушаю разговоры. Прикидываю, как там Витюха. По боевому расписанию ему надлежит сидеть в погребе под кормовой башней. Место безопасное, бронированное. Ежели, конечно, туда не прилетит стомиллиметровый снаряд из главного калибра фрегата. Понятно, у британцев выстрелы тех времён, когда ими долбили деревянные парусники да береговые сооружения, настоящих бронебойных нет. Но четырёхдюймовка – не шутка. Особенно коль англичане, пользуясь отсутствием объявленной войны, подойдут метров на пятьсот.
Сверху доносятся неприятные новости. Встречно-параллельным курсом надвигается английский фрегат, с ним два паровых корвета, равных «Миссури» до переделки. Нас также заметили, не могли не заметить, баркентины на угле и дымят аки диавольские котлы в преисподней.
Окликаю Витьку через комм. Он тут же отзывается и говорит:
- Прикинь, брат, на головном англичанине есть горошина связи, там свободно, а у нашего кэпа занято. Думаю, он пытается их вызвать, его посылают нафиг.
- Не торопись с выводами. Может, капитан стучится с докладом к адмиралу. Твоё дело маленькое – протирай снаряды.
Витёк отключился. Через семь стальных переборок чувствую его раздражение. Надо же, первый шанс увидеть настоящий бой, я на мостике – словно в партере, а ему досталась оркестровая яма…
По мере сближения ситуация накаляется. Наши разворачивают башни в сторону левого борта.
Кэп снова рядом. Мне велит «лево руля», сам дёргает ручку машинного телеграфа на малый ход. Ясно, пытается стать корветами меж британской тройкой и транспортами.
Посматриваю влево. Ага, уж без всякого бинокля видать моргающий на фрегате огонёк. Курсант докладывает, что наши бывшие друзья требуют заглушить машины, спустить паруса и принять команду для досмотра. Щас, как же! Только срамное место подмоем и маслом смажем, чтоб вам, джентльмены, сподручнее получалось...
- Так держать! – прерывает капитан мои похабные мысли.
Попробуй удержи. На малой скорости наш утюг едва слушается руля и слишком заваливается к англичанам. Кручу вправо. Головной транспорт идёт на правом траверзе и также забирает южнее, пытаясь разорвать дистанцию до британских пушек.
Очередная новость. Оба их корвета резко забирают на юг, пересекая наш курс. Они явно нацеливаются на парусники. Коптят на полном ходу, торопятся. Фрегат, напротив, сбросил обороты, дабы держать «Миссури» под прицелом трёх стволов главного калибра и не проваливаться к нам в тыл. Ставлю месячное курсантское жалование, у него тоже трудности с управляемостью на малом ходу.
- Ну что там? – стонет умирающий от любопытства брат.
- Не томись. Лови картинку с комма. Только бронещиток уже опустили, много не узришь.
Витюха смотрит на мир моими глазами. И ему мизансцена не нравится. Тщится найти хоть что-то положительное.
- Слышь, до них около километра. Наши трёхдюймовки точно пробьют, фрегат – не танк. А броня «Миссури» должна выдержать их снаряды.
Оптимист! Скоро узнаем. Первый выстрел за британцами.
Понимая, что тянуть некуда, и коль англичане нападут, от баталии не сбежать, кэп даёт команду отсемафорить прожектором отказ остановки. Едва закончили, на баке фрегата сверкает вспышка, а в кабельтове по курсу поднимается султан взрыва, через секунду долетает гром. Первый выстрел новой войны, аще предупредительный.
- Снова передай, - капитан дёргает курсанта, стоявшего у сигнального прожектора. – О встрече с британской эскадрой доложено в адмиралтейство. Обстрел конвоя приведёт к началу войны между империей и Французской республикой.
Капитан взывает к разуму командующего встречным отрядом, пытаясь использовать последний шанс обойтись без драки. Но даже мне, курсанту зелёному, ясно – её не избегнуть.
Паровые корветы приблизились к транспортам. Пока мы связаны фрегатом, лучше не думать, что они натворят с парусниками. Пять с деревянными корпусами, некоторые с железной обшивкой. Но если бы англичане остались в строю за фрегатом и лупили по нам, ещё горше. Слава Создателю, не рассмотрели недруги, что корветы усиленные, и чаяли, что фрегат двумя залпами спустит нас на корм рыбам.
Матерь Божья, заступница, не оставляй меня, не дай аспидам английским на поругание! А не сохраню живот, прими Господи мою грешную душу…
Я крещусь, стискивая рукой через робу нательный крестик и сжимаюсь в ожидании неизбежного… Страшно мне, дьявол задери, когда без пальбы прём под английские пушки… Прости Господи за поминание нечистого!
Британец озаряется вспышками трёх башен главного калибра и обеих малых с левого борта.
Бам-м-м!!! Почище, чем когда заехали прикладом в казарме. Поднимаюсь на ноги, уцепившись за штурвал. В голове шум, на устах кровь, всё двоится… Кислая вонь тротила. Оглядываюсь. Вот и скажите, что Крест Животворящий не жалует чудесами! Фугас рванул на пулемётном мостике. Крыша рубки как решето. Лежат кэп и старпом, на мне ни царапины.
У фрегата взметнулись фонтаны накрытия, на «Вашингтоне» не дремлют. Почему наши молчат?! Сейчас на фрегате перезарядят и врежут!
От же дурень! Меня ж учили! Некому приказ отдать и не по чину стрелять без команды – флотская discipline, ёпть. Прыгаю к переговорной трубе, кричу «Беглым – огонь!», ажно глотку саднит. Дёргаю ручку машинного на «самый полный вперёд». В подвижную цель метить труднее.
Один на мостике, стало быть – принял командование. Но в одиночку много не накомандую. Вдобавок слышу плохо от контузии.
Через комм взываю к Витьке: бегом ко мне. С элеватором справится один курсант. Брат мнётся, мол, старший боевой части не отпускает, он же наводчик-капрал в башне. Я ему мессагу: несись сейчас же и галопом, а то брошу кормило, приду и лично урою твоего командира БЧ. Потом опомнился, дублирую приказ через переговорную трубу. Голос из неё в бою – что глас Божий, надлежит исполнять, а не перечить.
Пока меньшой пробирается через трюм, «Миссури» хватанул очередные попадания, кормовая башня затихла. Как не вовремя! Фрегат уж весь в факелах пожаров, у нас унитарные выстрелы, мы можем задавить их быстротой огня. Корвет набирает ход, выкручиваю штурвал влево. Против нас окажется кормовая башня фрегата и две малых с 50-миллиметровками. Две баковых пушки главного калибра достанутся «Вашингтону». Держитесь, девочки!
Наконец, из люка высовывается витькина глава, тёмная от природы и дыма.
- Почему корма молчит?
- Не знаю. Вроде, как я оттуда вылез, было попадание.
Снова бамм! Кажись, впереди под фальшборт. Не беда, сейчас в кубрике точно никого. Крикнул в трубу задним канонирам, нет ответа. Неужто погибли?
- Хватай штурвал, крути влево и обходи фрегат. Я на башню. Надо выяснить причину и найти людей для пулемётов.
Сорвал автомат и несусь на корму прямо по палубе, скрываясь за надстройкой. Некогда ползать понизу! Очередной удар, словно кувалдой по корпусу… Меня снесло с ног, приложило о шлюпбалку, осколки впились ниже и выше колена… На палубе дым, загорелось дизтопливо. Ссуки! Ну, я вам покажу. Тут вам не кубрик и не мистер Мальборо, больше меня никто не остановит…
Но сначала разберусь с нашими.
Люк в башню задраен, колочу прикладом. Открывает курсант, лицо белое, запах порохового злосмрадия мешан с благоуханьем блевотины. Больше из жестов, чем из слов понимаю, что снаряд заклинил башню.
- Так какого хрена расселись?! Бегом наверх к пулемётам, там расчёт погиб!
- Месье капрал не велит. По боевому расписанию нам тут положено.
Хватаю командира БЧ за грудки. Вздумал отсидеться за бронёй? Хрен угадал!
Он морским загибом посылает меня подальше. Как же, целый le caporal d ordinaire. Здесь вообще главный, ибо никто около него не послушает рядового курсанта. Снова не угадал. Имеется запасной аргумент, и этот аргумент в виде приклада автомата влетает ему в пасть. Трус падает спиной на казённик, глотая зубы. Я второй разок – хрясь! С трудом остановливаюсь на грани, когда красное заливает мир. Кричу курсантам: «за мной!», они зрят моё дёргающееся рыло и, не пикнув, шлёпают следом в мясорубку.
Снова тащусь через палубу на мостик, хромаю на пробитую ногу и спотыкаюсь о куски рваного металла. Опять залп, накрытие, нас сбило с ног и облило водой. Живы? Не убило, не смыло, не задохнулись в гари – и ладно, царапины сочтём потом. Наша носовая башня огрызается каждые десять секунд. Фрегат затянут чёрными клубами дыма, но, как и прежде, гремит огнём.
Нас учили стрелять с двадцати-пятнадцати кабельтовых. А в первом же бою – аки парусники, борт в борт и всеми стволами борта: пли!
Вылезаю на пулемётный мостик. Стать негде, трупы летят на палубу. Хватаюсь за спарку. Грохот двух крупнокалиберных стволов заполняет вселенную. Опусткаю оранжевый сноп огня на кормовую башню фрегата. Что ж вы теперь затихли, сэры?
Командую перезарядить пулемёты и повторно угостить фрегат. С двух кабельтовых пули в полтора сантиметра диаметром пронзают обшивку что бумагу. Поскользнувшись на крови, падаю на больную ногу. Твою ма-ать, как разрывает изнутри!
Умирая от боли, проваливаюсь в люк. Витюха смотрит на меня с ужасом и кашляет от дыма. Не дрейфь. Нас Господь хранит. Как говорит твой папан, прорвёмся.
Ручку машинного в средний. Уж вышли вдоль правого борта англичанина. Две носовые башни фрегата развёрнуты к «Вашингтону», но, похоже, не стреляют. Машинный телеграф в малый ход, велю наводчику носовых орудий бить под ватерлинию. Забавно, старшина понял, что им рулит курсант? Или решил: пусть лучше в бою хоть такой командир, чем никакого.
От ватерлинии фрегата надуваются щедрые пузыри воздуха. Закон физики – сколько газа выйдет, столько же воды вольётся. Шлюпок не видно. Привет Нептуну, джентльмены!
Наша баковая башня, наконец, может передохнуть. Даю полный вперёд, чтобы обойти тонущего и успеть к разборкам их корветов с транспортами. Курсанты тушат пожар, таскают снарядные ящики в носовой погреб с кормы. Из небронированной части борта солярка льётся в океан. Проскочили недалеко от «Вашингтона». Похоже, ребятам крепко досталось.
Из пяти деревянных барков и баркентин горят четыре. На каком борту золото? Однакоже и британским пиратам влетело. Простая арифметика – на десяти транспортах двадцать орудий, на двух английских корветах шесть и пулемёты. Пусть торгаши и не ахти какие стрелки, но с двадцати пушек можно пару раз попасть? Они и попали.
Пока «Миссури» выходит на дистанцию открытия огня, Витюха перевязывает мне ногу. Восседаю, значит, я на трупе капитана, другого кресла на мостике не нашлось, и тут под макушкой шевеление. Вызвает меня матушка и спрашивает как дела. Лепота, говорю, ныне на службе, потом сам вас вызову, мама. Да, вздыхает она, кушай лепей и одевайся теплее. Благодарствую, ей в ответ, сейчас покушать – главное, других забот не предвидится…
Наводчик из носовой башни советует малый ход в миле от врага. Снаряды есть, но приближаться опасно, и так куча дырок в корпусе. Может, надо отважно кинуться вперёд, спасая транспорты? Но если мы уйдём ко дну, их точно никто не защитит…
С третьего или четвёртого выстрела пушкари засаживают британцам в самые потроха. От взрыва корпус первого корвета разламывает пополам, на втором сэры подняли белый флаг.
Несмотря на четыре попадания главным калибром и множество из двухдюймовки, «Миссури» пострадал умеренно. В отсеках вода вперемешку с солярой и маслом. Затопило по щиколотку, у кормы по колено, у старичков сие случается безо всякой баталии. Спасибо тебе, Господи! В Париже обязательно свечку поставлю.
Люди погибли, а злато цело. Будь оно проклято! Пленные заполняют палубу торговца. Трофейный кораблец и второй наш корвет приходится взять на буксир. С обоих долго откачиваем трюмную воду, заведя пластырь на бреши.
Жадные до золота, враги обстреляли транспорты осторожно, боясь их затопить. Но две баркентины потушить не удалось.
Приказываю взять капрала под арест. Сдаю корабль офицеру с «Вашингтона». Из нашего машинного отделения вылезает злой механик, выдаёт три морских загиба на тему: какой недоношенный выродок, помесь жабы и каракатицы, из «полного вперёд» перебрасывал телеграф в «малый», а потом резко в «полный вперёд»? Увидев горе-капитана в чумазой курсантской робе и чёрных от крови штанах, старшина зло сплёвывает. Потом скребёт грязную лысину, подходит ближе и с чувством жмёт мне длань.
Хотел вызвать маму, но передумал. Ничего не кончилось. До Бреста полтыщи миль, рядом южное побережье Британии. Англичане начнут бесоваться, узнав о разгроме. «Миссури» новой схватки не сдюжит.
И тут Николай-угодник свершает второе чудо за день. Из-за горизонта пересекающимся курсом вылетает необычайный корабль. Он нёсся так, будто наши разбитые калоши не только не двигаются, но и реверс дали.
Длинный, раза в три больше корвета. Белый, обводы стремительные и изящные. А главное, впереди по осевой линии две башни, в каждой по три орудия небывалой длинны. И две таких же ближе к корме. На мачте реет синяя хоругвь с золотыми звёздами. Французы!
Где ж вы были, окаянные, часа три назад?
Но уже на следующие сутки коллеги оправдывают своё появление. Снова дымы, мы не успели различить цели. На каждую пришлось по три-четыре залпа из двенадцати стволов главного калибра. Чудо-корабль не стал спускать катер, чтобы подобрать англичан из воды. Надо понимать – некого.
Только через четыре дня побитый конвой втягивается в гавань Бреста. Красавец «Де Голль» замыкает строй, оберегая нас до последней секунды.
Невзирая на огневицу в бедре, усталость и жар, я во все глаза смотрю на корабль. Не верилось, что в этом мире успели сделать подобное.
По размерному рангу он соответствует эсминцу старой Земли, несёт пушечное и пулемётное оружие. Вспоминаю староземельное название их класса – дестроер. Или даже что-то крупнее, близкое к лёгкому крейсеру.
Подробности узнаём позже. Двенадцать 150-миллиметровых орудий, четыре башни с зенитными трёхдюймовками и крупнокалиберными пулемётами для защиты от дирижаблей, сто тысяч лошадей паротурбинного двигателя. Не ждали, джентльмены?
Потом я сижу на кнехте, вытянув распухшую ногу, на которую не ступить, и курю трубку. Прямо на пирсе, всего в гное и в завиде морякам с «Де Голля», меня находит адмирал Морис де Брюэль, главнокомандующий флота Французской республики. Припечатав космодесантную аптечку к раздутому бедру прямо через штанину, вопрошает:
- Курсант Пьер Алексеев?
- Так точно, месье адмирал.
Матросы и офицеры с немым удивлением взирают, как главком флота оказывает лекарскую помощь курсанту-первогодку.
- Алексеев, вы получили сообщение от президента?
Якорь мне в зад, как же не узрел, что целые сутки в комме висит иконка нечитанного письма от самого важного человека!
- Обождите открывать. Её смысл прост – ни Президента, ни других, кто пришёл с ним из мира Святого Клинтона, не будет с нами много лет. Он назначил меня премьер-министром Франции. Но я ни черта в политике не смыслю. Зато вас он научил премудростям, для меня скрытым. Рассчитываю на вашу помощь и приглашаю на борт дирижабля, отлетающего в Версаль.
«Миром святого Клинтона» непосвящённые именуют старую (или верхнюю) Землю, родину членов Миссии, но де Брюэлю подробности ни к чему. Не заставляю ждать его с ответом.
- Конечно. Возьмём с собой того чёрного задохлика, месье адмирал? Это сын Президента, Виктор.
- Не возражаю, - де Брюэль вдруг включает официальный тон. - Разрешите вопрос, месье Алексеев. Правда, что вы – русский монарх?
Вот и анонимность. Охрененная секретность! Кто ещё в курсе, может «Вечерние новости» или «Радио Паризьен»? Кстати, флотский главком – дворянин из древнего роду. Не дай Бог, публично преклонит колено или полезет лобзать мне десницу.
- Уи, месье. Но не царствующий, по малолетству моему страной пока регенты правят. Посему не будем афишировать. Вы премьер, я – курсант. Договорились?
Глава 2
Глава вторая. Советник
14.06.1688. Париж
Галакты используют людей. Мы живы лишь от того, что служим резервом для звёздных войн. Запасом пушечного мяса. У галактов своя война и множество врагов. Оттого каждый час можно ждать мобилизации. Откажемся – и космическая армада галактов двинет к старой Земле. (Из Кодекса).
Шевалье де Брюэль, зрелый пятидесятилетний мужик, много чего не знает о жизни. Например, не подозревает, что, садясь за стол с русскими, не надо пытаться пить наравне. Когда бодигарды подняли начальника из блюда с подливой и унесли освежаться в каюту, Витёк даже не осоловел. Во мне гадские нанороботы из аптечки, призванные врачевать рану на ноге, попутно расщепляют этиловый спирт: усугубил литр рома, а ощущения как с литра пива. Сиречь – никаких.
Оставшись со мной наедине, брат набирает нехитрый код на сейфе, принадлежавший Президенту, вытаскивает лёгкий ручной бластер в потёртой кобуре. Мне обещает:
- Сядем в Париже, и ты вооружишься.
- Ясен пень. Лучше скажи, что делать будем?
- То же, что делал отец сотоварищи. Только хуже. Наломаем по глупости кучу дров. Они вернутся – разгребут.
Ясно. Малыш не врубается. Не осознал пока. Придётся огорчить.
- Когда, интересно, ты ждёшь их домой? Если президента с миссионерами выдернули на месяц по «верхнему» времени, у нас пройдёт около семнадцати лет. Неужели не понял? У твоего отца нет уверенности, что заваруха кончится за тридцать-сорок их дней. Предстоит действовать, аки мы навсегда остались без них. И быть готовыми держать ответ за глупости, - я впиваюсь в него глазами в упор и добиваю. - Дела космические и вселенские достали нас прямо сейчас. Отсидеться за спинами старших не удалось.
Витюха темнеет лицом. Хотя куда больше, совсем за негра сойдёт. Наливает по очередной кружке, тоскливо глянув в иллюминатор, под которым плывёт ночная Франция.
- Ты прав. Надо срочно взрослеть, на этот раз окончательно. Только ром допьём.
Ночуем в Версале. Огромный дворец, километры парков, на фоне его громады человек – песчинка. Здесь тысячи людей, бюрократы, обслуга, охрана, бездельники, но не стало всего одной личности – Президента, и Версаль сдаётся мне опустевшим.
Люсия не спала, не глядя на поздний час. Повисла на Витьке, потом учуяла выхлоп и отпихнула со словами: «Ты опять напился!» Не ведает дурёха, что пьяный брат лучше тверёзого, но мёртвого. Отвесила мне игривый книксен. До чего же хороша, хоть и ребёнок! А через три года достанется уродливому Карлосу II и будет рожать знатных Габсбургов с длинной кривой мордой. Протараторила новость, что папа появился на минуту и уехал опять на целый месяц. Знала бы ты, что сие за месяц…
Скидываем форму, моемся, влезаем в партикулярное платье. Витёк достаёт бутылку. Радуется, что нет за нами присмотра? Никто отцу о бесчинствах не доложит? Прошло то время… Я отказываюсь, чего зря продукт переводить. Брат вспоминает о других утехах.
- По бабам? Звони Софи, пусть ищет подружку.
- Витюха, о ней нельзя так. Софи – не баба. Она женщина с большой буквы. Даже фемина. Лучше распорядись седлать машину. Я знаю на Монмартре одно славное местечко.
Возвращаемся под утро. До заседания Госсовета часа четыре, море времени. Только ленивым нужно восемь часов сна.
Утром брат успевает размяться, пробежав пару километров по роскошным версальским дорожкам. Я – пас, огневица вчера прошла, но осколки сидят и ждут госпиталя.
Де Брюэль смотрится помятым. На предложенный стакан лекарства глядит с отвращением и всаживает себе инъекцию из аптечки. Мы молчим, переглянувшись. Пользовать аптечку на лечение бодуна считается немужским делом.
- Что насоветуете, советчики?
- Первый шаг понятен, - я представляю себя входящим в Боярскую думу и объявляющим о вступлении во власть без малейших на то оснований. У Мориса самое незавидное положение, ему не довелось родиться царским сыном. – Провозглашаешь, что по воле «святого» Пророка и по приказу Президента принимаешь на себя всю полноту власти на время его отсутствия. С несогласными дискутируем в Бастилии. Мы с братом вознесём молитву Единому, и в нескольких центральных храмах услышат глас пророка с небес. Витюху ставишь министром иностранных дел, меня рекомендуешь как своего советника и полномочного представителя.
Пророком, ипостасью «святого», придётся выступить мне, наговаривая речь, что прозвучит в храмах. Мерзко до блевоты! Обман людей – дело всеобщее и привычное, но не плутовать же святым словом… Потом буду молиться Господу нашему истинному, православному, замаливать неучтённый в Писании, но без сомненья смертный грех.
Де Брюэль пребывает в счастливом неведении касательно моих метаний и радостно удивляется:
- Так, оказывается, всё просто?
- Так сложно, - хмуро бурчит Витёк. – Ключевые посты занимали выходцы из, э-э, «мира Клинтона». Или французы, которым подробно объясняли, что говорить и подписывать. В стране кадровый голод, Морис. К счастью, не у нас одних. Надо срочно замещать вакансии местными. Нельзя допустить паралича управления.
Адмирал смтрит на нас с уважением. Президент сделал правильный выбор. Толковый, жёсткий, но не слишком продвинутый служака. Без нашей поддержки его схарчат. Нынешняя верхушка не считает главкома за державного мужа, а старое дворянство не послушается какого-то шевалье. Главное, чтобы де Брюэль, окрепнув, не возомнил себя вождём нации.
- Вот тебе речь, твое высокопревосходительство. Я, кстати, работал, когда кое-кто устраивал пробежки вокруг дворца и щипал служанок за булки, - зная за мелким такую слабость, бросаю стрелу наугад и не ошибаюсь, Витя стыдливо отводит очи. – Там кратко и по существу описаны обстановка момента и неотложные меры. Внутренней кадровой политикой займусь сам, а мой непутёвый брат как сын Президента начнёт теребить глав государств и объяснять, что власть в надёжных руках, дела идут своим чередом. Кстати, младший, разберись, мы с Британией воюем али так препираемся, неделя не задалась? Пока не ушли на говорильню, растолкуйте мне, что у нас есть на море против «джентльменов», и что враги-друзья припасли против нас.
Попав на привычную стезю, Морис обретает уверенность и докладывает:
- Предвидя амбиции Британии и Нидерландов, президент два года назад приказал развивать флот, способный бороться против кораблей класса «Миссури» и «Раджив», не афишируя постройку тяжёлых серий. «Де Голль» базировался на Канарских островах. Он всего два месяца как закончил ходовые испытания на юге Атлантики. «Вильям Джонс» спущен на воду и проходит достройку, в эксплуатацию примем его не раньше, чем через полгода. Больше мы себе пока не можем позволить, больно дорогие корабли.
- Нормально. Два дестроера предостаточно, чтобы показать, кто главный на море. Для оперативных задач хватит возможностей фрегатов второго поколения, - меньше суток тому я пускал слюни при виде «Де Голля», а сейчас участвую в разработке стратегии, как использовать флот целиком. Неплохой рост для первокурсника академии! – Продолжайте, адмирал.
- Ко второму поколению фрегатов мы относим серию «Гасконь», четыре в строю, три на стапелях в разной степени готовности. Два корабля ранней постройки, «Раджив» и «Париж», условно подтянули к этому уровню. Как вы показали, мальчики, нельзя сбрасывать со счетов старички-корветы. «Вашингтон» на месяц стал в ремонт. Трофей – месяца на три, его тоже довооружат. Четыре корабля старой конфигурации патрулируют торговые морские пути, у них только машины заменены на дизеля. «Миссури» списан, он пойдёт на металл. Слишком много повреждений.
- Не надо! – встревает Витюха. – Он же первый в своём роде! Прошу вас, его можно на понтонах перетянуть к Парижу. Будет главный памятник нашего флота.
Де Брюэль пожимает плечами. Это ему не кажется существенным. Он вырос в эпоху деревянных судов, корпуса которых живут несколько десятков лет, если не разбиваются о скалы. Премьеру даже не приходила в голову мысль, что боевой корабль можно превратить в памятник. Но сие – не первостатейный вопрос. Я возвращаю беседу в практическое русло.
- Мужики, об увековеченьи наших подвигов подумаем позже. Адмирал, расскажите, что есть у Британии, Нидерландов, Швеции, Пруссии, Испании и Португалии.
Адмирал докладывает. Что же, расклад ясен, он пока в нашу пользу. Но гонку вооружений со всем миром Франции не сдюжить. К тому же надо понять соотношение сил по сухопутным войскам и дирижаблям. Пока идём отрабатывать урок в Госсовете.
…К вечеру возвращаемся в Пале-Рояль в подавленном настроении. Никто не оспорил премьерство Мориса, но и никто его не поддержал. От полного состава местного подобия Боярской думы осталась едва половина, а Малый совет, что фактически руководил страной и Миссией, исчез целиком. Сановники крутят мордами, принюхиваясь, куда нынче ветер дует. По законам тараканов в банке они начнут междоусобную свару, козни, союзы. Меня порадовал только Гюйгенс. Сначала он дивился, почему из толпы чиновников выдернули именно его. Хромая от осколков в ноге, я утащил академика в сторону и огорошил просьбой.
- Месье! Ваша академия почти два десятка лет готовит лучших специалистов, не считая тех, кто явился из «мира святого Клинтона». В течение двух суток мне нужен файл, кто из выпускников Сорбонны и Военной академии может заместить должности, вдруг ставшие вакантными.
- Месье советник, пардон, я, право, не знаю. Моя работа – административно-педагогическая, а не государственное управление.
- Бросьте. Президент ценил ваш ум и порядочность. Посему считаю, что в общей массе вы порекомендуете лучших кандидатов, чем выплывших наверх благодаря аппаратным играм. Ошибётесь с кем-то, не беда, заменим. И – заранее мерси. О’ревуар.
Другой бы на его месте озолотился. Но старина Христиан не мздоимец, он иного замеса. Хотя не мешает обратить внимание на его денежное состояние через седьмицу-другую.
Де Брюэль успокоился. Не понимает, что на Госсовете должно проходить формальное одобрение заранее принятых решений. Уже сам факт размышлений – что депутаты скажут – есмь симптом кризиса власти.
Витюху потряс разговор с Вильгельмом III Оранским. Брат не худоумный, понимал, что обострение с британцами не может идти мимо их императора. Однако столкновение его полудетских иллюзий с реальностью оказалось слишком жёстким. «Дружище Вилли» разве что не наорал на мелкого. Он заявил, что всю жизнь провёл под гнётом семьи Президента, двадцать лет выслушивает восхваления в адрес французского лидера, напоминания, как Президент и его команда спасли юного Вилли от чахотки, Марию от ножевого удара, потом снова Вильгельма из Кронборга, затем сына Томаса от пиратов… Только в последний год, когда президент куда-то исчез, статхаудер, наконец, ощутил, что начал жить нормально, поэтому дальше не будет плясать под французскую дудку.
- Про войну спроси. Воюем али дурью маемся?
Витёк подобрался и спросил, означают ли нападения на французские корабли объявление войны. Император сбавил тон. Без вариантов, кадровый удар потряс и оба его государства. Я уверен, что эскадру на «Миссури» навёл какой-то аспид-предатель с вживлённым коммом. Сиречь выходец со старой Земли, ныне мобилизованный Президентом ради непонятных игр с заклятым инопланетным врагом. Без миссионеров у англичан трудности. Посему Вилли вильнул в сторону, оправдывая свое имя, и заявил, что нападение есть попытка восстановить справедливость по вопросу с калифорнийским золотом, совершённая по приказу командующего флотом. Вдобавок дерзостник огласил требование об освобождении пленных английских моряков и материальном возмещении за два фрегата, корветы и их погибшие экипажи.
Короче, договорились обменяться нотами. Витюхин визави буркнул, что поручит дело Форин Офису, а сам он покуда в Гааге, весь в делах по уши и не хочет отвлекаться на пустяки.
Другие главы государств или их отпрыски, оставшиеся у кормила власти за старших, брата не обидели. Китайский председатель Франклин Вей был чрезвычайно расстроен, так как его страна потеряла наибольшее количество переселенцев из другой Земли, но подтвердил обязательства. Фарух Аман, не пылая желанием участвовать в делах Миссии, пообещал от арабов поддержку, ежели совсем станет грустно. Фридрих-Вильгельм промолвил, что уже слишком стар втравливать Пруссию в авантюры, потому объявил о намерении поговорить с голландским родственником, чтобы тот поумерил пыл в нападках на Францию.
При виде витиного уныния я взялся за дело и постучался на Пиринеи. Разговоры с двумя монархами внушили оптимизм. Педру II без обиняков предложил перекинуть португальские дивизии на север Франции. По-настоящему порадовал Карлос. Он повелел установить дальнобойную артиллерию на берегах Гибралтарского пролива, сам бросился в Польшу, дабы никто там не вздумал поднять главу, пользуясь неразберихой.
Свейский король Карл XI затих.
Хуже всего дела обстоят дома. Озлобившись после двух разговоров с земляками, я принялся вызывать Андрея Матвеева, сына регента. В лоб спрашиваю, как он видит положение дел в Отечестве. Тот виляет, аки пёсий хвост. Но и врать не стал. Пришлось поднажать.
- С кем баешь, лишенец! С Царём Расейским ово с блудницей подзаборной? Не смей темнить! Держи ответ по-существу.
Если б он вякнул, что царь неправящий, пока регент во власти, тем бы себе приговор подписал. Нет, сориентировался, стервец. Видать, обдумал заранее: батька старый, скоро государь вернётся.
- Плохо, Пётр. Больно против отца говорить за его спиной, только они с вдовой-царицей рады, что убрались беспокоившие их чужаки. Тут автомобили, дирижабли, железная дорога, но всё одно, по сути – болото. Темнота, невежество, казнокрадство. Что-либо менять не чает никто.
- Дивно. Куда ж ты смотришь? В каждой семье боярской один-два отрока получили образование китайское или европейское. Нет бы присных врозумить да новую Русь строить. Вернулись в Москву и спрятались под лаву!
- Не мы решаем, государь, а отцы-бояре. Их старый порядок устраивает. Как жили деды-прадеды, так сами живут да нам велят. И молодые приедут, успокоятся, начинают привыкать к образу жизни русскому и неспешному. Посиделки, вино, охота, после обеда сон часа на три, дворовую девку в углу зажать-осрамить, такие дела.
Добрый молодец в дальний кут сховался, как мышь под веник. Шестнадцать мильенов сиднем на печи, двадцать бояр за них справы решают. Дождётесь, покажу я вам, сидельцам робким. Но позже. Мысленно вернувшись в Европу, я прихожу к мысли, что с вступлением во царствие надо поспешить.
Пока джип с мигалкой нёсся по парижским улицам, а младший Матвеев получал от меня пыжа в срамное место, Витёк с Морисом начали вслух грустить, как сложно будет с Британией и Провинциями при наличии распри с предателем Вильгельмом. Слушаю и уши вянут. Тряпки, ёпть, зла на вас не хватает. Брат понятно, млад ещё, робок, но какого лешего пасует боевой адмирал, который ничтоже сумняшеся развешивал пиратов гроздьями на реях?
- Слушайте оба, - я вгоняю джип в поворот перед госпиталем. После пьяного братания и осознания худородства в сравнении с монархом начинающий премьер Франции терпит мой стиль обхождения вместе с манерой езды. – Вспомните истоию! Если бы будущий Президент мирился с Людовиком, Париж бы до сих пор заполняли кареты, а Сену – парусные лодки. Будем жевать сопли, нас раздавят. Король-Солнце ничем Миссии не был обязан, Вильгельм – всем. Предательство нельзя прощать. Иначе каждый будет знать, что о нас дозволительно вытирать ноги.
Я швыряю ключи брату. Сзади тормозит машина охраны.
- Ты поведёшь. Не знаю, сдюжу ли после целительства.
Лекарь вручную разрезает бедро и икру. В лоток падают осколки снаряда и обрывки обшивки. Пока нанороботы внутри меня штопают дырки, медик выводит на монитор скан конечности и качает головой.
- Месье, ваше сухожилие у колена срослось в присутствии фрагмента металла. Если вас погрузить в медицинский саркофаг, вопрос решается за десять минут. Но без убывших с президентом коллег доступ закрыт. Сожалею, без саркофага у вас останется небольшая хромота.
Плевать. Когда-нибудь «сверху» к нам переместится врач с познаниями XXIV века и залечит. Есть тьма первостатейных проблем.
…Альянс Франции, Англии, Шотландии, Ирландии, Нидерландов, Испании и Португалии – есть стержень внешнеполитической деятельности Французской республики, ведущей страны союза. Он может быть основан только на партнёрских отношениях между главами государств, подкреплёнными подавляющим военным превосходством Франции, чтобы у союзников по Альянсу не возникло желания выйти из него. Перспективной задачей является включение в Альянс Пруссии и Русского царства при сохранении французского верховенства. (Из прощального письма президента)
В Пале-Рояль добираемся поздним вечером. Надо полежать, чтобы срастившиеся ткани окрепли, но – некогда. Насколько позволяет хромота, ковыляю вниз. В подземелье на постах стоят суровые монахи боевого ордена, фанатики культа «святого Клинтона». Лица – аки каменья, непробиваемые. Говорят, при жизни космодесантник из Миссии, изображавший «святого Пророка», сам их побаивался.
Витя прижимает ладонь к сканеру, сбрасывает пароль через комм. Сервер Миссии запускает программу смены приоритетов доступа. В отсутствие президента брат получает высший статус, я – второй. Тоже имею практически полные права, разве что в противоречии сервер послушает его, а не меня.
- Сходим к отцу?
Ему не следовало бы. Иллюзия, что отец недалече, Вите вредна. С другой стороны, не нахожу резонов отговорить, и мы спускаемся на самый нижний уровень. Здесь приходится сдать бластеры.
Бассейн два с половиной на полтора метра, в нём плавает обнажённое тело, опутанное трубками. Разум, управляющий искусственным телом в измерении врагов, витает вдалеке. Когда-то я спросил, что случится, если во время его отлучек плоть погибнет. Президент криво усмехнулся. Он сказал, что не исчезнет, но станет больше гражданином галактики, нежели человеком, и сможет являться к нам только в искусственном облике.
Бессмертие? Практически – да. Но не каждый, далеко не каждый согласится на него на таких условиях.
- Брат, давай переедем сюда. Лучше нам держать базу в Пале-Рояле, собирать здесь чиновников, чем устраивать гонки с мигалками до Версаля.
- Не знаю. Люсия родилась там. Сестра только что рассталась с папой и мамой. Не хочу её оставлять и не могу предложить покинуть отчий дом, - скулит младший.
- Очнись. Часто сможешь быть дома? Министр иностранных дел республики в трудный для неё час обязан по заграницам шастать, врагов ссорить и друзей собирать. Ладно, не суть. Помоги одеть скаф, я в Иерусалим.
- Понятно. Пётр, пока нет Мориса, объясни, что ты имел в виду по поводу Вилли. Мы не можем организовать его убийство просто так, за смену политической ориентации.
- Всё зависит от развития событий вокруг морской бойни. По идее, завтра посольство получит ответ на нашу ноту, и начнём эскалацию конфликта.
- Пётр, ты сдурел. Зачем сейчас Франции война?
- Именно потому, что в Бискайском заливе и в Канале достаточно сил для короткой победоносной баталии. Если свара с островитянами затянется, мы пострадаем из-за затруднения морских перевозок. Знаешь, сколько предприятий, принадлежащих Миссии и французам, имеет долю в британском бизнесе? Спровоцируем, утопим Роял Нави, расстреляем портсмутские верфи и Скапа-Флоу. Потом надвинется угроза блокады, и парламентарии дружно заголосят о вечном мире. Под шумок разберёмся с предателем. Поговори с Марией. Она не только императрица, но и мать. Стало быть, пацифист по бабской природе своей. Ладно, к утру вернусь – продолжим.
Не стал добавлять, что к сроку моей ретирады в Москву я намерен сделать худыми отношения всех европейских держав, чтобы не писалось об этом в Кодексе Миссии. Дабы не было времени разевать пасть на русские земли. Но брату этого знать не стоит.
На последнем издохе аккумуляторов гравиплатформа перетягивает через крепостную стену Старого града Иерусалима.
Голдберг, единственный из уроженцев Старой Земли, освобождённый от привлеченья на неведомые президентские дела, изрядно сдал с нашей последней встречи. Видать, потому и получил белый билет. Фигура скрючилась, глаза слезятся, лицо покрылось складками и пятнами. Сколько ему лет, сто двадцать? Если срочно не пройти омоложение, будет первым пришельцем из верхней Земли, принявшим кончину от старости.
- Шолом, мой мальчик.
- Мир вам, дядя Биньямин.
Несмотря на тёплую летнюю ночь, дряхлый иудей кутается в светлое покрывало. Оба молчим. Голдберг прекрасно понимает мой резон спешно нестись сюда в ночь, зау́тра не дождавшись. Вчерашний загул – последний, мне предстоят месяцы непрерывной работы, каждая година на счету. Слава Богу, хоть в скафандре смог подремать.
Я первый прерываю паузу.
- Вы много лет управляли средствами Миссии. Посоветуйте – что делать, когда утрачены бразды правления банками и предприятиями?
- Не одному тебе сложно, - скрипит экс-хранитель общй казны. – Все руководители наших банков и концернов были иммигранты сверху. Думаешь, прибывший сюда еврей пойдёт кочегаром уголь бросать? Я тебя умоляю.
- Сложно всем. Но выплывем. По-любому. Криво, косо, поблукавши. Прорвёмся.
- Твоя правда. Иногда мне кажется, ты больше похож на президента, чем его родной сын. Тот – умник, но не воин. Кстати, как он?
- Отлично. Не скажу, что плохо дерётся. Только в бою от нас не драка требуется, а руководство другими, - я рассказываю о деталях морской баталии. – Приняв командование после гибели офицеров, мне пришлось выбить зубы командиру БЧ, чтобы остальные слушались. Витька же на мостик робел ползти, ибо не велел наводчик орудия.
- Таки да. Харизмы не достаёт. Об этом и толкую.
- Дядя Биньямин, мы от темы ушли. С финансами толк навести поможешь?
- Погоди. Сначала у себя разберёмся.
- А потом?
- Ладно. Не торопи старого Голдберга. Мы уже начали работу. Дней через пять с тобой свяжется мой сын Иосиф.
- Его не забрали?
- Нет, он родился здесь. Примерно твоего возраста. Знаешь, к старости доверяю только своей семье – Саре и Иосифу.
- Я правильно вас понял, его можно поставить на управление финансами, ценными бумагами и другими активами Миссии?
- Да. Мой мамми очень способный. Да и без моего совета не останется.
- Спасибо, дядя!
- Золото много значит, но это ещё не всё. Что ты собираешься делать в первую очередь?
Мы говорим больше часа. Я рассказываю о последнем письме президента, о подлости Вильгельма и грядущей каре, умолчав о разжигании розни меж возможными врагами Руси.
- Трудная у тебя доля, парень. Но Петру Великому на старой Земле пришлось не легче. Мазл тов!
Перед тем, как переключить аккумуляторы гравитона на свежие и воспарить в обратный путь, мне удаётся зайти в православный храм. Отец Порфирий, поднятый по случаю такому ни свет, ни заря, открывает врата. Приняв кошель в пожертвование на нужды церкви, он пускает меня в предел.
Возношу молитву в благодарствие за спасение, за моряков супротивного флота, мной прощённых, ибо грех смертоубийства не на их душах, а на пославших их иродах… За упокой французов и британцев, погибших в пучине морской, аще убо грех умертвия матросов англицких на душе моей тяжким грузом… Сколько грехов подобных ляжет на мя до одра смертного… Тяжела доля царская, но свой крест вынесу!
Продрав очи в Пале-Рояле и поставив аккумуляторы на зарядку, я сообщаю Вите о полёте к евреям.
«Брат, остаюсь в Пале-Рояле. Здесь мне спокойнее посидеть за аналитикой. Откликнется Форин Офис, сообщи».
«Только вот. Официально подтвердили ту же хрень, что вчера нёс Вилли. Войны пока нет, имеют претензии на возмещение за утопшие борта, о возвращении трофейного корвета, компенсации семьям погибших, о передаче золота Британии. Ну и, понятно, пленных отпустить».
«Ясно. Строчи ответную ноту: пусть засунут свои притязания в гудок и провернут три раза. Не забудь требования выплаты за два парусника, по двадцать ливров за каждого нашего погибшего моряка и по сорок за офицера, - знал бы Лежье, сколь дёшево ценю его смерть. - Снять с вооружения корабли крупнее корвета и выдать нам командуещего Роял Нави для предания суду. Британская доля в компании «Авиньон» временно замораживается до удовлетворения претензий».
«Право первой брачной ночи с дочками герцогов вписать? Наглеть – так наглеть».
«Месье, вы хам. Лучше запустим провокацию в Бресте. Надеюсь, британцы не стерпят. Срочно свяжись с Марией. Нужен хоть один здравомыслящий субъект в их верхушке».
На следующее утро, не выспавшийся и злой, я вваливаюсь в здание Морского трибунала. С моей подсказки и по распоряжению де Брюэля в Бресте начинается суд над британскими пленными. Собственно говоря, в той баталии выжил экипаж сдавшегося корвета и двое из команды фрегата. Со второго корвета, у коего детонировал погреб, и с двух кораблей, затопленных «Де Голлем», не выбралось ни души.
Вооружённое нападение на мирный конвой в невоенное время по распоряжению британского адмирала трибунал счёл каперством, а адмиральское разрешение топить наши борта приравнял к каперскому патенту. Соответственно, для пострадавшей стороны, то бишь Франции, пленные моряки признаются пиратами. Со всеми вытекающими неприятными последствиями.
- Казним их прямо сегодня, - премьер, сидя в зале трибунала, кипит благородным негодованием и вспоминает годы молодые, когда он предпочитал поступать именно так.
- Не комильфо, месье. Остальные будут драться до последнего, зная, что нет резона сдаваться нам в плен. Шепните председателю, пусть приговаривает к петле офицеров. Рядовым хватит каторги.
Де Брюэль, памятуя мою непримиримость касательно мерзавца Вилли, чаял, что нашёл во мне родственную кровавую душу. Теперь смотрит с подозрением и недоумением. Объясняюсь.
- Для британской верхушки двадцать один ординарный матрос или старшина значат не больше, чем столько же голов рогатого скота. Вес имеют лишь джентльмены. Для простых избирателей парламента наоборот – важно, что мы пощадили пушечное мясо и наказали реальных виновников. Морис, нам вечно жить с англичанами бок о бок, думайте хоть на один шаг вперёд.
Адмирал сопит, но соглашается. Тут вызывают меня как свидетеля обвинения. Не желая демонстрировать комм и раскрывать своё инкогнито, я даю показания, изображая ординарного курсанта, рассказываю, как кэп, упокой Господь его душу, до последнего пытался избегнуть столкновения. И о первом английском залпе на поражение, когда наши пушки молчали. Газетчики зашевелились в той части повествования, где пришлось рассказать о гибели офицеров «Миссури» и принятии командования на себя.
Не знаю, насколько был убедителен. Накануне до утренней зари я сидел, мучил сервер Миссии и рисковал сжечь свой комм, пытаясь за ночь освоить объём информации о состоянии экономики и финансов Франции, а также её союзников и возможных врагов. Два часа отдыха мало даже мне. Потому говорил зло, рвано, зыркая покрасневшими с недосыпу очами. Днём позже газетчики, описывая моё выступление, ставят это в плюс, посчитав раздражение проявлением истинного гнева в отношении каперов.
На закате задержали паром. Англичане, сошедшие с парижского поезда и ождавшие отправки в Дувр, развлекаются спектаклем торжественного повешения трёх блестящих джентльменов с огромными табличками на груди: «британские пираты и бандиты». Рукоплесканий, цветов и букетов не замечено, но внимание к действу проявилось нешуточное. Небось, Шекспир с зависти перевернулся в гробу.
К возвращению в Версаль голова гудит что твой колокол. По дороге сервер Миссии продолжал накачивать меня сведениями. Когда до воспалённого мозга доходит, что Витюха предо мной во плоти, а не картинкой на рабочем столе комма, я как раз просчитал, как напасть на Австрию, взяв Фридриха в союзники.
- Ну, поджигатель войны? Как думаешь, Вилли завтра начнёт бряцать оружием? – достаёт меня брат.
- Должен. Если нет, мочим лорда Честерфилда. Морской трибунал приговорил его к петле заочно как подстрекателя к каперству. Если и это стерпят, уж не знаю. Придётся сжечь Букингемский дворец. Виктор, ты с Марией, наконец, общался?
Разговоры с женщинами – не самое сильное место братца. Тинэйджер, ёпть.
- Она не может идти против мужа, хотя и не разделяет его экстремизма.
- Что и требовалось доказать. Во вдовьем статусе сама примет правильное решение. На сегодня стакан рома и спать. Мне вставать часа в четыре. Гюйгенс прислал мне первый список выдвиженцев. До начала рабочего дня нужно просмотреть их досье.
Привычная метаморфоза, стакан рома превращается в бутылку, потом в другую. Я таки поднимаю себя в четыре, помянув табун, ночевавший во рту, и хмуро начинаю смотрины рекрутов – сначала досье, позже гляну и тела. Может, из-за состояния «после вчерашнего», когда ненавидишь не только притязателей на тёплые места, но и вообще весь мир, зарезаю треть из них. Благо что не в буквальном виде. Отвергнутых пересмотрю по новой. Одобренным назначаю на послеобеда в Пале-Рояль.
В шесть утра приходит епистолия, что «Де Голль» в сопровождении трёх фрегатов достиг зоны патрулирования у южного берега Британии. Старички «Раджив» и «Париж» готовы блокировать северный вход в Суэцкий канал. Лангедокский для англичан закрыт с прошлого вечера. В армии отменены отпуска и увольнения, приграничная к Провинциям зона и западные гарнизоны приведены в повышенную боевую готовность. Все наличные дирижабли временно изъяты у частных владельцев и ползут к Кале, чтобы грузиться бомбами. Мышеловка на боевом взводе, приманка положена. Ваш ход, джентльмены!
После семи часов нежданная, но лепая весть. Иосиф Голдберг, мамми старого Бени, так евреи ласково зовут своих детишек, особенно столь поздних, присылает файл. В нём полный отчёт о средствах Миссии и финансовых операциях с тех пор, как потрачена первая монетка на покупку съестного у корсиканского рыбака. Прогнав через сервер терабайты информации, понимаю две вещи. Во-первых, я действительно богат. Точнее говоря, Миссия богата, но пока мои потребности совпадают с её задачами, различие не суть важно. Второе, из анализа файла не вытекает ни одной сомнительной траты. Так что если Голдберг и Ко где-то попользовались деньгами для своих гешефтов, сие сделано нежно и грамотно, не к чему придраться. Маленькая ложка дёгтя: христопродавцы и дальше отслеживают траты каждого су, требуя полного отчёта, без них не заплачу ни гроша.
Основателям Миссии было не в пример сложнее. Золото со старой Земли переправлялось с энергозатратами, неизмеримо большими, нежели цена самого металла. Президент осмелился выйти из подчинения, лишь когда Миссия перешла на самоокупаемость и самоснабжение. Понятно, что коммы, гравитоны и лучеплазменное оружие тут не построишь. Но дестроер «Де Голль» и фрегаты до последней заклёпки – местной выделки. Дайте время, какие пару-тройку месяцев по часам верхнего мира, и «Де Голлем» назовём космический аппарат.
Девять утра. Началось необычно раннее заседание имперского парламента. Как доносят микроскопические шпионские жучки, тема одна – что делать с Францией. Оранский не полный болван, чает прикрыть корму решением депутатов и разделить ответственность с премьером.
Сам отсиживается в Гааге, убеждает Генеральные штаты, что для полного счастья им не хватает встрять в заварушку с Францией. Соединённые Провинции ничем на нас не обижены, голландцев можно поднять на борьбу только посулом особенной прибыли. Что он им обещает? Луизиану, Флориду? Пока известно, что нидерландские фрегаты подтянулись к устью Темзы. Парадокс, в случае объявления войны Британией Франции мы по договору о взаимопомощи с Нидерландами вправе напомнить, что Провинции обязаны начать войну против нашего обидчика. В данном случае – Великобритании. Посмотрим, как Вилли-статхаудер объявит войну себе самому как британскому императору.
Только к двенадцати, когда в кабинете Пале-Рояля от табачного дыма стало не продохнуть, а попавший под мою десницу лакей потирает синяки, сэры изволят разродиться. По поручению супруга и парламента императрица подписала роковой свиток, всучённый нашему послу. Дальше полагается объявлять мобилизацию, высаживать десант на остров или, наоборот, ждать гостей. Но не могу Франции такую войну позволить, долго слишком и дорого. Меня Родина зовёт.
Вынужденное безделье, пока в ожидании английского демарша я перекручивал ситуацию в голове так и эдак, пинал мебель и не мог заставить себя заняться чем-то полезным, сменяется бурной активностью. Срочно спроваживаю брата в Потсдам. Пусть глаголет с Фридрихом и дистанцируется от моих выходок.
Премьер даёт отмашку капитану первого класса де Турвилю войти в территориальные воды империи, взяв курс на Портсмут. Огненную феерию «Де Голля» и эскадры не пропущу ни за что.
Общаясь с Витюхой через комм, мы сочиняем вдвоём ноту статхаудеру Нидерландов, смягчённую вариацию письма запорожцев турецкому султану, сохранив задорный дух исторического малороссийского документа. Я уже подъезжал к Пале-Роялю, когда взбешённый Вилли наорал на брата, как тот смеет требовать, чтоб император объявил войнушку сам себе. На вежливое замечание Вити, что мистер Оранский поставил себя в нелепое положение, голландец заявил о разрыве Провинциями отношений с Францией и передаче флота Нидерландов империи для отражения французской агрессии.
Пока мой присный стирает с лица виртуальные брызги слюны, которыми оплевал его Вильгельм, я именем премьера закрываю каналы и для голландцев. Надеюсь, ненадолго. Исходя из файла Иосифа, убытки нидерландских компаний автоматически снизят капитал Миссии. Второй немаловажный вывод, статхаудер пока не сумел уболтать Генеральные штаты ввязаться в войну. Нет, там не голуби мира. Уверен, расчётливые протестанты хотят посмотреть на успехи Великобритании и лишь тогда решать.
Аккуратно прикинув уровень нажима, отсылаю де Брюэлю список санкций к обоим государствам. К вечеру становится на прикол паром Дувр-Кале, в банках замораживаются английские счета, замирает железная дорога к северу от Парижа, отключается телеграф. Французы получают рекомендацию покинуть землю супостата, как бы оно ни было трудно. В Дюнкерке срочно строится концлагерь для военнопленных.
В этой развесёлой обстановке я начинаю собеседование с протеже старого Христиана. На третьем часу ловлю себя на мысли, насколько же мне проще по сравнению с хлопотами миссионеров, Париж в 1668 году захвативших. Тогда все выдающиеся для своего времени мужи – Вобан, Кольбер и другие – были продуктами эпохи Людовика XIV, не слишком уверенными, что Земля круглая. Разглядывая сидящих передо мной мужчин, я пытаюсь понять, шельма предо мной или достойный специалист. Но уровень подготовки у каждого хорош. Христиан, не утруждаясь изобретать велосипед, предложил к повышению наиболее толковых чинуш из ведомств, покинутых выходцами со старой Земли.
Прихлёбывая бургундское, я наблюдаю, как рекруты реагируют на вопросы о войне, верят ли в силу оружия нашего или хвост поджимают. К вечеру, сжалившись, включаю головизор и приглашаю их посмотреть прямой репортаж с камеры жучка на топе мачты «Де Голля», приближающегося к Портсмуту.
Наверно, так болельщики смотрят состязания по игровым видам спорта. Только члены команд после поединка по домам разъезжаются, рискуя не более чем синяками, ушибами, изредка – переломами. Нынешнее зрелище ближе к временам Древнего Рима, когда на аренах гладиаторских лилась настоящая кровь.
Дестроер миновал остров Уайт и углубился в переплетение островков и отмелей. Я, честно говоря, поражён решимости де Турвиля. Вонзаясь вглубь Англии, он рискует попасть под огонь береговых батарей. Думаю, его храбрость зиждится на знании акватории и опыте заходов в Портсмут.
На правом траверзе виден остров Портси. Завладев управлением камеры, я верчу ей в обе стороны. Вечереет, от Ла-Манша наползает туман. В его лёгкой дымке суетятся британцы, до конца не осознавшие известие о начале войны с Францией и обалдевшие при виде эскадры, с расчехлёнными и поднятыми орудиями двигавшейся к Portsmous Harbour.
Лишь когда слева открылся Госпорт, прикрытый современными, но весьма скромными укреплениями, англичане предпринимают попытку огрызнуться. До сего часу они явно не демонстрировали готовность к отпору.
Канониры форта пристреляли фарватер заранее. Первый же залп береговых орудий накрывает «Де Голль» и следующий за ним фрегат. Это очень впечатляющее зрелище, высокие белые султаны воды по обе стороны корпуса, с шелестом и брызгами опадающие вниз. Слава Господу, пока ни у одной из армий нет снарядов калибром 250-400 мм, которые гидроударом способны продавить обшивку ниже броневого пояса или погнуть винты. Неприятная новость в том, что при последующем накрытии какие-то из снарядов могут угодить в наши корабли, пусть бронированные, но здоровья оно точно не прибавит.
Будучи под впечатлением от файлов Иосифа, я с содроганием смотрю на залпы «Де Голля» и эскадры. Рушатся стены форта, гибнут английские артиллеристы, живо радуются мои болельщики-бюрократы, а мне кажется, что из двенадцати стволов флагмана извергаются потоки казённых денег, безвозвратно испаряясь вдали.
Комм показывает вызов от премьера.
«Бонсуа, Пьер. Убедительно?»
«Бонсуа, адмирал. Нет слов. Я горжусь за наш флот. Прикажите де Турвилю не торопиться у верфи. Один фрегат на достройке и один в ремонте. Быть может, им пора сменить флаг».
«Слушаюсь советов советника».
Де Брюэль отключается. У него отличное настроение. Чем он, интересно, собирается останавливать британские войска, если они вздумают занять побережье Мексиканского залива? Их же на суше раза в три больше. Загонит «Де Голля» в Миссисипи?
Ремонтный фрегат даже не сделал попытки отойти от стенки дока. Или машина разобрана, или нет времени греть воду в котлах. Зато шесть 100-миллиметровок дружно повернули в сторону наших и плюнули огнём. В сумерках красиво полыхнуло. Но сложно наслаждаться красотой стрельбы, когда палят именно по тебе.
Надлежало бы высадить десант и захватить англичанина, однако, не рискуя набрать дырок от артиллерии фрегата, де Турвиль жёстко задавил его залпами. Думаю, правильно. В узком проливе сложно уходить из-под близкого огня, и назад не сдашь – там тоже корабли эскадры. Рвануло, на мгновение объектив камеры слепнет. В ночное небо бьёт сноп пламени. Фрегат ломается в районе баковой башни и на миделе. Носовой обломок валится в воду, а корпус неровно оседает до палубы, натянув швартовы. Утонуть полностью ему не суждено, слишком мелко. Вспыхивают пятна не слитого при ремонте мазута и всё, что может гореть. Микрофоны доносят частые хлопки рвущихся в укладке малокалиберных снарядов.
Не люблю чопорных и заносчивых джентльменов. При этом не могу отдать должное их храбрости, воле к борьбе, желанию хотя бы оцарапать врага в совершенно безнадёжной ситуации. Занятно, на борту остался кто-нибудь оглушённый, но живой?
Больше у британцев сопротивляться некому, поэтому из шлюпок на пирсы льются десантники. Второй фрегат, не вошедший в строй и дремавший у достроечной стенки, призовая команда оценивает в 85% готовности и начинает делово заводить буксирный конец. Не нашей, конечно, постройки корабль, но броня прекрасная, шесть 100-миллиметровых орудий уже смонтировали, паровая турбина не уступает французской того же разряда. На транце имя – «Принц Уэльский». Не быть тому принцу королём.
Стапели, на которых возводились остальные корабли, не разбивают. Моряки ограничиваются пожаром, уничтожающим леса и инвентарь, да несколькими взрывами. Важно не только повредить заготовки, но и отбить островитян охоту сооружать что-либо для войны с миролюбивой «страной лягушатников».
Пусть не каждый из вызванных мной французов одолел экзамен на продвиженье по государственной службе, увиденное по головизору настолько подняло их дух, что я не могу удержаться и приказываю принести отметить, угостив собравшихся. За доброе дело не грех и чарку опрокинуть. Надо, кстати, восполнить запасы дворца, они не рассчитаны на мои темпы.
Витёк составил послания Педру II и Карлосу II. Им отправили файлик с избранными сценами британской трагедии и попросили подтвердить готовность к совместной войне против империи. В ответе никто не сомневается.
Выбрав кандидатов на должности министра внутренних дел, здравоохранения, финансов образования, промышленности, строительства, главу государственной тайной полиции, прокурора республики и председателя верховного трибунала, а также перебрав глав провинций, я отправляю список брату и де Брюэлю – пусть тоже поучаствуют мозгами и разделят ответственность. Сам спускаюсь в подвал.
Шеренга серебристо-чёрных скафандров космодесантного корпуса старой Земли холодно и грозно поблёскивает в арсенальной палате.
«Брат, снаряжение Миссии в наших руках. Неужто найдётся сила, способная противостоять десятку бойцов в бронескафах? Что мы волнуемся по поводу всяких там выскочек».
«Я ждал, когда, наконец, ты сделаешь эту ошибку. Скажи, Пьер, кому другому ты доверишь набор десантного снаряжения? С учётом, что не сможешь заблокировать с сервака управление скафом, пока его пилот в сознании. Врубился? Так что супероружие из будущего можем использовать лишь сами, для точечных ударов и терактов. Например, руководя войсками. Или изображая тяжёлый танк во главе наступающего строя. Кстати, скаф не слушается пилотов без комма. Оставшиеся дети выходцев со старой Земли коммы имеют, но почти все моложе меня. Если предложишь создать детский спецназ, посмеюсь от души».
Терпеть не могу признавать его правоту. Пользуется, стервец, что сидит на безопасном расстоянии для оплеухи.
«Хотя бы так. Готов костюмчик, в котором не позорно повести русскую армию против крымчаков и австрийцев».
«Снова нет. Мне без разницы, я – сын кровавого Президента, существа почти мифического. Французы меня признают по-любому, на меня падает тень легенды. Русь тебя примет, если будешь для неё своим. Пусть тираном, самодуром, горьким пьяницей или витязем былинным, но – своим. Рыцарь в иноземных доспехах да с бесовским пламенем в руках будет отторгнут изнутри. Тебя станут бояться, однако искренней верности и поддержки не жди. На минуту расслабишься, отвернёшься – получи удар в спину, а на троне окажется Иван Алексеевич или какой другой ретроград. Думные бояре продолжат свои хороводы, и через двадцать лет прусский или мадьярский бронетанковый батальон без боя возьмёт Москву, двинувшись к Уралу».
Сгущает краски, шельма. В чём-то, наверно, опять прав. А может, просто поддевает. Братья, выросшие вместе, это не только поддержка, но и соперничество. Сколько дрались в детстве… Но стоило кому-то зацепить Витька, обидчик тотчас получал от меня пяткой в глаз.
Будем решать проблемы в порядке очерёдности, Русь, увы, пока не самое насущное. Проверяю заряд тяжёлого бластера. Прихватив запасные батареи, выхожу к машине. Каюсь, мальчишество, но прямо в таком броне-героическом виде заваливаюсь к Софи. Шерше ля фам, говорят французы, но зачем искать, вот она! Прокувыркавшись до середины ночи, говорю своей зазнобе о'ревуар и успеваю к причальной мачте лишь к заутру, снова страдая от недосыпа.
Ловля Вильгельма III Оранского, статхаудера Провинций и Императора всея Великобритании, готовится на допущении, что имперский лётчик, как и большинство летунов того времени, страшится открытого моря, где нет зрительной привязки к ориентирам на суше. Стало быть, цепеллин сделает крюк вдоль побережья и где-нибудь ближе к Дюнкерку попадёт мне в лапы. А ежели воздухоплаватель доверится компасу и двинет напрямки, перехвачу в Северном море, тоже не велика печаль. На ходу придётся вносить и иные коррективы. Например, вдруг он попрётся не на имперском дирижабле, а нидерландском. Войны с Провинциями нет, пока теплится худой мир, так что расстреливать их воздушное судно не имею права. Могу просто вскрыть гондолу как консервную банку, подхватить Вилю на руки и свалить вместе с ним. Опять нехорошо, снова получается акт агрессии в адрес северного соседа. Тогда лучше дождаться появления императора в Букингемском дворце и уже там вершить справедливость. В моём, естественно, понимании справедливости.
У северных французских рубежей патрулирует наш фрегат, пугая британских и нидерландских торговцев. Он понадобится на случай падения в море пузыря с Оранским. Наконец, у самой границы затаились два пикапа с зенитными пулемётами.
Витюха гостит в Пруссии у Фридриха. Отдыхает, охотится – чай устал, сердешный. В действительности германский король ему обеспечивает алиби. Самые мерзкие вещи – разгром портсмутской базы, казнь Вилли и бузу на Темзе – закручиваем мы с адмиралом. То есть, при развитии пьесы на тему злой и добрый, мы с де Брюэлем – сволочи, а негрорусский Витя есть воплощение французской доброты. Весь из себя такой очаровашка, prince charmant!
Парижские газеты мне создали другой образ. После публикации отчётов из зала трибунала по делу о британском каперстве я приобрёл славу героя. Как же, раненый воеводил и утопил фрегат с экипажем. Француженки рвут на груди корсеты и бросают чепчики вверх, а «Монд» поставила Пьера Алексеева в первую строчку самых привлекательных женихов страны.
Вот только сия репутация не способствует восприятию моей персоны британцами и голландцами. Для них я – убийца. Действительно, чего стоило скомандовать «стоп» машинному и дать покопаться в наших трюмах. Глядишь, поигрались бы в таможню и успокоились…
На закате жизни Виля оказал мне любезность. Он отправился в путь на дирижабле, изукрашенном британским красно-сине-белым флагом, и ровно по краю материка. Пусть цепеллины уже применялись в войне как разведчики и бомбардировщики, эта планета до сих пор не знала воздушного боя.
Пока метка переговорной горошины Вильгельма пеленгуется на последних километрах голландской земли, я лихорадочно мечусь меж двумя возможностями: расстрелять баллон из пулемёта или жахнуть из бластера. По первому варианту – обычные боевые действия против нарушителя воздушного пространства, можно и в кусты спрятаться. Использовав плазменное оружие, ясно даю понять заинтересованным лицам, что убийство отступника есмь казнь от имени Миссии, ослабленной, но не исчезнувшей с уходом Президента и его команды. Намёк всему миру: у врагов нашей организации по-прежнему есть только одна задача – готовить себе оградку и эпитафию.
Когда метка приблизижается на три километра, камеры скафа чётко захватывают цель. Я открываю люк гондолы. Президент чуть жизнь не отдал, выручая Вилли из Кронборга, а сволочной штатгальтер это нам в укор поставил! Не знаю, как по возвращении отреагирует мой приёмный отец на казнь бывшего союзника…
Цель приближается. Снят бластер с предохранителя. Не стал вызывать Виктора. Потом, если захочет, посмотрит.
Цепеллин англицкий полужёсткого типа. Снизу твёрдый остов, на нём крепится гондола, моторы и хвостовое оперение – рули высоты и направления. Верх мягкий, поддерживает форму от давления газа. С полутора километров остатки обшивки спарашютируют. Важно, чтобы трупы сохранились в целости для опознания. Для этого перевожу бластер в экономичный режим и, убедившись, что пузырь парит над Францией, давлю на спуск.
Очередь ярчайших вспышек разрывает баллон. Тысячи кубов гелия получают вольную и радостно взмывают к верхним слоям атмосферы. Гондола отправиляется в противоположную сторону навстреч земле.
Мой пилот снижает аппарат над местом катастрофы. Лицо бледное, пальцы подрагивают. Он знает, что дирижабли порой разбиваются, но никогда не видел подобного своими глазами, не подозревал, что это так просто: ба-бах и нету.
Бесформенное пятно с обгоревшими лохмотьями плотной ткани обезобразило пляж. Туда несутся оба пикапа, оставленных мной у берега. Я включаю гравитон скафа, мягко спрыгнув на песок с тридцатиметровой высоты.
- Советник Пьер Алексеев, - представляюсь солдатам, заодно подумав, что для общения с военными надо сказать Морису, чтобы присвоил мне звание посолидней. Что там после курсанта? Субалтерн-лейтенант. Ладно, позже займусь. – Зацепите обшивку тросом и оттащите её в сторону. Нужно установить, кто на борту.
- Уи, месье, - козыряют бойцы и бегут разматывать лебёдку. Запоздало подумал, мог и сам штурхнуть баллон, мускулы экзоскелета позволяют. Но раз вокруг рядовые, почему командир должен шевелиться?
Вильгельм до сих пор дышит, а его горошина связи светится в сети. Император открывает глаза. Изо рта, носа и ушей сочится кровь. Сфокусировав взгляд на щитке шлема, он шепчет: who are you?
Кто я? Тот, кто поставил точку в твоей жизни.
Впервые смотрю в лицо костлявой – чужой, насильственной и вызванной моими действиями смерти. Словно первый раз нарушил заповедь «не убий». Англичане, погибшие на фрегате, не в счёт. Там командовал канонирами да строчил из пулемёта на большом расстоянии. Желудок бунтуется, аптечка скафа тут же всаживает в кровь что-то стабилизирующее. В голове прочистилось, мысли, заклинившие на полуобороте, несутся в рациональном направлении. Три личности в моей голове находят общий язык.
«Ну, - глаголет французский военный моряк испуганному пацану из Московии. – У ног лежит неблагодарное мерде, которому дважды спасли жизнь, построили ему карьеру. Вместо спасибо этот пёс объявил войну. А ты стоишь, растуды тебя якорем, давишься блевотой аки пьяная портовая шлюха. Утри сопли и кончай мерзавца».
Ладонью в перчатке вдавливаю грудину до спины. На устах императора Великобритании вздуваются и лопаются кровавые пузыри. В обломках кабины лежат тела лётчиков и трёх неизвестных мне мужчин. Пока были живы, всех волновал лишь Вильгельм. Сейчас смерть уравняла их жизненные виды до нуля.
- Старший!
- Капрал Фожье, месье.
- Доложите прямому начальству и сообщите прессе, что над Францией сбит британский дирижабль. Подробностей никаких не надо. Ясно?
- Уи, месье.
Вернувшись на борт своего дирижабля и скинув шлем, я вытягиваюсь, насколько позволяет тесная каюта. Вспомнил, кстати, что не похвастался брату. Он оказывается лёгок на помине.
«Фридрих думал поговрить с Вилли, увещевать на прекращение конфликта. Его гаджет связи не отвечает, выпал из сети».
«Прости, не успел тебе рассказать. Вильгельм покинул нас. Навсегда. Сейчас лечу на встречу с «Де Голлем». Скажи ауф видерзеен королю и ближайшим поездом дуй в Гаагу. Кстати, выясни, кто в Провинциях руководит государством и армией до выборов нового статхаудера. Мне кажется, покойный был единственным голландцем, мечтавшим о войне с нами».
Через час вваливаюсь в рубку дестроера, проходящего Па-де-Кале. М-да, не мостик, а танцевальный зал, особливо после конуры со штурвалом на корвете и пенала на цепеллине. Оттащив премьера за руку, зло шепчу ему:
- Морис! Какого хрена ты здесь делаешь? Нельзя двум высшим руководителям находиться на борту корабля, идущего в бой.
- Пардон, Пьер, но адмирал и премьер всё-таки я.
- Эскьюземуа, месье. И тем не менее?
- Рано списываешь меня в кабинетные вояки.
От же напасть. Большого ребёнка рано оторвали от игрушек и приставили к взрослому нудному делу! Я сам такой, но мне шестнадцать, а не пятьдесят семь.
В какой-то из армий был обычай, что молодняк на совещаниях высказывался первым, а лишь потом мудрые и опытные, дабы преждевременно не заткнуть молодых ветеранским авторитетом. Де Турвиль приглашает нас с адмиралом и старших офицеров в кают-компанию уточнить план баталии. Он тоже что-то слышали про эту традицию и предложил мне слово. Пардон, коллеги, постараюсь, чтобы после меня говорить было не о чем. Снимаю со скафа бластер, кидаю его прямо на карту Англии. Моряки слегка шокированы. Кладу длань на оружие и начинаю.
- Вы видите перед собой лучеплазменное орудие, одного выстрела из которого достаточно, чтобы превратить корабль в лужу расплавленного металла. На мне броня, неуязвимая для винтовки, даже если прижмусь пузом к дульному срезу.
Ловлю недоверчивые взгляды. Президент давно не демонстрировал инвентарь Миссии, народ успел запамятовать. Ничего, в бою увидят и уверуют!
- Наша задача не уничтожать англичан, а перепугать до смерти. «Де Голль» построен на средства налогоплательщиков, многие из них имеют бизнес в компании с британцами. Значит, минимум жертв и сопутствующего ущерба.
Ловлю откровенно глумливые взгляды. Боевые офицеры считают своим долгом уничтожать врага, а не подсчитывать цену сожжённых сараев. Плевать! Продолжаю.
- У входа в устье два британских и четыре нидерландских фрегата, где-то есть корветы и береговая артиллерия. Прошу учесть нюанс. Недавно погибший Вильгельм Оранский успел отдать команду флоту Провинций поддержать Великобританию, не объявив нам войны со стороны голландцев. Поэтому мы не имеем права открывать огонь по кораблям Провинций первыми. Если они дадут хоть один залп, не вижу проблем. Тем более что наши северные соседи тоже просят взбучки. О точном построении противостоящих сил доложу позднее. Предлагаю пройти кильватерным строем вдоль голландцев и навести на них орудия. Не верю, что у них выдержат нервы. Естественно, все единицы Роял Нави топим по мере обнаружения. Главное, чтобы во фрегаты Провинций раньше времени не влетел ни единый снаряд. Виновный пойдёт под суд.
Что скажут умудрённые опытом мужи шестнадцатилетнему подростку, стращающему их трибуналом? Ничего. Добре, двигаем дальше.
- После уничтожения фрегатов поднимаемся по реке. Там плотное гражданское судоходство. Никого не трогаем! Первая башня головного судна раз в пять-десять минут стреляет по курсу, распугивая зазевавшихся. Я подавлю береговую артиллерию, коли такая проявится, и разобью мост у Тауэра. В пролом моста пойдёт корвет промерять глубины. Если неудача, снесу другие пролёты. Подходим к Вестминстерскому аббатству, берём в прицел его и Букингемский дворец. Его высокопревосходительство заявляет ультиматум вдове и парламенту, там действуем по обстановке. Вопросы? Я закончил. Месье капитан, прошу объявить порядок следования в кильватере.
«К вечеру проникаем в Темзу. Там, очевидно, будет стычка с голландцами. Надо бы тебе начать переговоры до того, как пустим на дно их фрегаты».
«Зажал дирижабля, братец! Не успеваю. Мой вагон всего как два часа прицепили к литерному. Буду просить ван дер Сарра встретить меня у самой границы. Сбросьте скорость, добавьте мне хотя бы час времени до столкновения».
Вите нельзя отказывать в такой малости. Хорошо, де Брюэль под рукой, он уважит. Де Турвилю сложней объяснять, тот – прямолинейный как бушприт, вперёд на врага и ни шагу назад. Зафиксировав скаф в положении сидя, я решаю использовать предоставленный час и отрубаюсь.
- …Месье советник! Месье советник! Английские корабли по курсу.
С трудом разлепив очи, подпрыгиваю как ужаленный. Ежели б не стабилизаторы скафа, тут бы и повалился. Я не разведал их построение, не спросил брата про разговор с пенсионарием… Спал, аки муку продавши. Бегу искупать грехи.
На ходу прищёлкиваю шлем и забрасываю бластер в походное положение. Одновременно выкликаю Витька. Тот, оказывается, уже границу пересёк, любуется голландскими мельницами. А я – британскими. С высоты.
Можно беспилотник поднять, но некогда. Да и нет у меня навыка с ним работать. С платформы вижу, здесь ширина Темзы километра четыре. По обоим берегам форты с батареями, а сверху по течению спускается колонна, дымы с которой увидели на «Де Голле». Замыслили встретить нас купным огнём береговой и корабельной артиллерии? Не выйдет.
Как мальки от щуки разбегаются в стороны цивильные судёнышки.
Передаю диспозицию на мостик и Вите. Британцы движутся навстречу в боевом ордере. С третьего по шестой номер в колонне – фрегаты под флагом Провинций, далее корветы двух стран вперемешку.
«Передай Сарру, их корабли в строю Роял Нави и приближаются для атаки на нашу эскадру. Он может остановить их?»
Ответ знаю, но дуже любопытно, что скажет пенсионарий. Через три минуты:
«Нет! О смерти статхаудера передали по радио. Пока соберутся Генеральные штаты, изберут великого пенсионария или штатгальтера да назначат командующего армией и флотом, действует приказ покойника. Ван дер Сарр просит что-нибудь сделать, чтобы не начинать войну. Клянётся – Генеральные штаты не желают её».
«Передай, пока их корабли в атакующем ордере с англичанами, наши снаряды не будут разбирать, где враг, а где «не желающий войны». Уклонившихся от боя преследовать не собираемся. Вить, дальше двигай в Гаагу, выторговывай условия прекращения огня».
Зафиксировав себя на платформе, повторяю про себя уроки стрельбы по множественным целям. Тактический комп скафандра захватил батареи левого, затем правого берега. Задаём очерёдность поражения, автоматический расчёт мощности выстрелов. Ого, после подавления пушек и отстрела авангарда заряда будет всего двадцать пять - тридцать процентов… Худо, но не фатально, есть запасной аккумулятор и малый ручной бластер. Отменяю запрет на убой голландцев. Ни в чём не ошибся? История рассудит. Огонь!
Первый фрегат превращается в огненный гейзер. Странно. Сам ничего не делаю, мои руки в скафе поворачивают бластер и шлют импульсы по целям. Взрывы плазмы смешиваются с детонациями боеприпасов, на берегах ад кромешный. Почему уже вторая бойня приходится на сумерки, ради зрелища? Только мы не на потеху пришли – к миру принуждать. Если кто ещё не понял!
Врезали башни «Де Голля». Имперские канониры больше чем с мили не привыкли стрелять. Наш флагман смещется вправо, открывая сектор обстрела для фрегатов. Я не вмешиваюсь, не свожу камер с голландцев. Первые накрытия приходятся на головных британцев. У любителей тюльпанов ни единождой дырки нет. А вот и следствие моих подковёрных игрищ. Третий и четвёртый номера в колонне лупят в сторону французской эскадры. За пару дней дурость Вильгельма и мои козни разрушили союз, который отцы-основатели Миссии созидали двадцать лет. Разделяй и властвуй. Разделить уже получилось.
Скинул файлик братцу, где видно, как нидерландские корабли первыми открывают огонь по нашим и лишь после этого освещаются пламенем пожаров от французских попаданий. Теперь можно поэкономить республиканский бюджет. Бью по кормовым башням, чаю запалить боекомплект. Потом снижаюсь.
Корабли – не люди, но почему-то иногда их больше жалко. У людей свобода воли, грешить или праведно жить, идти на войну или чтить первую заповедь. Корабль посылают в бойню, ему невмочь отвернуть. Он дрожит от залпов, стонет от ран, кашляет дымом, истекает топливом и упокаивается на дне. На мутных волнах Темзы играют последние отблески пожаров. Разломанные корпуса уходят вниз. Мелко, часть из них останется торчать над водой гнилыми обломками. Молюсь – пусть хоть кто-нибудь выплывет из экипажей. Прими Господь души новопреставленных рабов божиих…
Виктор, отрабатывая посольское жалование, срочно рожает релиз для печати и радио о вероломном нападении без объявления войны, агрессии, интервенции, попрании и прочих голландских грехах. Естественно, гордая Франция сие не заметить не может, на вызов отвечает и считает себя в состоянии войны с Провинциями. Пока буржуазия Нидерландов рвёт на себе волосы и пейсы, из Дюнкерка неторопливо выползают два дирижабля бомбить роттердамскую верфь. Если перепутают и вместо казённой, где строят фрегаты, грохнут предприятие концерна «Ван Нааген», принадлежащее Миссии, лично разберусь с окаянными.
«Sir Pierre Alexeev! Excuse me. Обращаюсь в такое время и в такой форме не как императрица, а взволнованная жена. Скажите, по поводу катастрофы дирижабля – правда? Кто-нибудь выжил?»
«Да. Нет, ваше императорское величество. В смысле – никто не выжил».
Пауза. Мне неловко: утром этого дня собственноручно отправил к Господу душу её мужа. Обращается ко мне, а не к де Брюэлю. Что-то знает. Или догадывается.
«Скажите, кто это сделал?»
«Весьма сожалею, мэм. Вам назвать фамилию капрала поста ПВО или пилота дирижабля? В сущности, Вильгельм сам себя убил. Он знал, что враги Миссии не живут долго».
«Значит убийца – Миссия?»
«Да, ваше величество. Пока он был другом, его выручали, чего бы оно ни стоило».
«Он успел прислать сообщение, что падает. А вы?...»
«При обсуждении высказался за ликвидацию. Простите, что причиняю вам боль. Подумайте о детях и решите, на чьей вы стороне. Просмотрите, будьте любезны, наши последние разговоры с императором, где ему напоминали о союзнических обязательствах. Поверьте, он не оставил нам выбора. Ценой его казни и начавшейся акцией устрашения мы предотвращаем долгую войну на истощение трёх держав. Вы в курсе, что флот, прикрывавший вход в Темзу, погиб, а ударные французские корабли поднимаются к городу? Срочно увозите детей из Лондона, Мария, и храни вас Господь».
…Тяжёлый боевой беспилотник летит над столицей. Нужно вычислить логово лорда Честерфилда, отдавшего приказ атаковать наш конвой с золотом. Уже давно бы мог сгонять аппарат, коли не уснул бы позорно накануне баталии. Хождения по клубам пока не приняты, вечером джентльмены идут домой, на бал или в гости к другим джентльменам. Или ледям. По переговорному гаджету пеленгую местоположение лорда, центр Лондона, но погрешность в несколько домов. Тут соображаю, что засекать направление нужно с беспилотника, он гораздо ближе к объекту. Не хватает опыта.
Отвлекаюсь на судёнышко, пытающееся идти на таран. Брандер? Не нужно риска, один выстрел из бластера закрыл вопрос и открыл на реке новый источник освещения, увы – недолговечный. Больше никто не кидается. «Де Голль» время от времени лупит по курсу, экономно – зенитной пушкой, а не главным калибром, как я предложил в запале. Тоже звучно. Клаксон в морском исполнении.
Если верить пеленгу, приговорённый сэр находится в солидном особняке, чуть не дотягивающем до небольшого дворца. БПЛА спускается доле, рассматривая камерами освещённые окна. Ага, объект за столом. Время «файв оклок» миновало, значит – ужинает. Рядом какие-то люди, тоже подкрепляются. Ничего не имею против, господа, только вы сели за стол с человеком, отправившим корабли убивать французов. Поэтому ужин придётся испортить.
В закрытом отсеке беспилотника есть жучки, в них ампулы с ядом. В загашнике запасена мини-ракета. Но ядом не показательно для окружающих, а ракетой убью непричастных.
Со стеклянным звоном, передавшимся через микрофоны, БПЛА разбивает окно и влетает в столовую. Я как-то не учёл тонкую ткань, типа кисеи, и она облепила мой аппарат. Двигаться ему не мешает, но выглядит дико. Народ потому остолбенел. За то спасибо, в неподвижную мишень проще целиться. Честерфилд дёргает головой, по переносице стекает кровь от микроскопической смертоносной пульки. Сурово глаголю через внешнюю акустику: «Приговор французского трибунала приведён в исполнение». Аппарат, обмотанный занавеской, выскакивает в окно, сбив по пути вазу, и мчится навстречу дестроеру.
По пути он делает петлю у моста, что возле Тауэра. Неприятная картина. Мост опущен. Вокруг тьма военных, множество орудий. По обе стороны реки небольшие форты, там тоже не спят, носятся как оглашённые, встречу готовят. Завидев летящую занавеску, пугаются, крестятся, словно узрели ведьму на метле. Так и рождаются нелепые басни.
Показываю кино с моста де Брюэлю и де Турвилю. Нахмурились клевреты. Нет, в возможности перебить британский отряд уже никто не сомневается. Проблема в том, что река не глубокая, обломки опор и настила могут перекрыть фарватер. Пока я разматываю тряпку с беспилотника, де Турвиль предложил высадить десант.
Виктор тем временем обрабатывает нидерландского пенсионария. В их разговоре появилась новая вводная – цепеллины разнесли роттердамскую верфь. Правильную, не нашу. Уничтожение крупнейших кораблей флота Провинций и невозможность спустить на воду новые зело огорчают голландцев. При сём они не дают ручательства, что болтающиеся в море их корветы не будут топить наши суда… Просьбы из Гааги не бомбить лоханки под флагом Провинций Францией игнорируются: они могут в нас стрелять, нам что – вторую щёку подставить? Ван дер Сарр признал, что единственный выход – срочно созывать Генеральные штаты и избирать нового Великого пенсионария, а должность статхаудера упразднять. Увидев, как ретиво мы взялись за дело, штурмуя Лондон и отбомбившись по Роттердаму, голландец боится представить, что ещё произойдёт до утра, когда, наконец, смогут собраться их депутаты.
А у нас морпехи грузятся в катера.
Что молвил бы Президент, увидев меня, от возбуждения трясущегося как в лихорадке? Знал и наперёд предсказывал: мальчики играют сначала в игрушечных солдатиков, потом увлекаются баталиями, где игрушки живые, из кожи и плоти. И мишени тоже живые. Главное – не втягиваться в кровавые игрища, не превращать их в самоцель…
На Темзу окончательно опускается ночь. Дабы британские солдаты не засекли наших раньше времени, их стоит ослепить. Желательно яркими и очень близкими огнями.
Скрытно севши на мосту, я оглядываюсь. Несколько фигур колдуют у устройства развода центральной секции, остальные изготавливаются к бою. Не знают, что гроза грянет с нежданной стороны.
Колдунов укладываю ударами кулаков, не поднимая шума до сроку. Трупы кидаю в воду. Ого, на мосту ящики с взрывчаткой, сами додумались сделать шкоду обрушением. Увидел, как на берегу англичане зашевелились, стало быть, потревожил их, швыряя ящики в Темзу. И в меня летят пули.
Убедившись, что попадания съедают не слишком много энергии на поддержание защитного поля, вытаскиваю ручной бластер и экономно расчищаю мост. Velcome tohell, джентльмены. Слава Богу, понятливые, не все поспешили превратиться в лангет. Кто успел –сбежал с моста.
В десантном бластере установлена сменная батарея, первая ушла на цепеллин и фрегаты, её остаток – неприкосновенный запас. Дальше – рутина. Тактический комп ранжирует цели, рассчитывает минимальную энергию импульсов и докладывает о готовности. Снова ощущаю себя пассажиром в скафандре и собственном теле, мои руки сами водят бластером и поливают плазмой британские фортеции!
Кончено… Я приподнимаю щиток шлема. В нос бьёт запах гари от обугленных человеческих тел, приправленный горячим духом раскалённого камня. По берегам вокруг моста полыхают пожары. На месте попадания импульсов затихает свечение расплавленных булыжников.
Раздётся дробный стук сапогов французских морпехов, а на Темзе появляются огни корвета и идущего за ним дестроера. Офицер десанта отдаёт честь, его отряд занялся полезными делами. Одни бросились разводить мост, большинство готовится к круговой обороне. Я жалею, что отправил в реку сапёров. Морпехи на обе стороны моста сооружают заграждения, используя всё подручное, включая британские трупы и обломки орудий.
Глядя на мёртвых и привычно вознося молитву Господу за упокой души супостатов, поражаюсь, насколько просто теперь для меня отнять чужую жизнь. Не скажу, что к монархам не относятся заповеди. На государях великие задачи, с нас особый спрос. Умертвив сотни моряков, а теперь и сотни солдат на мосту, веду к прекращению войны, которая может повлечь стотысячные жертвы. Но не возьмусь объяснять свою правду матерям, чьи сыновья обугленными головешками тлеют поодаль…
Дождавшись развода моста, потратил крохи энергии, чтобы заварить устройство намертво. Теперь, даже если морпехи погибнут, лондонцы не сдюжат быстро мост опустить.
Корвет проскочил, осторожно прополз «Де Голль». Наверно, самый большой корабль из всех, прибывавших в столицу.
Вернувшись на мостик, я роняю шлем и бластер в углу. Адмирал и капитан воззрились на меня вопрошающе. Наверно, пока стоял в ожидании на мосту, даже усы пропитались смрадом горелой человечины.
До Вестминстера километр или два, не помню. По берегам раз за разом появляются отряды, тщившиеся развернуть полевые орудия да пострелять из пулемёта. Тогда коротко рявкают боковые башенки дестроера или фрегатов. Я уже ни во что не вмешиваюсь, моя роль сыграна. Устав скорее морально, чем от суеты в бою, приваливаюсь к стенке рубки. От неё тянет тёплым металлом и до сих пор не выветрившимся запахом краски.
Закуриваю. Трубка и вино с ромом когда-нибудь убьют меня. И на мостике не гоже коптить. Но не знаю, как иначе унять дрожь в руках после стольких смертоубийств. Не железный же я…
Де Брюэль прессует британского премьер-министра. Зачитал ему крайне унизительный ультиматум, поставив в жёсткие рамки. Пока премьер где-то мечется между лордами, главами партий и группировок, периодически обращаясь к расстроенной императрице, французская эскадра неторопливо занимает середину реки у Вестминстерского аббатства, направив на него десятки стволов. Лишь корвет отстал, прикрывая десант у моста.
«Время вышло, сэр. Мы уничтожим аббатство, Букингемский дворец, - не унимается де Брюэль. - Дальше разберём Лондон по кварталам. Ваше решение?»
«К сожалению, вынужден согласиться, ваше высокопревосходительство. Прошу полчаса – утрясти некоторые внутренние проблемы. Её величество подпишет принятие ультиматума».
«Если через четверть часа императрица хотя бы устно не подтвердит капитуляцию, открываю огонь».
Не пришлось. Мирную конференцию провели на следующее утро, пока на Темзе стоял «Де Голль», нацелив на Лондон шестидюймовые аргументы. Великобритания в качестве возмещения убытков передала Франции Западное побережье Североамериканского материка, тридцатикилометровую полосу вдоль Суэцкого канала и доходы от его эксплуатации, гарантировала выплату репараций, да ещё обязалась в течение десяти лет не строить боевые корабли длиннее шестидесяти метров.
Витёк, прощаясь с нидерландским политиком, поздравил, что его страна теперь один на один ведёт героическую войну с самой мощной армией мира. Провинции сдались через час.
Глава 3
Глава третья. Кандидат
1.07.1688. Париж.
Окончание учебного года в Сорбонне, студенческий бал. Студиозусы большей частью мужского пола, из посторонних приглашены только девушки. Нас с братом провёл Гюйгенс, не афишируя и не представляя. На мордах лёгкие итальянские полумаски. Я в морской офицерской форме с нашивкой за ранение, Витёк предпочёл павлиний цивильный сюртук.
Танцы, записочки, намёки и даже открытые призывы молодых дам не самого строгого поведения посетить их ближе к полуночи, не имея больше планов до позднего утра. Брат числом таких побед меня превзошёл и несказанно горд.
Натанцевавшись, я курю неизменную трубку, опёршись о балконную балюстраду первого этажа, под аккомпанемент детской похвальбы своего названого. И вижу сквозь распахнутые двери в бальный зал, когда появляется она. Без маски. Витька тоже засёк таргет, впивается взглядом и не замечает, что моя упавшая трубка остаётся неподнятой. Он впереди на корпус.
- Пошли. Я знакомлюсь, потом узнаю, может – у неё подружка есть. Для тебя.
Наивный. Не усвоил, что красотки держат дурнушек в наперсницах, дабы оттенить свой экстерьер. Но рядом с ней любая «мисс Париж» поблекнет…
Мы ломимся сквозь сорбонский молодняк. Младший спешит, опасаясь, что прелестницу уведут. Зря. Женщины, похожие на богинь, завсегда одиноки – самцы их боятся. Когда мы преодолеваем последние метры, зал заполняют звуки вальса. Это такой смелый танец, в коем пристало взять незнакомую даму за талию и кружить, прижимая к себе.
Мы стоим перед ней, Витя начинает разгон к приглашению. И тут происходит событие, возможно, изменившее всю мою жизнь. Сделав книксен, девушка приседает предо мной, будто первым пригласившим её на танец. На миг поймав в фокус гримасу Витьки, я чуюю, что сей разлад обернётся трагедией для наших держав. Потом гляжу в самые бездонные в мире глаза и понимаю: оно того стоит. Может, до этого момента влачил существование зря…
Мы кружимся в вальсе.
Я слабый танцор. И простреленная нога даёт о себе знать. Естественно, танцевальные па как часть этикета вбиты в мои рефлексы. Но практики нет.
Осторожно держа руку на талии и ощущая не панцирь корсета, а тёплую плоть, дрожу, будто пребываю в скафе и неловким усилием экзоскелета сделаю ей больно. Решительно не знаю, о чём говорить. Прогнав сквозь глотку комок размером с яблоко, выдавливаю из себя, мол – экскьюземуа, танцую редко и плохо. Яволь, отвечает девушка по-немецки, так и подумала, что вы привычны к палубе корабля, а не к расшаркиванию на паркете, и мне это нравится.
Ага, невелики шансы Витюхи, разряженного именно как паркетный лев. Я удерживаюсь от порыва распустить перья и рассказать, какой крутой, знатный и доблестный весь из себя… Да нет, не надо сильно сдерживаться, говорить оказывается трудно, проще – молчать. Тем более что немецкий – не самый привычный мне язык. Выдавливаю:
- Вы – студентка?
Ей Богу, впервые в жизни больше хочется слушать женщину, а не говорить ей о своей доблести.
- Да, на экономическом факультете. Год отучилась.
- Вы из Пруссии? Империи? – окажись она из Австрии, Леопольд получил бы неплохие шансы выпутаться из конфликта со мной без больших потерь. Ему не повезло.
- Из Потсдама.
- Но юных фройлян неохотно пускают в Париж.
- Вы правы, офицер, - в её глазах я тону не только сам, но с дирижаблем в придачу. – Мутер была против, но фатер разрешил. Знаете, в маленьком германском городке очень скучно. Я ждала бы, когда мне подберут подходящего фона чего-то там, наследника небольшого баронства, и я до конца дней буду сидеть в замке, снова ждать – мужа со службы или охоты, растить детей и… всё. Чуть лучше, если по расчёту на укрепление политического союза меня подарят очередному Габсбургу. В Вене красиво, бывают балы и приёмы.
- Это плохо?
- Нет. Но хочется большего. В Париже – настоящая жизнь. Здесь я могу получить образование и чего-то добиться не только благодаря внешности и происхождению, но и своим способностям.
Очарованный немкой, я не смеюсь над чушью, которую она мило щебечет под звуки вальса. Не пытаюсь её разочаровывать, что реализовать свои таланты после окончания Сорбонны ей решительно невозможно. Мир не воспримет женщин-экономистов, бухгалтеров, врачей, адвокатов, инженеров. Разве что лет через триста. И правильно. Зато образованная и видевшая Париж жена не будет столь скучна, как домашний выкормыш. Если, безусловно, Франция не растлит её настолько, что в порядочный дом пустить нельзя. Впрочем, к танцующему со мной ангелу точно не прилипнет никакая грязь.
Смогу ли описать её? Потому что по-прежнему вижу только глаза. Как и волосы, они слишком тёмные для уроженки германских земель. Невероятной густоты ресницы каждым взмахом щекочут мне душу…
Хорошо, что комм пишет всё увиденное. На досуге рассмотрю её ещё раз. И не раз…
Вальс закончился, играет что-то быстрое, к моей спутнице подкатывается статский хлыщ, ранее ангажировавший даму на следующий танец. Я как могу сдерживаю дёргающуюся рожу, но, видать, без успеха. Даже частью прикрытая маской, она, наверно, не самое приятное зрелище.
Партикулярный ойкнул, пардонкнул и исчез. Не желая пугать мной ухажёров, девушка предлагает выйти на галерею.
- Снимите маску, битте… Вы похожи на газетное фото офицера, свидетельствовавшего против англичан, и на вас форма La Marine Française.
- Верцай, фройлян. Я не представился. Субалтерн-лейтенант Пьер Алексееф к вашим услугам.
- Субалтерн-лейтенант… Вижу. Но вы молоды… Пусть огромный рост и делает вас старше.
Де Брюэль костьми лёг, не желая подписывать мне корветтен-капитана… Только субалтерн-лейтенант. Припомню ему.
- Семнадцатый год идёт. Был курсантом. За поход к Флориде начальство расщедрилось мне на офицерские эполеты. Наверно, самый юный субалтерн на флоте.
- Вы смущаетесь своего возраста? Мне тоже скоро семнадцать, и я не чувствую себя ребёнком. Ох, мои манеры… Я – Анхен, - она коротко наклоняет главу. - Французы зовут меня Анна.
Вот так сюрприз! Вспоминаю Анну Монс, первую любовь Петра Великого на старой Земле, и поражаюсь совпадению. Увы, в моей действительности в Кукуевой слободе Монсы не живут.
- Я подумала даже сперва, что вы преподаёте на морском факультете Военной академии.
- Нет, я боевой офицер и скоро буду вынужден покинуть Париж.
- Жаль!
У меня сердце подпрыгивает. Она действительно сказала это слово!
- Жаль, вы на редкость приятный молодой человек, - продолжает Анна. - Хотите, я буду ждать вас из похода?
Я падаю на колено и целую её пальцы через перчатку.
- Вы, вероятно, знаете, у капитанов кораблей есть горошины связи. Можете послать сообщение, мой ник – Anhen Gz. А теперь я вынуждена вас оставить. Меня ждут лакей и несносная фрау Мютерлих, око моих родителей. Ауф видерзеен, Пьер, берегите себя.
Сияющие белые плечи над безупречным декольте скрываются из глаз, в воздухе тает нежный аромат её духов…
Вправе ли я пригласить её в Москву?
Только не сейчас. Отчизна – пока ещё медвежий угол. Паче прежнего хочу переустроить страну. Вот, появился новый стимул.
Девятнадцатого прибываю на родину Анхен, в Пруссию, мучимый желанием угадать, из какого же она баронства. Время придёт – сама скажет… Не пристало лезть к ней лазутчиком.
В Потсдаме не был давно. За это время Фридрих Вильгельм, первый монарх, объединивший Пруссию и Бранденбург в королевство, заметно постарел. Он иногда посещал Париж, проводя омолаживающие процедуры, но давно и не регулярно. Теперь, когда без врачей старой Земли лечебный саркофаг недоступен, король начал дряхлеть. Всё реже зелёные леса заполняются звуками охоты: лаем собак, стуком копыт, пением рожков, хлопками выстрелов. Фридрих редко выходит из дворца, а Берлин посещает не чаще одного-двух раз в год.
Это я знал до встречи с ним. Увидев тяжёлые глаза под набрякшими веками, понимаю, что Витя не ошибся в своих оценках. Король сдал, но не угас огонёк во много повидавших очах. Старого медведя рано списывать в утиль, несмотря на его хвори.
В окно светит яркое июльское солнце, придавая праздничный вид дворцовому дворику и верхушкам сосен. По слухам, именно здесь рыдал Карл XI при известии, что для сохранения свейского суверенитета ему указано отдать Миссии все завоевания за пределами Скандинавии…
Король тяжело топает в кабинет. Лакей подвигает кресло, помогая устроить в нём обрюзгшее венценосное тело.
- Гутен морген, ваше величество, - я склоняю голову в приветствии.
- Гутен морген, Питер. Даже не знаю, как тебя называть. Кто ты сейчас больше – французский советник или московский царь?
- И то, и другое. Государь важнее, но страной не правлю, пока в Москве регент. И Францией не правлю, нас трое – премьер, сын Президента и я. Чуть не забыл, за битву в Атлантике пожалован званием субалтерна La Marine Française. С кем вам интереснее говорить: с монархом, советником или морским офицером?
- Оттого и вырос, что в тебе одном трое, - со смехом рокочет король. – Да садись же, шея болит смотреть на тебя стоящего.
- Данке, ваше величество. А говорить сегодня предлагаю о Германской империи.
- Чем же тебе Леопольд не угодил?
- Дело не в нём, - я вскакиваю и подбегаю к огромной, на всю стену, карте Европы. В это утро совершенно не сидится. – Глядите. Самое большое по территории германское государство – Пруссия. Империя формально считает королевство своей частью. По крайней мере, Пруссию и Бранденбург из полного титула не исключили. Фактически, вы – независимые друг от друга государства. Страну Леопольда правильнее назвать Австро-Венгерским королевством. А вот она Бавария, лоскутное одеяло из баронств, княжеств и прочих суверенных деревень. И там, и там живут германцы с примесью нескольких народов. Но не в равных условиях. Уровень жизни населения, национальное богатство, мощь армии в Пруссии намного выше. Скажите мне, коллега-монарх, почему германец, рождённый в Австрии или в Баварии, должен жить хуже, чем его родственник в Пруссии? Почему Австрийское немецкое государство осуждено оставаться слабым?
- Мы обсуждали это с Президентом много раз. Что нового предложишь, юноша?
- Создать ситуацию, при которой австрийские и баварские немцы сами попросятся в великое королевство Дойчланд. Приняв их, провозгласите империю.
- Что же их напугает?
- Одновременная агрессия со стороны Франции и Руси.
Против обыкновения, король выползает из-за стола и медленно шагает к окну мимо карты. Солнечное утро наполняет энергией и его.
- Президент был против. Он не хотел новой всеевропейской войны.
- Времена меняются, ваше величество. И люди тоже.
Я хотел было сбросить на переговорный гаджет карту Европы из заветов Президента. Он наверняка её демонстрировал германцу. Тут вспоминаю, что к старости король извлёк горошину из уха и пользуется услугами секретаря. Пришлось показывать на настенной карте.
- Месье Президент уверял, что вы не возражаете против раздела Европы по предлагаемым им границам. Сейчас Австрия вылезла далеко за пределы отведённых ей земель, ухватив часть побережья Чёрного моря и славянские территории. Мы отстригаем лишнее, а в Европе появляется новая империя.
- Вы предлагаете это, только чтобы оторвать у Габсбургов часть южных провинций?
- Нет. Фридрих, наши государства переживут своих правителей. Давайте подумаем, что будет после нас. В Европе должно существовать несколько мощных стран, не допускающих, чтобы кто-то один вообразил себя Чингисханом, Цезарем или Македонским, кинувшись завоёвывать соседей. Кандидатов в сверхдержавы три: Франция, Германия, Русь. Великобритания месяц назад отодвинула себя с первого плана.
- Бедный Вильгельм!
- Да. Я тоже сожалею. Кто бы знал, что у состоявшегося государственного мужа взыграют инфантильные амбиции.
- Почему вы настолько легко согласились на мир с Провинциями? Хорошо помню, что Франция и Миссия всегда урывали максимально возможный кусок. Конфискованная у них южно-африканская колония утратила всякую ценность после открытия Суэцкого канала.
Не считая не открытых ещё кимберлитовых труб с алмазами и золотых жил. Странно, что переселенцы со старой Земли не кинулись их разрабатывать. Лентяи!
- Будем справедливы, ваше величество. Нидерланды фактически не начали воевать с нами. Они признали своё поражение, потеряв корабли, верфи и не убив ни одного французского гражданина. По вине и кара.
- Твоё решение?
- Не только, но полностью совпадает с моим мнением.
Фридрих примолк. Сложно с немолодыми. Я успеваю всё проанализировать, пока передвигаюсь, моюсь, одеваюсь, порой даже во сне. На встрече нужно высказать мнение, услышать чужое, найти компромисс, затем борзо исполнять соглашения. Старый король делает паузы, подолгу размышляет, обещает посоветоваться, потом снова обмозговать… Если долго думать, жить когда?
- Ты – странный юноша. Не припомню, чтобы монархи в шестнадцать лет волновались, что будет с государством после них. Не желаешь поучаствовать в охоте?
Соглашаюсь из вежливости. В чём радость убивать тварей божьих, кои не могут дать отпор? Охотясь на самого жестокого хищника – человека – я получил осколки в ногу и чуть не погиб. Увы, положение обязывает.
Король не полез на коня. Армейский джип доставляет нас к сооружению, напоминающему сказочную избушку на курьих ножках. Забравшись внутрь по недлинной лестнице, я обнаруживаю там два карабина, магазины по пять патронов, бинокль, ножи, ну и, как водится, выпить да закусить.
- На нас выведут стаю волков, - кряхтит Фридрих, устраиваясь рядом.
В ранней юности, прилетев в Москву на рождество, я попал на охоту, что устраивал мой дядя Артамон Матвеев. По полям носилось человек триста. Волков подняли с лёжки, травили собаками и гнали на ловчих. Кто-то из дворовых людей с коня сиганул на самого матёрого. Когда я подъехал ближе, серый варьят уже был повязан, лежал тихо, озираясь вокруг злыми и одновременно несчастными глазами. Его потом унесли, просунув жердь меж связанными лапами. Это – забава. А вдвоём стрелять по стае – стыдоба.
Зато карабин меня увлёк. Внешне похожий на пехотную винтовку, такой поначалу вооружалась французская республиканская армия, с продольно-скользящим затвором. Но под укороченный автоматный патрон.
Вгоняю обойму. Подняв оружие в руке, восхищаюсь непривычно малым весом.
- Не узнаёшь, Питер? Подарок твоего брата.
Конечно! Со времён училища задумка, идея-фикс Витька, что армию развивающейся страны надо вооружать неавтоматическим карабином «болт» под промежуточный патрон, аще она дешевле и легче, чем автомат.
Комм услужливо выдаёт полную справку. Так, братан ничего не изобрёл, приспособил охотничий нарезной карабин XX века к условиям производства оружейного завода под Дижоном и оплатил мелкую серию. Длина ствола 520 мм, вес заряженной три кило. Бить должна точнее автомата, раз длиннее ствол и нет газоотводной механики.
- Пристреляны?
Король пожимает плечами. Как я мог предположить обратное!
Крики загонщиков слышны через полчаса. Подогнав ремень, пропускаю его вокруг левой руки и, упёршись локтем в барьер, изготавливаюсь. Не скажу, что зело искусный стрелок, но волка я снимаю первой и единственной пулей где-то со ста пятидесяти метров. Фридрих палит трижды, судорожно дёргая затвор, и одного таки подранил.
- Пошли?
Король вываливается из избушки. Лесничие тащат навстречу моего зверя с застывшим оскалом на мёртвой серой морде. От второго трофея остался красный след на траве, по нему спустили собак.
- Отличный выстрел, ваше величество! Надеюсь, моего подранка тоже настигнут.
Не знаю, принял ли король подхалимаж за чистую монету, без церемоний присвоив моё попадание, или понял правильно, оценив учтивость гостя. Зато через час в обеденном зале дворца, опрокинув третий штоф по поводу удачной охоты, заявил:
- Я согласен. Надо лишь уточнить детали кампании.
Прекрасный повод раздавить литр чего покрепче, но немец погонится за мной вровень. У него не то здоровье. Тогда, боюсь, о кознях против Австрии придётся строить гешефт со следующим королём.
Вечером мой персональный вагон цепляют к Парижскому поезду. Трогаемся, и когда Потсдам скрывается из виду, выбрасываю за окно всучённые на память волчьи уши. На этот раз я катаюсь, а брат гоняет дирижабль. Всё же до Китая далеко.
В 2071 году собственного времени Китайская Народная Республика из параллельного мира Земля-3 пробила межпространственный переход, окзавшись на нашей Земле в 1630 году. Для снижения энергозатрат до приемлемого уровня, приёмная часть портала должна питаться от гидроэлектростанции, которую выстроили в зоне Трёх ущелий, по китайски – Сансья. Опасаясь конкуренции, будущий французский Президент уничтожил переход. Диверсионный акт стоил жизни множеству штатских, и налаживание сотрудничества с переселенцами из КНР происходило крайне сложно. (Из истории Миссии, 1674 год).
Маневры вокруг Сансья стоили Витьку жизни. В смысле, там будущий Президент познакомился с очаровательной мулаткой-офицером, она вышла в отставку и дала жизнь моему названному брату. Из места, где его зачали, он прилетел в Париж злой и расстроенный.
- Помнишь, мы считали, что Китай отстанет, потому что отец уволок из него рождённых на старой планете и на Земле-3? Ну, что Китайская республика больше пострадает от кадрового голода… Чёрта с два! Двенадцать тысяч детей пришельцев с обоих развитых миров, получивших или получающих образование на уровне не хуже конца XXI века, заполняют кадровые дыры. До расчёта генератора высоких энергий осталось всего ничего, от четырёх до шести лет, а потом и построят, если смогут отправить ракету за бериллитом к астероидам.
Бериллит – это редчайший такой минерал, на Земле отсутствующий и плохо поддающийся синтезу. Он – ключ к высочайшим технологиям из известных.
Я-то знаю, что мне не надо ждать вояжей к астероидам, есть скромный запас и на Земле, только Витьку это слышать рано. Пробую успокоить его.
- Не паникуй раньше времени.
- Да я понимаю... Лучше скажи – что делать? Миссия с трудом втянула Европу в XIX век. И то, смотря как считать. Авто, дирижабли и радио из двадцатого, а по совокупному валовому продукту, объёмам выпуска стали, добычи цветных металлов, уровню жизни и прочим показателям мы отстаём. У них, у китайцев, во всю XX-й век. Они подгребли массу земель. Исторический Китай, Монголию, Корейский полуостров, Японский архипелаг, часть островов до Австралии, не считая голландских владений, Австралию, Тасманию, Новую Зеландию…
- Антарктида?
- В повестке дня. Шутка. Если создадут антиграв и генератор высоких энергий, у их ног вся Солнечная система. А я по твоей просьбе уговариваю узкоглазых не лезть дальше в Сибирь, где на тысячу километров один русский острог с казаками, у которых одна фузея на двоих.
- Ответ на поверхности. Нужно развивать Европу, Русь и Северную Америку. Помни, китайцы пришли сюда на сорок лет раньше. Мы уже сильно сократили разрыв. Не истеричить надо, а работать. Для начала развязать небольшую войну на весь материк, там посмотрим. Кстати, отличный карабин 7.62 под промежуточный патрон. Продай патент для России.
- Забирай даром. Но учти, Европа переходит на автоматическое оружие.
- Мне не только с Европой тягаться. Поверь, лучше карабин на казака, чем фузея на двоих.
Витькину грусть мы крепко заливаем в Версале. Воскресенье, ёпть, можно с утра дурака повалять.
Сознаю, положив руку на сердце, что зря столько пью и курю, здоровье-то он не железное, хоть молодость ещё и нанороботы в крови. Порочная привычка толкает на дурное… И за что наши с Витьком соглядатаи годами получали жалованье?
А ещё пьянство отнимает прорву времени. Но долгой праздности не терплю.
Лакей осторожно заглядывает в дверь. Знает, шельма, когда я в печали – могу в чело кувшином засветить. Убедившись в отсутствии непосредственной угрозы голове, слуга рапортует:
- Гражданин Гао доставлен.
Я киваю мутной головой, старательно пытаясь её прояснить.
В кабинет вталкивают тщедушного китайца. Твою мать, неужели надо растолковывать, что гостей пристало вежливо вести, а не прикладами, пинками и в наручниках? Версаль – не Бастилия! У нас же эта… растуды её якорем в зад… демократия с законностью.
Судя по глазам, Вить тоже успел помутнеть. Унизившись до уровня де Брюэля, я всаживаю себе и брату инъекции из аптечки, обломав кайф от выпивки. Приказываю снять наручники с гостя, заодно вспомнив, насколько мрачен был, повелев доставить оного китайца. Вот охрана и истолковала сообразно.
До глупости тверёзые, мы выходим на балкон. После ночного дождя хорошо-то как, не жарко! Идеальные дворцовые дорожки так и манят одеть спортивку и нарезать круг-другой. Пора бросать пить и за себя браться. Вот прямо с понедельника. Не, понедельник уже завтра. В Испанию сгоняю, тогда уж точно…
- Знакомься, Вить. Джон Гао, тридцать четыре года, гражданин Франции и уроженец Китайской республики. Сын того самого Чи Гао. Его твой папа заставил взорвать переход, угробив кучу народу.
Маленький азиат, нисколько не вдохновлённый грубым приводом во дворец, окончательно приуныл от озвучивания истории знакомства родителей. После того случая семья Гао была вынуждена переселиться в Париж. В Китае Джона никто и ни в чём не обвинял… Но каково жить в окружении тысяч людей, чьих родственников, пусть и невольно, убил родной отец? А теперь Президент увёз родителей в неизвестном направлении и непонятно насколько. Может – навсегда. Посему от визита к власть предержащим Джон, опираясь на жизненный опыт, ничего доброго не ждёт. Правильно рассуждает, но сегодня будет исключение.
Китаец робко пожимает руку брату и пугливо отступает на пару шагов.
- Есть-пить будешь? Если не успел позавтракать, налетай, разговор предстоит долгий.
Гао отрицательно трясёт головой. Витя в нерозумении, чего ради нам сдался сын нечаянного террориста.
- Джон, мы с месье министром только что обсуждали перспективы развития хайтека в нашей стране и у тебя на Родине. Как ты считаешь, скоро твои соотечественники дойдут до создания гравитонов и генераторов высоких энергий?
Смущённый таким переходом, от поездки в «воронке» до обсуждения глобальных вопросов с руководством страны, китаец робко шепчет:
- Интеллектуально они готовы уже сейчас.
- То есть? Говори громче!
- В Сансье жили тысячи поселенцев из КНР. Вы допускаете, что никто не привёз этой технологии?
Я уничижительно гляжу на Витька. «От четырёх до шести лет…» Лазутчик хренов! Твоя информация не стоит солярки, сожжённой дирижаблем! Тот не желает признать ляп и весомо вопрошает:
- Почему же до сих пор твои продвинутые соотечественники используют внутреннее сгорание?
- Экономически выгоднее, - увидев непонимание столь простой истины, Гао вынужден разъяснить. – Добывать или синтезировать тяжёлые элементы для генераторов дорого. Надо достичь пояса астероидов, где этого добра навалом.
- Вот тебе и объяснение, твоё превосходительство. А чтобы долететь туда на банальной ракетной технике, нужна развитая авиакосмическая отрасль. Тогда начнётся резкий рост добычи алюминия и других цветных металлов, окупающийся продажей услуг от авиаперевозок. Прорва дармовой энергии здесь покуда не требуется. Людей мало, потребности небольшие, платёжеспособный спрос ограниченный. Усекаешь? Поэтому китайцы сейчас развиваются экстенсивно, чтобы создать экономическую основу для «большого скачка». Кстати, название их первоначальной программы «Даеджин» по захвату и заселению нашего мира так и переводится.
Под моим взглядом и перед глазами вдвое старшего китайца Витюха сдувается. Странно, что он забыл основы экономики. Придётся подбодрить страдальца.
- Зато своими стенаниями о нашем отставании ты натолкнул меня на мысль. Собственно, она уже прозвучала. На средства Миссии учреждаем компанию Airbus. Пока азиаты расползаются по планете тонкой плёнкой, качественный рывок сделаем именно мы.
Брат изображает скептис, Гао – сдержанное любопытство. Что, аудитория, презентацию захотели? Ща нарисую борзо.
- На этом кривой вы видите темпы развития дирижаблестроения. Они, как и прежде, ограничены добычей гелия и имеют тенденцию к сокращению, так как гелий в некотором количестве расходуют ранее построенные аппараты. Вот оценка потребностей в воздушных перевозках, она не уменьшается, наоборот – имеет устойчивую перспективу к росту. Есть дефицит предложения и неудовлетворённый спрос.
Голограмма, пусть и висит в воздухе, зиждится на очень твёрдых цифрах.
- Аэродромная инфраструктура, высокий расход топлива и его доставка, более высокая аварийность на фоне дирижаблей.
Интересно, Витя от души сие сказал или, быть может, от дурного настроения после трезвления?
- Верной дорогой идёте, товарищ и брат, как говорили на старой Руси. Это далеко не полный перечень препятствий. Метеослужба, диспетчерское обеспечение, радиосвязь, локаторы, воздушные коридоры в пространствах разных государств. Посчитаем кадры для авиации – у нас ни единого летуна на всю планету. Пилоты дирижаблей не в счёт. Нет инженеров по производству, эксплуатации и ремонту.
- Ты доказал невозможность создания отрасли прямо сейчас.
- Только объективные трудности, их можно одолеть планомерно и настойчиво. Джонни, ты окончил Сорбонну, служил в оружейной и судостроительной отрасли, сейчас на преподавательской работе. Скажи, твой уровень инженерно-технической подготовки соответствует XXIV веку?
- В целом… да. Я не универсал, по многим вопросам обращаюсь к хранилищу данных Академии. И пожалуста, месье советник. Между нами разница в восемнадцать лет, прошу, не стоит звать меня Джонни.
- Добре! – я обнимаю мелкого китайца за плечи и с усилием останавливаю руку, чтобы не взъерошить ему волосы на макушке, которая не достаёт мне до груди. – Месье Гао, возьмёшься приделать Франции крилья?
- И всё, что к ним полагается. Аэродромы, снабжение, продажу услуг по авиаперевозкам, - это Витёк встрял.
- Постараюсь…
- Не трусь. Общими вопросами организации и продажей услуг займутся торгаши. С тебя инженерно-строительная часть. Моторный завод, авиазавод, первые аэродромы, можно на первых порах с земляными полосами. И, главное, самолёты.
- Месье Алексеев, я полагаю, у вас есть предварительные наброски.
Понятливый. Позже заберу в Россию. На её просторах воздушный транспорт – первое дело.
- Исходя из высокой технологичности, попросту – возможности выпускать в любом сарае, крепости шасси для посадок на грунт и замечательной репутации в истории параллельных миров предлагаю за основу этот проект, - я щёлкаю пальцами, и перед моими собеседниками возникает силуэт цельнометаллического моноплана, столь же устаревшего по меркам XXIV века, что и колумбова каравелла. – Прошу любить и жаловать. Douglas DC-3, русская версия называлась Ли-2. Абсолютный рекордсмен, с начала полётов и до списания в музей последнего экземпляра прошло свыше ста лет! Впрочем, если предложите более подходящий прототип для первой коммерческой модели, послушаю с вниманием. Вдобавок, надеюсь мелкой серией запустить двухместный биплан для богатых любителей развлечений. Министр, сколько положим оклада главе нового авиационного ведомства?
- А сколько у нас самолётов, Петер? Столько же, сколько аэродромов, заводов и лётчиков – ни единого. Такая и зарплата.
Я не могу удержаться от рогота, глядя на пришибленную китайскую мордочку.
- Не бойся, не обижу. Знаю, ныне в Париже жить дорого.
- Мерси, месье советник. Немедленно берусь за дело. Представлю предварительные расчёты и смету для проектирования завода.
Кажись, не ошибся с выбором. Почему Виктор так неодобрительно отнёсся к затее с авиацией?
Это же – мечта! Мечта с заглавной литеры. А ежели честно, надеюсь взлететь с Анхен над Парижем. Она оценит.
Покинув Париж на следующий день, я не сразу смог объяснить себе, отчего к Карлосу II решил ехать на машине. Миновав промышленные массивы центра, глядя на мелькавшие за окном аккуратные жёлтые прямоугольники полей, зелёные ряды виноградников, чистые сельские домики, а также изредка попадавшиеся пафосные замки, почувствовал, что прощаюсь со своей второй Родиной. Прожил здесь десять лет, и невозможно не полюбить эту страну. Нет, я её не идеализирую. В конце XVII века тут и там мелькают следы средневековой дикости. Народ до сих пор не развит и малообразован. Но Франция есть Франция. В ней особое изящество и шарм. Французы кажутся порой легкомысленными и даже вздорными, но, в целом, это довольно приятные люди. Мне с ними легче, чем с заносчивыми джентльменами, сухими немцами, безмерно меркантильными голландцами, гордыми на пустом месте испанцами и, тем более, с хитрыми евреями. Но со всеми приходится иметь дело и строить им дружелюбную морду.
Миновали трактир. В открытое окно занесло запах мяса со специями и подливой. Пусть привозные индийские приправы – удел богатых, французские повара умеют разнообразить вкус с помощью трав и каких-то местных добавок, в то время как в остальной Европе просто едят телятину, баранину или свинину, жареную на вертеле или сковороде.
Играет радио. Прокуренный грассирующий голос удивительно гармонирует с журчанием двигателя, а содержание песни сочетается с моим настроением. Я тоже ни о чём не жалею.
Non! Rien de rien Non! Je ne regrette rien
С лёгкой руки Президента, запустившего в массы «Марсельезу», иммигранты навезли кучу французских песен, сочинённых в гораздо более поздние эпохи. Технорок, спейс-джаз-рок, лунный рэп местные не приняли. Зато старые песни Эдит Пиаф и Джо Дассена местные радиостанции крутят без продыху.
Французский язык музыкален. Грассирующие ноты в голосе Эдит напоминают урчание толстого кота, в эмоциональных местах поднимаются до клокотания в горле, перекрывая шум мотора, и всё равно остаются мелодичными.
В последний год в Париже открылись первые кабаре. Конечно, канкан там танцуют пока целомудренно, поднимая вверх коленки, а не вытянутую ногу с показом белья. Появилась оперетта, опередив остальные европейские страны. Как же мне всего этого будет не хватать дома! Не столько лёгкой музыки и доступных красоток: кто в здравом уме запретит царю тискать баб и слушать любые мелодии? Буду скучать по свободному духу Парижа.
Президент завещал пока не развивать телевидение. Он думает, что во Франции ещё будут потерянные поколения, просравшие жизнь за созерцанием ТВ-ящика или компьютера. Зато радио доступно даже не слишком богатым слоям населения. Более трёх четвертей трансляций, не считая, конечно, рекламы, занимает музыка.
Начинаются Пиренеи. Дорога стала хуже, пейзаж строже, как и музыка из приёмника. Замки, не разрушенные подобно фрацузским стараниями Ришелье, попадаются часто. Они не имеют военного значения и лишь подчёркивают пропасть меж своими обитателями и простыми людьми, ютящимися за их пределами крепостных стен. Испанская знать пока не дошла до понимания, что комфортнее жить среди простолюдинов со средним достатком, а не внутри океана нищеты. Уровень жизни, близкий к французскому, достигнут лишь в крупных городах и прилегающих к ним деревеньках.
Ничто не мешает смотреть и слушать записи из бездонного хранилища сервера в Пале-Рояле, но меня разбирает любопытство, что транслируют здесь. У Мадрида, покрутив настройку приёмника, нахожу три католических радиостанции и две конкурирующих – Церкви Единого Бога «святого Пророка». По светскому каналу идут новости, какое-то нравоучительное бла-бла, а музыкальные вставки звучат как что-то среднее между церковными хоралами и оперными ариями. Нет, французы мне милее. Если бы витин отец с миссионерами избрал базой Испанию, здесь бы на каждом углу гремела музыка фламенко и даже еврейская Хава Нагила! А так страна напоминает мне торжественный кадетский мундир с элементами моды времён Людовика XIV, который нас заставляли одевать на парад: чинный, из жёсткой ткани, впивающейся в шею и подмышки, оттого крайне неудобный.
Испания всегда далеко была от Руси, ежели не считать компанию в Речи Посполитой, нежданного выверта внешней политики Франции. Когда Карл XI гулял по Польше что злой отрок сапогами по муравейнику, Президент выбил свеев французскими дивизиями и неожиданно вместо благодарности получил обвинение в новой оккупации. Как же, шведы – лютеране, у французов Единый Бог, пусть прекрасно сочетающийся с другими религиями. Но Полония – строго католическая. И тогда польский вопрос был решён быстро и бескровно с помощью Испании, также католической, если не считать самого монарха.
Карлос откровенно радуется моему приезду. У нас много общего, оба наследные принцы с кучей проблем, выпестованные посланцами старой Земли. Если мы и не кровные родственники, то свойственники через цепочку династических браков.
В рабочем кабинете короля я узрел несколько фотографий. На самой большой из них красуется сам король в детском возрасте. Мутный слабоумный взгляд, искривлённая шея, длинный кривой нос и убежавшая на сторону челюсть, всё это яркий плод длительного инбридинга в нескольких поколениях и замужества его матери за своим родным дядей. Карлос и сейчас не «мистер вселенная», а тогда не мог ходить, непрестанно блевал, газовал и гадил. Заметив мой любопытствующий взгляд, молодой Габсбург объясняет:
- Чтобы помнить, до чего меня довели габсбургские родственнички и чем я обязан адептам Единого.
Жаль, что такой фотки не держал Вилли. Думаю, его чахоточная рожица выглядела не многим лучше.
Рядом на испанском резном столике хранится фото Люсии. Сердце кольнула игла ревности. Отставить невместные мысли! Люсия – моя сестра. Кстати, Карлос – не самая худая партия.
Как и я, коронованный в детстве, испанский монарх ждал взросления при регенте. Но когда Миссия сочла нужным, английский нянь сказал good bye, и Карлос начал править сам, согласовывая каждый шаг с Госсоветом Франции и лениво отмахиваясь от австрийской родни.
У меня не получится просто. Не хочу верить наветам, но, боюсь, дядя с матушкой собираются долго ждать моей взрослости, лет эдак до тридцати-сорока. По обычаю, чёткого закона нет, ввести меня в должность царя обязана Дума. В альтернативной действительности Пётр забил на мнение бояр, сместив регентшу Софью, и принял бразды правления явочным порядком. То есть стал узурпатором на троне. Если мать и Матвеев упрутся, смещу их силой, да простит Господь грехи мои тяжкие…
- Карлос, я попрощаться приехал. К осени возвращаюсь в Москву. Так часто, как раньше, не сможем видеться.
Не лукавлю. Он, конечно, не Витька, но достойный и остроумный собеседник. Врождённые уродства иногда развивают исключительный интеллект, сдобренный наблюдательностью и сарказмом.
- Ну, дирижабли никто не запретит. Пригласишь?
- Долго это, три дня тянуться, столько же обратно. Гляди.
Я показываю ему файл с «Дугласом». Потом ролик с пилотажным бипланом. Король загорается как спичка.
- Ты собираешься делать их на Руси?
- Увы. Моя страна пока – заповедник средневековья с островками цивилизации и промышленности. Начну во Франции. Надеюсь, к концу года подымут в воздух опытный экземпляр большого аппарата. Маленький – он для души, кувыркаться над облаками.
- Продашь мне один?
- Меньшего – подарю. Но учти, твоему величеству придётся долго учиться, чтобы подняться в воздух даже с наставником. Представь, грохнуться вниз от облаков – от тебя даже короны не останется.
- Не пугай. Я тебя знаю, небось, уже сам во сне летаешь. И выучусь управлять. Непременно. Недавно даже ходить не умел. Пойдём. Покажу, что за последний месяц освоил.
Фехтование – слабость Карлоса, как и охота у Фридриха. Он компенсирует шпагой свою детскую немощность.
В отличие от Пруссии здесь не приходится поддаваться и подыгрывать партнёру. Тощий шкет гоняет меня точно сельского увальня. И хромота мешает. Довольно, начинаю заниматься собой. Даю обет: с понедельника. Скорее всего, со следующего…
Потом сидим в саду его загородной резиденции, созерцаем закат и болтаем о разном. Король возмущался, насколько мало его предшественники сделали в колониях, знали лишь вывозить золото да крестить туземцев. Он уже начал подталкивать испанские компании к развитию промышленности в Латинской Америке. У меня такое же намерение для Урала и Сибири, но увы, пока лишь в прожектах.
- Карлос, не боишься, что они станут экономически сильными и пошлют метрополию в гудок?
- На это есть армия, моя и союзников.
- Эх, брат! Помнишь, около двадцати лет назад испанская армия подавила сепаратистский мятеж на Сардинии? Я полюбопытствовал. Содержание дополнительных сил на острове превышает доходы с него, потому что местные не хотят работать на захватчиков.
- Предлагаешь отказаться?
- Тебе решать, нужна ли Сардиния политически и стратегически. Можешь продать её Генуе либо содержать дальше, оставив распутывать задачу наследникам.
- Сейчас об этом просто говорить, когда на карте полно территорий, не принадлежащих сильным государствам. Кусок земли отдал, потом забрал, нет вопросов. Кину приказ и хоть сегодня захвачу весь Аппенинский полуостров и острова вокруг. Испания станет самой католической страной в мире, раз в неё войдёт Рим, - король улыбается ассиметричным ртом. – Но ненадолго. Крупные игроки разделят каждую пядь. Если отдам остров, может больше ничего и не перепасть, по крайней мере – в ближайшей части континента.
- Вот как ты заговорил. Наверно, не захочешь отдавать мою часть Польши.
- Бери хоть всю. Она для меня что Сардиния, только больше, дальше и дороже. И Карл XI косо смотрит на прибалтийские порты, что отняли у него в последнюю войну.
- У тебя мало армии воевать с ним? За твоей спиной Франция.
- Армия есть, денег на эту войну нет. За французами как за мамкиной юбкой не будешь прятаться всю жизнь.
- Тоже верно. У тебя основной источник средств – налоги испанских предприятий. Те из них, что имеют филиалы в Риге и Ревеле, не пострадают. А вот мытные сборы – извини, таможня кормит свою территорию.
- И свою семью, - ухмыляется Карлос, у которого мздоимство стражей таможенных границ стало такой же головной болью, как и везде.
- Про Польшу расскажи подробнее.
Король попивает сухое вино из хрустального бокала. С ним не нарежешься. Я затянулся трубкой.
- Явного сопротивления нет. Ксёндзы убеждают о благости испанской католической власти, чернь и буржуазия живут неплохо, землевладельцы успокоились. Но я им не верю. Устранив два источника напряжённости – церковную пропаганду против нас и шляхетскую оппозицию, мы не учли ещё одного фактора. Культурных традиций. Да-да, не смейся. В любом обществе кто пишет сонеты, сочиняет романы и пьесы? Интеллектуальная элита. Она и влияет на менталитет нации. Кто был в Польше элитой, ты знаешь – шляхетские семьи. Учти, плохое быстро забывается. Как шляхта топтала недворян, поляки не помнят. Зато национальную идею, суверенитет воспринимают именно в традициях магнатов. Поэтому стоит убрать войска – потомки рыцарей созовут Сейм и сеймики, изберут старшего и будут посылать его подальше со всеми государственными интересами, если что-то окажется угрозой «привелеям».
- Если так плохо, зачем огород городили с испанским протекторатом?
- Ну, не так чтобы всё безнадёжно. За время нашего присутствия окрепла буржуазия. Сейчас бы стране сильного лидера, короля, чтоб создал новое дворянство на службе у короны, а не личных выгод. Тогда шляхта уйдёт в историю, - Карлос смотрит на меня с ехидцей. – И ты, Петер, по-соседски можешь поддержать его. Но не вздумай сам. Будешь лишь очередным оккупантом, как мы, французы или шведы. Ищи кого-нибудь из наследников старых фамилий, Ягеллонов, например, но обязательно получивших образование в Европе.
- Спасибо за совет.
- Не стоит благодарности. Сейчас будешь сильно занят. Но хотя бы через пару лет увидимся на свадьбе с Люсией?
- Раньше. Особенно когда запустим авиацию. Залетишь ко мне в Москву за полдня.
- Непременно, - Карлос встаёт и протягивает узкую жилистую руку. - Буэнос ночёс.
- Христиан, что же вы утаили самого многообещающего кандидата?
Президент академии и не думает смущаться.
- Мал ещё. Вы приказали подбирать соискателей на высокие государственные должности. Малиновскому лишь семнадцать. Какой из него министр или советник!
- Месье Гюйгенс, другого на вашем месте я бы уже отходил палкой. Мне самому шестнадцать лет и скоро вступать в царствование Русью. По-вашему, я слишком молод?
- Короли имеют больше прав с самого рождения. Да, вы слишком молоды. Карл XI в вашем возрасте получил власть, тут же полез воевать и поставил страну на край гибели. Позвольте предположить, в ваших задумках наверняка есть короткая победоносная война.
Уел, стервец.
- Буду действовать исключительно на благо России, мои намерения пока никого не касаются.
Академик качает головой. Мне неловко за излишнюю резкость.
- А вы, месье Малиновский, какие прожекты строите?
Краснолицый пузан, спрятавшийся в арочном своде у окна моего кабинета в Пале-Рояле, оказывается, уже заготовил ответ.
- По стопам отца. С его исчезновением, сами понимаете, в руководстве системы образования нет человека, получившего подготовку в другом мире. Я, как старший из детей «апостолов Пророка», собираюсь одолеть главную трудность, возникшую после исхода. А именно – человеческий ресурс. Пока нет достаточной прослойки городской интеллигенции и всеобщего начального образования, некому строить новую Францию.
- Похвальный выбор. Но не единственный из возможных. Об альтернативе поговорим позже.
Я замечаю неодобрительный взгляд академика. Несумненно, он готовил Малиновского-джуниора в помощники, а то и в преемники.
Применяю излюбленный и беспроигрышный приём – встаю из-за стола, направляясь к посетителю. Из каких-то атавистических инстинктов самцы непременно робеют в присутствии зело более крупной особи.
- Христиан, лучших ваших протеже мы уже пристроили к делу. Теперь мне нужен второй состав талантов для Русского царства.
Насладившись выражением лица академика, объясняю ему, что моя просьба не так безумна, как кажется на первый взгляд.
- Начнём с русских, что уже полтора десятка лет выпускаются Сорбонной и Военной академией. Мне нужны максимальные сведения о вернувшихся в Россию, кто здесь корни пустил, кто преуспевал в учёбе, а кого не отчислили только из вежливости.
- Месье советник, я руковожу Французской академией, а не полицией.
- Нет проблем, полиция окажет вам любое содействие. Но вдобавок мне нужны французы, кои рискнут со мной отправиться в Москву.
- Я сомневаюсь, что…
- Вы не сомневайтесь, а действуйте, - старый академик начинает меня раздражать. Пусть он старше и опытнее, но кто из нас царь? – Думаете, всем по душе республика? Да здесь десятки тысяч, в том числе получивших местное высшее образование, которые втайне гордятся своими баронскими титулами и мечтают вырасти до графьев. В республике сие невозможно, у меня – запросто. С дорогой душой присвою титул и чин полезному стране иностранцу, даже скорее, чем русскому длиннобородому ретрограду. Меня интересуют честолюбивые потомки мелких дворянских родов и незнатные, но о дворянстве мечтающие. Далее не смею задерживать. А вас, пан Малиновский, я попрошу остаться.
Уединившись с поляком, наливаю ему бокал красного вина.
- Вацлав Тадеушевич, у меня к тебе есть одно интересное предложение, от него, надеюсь, ты не станешь отказываться.
- Занятно. Назвав меня по имени-отчеству, на русский манер, вы явно намекаете ехать в Московию. Сразу – нет.
- Эх, молодёжь, не выслушаете даже, сразу в пузырь лезете, - джуниор на год старше, но на две головы ниже, пухлый, не спортивный, с юношеским пушком на губах. Я рядом с ним выгляжу дядей. – Вот кто тебе сказал, что развитие образования в отдельно взятой Франции есть главная и наиболее трудная задача? Обрати внимание, в той же Сорбонне и в филиалах основная масса преподавателей – дети местных уроженцев. Процесс уже запущен, его нужно лишь чуть подправлять и направлять. Люди, подобные Гюйгенсу, прекрасно с этим справятся. Может, ты не заметил, сейчас во Франции на порядок больше образованных людей, чем здесь жило пришельцев со старой Земли.
- Да, но ведь тоже важно…
- Не перебивай и слушай. Можешь Христиана дурить «по стопам отца» да «главная трудность». Я тебя насквозь вижу. Решил пересидеть смутное время в уютной Сорбонне или в министерском кресле? Твой папа тоже не слишком лез в битву, – заметив обиженно-протестующий жест, рычу: – Не возражать! Ему простительно, вокруг была десантура из «мира святого Клинтона».
Сопротивление подавлено. Добре. Продолжаем заворачивать гайки.
- А сейчас нехватка в другом. Тут слишком мало осталось людей, с детства впитавших важность задачи Миссии. Только дети миссионеров, всего пятеро из них старше пятнадцати лет. Из коренных – один я, благодаря Президенту. Самые ответственные дела доверить некому. Догнал? Мне похер твои планы. Будешь делать то, что нужно. В России – не в России, не важно. Понял меня?
- А если я не соглашусь?
Человек-котлета начал проявлять характер! Значит, не всё потеряно.
- Тогда я дождусь твоего совершеннолетия, специально приеду в Париж, вызову на мордобой по правилам дуэльного кодекса и изуродую. Выйдешь из больницы, напорешься на Витю. Потом умрёшь.
Поляк бледнеет на глазах. Из румяного превращается в светло-розового. Что, страшно?
- За что?
- Ничего личного. Просто никто не имеет права отлынивать от долга, лежащего на человеке с рождения. Особенно сие важно для отпрысков основателей Миссии. Дам тебе расслабиться, так меня и остальные детишки пошлют подальше. Приходится применять тот же подход, что и с Вильгельмом Оранским: он попёр против нас, мигом огрёб. Другим в назидание.
- Как же ты с сыном Мохаммеда разберёшься?
- Зачем? Он руководит целой страной, тянет её по пути прогресса. Не отсиживается в уютном кабинете, как ты мечтал.
- Что же ты от меня хочешь конкретно, Петер?
- Стать предводителем польского национально-освободительного движения и сбросить ярмо испанской оккупации.
Мой розовый собеседник едва не поперхнулся вином.
- А как же Карлос?
- Третьего дня сам мне это насоветовал. Только не подсказал кандидатуру. Я раскинул мозгами и понял. Ты же поляк? По линии обоих родителей. Миссии верен? На сто процентов, а не то, сам понимаешь, за пределами Франции ограничения дуэльного кодекса не действуют. Твоя мать из весьма знатной семьи. Осталось получить приличный дворянский титул, авторитет в Варшаве и убедительно попросить испанцев свалить на хутор. Здравствуй, твоё великопольское католическое величество.
- Думаешь, сейм меня изберёт? У них есть множество куда более родовитых претендентов.
- Дружок, за день ты делаешь вторую грубую ошибку. Первая была, когда пробовал отказаться. А сейчас смотри мне в глаза и усваивай: тебе должно быть пофиг, что думают сейм и недобитая старая знать. Ты провозгласишь себя королём и создашь новый сейм, госсовет, думу или политбюро, название сам выбери, из служивых дворян, из тех, что не смогут испортить воздух без твоего монаршего соизволения, каждую минуту опасаясь лишиться головы за один косой взгляд. Если тебя грохнут, корону унаследует твой отпрыск, а не «ясновельможные». И регентом будет француз, русский или кто угодно из наших, чтобы дети твои тоже с пелёнок усвоили приоритеты Миссии. Врубился, наконец?
Будущее величество вздыхает, пригорюнившись. А говорят, все мечтают стать королями…
- Мне собираться в Варшаву?
- В Москву, студент. Буду делать из сопли мужика. В таком виде польские караси сожрут тебя как червяка. За год превратишься в щуку.
Глядя в удаляющуюся спину, я понимаю, что уже в шестнадцать лет завёл себе ребёнка. Не бастарда от многочисленных парижских подружек на одну ночь, а семнадцатилетнего, за которым поначалу тоже придётся менять памперсы.
Последние посиделки в Версале вышли грустными. Даже Морис, оправившийся от первых потрясений своего премьерства и ощутивший, что дела идут неплохо, сидит непривычно тихий. Витька балагурит по обыкновению.
- Петь, а как ты город в свою честь назовёшь? Твой тёзка был германофилом, назвал столицу Петербургом. Наречёшь её на французский манер – Пьерситэ?
- Отстань, окаянный. У Родины есть столица. Москва, если ты не в курсе. Город в честь апостола Святого Петра заложить ещё надобно. Но не на болотах в устье Невы. Или выше, к Ладоге, или вообще в другом месте.
- Он так необходим, как в староземелье? – Люсия изображает заинтересованность в предмете разговора, хоть девичьи мысли явно витают где-то в другом месте.
- Видишь ли, наполовину русская барышня, без этого города вся история России была бы не такой, ущербной что ли. И твой отец стал бы совсем другим, вряд ли лучшим. По поводу названия, у этого города имелось русское название – Петроград. Правда, недолго. Его опошлили иуды, кои в феврале 1917 года предали царя и развалили страну. Её удалось сохранить только с помощью кровавой диктатуры, да и то в усечённом виде. Поэтому в возрождённой России городу вернули первоначальное немецкое имя – Санкт-Петербург.
- Пригласишь нас туда?
- Конечно, Люси, но не скоро. Успеешь выйти замуж и детей нарожать.
В тринадцать лет хочется романтической любви, тайных свиданий, томных вздохов. А то, что с детства предназначена иностранному королю, да к тому же не шибко красавцу, убивает на взлёте. Может, она даже готова полюбить его, но чтобы он добивался, страдал, надеялся, боялся отказа. Ныне выходит – Карлос получил сертификат с правом на неё в силу политических амбиций Президента. Поэтому сестрёнка смотрит на меня грустными глазами, и в них мне чудится: не уезжай. Или Бог знает что ещё, женщин не понять, даже если им лишь тринадцать.
Научусь ли я понимать Анхен? Перебросился с ней пару фраз через чужой коммуникатор, она на вакациях в Потсдаме… Даже не знает, что отправляюсь я не на морскую битву, а на сухопутную, и похлеще – со своими родственниками! Не дай Бог тебе такой судьбы, мой ангел…
Вижу, присные заметили, что я не с ними. Ошибаетесь. Я всгда с вами, даже если далече.
- Морис, за Витьком присматривай, ладно? Он умней, чем вся Французская академия, и при этом дурак дураком. Я десять лет его пас, и он привык отсиживаться за моей спиной, – при этих словах мелкий сердито кряхтит. – Помнишь, на «Миссури» зову тебя на мостик, а ты забился под броню и хнычешь: капрал не велит. Не понимаешь, недоросль, что в рубке ты у меня под присмотром, и на душе спокойнее.
- Тоже мне нянька!
- Обещаю приглядеть, Пьер. Вдруг он начнёт упрямиться?
- Сразу вызывай меня. Я что-нибудь придумаю. А пока, мадемуазель, вам уже пора спать. Мы сгоняем напоследок в Париж. В России царей венчают на царство, то есть как бы женят на стране. Короче, у меня сегодня последний мальчишник перед брачной ночью. За мной, морские дьяволы!
Так началась моя последняя ночь в городе любви. Я про неё ничего не могу рассказывать главным образом потому, что практически ничего и не сохранилось в памяти после первого литра выпитого. Хотя выжившие свидетели утверждают: там было что вспомнить. В записи комма глядеть стыжусь…
Хорошо покидать Париж в августе! Жара спадает. В городе дышится свежее.
В угольные ароматы вокзала внезапно примешивается сдобный запах французских булок и свежесмолотого кофия из привокзального кафе. Впереди маячит низкая сутулая спина Огюста, моего лакея, толкающего тележку с немногочисленными царскими пожитками. Десантный скафандр на другой тележке и остальные приятные мелочи из закромов Миссии тянут двое офицеров, вращающих головами на триста шестьдесят градусов, словно ожидая нападения каждую минуту.
Витёк семенит рядом. Вроде попрощались уже, но попёрся за мной на вокзал и премьера потянул. Под утро, отойдя после мальчишника, закатил мне потрясающий скандал, не желая, чтобы я хоть что-то брал из высокотехнологичного оборудования. Думает, уезжая в Москву, кидаю Миссию на него одного. Не понимает, что подъём Руси сейчас важен именно в стратегическом плане.
К тому же захотелось взять на память что-нибудь о жизни в Париже. Морская форма, кортик? Увольте, я моряком-то побыл всего неполный год, из которого девять месяцев провёл на суше. Не субалтерн, одно название.
Наверху в старом кабинете Президента хранятся две катаны. Чувствуя затылком Витька, смачно отрыгивающего выхлоп, я поднимаюсь туда, снимаю их поочерёдно со стены. Принято считать, что боец должен проверить баланс и восхититься им. Дудки. Я владею только шпагой и то куда хуже Карлоса. Меч для меня – частичка приёмного отца. Верхняя, чуть более короткая катана – самая заслуженная. Ей он казнил Людовика XIV и кардинала. Нижней фехтовал с датским королём и чуть не погиб, выручая беспутного Вилли Оранского.
Нет уж, пора взрослеть. Веду себя что юнец, вытащивший старый дедов меч и, взмахнув им перед зеркалом, воображающий себя знатным мечником.
Кладу оружие на стойку. Тем более, катана, строго говоря, не совсем меч, а любимицы отца – не вполне катаны, коли брать японский стандарт.
Брат облечено перевёл дух и больше не возбухал по поводу скафа, бластера, батарей и жучков. Сейчас на вокзале его занимают более практические мысли.
- Как осмотришься, определись, когда мы сможем щекотать Габсбургов. Тебе много времени понадобиться?
- Ты у меня спрашивал. Не знаю пока, что осталось от русской армии, взявшей Азов, Керчь и Феодосию. Соберу, что смогу, почищу Крым и скажу. Хорошо, если с Гиреем разберусь уже этой осенью.
- Ясно.
- Не думай пока об Австрии. Развивай успех на западе. С англичанами и Оранским мы показали, что по-прежнему сильны и держим мир за глотку. Приглядывай за всеми. Укрепи отобранную у британцев западную сторону Суэца.
- Это в ближайшее время. А в перспективе?
- Через пять-семь лет поощряй сепаратистов в британской Америке.
- Пьер, слишком рано! Как только они получат независимость от метрополии, начнутся волнения во французских американских колониях.
- Естественно. А ты как думал? При нынешних темпах развития колониальная система не проживёт столетия. Несколько десятков лет, и финита. Мир должен управляться транснациональными корпорациями, которым торговля выгоднее, чем война. Не забывай, что львиная доля их акций так или иначе принадлежит вашему президентскому семейству. Чаще общайся с Йоськой Голдбергом, он тебе покажет расклады.
Наступают последние минуты, когда всё уже сделано, сказано, ничего ни добавить и не изменить. Впервые еду на восток в обычном мягком вагоне, а не в правительственном. Со мной девять человек, основная команда прибудет чуть погодя, когда я подготовлю плацдарм.
Окинув взором вокзал через клубы пара и кисею угольного дыма, вдруг чувствую, как тоска сдавила сердце. До сего мига жизнь была ясной и определённой. Даже в месяцы закулисного руководства Францией за страну формально отдувался де Брюэль, а спину готов был прикрыть вредный, но надёжный Витька. И только сейчас я по своей воле круто меняю стезю, собираюсь досрочно захватить власть на Руси и повернуть историю. Вокруг будет множество людей, но рассчитывать смогу только на свои силы. От этого становится настолько горько и неуютно, что сгребаю брата в объятия, единственного по-настоящему близкого мне человека, прижимаюсь и смачиваю его смуглую щеку слезой. Дальше не вправе позволить даже такой минутной слабины. Жму руку де Брюэлю и отгораживаюсь от Франции стенками купе. Поезд трогается, за окном плывут и исчезают сочные француженки с зонтиками и в летних нарядах, тает музыка Легара из «Весёлой вдовы». Прощай, Париж!
Глава 4
Глава четвёртая. Узурпатор
26.08.1688. Брест-Литовский.
- Командир отдельного резервного отряда поручик Лещинский, - представляется франтоватый офицер в полевом камуфляже. Он умудряется выглядеть щёголем даже в ушитом по талии форменном пятнистом комбинезоне: модно подстрижен, усы закручены, подбородок бритый. Высокий, лишь на голову меня ниже. Верно, любимец провинциальных панночек.
- Пётр Романов, ваш командир на ближайший год.
На неприметной усадьбе, сховавшейся неподалёку от заштатного литовского Бреста, кипит работа. Из сараев, овинов и других убогих сельхозпостроек, никак не напоминающих войсковые ангары, с натужным урчанием выкатываются тяжёлые грузовики.
- Развёртывание продвигается по плану, поручик?
- Так ест, пан командир. Последние резервисты прибудут завтра к утру.
- Расконсервация техники?
- Не завелись два «Версаля». БТРы в порядке.
- Нужно, чтобы к выдвижению все машины были на ходу. Установить причину, доложить распорядок ремонта. Есть время на любые работы, вплоть до замены двигателя.
Офицер выдерживает паузу. Смотрит не то чтобы дерзко, но и без подобающего почтения. Видит перед собой очередного французского ставленника, не имеющего военного и жизненного опыта, но пытающегося командовать людьми. Пристало объяснить, кто в стае главный.
- Пан поручик, какой имеете боевой опыт?
- Подавление мятежей в Краковском воеводстве.
- Десять лет назад? Не густо.
- Пшепрашам, пан командир. А вы?
- В действующей армии не служил ни дня, - поручик смущается, удивлённый моей откровенностью. – Только на флоте. Принял командование корветом и утопил британский фрегат, за что пожалован в субалтерн-лейтенанты. Посему не дерзите и отвечайте по форме.
- Виноват, пан офицер! – поручик вытягивается во фрунт, щёлкнул каблуками. – Приму меры и о времени готовности машин доложу через час.
- Не надо офицером. Если вас ещё не известили, я – коронованный монарх всея Руси. Называйте меня просто – Государь.
- Да, ваше величество, - козыряет Лещинский, и радостно осклабившись, мчится дрючить механиков.
Об этом подарке Президента не знает даже брат. Как и о загашнике с бериллитом. Два года назад, когда я был ещё сущим дитём, наш лидер подумал о том, как трудно мне окажется на первых порах. Десять БТР, вооружённых крупнокалиберными пулемётами и 50-миллиметровыми пушками, двадцать пять грузовиков, два пикапа и три топливозаправщика стоят для меня целого состояния. В прицепах «Версалей» лежат автоматы, ручные пулемёты, миномёты, боеприпасы, достаточные для вооружения и обеспечения на первое время небольшой трёхтысячной армии. Резервный отряд, всего пятьсот человек, также отлично вооружён. Шикарно, если бы не одно «но». Весь личный состав – иностранные наёмники. Да, обученные, подтянутые, умеющие держать строй, выполнять команды и применять оружие. Но никто за Русь-матушку не кинется грудью на амбразуру.
Их служба оплачена на год. За это время создам свою армию или продлю с ними контракт. Ежели, конечно, не натворю глупостей и не останусь у разбитого корыта. Самых достойных из них надлежит перетащить на постоянную службу в регулярное русское войско.
Пока мои ошарашенные парижские спутники разглядывают неведомо откуда свалившееся богатство, я влезаю в БТР. Чтоб оценить щедрость Президента, скажу, что во время свары с Вильгельмом французская армия имела лишь сорок таких машин и две сотни старых образцов, на которых меня натаскивали в училище.
Больших отличий нет. Разве что обзор стал хуже, особенно если закрыть люки и смотреть на мир через перископы. А так впереди окошко, земля под самым клювом корпуса и по сторонам не видна. Вспомнил слова французского наставника: не трусь, если бронетранспортёр наедет на что-нибудь, пострадает это что-нибудь, а не БТР.
В правый люк ныряет командир экипажа.
- Умеете водить, пан офицер?
Государем меня не торопятся называть, и ладно.
- Не знаю, не пробовал.
Как только зарычал дизель, захотелось зажмурить глаза. Чувствую себя кадетом, справа французский инструктор, в тёмном бронированном чреве – Витька, ожидающий очереди перебраться за руль. Привычные запахи железа, смазки, дизельного чада, перебиваемые вонью чёрной ваксы от наших сапог… Ничего не надо решать, не надо думать, все задачи передо мной ставят старшие, опытные, умудрённые… Они же исправят мои ошибки, если что…
Отгоняю наваждение. Детство кончилось. Теперь сам, сам. От управления броневиком до управления страной.
Предупреждающе сигналю и трогаю машину по двору. Сделав круг, прошу наёмника сесть на моё место, сам устраиваюсь в башне. Так, прицел и системы наведения пушки с пулемётом совмещены и достаточно удобны. Зато не осталось малого калибра для стрельбы по курсу. Переживём. На Руси такой силищи не видали.
Вылезаю из люка, перепачкав комбез консервационной смазкой, за что экипаж БТР получает нагоняй. Хочется петь и плясать. Кто теперь поперёк меня дерзнёт пикнуть хоть слово?
С трудом прячу эмоции и закуриваю трубку, присев на подножку «Версаля». Посылаю матушке, Матвееву-старшему, менскому воеводе и главе мытно-пограничного приказа епистолии, что завтра в 12-00 Царь и Самодержец Всея Руси изволит вернуться автомобильным транспортом, вступивши на родную землю на Брестско-Менском тракте. Только вздумайте не встретить овациями!
Не встретили…
Дорожное покрытие закончилось вместе с Польшей. Запылённые машины протискиваются к русской заставе, миновав небольшую очередь из двух грузовиков и вереницы купеческих подвод. Я торжественно восседаю в просвете командирского люка второго БТР. Первый выдвинулся на сотню метров вперёд, дабы заранее обрадовать подданных о явлении государя. В головном старшим едет литвин, сносно говорящий по-русски.
Штандарт царской фамилии и русский флаг, как и грозный оклик через усилители «дорогу государю!» не производят на стражей кордона ни малейшего впечатления.
«Расчехлить пулемёт?»
«Нет, потом чистить долго. Реви через матюгальник «дорогу, смерд окаянный!» и потиху дави его. Нежно, чтоб успел отскочить. За шлагбаумом – стоп».
Проехав за шлагбаум, я обнаруживаю, что рыцари мытных поборов столпились в кучу, двое из них вытащили фузеи и запалили фитили. Скомандовав «горох», соскакиваю с брони, за мной спешиваются остальные пехотинцы экипажа.
Увидев наставленные автоматы, ганмены местного розлива быстро убирают мушкетики на плечо. Надвинувшись на них, я реву:
- Старшего – ко мне!
Пока ищут и доставляют старшего, осматриваюсь. Кроме мытного сброда и моих гвардейцев, за происходящим во все глаза глядят партикулярные, ждущие пропуска с обеих сторон кордона. Я подзываю Фрола Мясищева, купеческого сынка, окончившего Сорбонну и выдернутого мной с тёплого местечка в парижской адвокатской конторе.
- Видишь непаханое поле работы? Вместо быдла сего надлежит наладить таможенную службу, чтоб ей гордилась Россия.
- Помилуй, государь, ещё и мытня на мои плечи?
- Мыт пограничный, налоги внутренние – это отдельные приказы. За ними надзирать будет особый приказ. Мздоимцев ловить и за каждым грошем следить, чтобы в казну падал, а не в карман эдаким, - я киваю в сторону изрядно пьяного существа, ведомого двумя подручными. – Такая у тебя, братец, судьба.
Обретя равновесие, заведующий постом мутно зырит в нашу сторону, зафиксировав взгляд на уровне моих верхних карманов, и начальственно сипит:
- Хто таков?
Под кулаком хрустнуло. Даже красная пелена взор не застила. Из-за кого раздражаться, из-за этого?
- Как к царю подходишь, смерд?!
Снова хрустнуло, на сей раз под каблуком. Кажется, это горло таможенника. Сойдя с трупа, вопрошаю оставшихся:
- Кто ныне за старшего?
Недоумки остолбенели, затем самый резвый из них щебечет:
- Не извольте гневаться, не чаяли мы…
Второй хук выходит слабее, пограничный разбойник шмякается в пыль подле начальства, хватается за рыло и сучит ногами, подвывая.
Продолжаем.
- Как к государю обращаетесь, пёсьи дети?
Теперь дошло. Мздоимцы как один валятся на колени, воткнувшись лицем в грязь, и наперебой голосят:
- Прости и пощади, царь-батюшка! Се не ведали мы, не чаяли глум учинить. Крамолы не мыслили… Не лишай живота, детки малые дома!
За спиной чувствую оживление. Торговый люд получил удовольствие, близкое к брачной ночи. Оборачиваюсь. Почуяв мой взор, купчишишки мигом прячут веселье и тоже падают долу.
Махнув рукой «по машинам», зло плюю с досады. Ну почему так – первый шаг по родной земле и сразу криво? Пограничные лихоимцы всё же государевы люди, при оружии, не престало вершить расправу над ними пред очами партикулярных. Заставлю ответить воеводу!
За пять часов до Менска меня растрясло. Жёсткая подвеска БТРа несколько сглаживает ухабы. Но если промежуток между ямами непостижимым образом совпадает с расстоянием между мостами, броневик норовит прыгнуть козлом на восьми огромных колёсах. Поэтому, когда я ввалился к менскому воеводе, расшвыряв его холуёв и выбив дверь ногой, настроение не ахти. Хорошо, хоть трость прихватил да вельможу в присутствии застал, не пришлось из дома выдёргивать.
Воевода, жирный хряк с бородищей до пупа, садится на задние лапы и что-то блеет трусливое, но моё внимание приковано к стене. За спиной местного вождя на ростовом портрете красуется мой дядька – думный боярин Артамон Матвеев. По законам, понятиям и канонам, в официальном кабинете ставят изображения монархов, но никак не регентов. Вообще, это скорее европейская традиция, Русь пока не дошла до развешивания правителей в каждом присутственном месте.
- Чай твоя воля повесить портрет боярина али указ из Москвы?
- Не было указу, но намекнули так.
- Посему холопы твои государя не признают и на границе своевольство позволяют, - я снова начинаю распаляться. – Сознайся, пёс, когда обо мне известие получил?
- А, это… Сегодня токмо с утра как прочёл. И сразу же отправил гонца на границу.
- Что ж я не узрел на границе никакого гонца?
- Не могу знать, государь. Как с утра выехал с подорожной, раз должон был коня поменять и тот же час на кордон.
- Коня, глаголешь… Двести вёрст на коне, дабы поспеть к двенадцати?! Дивно. Чтобы государя встретить. А машина у тебя есть?
- Как же, всенепременно. На ней супруга моя с водителем третьего дня в Москву уехала, не вернулась досель.
Удивляясь собственной выдержке, задаю ему последний вопрос, наклонившись к потной бородатой морде и прижав трость к волосатой щеке:
- Телеграф на кордоне есть. По телеграфу мог епистолю отправить?
- Так что непременно есть, государь. Токмо гонцом надёжнее.
Трость, соскользнув со щеки, описывает в воздухе петлю и со свистом врезается в рожу.
- Поручик!
- Так, государь.
- Найди мне трёх самых богатых купцов в городе. Не евреев. Быстро сюда, и вежливо.
- Слушаюсь, государь!
На четвёртом или пятом ударе трость сломалась. Надо ж было заказать из оружейной стали! Я добавляю ногами, а когда воевода извивается на полу и норовит уползти от меня под стол, беру со столешницыа декоративный ножик. Повинуясь моему взгляду, наёмник вытаскивает мерзавца за штаны на середину кабинета.
Сунув палец в волосатое ухо, нахожу горошину связи, грубо цепляю её ножом и выворачиваю наружу.
- Негоже, государь, вам самим маяться, - незаметно вошедший в комнату Фрол с брезгливостью назирает за моим дознанием и судом.
Замахиваюсь окровавленным обломком трости на наглеца. Потом розумею, что он говорит дело. Басни пойдут, будто царь охоч до крови. Отшвырнув трость, приказываю:
- В железо мерзавца и в холодную. Лишить титулов, чинов и званий!
Подостыв, выхожу из ратуши, каменного здания времён расцвета Речи Посполитой, и оглядываюсь. Менск, заштатный городок Великого Княжества Литовского, даже не имеет крепостной стены, так, остатки старого земляного вала на правом речном берегу. Россыпь деревянных домиков образует посады, за базарной площадью белеет православный Собор Петра и Павла. Недалече бывший католический, а ныне – униатский храм. Где-то наверняка есть синагога, не может не быть при таком количестве иудеев.
Неподалёку неспешно катит воды речка Свислочь, слишком маленькая, чтобы вокруг неё в былые времена мог возникнуть солидный торговый город. Буквально у моих ног в неё впадает мелкий ручей – Немига, с заболоченными и обросшими берегами. Не верится, что в мире старой Земли Менск однажды получил ранг столицы европейского государства.
Пользуясь привалом, мои солдаты отдыхают и уничтожают сухой паёк. Отмечаю, что вокруг машин стоят посты, часовые штыками отпугивают слишком любопытных.
Купцы мне попадаются навстречу прямо на пыльной улице. Это к лучшему, не хотелось вести их в воеводскую светлицу с пятнами крови на половых досках. Чинно, уважительно, но без раболепства кланяются, приветствуя царя-батюшку. Отмечаю польский покрой одежды, не Западная Европа, конечно, но и не архаичные кафтаны. Глаза пытливые, в них один вопрос: сколько денег надобно, чтоб отпустил по-добру, по-здорову?
Не имея времени разводить политесы, нарушаю традиции и сразу беру быка за рога:
- Уважаемые! Мне нужен ваш добрый совет.
Настороженность сменяется проблесками страха. Отнять деньги – святое и понятное дело. А коли темнит царь, не к добру сие.
- Давеча я сместил воеводу Огарёва как неспособного к государевой службе. Спешу в Москву. Кто, по-вашему, из видных людей города достоин занять его место?
Коль скаф бы одел и полетал малость, не так бы изумились. Быстрей соображайте, тугодумы, я в Смоленск спешу!
- Мне вас рекомендовали как самых успешных торговых людей. Без розуму злата не скопишь. Потому и совета жду. Другой раз спрашиваю – кто из ваших знакомых может править воеводством по-совести, к порядку мытню призвать, не лихоимствовать и меру знать?
- Стряпчий Волошин.
- Худородный он, хоть и дворянской семьи.
- Знатнее есть, но вельми жадные.
- Мне сейчас плевать на происхождение, - прерываю их сомнения. – Лещинский, стряпчего Волошина ко мне, быстро. А не окажется он толковым воеводой, на себя пеняйте, почтенные, за худой совет царю.
Не скажу, что перепуганный и взъерошенный кандидат производит на меня ошеломляющее впечатление. Но – грамотен, образован, аккуратно одет, в глазах мысль, а не тупой животный страх как у предшественника. Указ о его назначении я подписываю прямо на броне, вручив в качестве символа власти переговорный гаджет, перемазанный кровью Огарёва.
Прощаясь с купцами, велю им связаться с коллегами в Смоленске, дабы через восемь часов готовили питание и ночлег для моего отряда. Сам падаю в пикап, пусть моя царская пятая точка меньше страдает в пути. Ревут дизеля, колонна снова идёт на восток.
Когда я ругал дороги Литвы, то ещё не видел российского бездорожья. Особенно достают мосты. Ни один из этих деревянных убожеств не рассчитан на вес армейского грузовика. Затратив несметное количество времени на поиск бродов и вытягивание застрявших машин лебёдками, мы только к утру видим каменные стены Смоленска.
Похоже, слухи о моих резких поступках достигли ушей смоленского предводителя раньше, чем передовой БТР городских ворот. Он напуган до медвежей болезни и не понимает, что делать: праздновать молодого царя или демонстрировать преданность власти регента. Каждый раз, когда я чувствую колебания, в личном деле воеводы ставится маленький минус, сводящий на нет его будущее на государёвой службе.
Дав своему воинству шесть часов отдыха, приказываю собрать и построить смоленский полк. Воевода юлит, мол, времени мало, треба обождать. Услышав, что враг ждать не будет, а защищать город смогут лишь те, кого призовёт борзо, местный голова семенит короткими ножками учинять сбор. Вроде и не родственник Огарёва и годами старше, но похож зело: раскормленный, вялый, отупевший от безделья.
В итоге мне предъявляют семьдесят процентов численности полка по штатному расписанию. Недурно для мирного времени. Более того, я опасался увидеть худшее. А так – неплохие кони, на них сидят ладные рейтары. Вполне боеспособная часть по меркам XVII века. Но уже безнадёжно устаревшая. Как стрелецкое войско на старой Земле.
Подзываю их командира.
- Полковник, ты узрел машины и вооружение отряда, прибывшего со мной?
- Да, государь!
- Как по-твоему, сдюжит ваш полк против моих пятисот пехотинцев?
- До последнего стоять будет, государь. Не посрамим знамя и землю русскую!
Словеса вместо дела… Армия, ёпть!
- Полковник, мать твою, я не прошу убеждать меня в преданности. У каждого из моих солдат скорострельная штурмовая винтовка в руках, на БТР 50-миллиметровые пушки и крупнокалиберные пулемёты. Так вооружены армии Европы. Ежели ты не понял, повторяю вопрос: сколько времени продержатся ваши полторы тысячи рейтар супротив полутысячи европейских пехотинцев?
- На одну атаку, государь. Даст Бог, в обороне – час, может больше.
- Понятно. В Европе вы не обучались. Есть офицеры, проходившие подготовку на Западе? – последний вопрос я озвучиваю строю.
- Я, государь!
- Кто таков?
Рейтар соскакивает с коня, отдаёт честь и докладывает:
- Сотник Иван Стеценко, государь. Окончил военное училище в Варшаве.
Тоже мне – западное образование! Но хоть что-то…
- Почему подготовленный офицер лишь сотник, а полком командуете вы, хотя ни шиша не представляете, какова современная армия?
Вылезает воевода. От возмущения трясётся и борода, и длинная косматая грива.
- Как же, государь, полковник – князь из древнего рода, на службе двадцать лет, поляков воевал. Сотник – приказчиков сын. И ещё, - воевода доверительно шепчет ко мне. – Не наш он. Отец его из Малороссии приехал, мать литвинка.
Всё кристально ясно. Не удивлюсь, что везде так. Одна надежда на Преображенскую дивизию с нарезным оружием и традициями победоносного похода на Керченский полуостров.
- Сотник, готов идти за мной, али по душе спокойная служба в полку?
- На край света, государь!
Добре. Мне нужны именно такие, способные поймать птицу удачи на лету и использовать шанс.
- Полковник, не откажешь царю откомандировать Стеценко в моё распоряжение?
- Конечно, ваше величество!
- Все свободны, сотник за мной. У тебя семья есть?
- Как не быть, государь.
- Пока останутся здесь. Присмотрюсь, дам должность по розуму и опыту твоему, тогда и вызовешь.
- Спасибо, государь! А то здесь не служба – действо скоморошье.
Определив новобранца в отряд, даю команду на выдвижение. Пользуясь временем до Москвы, налегаю на комм.
«Шолом, Иосиф. Ты обещал подготовить отчёт, сколько денег могу одолжить из фондов Миссии для Руси».
«Обожди, Пётр. Ты прекрасно знаешь, что единой кассы Миссии не существует. Есть несколько фирм, чьи акции расписаны на семьи Президента, Родригеса, Малиновского и других миссионеров и их детей. На меня, в том числе. Романовых в списке нет. Поэтому, если захочешь открыть на Руси предприятие, обращаешься ко мне, подбираю тебе инвестора и – вперёд. Но учти, твоя доля будет, если предоставишь деньги, землю или иные активы. Без вклада получишь только налоги в казну».
«Ты увиливаешь от ответа. Если мне нужны деньги на оружие, я могу рассчитывать на Миссию? Хотя бы в долг».
«При таком состоянии управления государственными финансами – нет. Но я могу подсказать, где взять».
«Ну?»
«У бояр».
«Йося, я не поленюсь прилететь в Израиль и подвесить тебя за обрезанное место. Ты мне столько мозги пудрил, чтобы насоветовать – грабь бояр?»
«Ой вей, какие вы русские – нетерпеливые и грубые. Ладно, слушай. Объясняю на примере дядюшки твоего Артамона. Семья Матвеевых имеет долю в двадцати восьми предприятиях, созданных при участии капитала Миссии, французских и нидерландских фирм. В них есть также доля казны за предоставленные земли, ископаемые ресурсы, специальные права, включая монополию на отдельные виды товаров и деятельности. У меня имеются балансы этих фирм за 1687 год и предшествующие. Возможно, тебе стоит знать, но прибыль иностранных вкладчиков рассчитана, исходя из уплаты всех налогов и сборов, а в казну перечислено менее трети».
«Однако».
«Не перебивай, антисемит. Сам разберись хотя бы в итоговых таблицах. Особенно обрати внимание на графу о перечислении казне её доли прибыли. Там одна и та же цифра за эти годы и по всем предприятиям – нолик. Следишь за моей мыслью, царь-батюшка? Суммируем недоимку по налогам и отчислениям прибыли, получаем цифру. Оп-ля! Больше, чем расходы московской казны за год! До слова «бюджет» ваши квасные гении не доросли. Впечатлён, любитель повесить еврея за обрез?»
Я отваливаюсь на спинку сиденья. Руки сжимаются в кулаки и бессильно опадают. Ну, попадись мне сейчас под руку любезный дядюшка Артамон! Враз бы отдал душу дьяволу, тать постылый… И катись подальше Фрол с советами не марать руки самому.
«Эй, Петер, тебя кондрашка не догнала от цифры? Не расстраивайся, твой родственник – не единственный русский казнокрад, хоть и самый наглый, потому как некому его проверить. Он не делится с государством заработанным, а есть худшие, кто ворует вчистую».
«Кто?»
«Практически каждый, кто имел отношения к заказам на казённых ассигнованиях. Тут у меня данные отрывочные. Один пример наверняка знаю, ибо гешефт проходил через наш банк в Вене. Три года назад для австрийской армии закуплено два миллиона патронов 7.62 к французской винтовке. Одновременно Тульский завод, принадлежащий герою войны за Азов и Керчь князю Ромодановскому, получил казённый заказ на те же два миллиона. Герой договорился с сыном, командиром Преображенской дивизии, и тот якобы провёл учения, в них миллион спалил, а миллион получил на хранение. Те же патроны князь продал австрийцам, теперь им есть чем стрелять в малороссийских казаков».
- Всех! Всех на дыбу! На кол стервецов!
Вскочив на сиденье, вижу, как испуганно сжался водитель. Что, эти слова я вслух проорал?
«Таки не будем волноваться, оно испортит аппетит и цвет лица. Тебе это надо? Петер, если на дыбу их вздёрнешь, подумай, с кем сам останешься. Народ у тебя такой».
Хуже всего, если Йоська, иудино племя, окажется прав. Имел, шельма, доступ к документам, что и мне открыты. Нашёл, докопался и выводы сделал. А я не знал, на что внимание обращать… Дьвол им в дупло!
«Петер, ты меня слышишь? У вас казначейские книги ведутся. Оцифруй, обработай на компе, переведи на понятный нам обоим язык, например, французский. Может, чем ещё гою помогу».
«Переезжай в Москву».
«Оно мне надо? Окрестят насильно, прибьют при первом же погроме. Да и холодно у вас. Нет, лучше на расстоянии».
«Спасибо».
«Мазл тов».
Проще выходит разговор с патриархом. Он венчал меня на царство и ни при каких условиях не допустит, чтобы при живом и неотрёкшемся государе церковь признала другого царя. В староземелье был венчан и Иван, слава Господу, здесь мне проще.
Ни от матушки, ни от дядьки вызовов нет, даже пропущенных. Завидую их терпению и упорству. Скажут как малохольный менский правитель – ах, не прочитали вовремя твоё сообщение.
Да и не носят они горошину связи. Ежели надобно связаться со мной, вставляют. А обычно как встарь – нарочный скачет верхами с бумагой в седельной сумке.
Следующая беседа.
«Полковник?»
«Да. Кто вы, counceiller Pierre Alexeev?»
«Ох ты, Господи. Не сменил регистрационную запись. Царь я, Пётр Алексеевич».
«Готов служить, мой государь!»
«Добре. Ты на месте, при полку?»
«Так точно, государь!»
«В течение двух суток никуда не отлучайся. Если тебя или полк куда-то решат отправить, немедленно вызывай меня».
«Конечно, государь! Да мы за вас…»
«Никаких «мы»! Вообще никому ни слова, Григорий. И ни капли в рот на радостях».
«Не сомневайтесь, государь! Столько лет ждал этого дня».
Косагов, командовавший полком в победной Крымской кампании, поднял мне настроение перед следующим разговором, который случился куда менее приятным.
«Здравствуй, Андрей».
«Здравствуйте… Пётр… Ваше величество».
«Али не рад? Говорить свободно можешь? Мама с дядькой далеко?»
«Д-да, могу».
«Пошто заикаться начал? Приеду – вылечу. Лучшая таблетка от заикания – дыба. Говори дело, а не обссыкайся».
«Да в Кремле такое началось, как ты в Менске объявился и воеводу заковал… Царица голосит, что ты розум потерял, отец день и ночь с боярами совет держит, как тебя встретить ласково».
«И что? Кремль запрут? Я ворота из пушек расхерачу. Так и передай. Потом повешу всех, кого внутри найду, за возмущение супроть царя».
«Нет, на открытую крамолу не пойдут. Увещевать будут, мал ты покуда, Дума постановит ждать, пока вырастешь, до сей поры регенту править».
«А сам-то как? За спину батюшке спрячешься али царю будешь верен?»
«Пётр, я не хочу, чтобы так дело поворачивалось. Сядете с отцом, поговорите, решите меж собой».
«Не виляй, пёс! Коли дело станет: или-или. За кем пойдёшь? Говори, не то отправлю в Тобольск волкам хвосты крутить».
Вздох, пауза.
«За тобой, государь… Отец приказал освободить Огарёва, тот повелел бить батогами Волошина».
Твою ж якорем в три колена! И что помешало бывшего воеводу прикрутить тросом к броне БТР? Какой плевок мне в лицо! Дядьке зачтётся.
Но не знает Андрей Матвеев историю Руси XX века, потому не поймёт, что сегодня в его кафтане нарисовался очередной Павлик Морозов. Не верю ему ни на грош. Отца предавши и меня продаст. Но пока он мне нужен как вывеска.
Оборачиваюсь. На заднем сиденье Фрол Мясищев и Вацлав Малиновский. Разговоры мои не слышали, но чуют – неспроста бесуюсь. На их мнение мне начхать, но чтобы привести мысли в порядок, рассказываю вслух, что ждёт нас в Первопрестольной. Розовый бледнеет. Фрол чешет коротко стриженый затылок и размышляет:
- Давайте искать плюсы, государь. Сможем доказать награбленное у бояр – будем держать их на привязи под угрозой изъятия богатств и отправки в Сибирь за татьбу и мздоимство. У тебя появляется отличный фонд: как потребны деньги, берёшь очередного за длинную бороду и доишь досуха.
- Не я, а ты, Фролушка, будущее проклятие наших лиходеев.
- От твоего имени, Петер. Людей надо, чтобы разобрать злочиния за несколько лет.
- Называй кого. Кто на Руси – в твоём распоряжении. Коли надо, будем из-за границы приглашать.
- Мозгов одних мало. Кулаки нужны. Техника, оружие, люди верные, ими владеющими.
- Значит, Фрол, создаём вместо нелепых приказов министерства. Становишься министром полиции и командуешь силовиками, кроме армии. Потом уже будем делить на городовых, жандармерию, фискалов, ГАИ и прочих фараонов со столоначальниками, - во мне борется государственное понимание нужности полицейской службы и с училища вбитое презрение армейских к легавым.
- Зачем я тебе сейчас в Москве? – подаёт голос Малиновский.
- Набирайся опыта государственных переворотов. Пуще всего следи за моими ошибками. Не должен был я людей назначать, пока невмочен их поддержать, - при воспоминании, как меня опозорили в Белой Руси, я бью себя по коленке.
Засветло въехали в Вязьму. Разминая затёкшие ноги, чувствую, как стрельнуло в раненой. Грешен, забыл обеты плотью заняться. Устроюсь в Москве, так ногу нагружу, что лопнет сухожилие и потом срастётся правильно.
Вязьма встречает каким-то патриархальным уютом. Над городом льётся колокольный перезвон. Дым из печных труб сплёлся в лёгкое марево, из него доносится множество звуков городской окраины: голоса домашней скотины, высокие бабьи и степенные мужские разговоры, звяканье утвари, бряцанье колодезной цепи. Скоро стемнеет, из многоголосья останется лишь собачье побрёхивание, горожане лягут спать. Не слышно никаких радиопередач, из окон не то что канкана по радио, «Барыни» не чуть. Только гармошка фальшивит вдалеке, явно живой звук, не электроника.
Здесь дорога железная проходит, станция есть. Пошто не видно промзоны, мастерских, цехов, складов, иных следов купеческих?
Отойдя на полста метров от колонны, ощущаю запахи. Травы, полевые цветы, навоз, истопленная банька, кислые щи, онучи… Как не похоже на Францию.
Если делать большой привал, Вязьма – подходящее место. В каменном кремле над берегом реки просторно, здесь останавливался Алексей Михайлович со свитой, пространства хватало. В Троицкий собор сходить, надобно замолить грех за убиенного на кордоне мздоимца… Я отгоняю минутную слабость. Отложим до Москвы и там наверстаем, Бог даст.
Отдалённый собачий лай сливается с рычанием большого джипа, что пылит к нам со стороны Москвы. Повинуясь необъяснимому толчку, велю Лещинскому тормознуть их.
Выпрыгнувший из машины военный с непонятными мне знаками различия чётко рапортует, что везёт из Москвы сударыню Огарёву, супругу, стало быть, воеводы менского.
Потом я жалею даже, что поддался мелкому чувству мести, наблюдая в зеркало, как воеводиха растерянно стоит в пыли среди раскиданных покупок и смотрит вслед изъятому джипу. Не престало с бабами воевать.
По московским слободкам да посадам тянемся глубокой ночью. Утробный рёв четырёх десятков дизелей вспорол тишину. Люди в исподнем кидаются к окнам, дабы узреть, что за грозный дракон ползёт по разбитым мостовым.
Из-за клубов пыли от передних машин чуть не пропустил конную фигурку на обочине. Матвеев бросает удила мальчишке. Показываю ему на кузов, наследник самой богатой фамилии на Руси покорно влезает к турели, кое-как разместившись на коробах с пулемётными лентами.
Хм, а наш Павлик Морозов пока не перешёл Рубикон. Может отмазаться, сбрехавши отцу, что влез ко мне в доверие, дабы узнать подробней про крамолу против регента.
Впереди видны стены внешнего крепостного кольца. Смешно. За такими укреплениями разве что от татар Чингисхана отбиваться. Лучше бы тратили камень на мостовую! Мы долго двигаемся влево по узкой дороге вдоль стены. Надеюсь, дядька к заутрени услышит про моё шумное явление.
Фары освещают будку с часовым у расположения Преображенской дивизии, когда небо начинает светлеть. Забавно наблюдать растерянного солдатика, защищавшего пост с фузеей в руках против десятка БТР и полутыщи наёмников с автоматами. Я выпихиваю вперёд сотника. Он – единственный из отряда в привычной им нелепой русской форме и говорит без польского или французского акцента.
- Начальника караула – ко мне!
Пока часовой суетился, подзываю Матвеева:
- Батька знает, что мы в Преображенском?
- Нет, государь.
Ну, первую проверку на вшивость он одолел. Мой комм отслеживает его значок. С момента, когда стала очевидна цель нашего вояжа, его горошинка ни секунды не показывала «занято». А заложил бы – так и к лучшему. По крайней мере, комдив бы изволил проснуться.
Часовой лицо неприкосновенное и лишь своему начкару подчинённое. Ну, а на того можно и наорать, что Стеценко исполняет в бесподобной хамско-армейской манере. Нет, это не Франция, месье. И не Рио-де-Жанейро.
Косагов является мигом, куда раньше комдива. Что, после разговора со мной вообще спал, не раздеваясь?
Комм быстро находит нужные данные о нём.
Григорий Иванович Косагов, шестьдесят три года, полковник, стольник. В 1674 году в Азове выступил с критикой князя боярина Григоря Григорьевича Ромодановского и присоединил рейтарский полк к Преображенской дивизии под командованием соратника Президента генерала Михаэля фон Бокена. Участвовал во взятии Керчи, разгроме татарской конницы и возглавил штурм феодосийской крепости Кефе, где был ранен. По навету Ромодановского, из трусости пытавшегося остановить поход, был отстранён от командования полком. В 1675-1677 г.г. закончил Французскую военную академию, восстановлен на русской службе по личному ходатайству Президента перед Матвеевым-старшим. Не продвинулся ни на ступень, оставшись в том же чине, что и до Азова. Командует первым драгунским полком Преображенской дивизии под началом сына своего злейшего врага – воеводы Андрея Григорьевича Ромодановского.
Оценивающе осматриваю его. Возраст – не шутка. Невысокого роста офицер, с кривыми кавалерийскими ногами. Глаза серьёзные и жёсткие, суровость взгляда смягчена надеждой. Подтянут, не спился, выправку сохранил. Постаревший орёл ценнее десяти молодых селезней!
- Государь! По вашему…
- Брось. Мне президент и фон Бокен про тебя рассказывали. Скажи мне одно только. Ты – боевой офицер ово душа покою просит?
- За дело стоящее – хоть сейчас в бой. Здесь сохранились офицеры, которые помнят Азов, Керчь, Феодосию и военную славу русскую.
- Добре. Скажи тогда по чести, что с боеспособностью дивизии?
- Худо, государь. Без утайки скажу, полный состав имеет только мой полк. Второй и третий да артиллерийские дивизионы – меньше половины.
- Почему?
- Так ведь деньги казённые получают на восемь тысяч, а тратят на пять. Остальное в карман воеводе и командирам полков.
- Дивно. Как боевая подготовка? Ты Кефе с винтовками брал, а у часового фузея.
- Так не видим мы винтовок, царь. Пушек, пулемётов и миномётов подавно. Сложили всё на склад, годков десять как. Бают, нет их там уже. Продал их Ромодановский, как Иуда Христа.
И это – лучшая часть! У Руси не просто нет армии. Её нет совсем. Разве что казачьи полки, но о повиновении реестрового казачества Москве отдельная песня. Тоже грустная. Некстати в голове всплыла навязчивая мелодия Эдит Пиаф, её горловое урчание, когда она выводила эти слова:
Je repars à zero.
Я повторил последнюю строчку вслух? Или Косагов уловил мои мысли, сказав:
- Да, государь, вы начинаете практически с зеро. Было бы желание начать.
- Начнём с малого. Полковник, со мной пятьсот человек и техника. После марша из Брест-Литовска им нужен отдых, потом горячая еда.
- Немедленно распоряжусь, государь.
- Не боишься, что воеводе не понравится?
- Пошёл он в дупло! Я служу царю и Руси, а не Ромодановскому.
Лёгок на помине. Это мятое расхристанное чмо командует образцовой дивизией?
- Кто таков? Как стоишь перед государем, шельмец!
Затылком чувствую предостерегающий взгляд Фрола. Ничего, я быстро учусь. Сегодня никакого рукоприкладства. Исключительно вежливо: не изволите ли присесть на кол, боярин?
- Не государь ещё, а отрок, - воевода ощутимо рыгнул перегаром. - Мне Матвеев указ и Дума.
Окружающие замерли, я тоже. Верно, думали – ищу ответ достойный. Нет, я боролся, глаза залило красным, рука вцепилась в рукоять бластера. Так и не поборов себя, злобно хриплю:
- Лещинский, в кандалы мерзавца. При сопротивлении стрелять.
Только когда комдива уволокли, сердце немного успокоилось, сквозь багровую пелену проступили силуэты спутников воеводы.
- Кто старший в отсутствие воеводы?
- Командир первого полка, Косагов, - я не разобрал, кто из стоявших мне отвечал про Косагова, но мне крайне не понравилось отсутствие обращения «государь». И здесь крамола?
- Кто такие?
Офицеры представляются по одному. Вас на чистую воду выведу про некомплект солдат, но пока есть более срочное дело.
- Ты! – я хватаю одного из полканов за отвороты дурацкого камзола и приподнимаю. – Государю верен или приказ от Матвеева будешь ждать?
- Верен, - хрипит тот.
- Не слышу!
- Верен, государь!
То-то. Почувствуйте, дворовые шавки, появился новый вожак стаи. Я повторяю процедуру с каждым, прижимая их морды к своей чуть не до касания носом. Ни один не выдержал взгляда. Не люди, а дерьмо, всплывшее наверх в мутном омуте дяди Матвеева. Сейчас попляшете!
- Открыть склад и пересчитать винтовки!
Косагов ошибся. В пирамидах ровными рядами стоят карабины. Засада оказалась в другом. Их не консервировали. Я поворачиваюсь к свите, приветливо улыбаюсь и приказываю срочно привести Косагова и Лещинского.
- Поручик, отберите восемнадцать ржавых стволов, раздайте их командирам второго, третьего полка и Ромодановскому, заприте всех в карцере. Условие – до полудня вычистить оружие настолько, чтобы без боязни можно было с ним в бой идти. Не справятся – расстрелять.
- Есть, государь!
- Пора проверить артиллерийский склад, - я наслаждаюсь выражением кошмара на роже командира артдивизиона. – Но это пару дней обождёт. Свяжись с Кремлём и сообщи, что государь прибудет в Кремль к трём часам пополудни. И не приведи Господь хоть одна шельма, боярин али думный дворянин, осмелится не явиться, враз станет смердом, а его поместья отойдут казне.
- Дык, почивают они после обеда. По утрам Дума заседать изволит, - в замешательстве произносит артиллерист и чуть не вызывает новую кровавую волну в моих очах.
- Тогда лично тебя назначаю проследить, чтобы все явились как один. Али начнём пушки проверять?
- Понял, понял, государь. Не извольте гневаться!
Проводив взглядом улепётывающего вояку, обращаюсь к Григорию.
- Полковник, мне надо тысячу драгун с винтовками. Винтовки должны стрелять.
Косагов идёт вдоль пирамид, вытаскивает оружие, оттягивает затворы, хмурился. Пересчитал ящики с патронами.
- Тысяча может и наберётся таких, что до полудня вычистим. К ним конных с саблями могу выставить.
- Не надо. Дай надёжного комбата над тысячей. Выступаем в тринадцать. Сам остаёшься тут, своди людей в два полка, артиллерию и вспомогательные взводы. Приведи оружие в порядок, отбракуй безнадёгу в хлам.
- Есть, государь. Вам полутора тысяч хватит. В Москве два полка городской стражи, они хуже, чем у нас. Зовутся рейтарами, а глянешь – чисто стрельцы.
- Кто командиры?
- На внешней стене полк стольника Морозова. Недалёкий мужик. Скажут по вам стрелять – будет не задумываясь. Кочубеев, крещёный татарин, Кремль стережёт. Хитрая бестия. Матвееву верен, но увидит, что новая сила одолевает, может запросто переметнуться.
- Григорий!
- Да, государь?
- Я начинаю не с зеро. Главное в армии – люди. Гляжу на тебя и вижу, они не перевелись. Назначаю тебя командиром Преображенской дивизии.
Косагов улыбается в усы и показывает, что не забыл французский:
- Мерси, сир.
Изрядно устав с дороги, я вправе прикорнуть всего часа на полтора. В Преображенской казарме, некогда устроенной по французскому образцу, на двухъярусных койках лежат соломенные тюфяки, богато кишащие живностью. Выкинув их на улицу, наёмные пехотинцы растянулись на голых досках.
В одиннадцать, пока моя рать почивает, умываюсь, разминаюсь и иду к пикапу со вещами. Вспоминается дельный витюхин совет, потому влезаю в броню, но не одеваю шлем от скафа, дабы подданные видели мою человечью, а не инородную ипостась. Одна беда, без шлема не смогу использовать десантный бластер, выжгу себе глаза. Но надеюсь обойтись без тяжёлого оружия. Москва же не Лондон!
Замечаю в пыли треугольную чёрную шляпу воеводы. Свалилась, когда мерзавца тащили в арестантскую. Поднял, отряхнул. Кривлюсь от брезгливости, но цепляю на макушку. Не по форме военному с босой головой.
Появляется Григорий. Я без церемоний тыкаю его носом в матрацный клоповник и объясняю, что если на территории дивизии через сутки будет отловлен хоть один инсект, лично скормлю его новому комдиву. Тот вздрагивает, представив свой рацион.
- Скоро полдень. Зови батюшку, и пошли смотреть, что там наковыряли арестанты.
- Разрешите спросить, государь, батюшку-то зачем?
- Исповедоваться, а потом отпевать. Не зверь же я. Хоть лиходеи они, отправить души к Господу пристало по-православному.
Моя решимость сдержать обещание о расстреле пугает полковника пуще надобности жрать тараканов. Привыкай, мон шер, царь не из тех, кто попусту разбрасывает угрозы.
В сырой, холодной и вонючей клетке карцера единственным источником света белеет зарешеченное оконце под потолком. Командир второго полка вытягивается во фрунт.
- Виноват я, государь. Дай время грех искупить.
- Так, дивно. И в чём ты свой грех зришь?
- Нечищенные винтовки не всё, государь. Полк не полной численности да и то последний год, почитай, половину времени на воздвижении особняка Ромодановских проводил. Главный грех, что не смог я, как Григорий, твёрдо воеводе сказать: служба – первое.
Подняв одну из шести винтовок, я вытаскиваю затвор и гляжу в ствол, направив его на оконце. Вставляю затвор, нажимаю на спуск. Звонко щёлкает ударник. Оружие в состоянии, далёком от совершенного, но отказать не должно.
- Таких три, государь. Не казни и дай время до вечера. Будут блестеть все шесть.
- Что скажешь, комдив?
- Прошу за Курицина, государь. Сей муж послужит Отечеству.
- Сам за него отвечаешь, если Курицин не станет орлом. Следующий!
Другой экс-полковник вычистил одну винтовку, на второй сломался и ничего путного сказать не мог. Человек-валенок. Как таких в армии продвигали, зело трудно понять.
- Гражданскую казнь. Будет лишён чинов, дворянства и сослан. Пока оставить в карцере.
Протрезвевший Ромодановский злобно сверкает очами из угла, не притронувшись ни к единому винтарю.
- Упорствуешь, аспид?
- Кого аспидом лаешь, отрок! Мой род древнее твоего, от Рюриковичей и Владимира Мономаха. Не престало мне железки тереть! Но погоди, отец с Матвеевым до тебя доберутся…
- Вот и поспела работа батюшке. Косагов, винтовки убрать, личный состав дивизии, кроме готовящихся к выступлению, на плацу строить. Воеводу казнить! Расстрельным взводом командовать Курицыну. Закончить до часу дня.
- Есть, государь.
Винтовочный залп прогремел, когда рассаживались по машинам. Здесь уже никто не отыграет назад, как в Менске. Слово царя – закон!
К Москве катим другим порядком. В первом БТР за старшего едет сотник Стеценко. На машине русский и романовский стяги, люки закрыты, стволы расчехлены. Я с трудом втиснулся через задний люк второго транспортёра – проёмы рассчитаны на обычную пехоту, а не космодесант в бронескафе. В расположении дивизии оставил лишь прицепы, пустые топливозаправщики и взвод охраны. Армейские грузовики, сами по себе не имеющие ни малейшей ценности в бою, давят на партикулярных численностью и утробным рёвом десятилитровых дизелей. Сзади, отставая, скачет преображенская конница.
В перископах проплывают посады и многочисленные церквушки. Открываю люк и высовываю голову. Ветер, стервец, чуть шляпу не сорвал.
В нос шибанул запах навоза. На улицах его вдосталь, широкие колёса БТР разбрызгивают вонючую кашу в стороны.
Передняя машина начинает непрерывно сигналить, расчищая дорогу. Вот первая ошибка, нужно было сирену посильней да матюгальник, о приближении государя возвещающий.
Богатые дома знати за высокими заборами сменяются покосившимися избами, кабаками, лабазами, церквами, снова церквами, на папертях толкутся нищие и юродивые. Ближе к центру раздолбанная грунтовка уступает место булыжному покрытию с многочисленными ямами, лужами и неизбежным навозом.
Отряд проходит через базарную площадь, впереди видна уже внешняя стена. В это время понимаю, что совершил вторую ошибку. Разместить жука на башне головной машины не забыл, а гаджет связи Ивану не дал. Теперь могу командовать им только через бортовую радиостанцию.
«Государь! – голос сотника донёсся через треск радиопомех. - Ворота открыты, поперёк козлы деревянные и рейтары за ними пешие».
«Действуй по плану. Сигналь, потом скажи водителю осторожно давить преграду. Начнут поднимать оружие, открыть огонь из бойниц поверх голов».
Обошлось без крайних мер. Броневик под оглушительный вой пневматической сирены давит деревянное заграждение скошенным пятнистым рылом. Когда за ним проползли остальные машины и прогарцевала косаговская драгунская тысяча, стражи фортеции не дёрнулись. Или приказ на жёсткий отпор не получали, или чаяние живот хранить сильней приказа.
«Привет, всея Руси государь и самодержец! Кстати, Петь, у тебя самый длинный сетевой ник на планете. Захватил Кремль?»
«Работаю над этим. Ща как раз подъезжаю. Что у вас во Франции?»
«Как заговорил – «у вас»! Верно, братец, ты уже натянул полмосквы на кол и чувствуешь себя дома, а Францию – заграницей?»
«Не, одного расстрелял и одного забил насмерть. Нечаянно, просто в роль вхожу».
«Ну-ну. Счастливой премьеры, и чтоб побольше зрителей осталось в живых. Тебя Софи спрашивала. Не догоняет, что «самодержец» - это и есть её милашка Пьер. Воздыхает, где мон амур, мон шери. Ей дать твой новый ник или не стоит?»
«Не надо. Вить, у меня началась другая жизнь. Приедешь в Москву, сам поймёшь».
«Наверно. Как ощущения?»
«Худо. На польских штыках врываюсь в белокаменную, аки Лжедмитрий. В палаты отца своего. И выхода другого нет».
«Не робей. Облажаешься, попрошу Мориса предоставить тебе политическое убежище».
«Иди в ж…», - послал я Витька и отрубил коннект.
О Софи даже не вспоминаю. Об Анхен – да. Но сейчас здесь будет твориться такое, что ей лучше не видеть, не слышать и не знать.
Передний БТР налетает на повозку, запряжённую клячей. Транспорт вместе с лошадиной силой падает на бок, сметённый четырнадцатитонной массой броневика. Да, пойдут по Москве разговоры скверные. Но и тормозить невозможно!
Вот и Красная площадь, глубокая канава вдоль стены, торговые ряды напротив.
Кремлёвские ворота заперты, только калитка в них приоткрыта. Мост по рву опущен. У ворот будка, подле створок два грозных вояки с пиками.
- Павлик, мы вообще с той стороны к Кремлю подкатили? Может, нас у других врат с хлебом-солью ждут?
Андрей Матвеев не сразу просёк, что Павликом Морозовым я его кличу.
- Нет, государь, бояре и послы иноземные здесь въезжают.
Рассмотрев противоположную сторону и убедившись, что оба полотна деревянные, лишь обшиты несколькими полосами металла, радирую сотнику:
- Иван, вернись до нашей колонны и разверни башню стволами назад. Наберёшь скорость и тарань. Внутри держитесь крепче, тряхнёт знатно. Как вломитесь, сразу катите к дворцу.
Механик-водитель пожалел машину и высадил ворота аккуратно, с третьего удара. Тут же тормознул, и обломки не посыпались на притороченный ЗИП, а ровно грохнулись внутрь крепости. Спасибо, Господи, что сюда дошли без единого выстрела!
Кремль внутри – что местный Версаль. Чище заметно, нет чёрных перекошенных халуп, высокие дома боярские, избы приказные, храмы и царский дворец на Кремлёвской площади. Бервяного больше, чем каменного. Почему-то сейчас мне палаты показались особенно уродливыми: нагромождение аляповато раскрашенных пристроек, маковок, галереек и крылечек говорят как об отсутствии вкуса, так и единого замысла. Снесу нахрен, но потом.
Судя по стаду роскошных внедорожников и множеству дорогих карет у красного крыльца, артиллерист меня не подвёл. Боярский истеблишмент ожидает в нужном количестве.
- Лещинский, окружай дворец. Потом берёшь роту и со мной.
Большая часть штурмового отряда уходит вперёд, расчищая дорогу. С ними трусит, указывая путь, Павлик Матвеев, он же Иван Сусанин по-совместительству. Я важно трогаюсь сзади, рядом держится Фрол, семенит Малиновский, спину прикрывают Стеценко и отделение арьергарда.
Двигаемся быстро и нигде не останавливаясь. Рейтары в глубине палат действительно с винтовками да с примкнутыми штыками, но ни один не попытается стрелять, только преградили путь и выставили оружие. Наёмники решительно их сметают, а у входа в думские палаты я выхожу вперёд и приподнимаю самого живого из оставшихся защитников дворца.
- Твой воевода – Кочубеев?
Удалой витязь мычит нечто невнятное, но утвердительное.
- Будет ответ дежать, пошто велел царя в палаты не пущать.
- То Матвеева приказ, - сипит воин и затихает, грохнувшись о стену. Надо умерить прыть в скафе, не то остатних невзначай поубиваю.
Поправляю треуголку. Сейчас самое главное.
- Лещинский, берёшь десять человек и за мной. Матвеев, Малиновский, Стеценко и Мясищев тоже.
Бью в дверь ногой. Створки разлетаются в щепки, завалив двух стоявших внутри часовых. Так и задумано. Прибытие машин и драгун под окна бояре видели. Теперь пусть зрят моих парней в предбаннике.
Ну, вот я и внутри. В месте, где мой царственный предок правил тридцать один год.
Затихли заседатели. От грохота оглохшие или что?
В сравнительно невеликом помещении людно, потолки сводчатые и оттого низкими кажутся. Душно. Пробуем разобраться who is who. Самая заметная кучка – думные бояре, элита элит, мать вашу. Комм сразу выделяет Григория Григорьевича Ромодановского и Ивана Ивановича Милославского, отмеченных в его памяти в качестве главных недругов. Далее окольничие и думные дворяне. Ближе к окну в поте лица строчат перьями дьячьки-писари – секретарши в портках.
Выйдя на середину, оборачиваюсь к главным фигурам. Пресвятая Богородица, да что же это творится?
Рабочее кресло государя, не парадный трон, но тоже солидное творение, задвинуто в угол. На центральном царском месте восседает Артамон. По правую руку – мой братец, Иван Алексеевич, племяш упыря Милославского, по левую – мама, царица вдовствующая. Она-то что забыла в этом цирке?
- Поручик, верните царское кресло на подобающее место. Сие непотребство уберите куда-нибудь.
Когда четверо дюжих наёмников подходят к матвеевскому седалищу, дядька цепляется в подлокотники. Ему шестьдесят три, одногодок Косагова. Совсем из ума выжил?
Солдаты оборачиваются ко мне, я киваю и указую глазами в сторону. Наёмники борзо хватают стул на руки и вместе с сидельцем уносят в бок. Пока переставляется мебель, царица подаёт голос:
- Сынок, пошто присным своим поругание учиняши?
- А вы, мама, что деете в этом гнезде крамолы? Лещинский, двух солдат из коридора, пусть проводят царицу. Она не регент, неча ей в Думе сидеть.
Заняв подобающее место, указываю Андрею-Павлику, Вацлаву, Ивану и Фролу стать за моей спиной, затем начинаю заготовленную речь, сократив изрядно, ибо понял уже, что мечу бисер перед свиньями.
- Объясните мне, бояре-господари, как вы в отсутствие царя на троне довели страну до непотребства неслыханного? Казна пуста, армия развалена, австрияки занимают запад Малороссии, татарва недобитая лютует на Дону! Апраксин, жаба лупоглазая, где золото, что казна дала на строительство дороги до Воронежа? Ни единой рельсы не легло! Соковнин, почему Волго-Донский канал не достроен? Денег взял паче меры, мог канал до Китая рыть! Ромодановский, воевода, мать твою, не устал красть? Армия ни винтовок, ни патронов не видит, а деньгу исправно кладёшь в кубышку!
Ох как загомонили! Яко жабы на пруду расквакались. Стукнул их по святому месту – по карману. Вот и Артамон вылезает, причитает, дескать молод я судить о почтенных людях, сидеть мне сиднем в Париже и сопеть в две дырки, пока умные бояре Русью правят. А сам на Павлика косится. Мол – продал Иуда батюшку.
М-да, здесь не предусмотрен ни молоток, ни даже звоночек для председательствующего. Беру у Лещинского автомат. Думал в потолок, но рикошетов боязно, потому всаживаю очередь в окошко. Стекло брызжет наружу.
В тесном помещении гром пальбы закладывает уши даже мне, привычному. Отсчитав три секунды, чтоб очухались, возвращаю ствол Лещинскому и велю:
- Коли впредь тварь какая государя перебьёт, пали в лоб без предупреждения, - затем коридорным. – Кочубеева сюда.
Его выдёргивают как из-под земли.
- На колени, смерд.
Для ускорения процесса он получает прикладом под коленку.
- Отвечай государю, пошто предо мной ворота закрыл и в Думу не пущать велел?
Хитрая восточная морда стреляет глазками. Оценив положение не в пользу Матвеева, воевода решает спасти шкуру, сдав хозяина с потрохами. Опоздал, перебежчик. Мне нужна примерная жертва, чтоб остальных застращать.
- Матвеев казал, государь.
- С иродом я сам разберусь. Ты глаголь, как мог велеть винтовки на царя наставить, аспид окаянный?
- Бес попутал, государь!
Ну, изгонять бесов мы умеем.
- За крамолу есмь одна кара.
Солдаты разворачивают татарина лицом к боярам. Лещинский, исполняя приказ, аккуратно стреляет ему в затылок из револьвера. Как выглядти лоб покойника, мне не видать, зато бояр обильно забрызгало красным. Толстые рожи под каплями зело сбледнули. Лишь один осмеливается вставить слово против.
- Что творишь, деспот? – Ромодановский вскакивает и семенит ко мне, минуя труп. – Молоко на губах не обсохло, игрище в царя строишь?! Вот сейчас кликну сына поднять дивизию Преображенскую, он живо расчинит твоих сикарей и тебя, узурпатора, в острог посадит! А на царство Ивана призовём!
- Сын – воевода Андрей Ромодановский? Не тщись его звати, боярин. Он дивизию развалил и обокрал. Расстреляли поганца.
- Брешешь, охальник! – тут бородатый встречает глазами Матвеева-младшего и читает в его взоре ответ, врозумев, что я не сбрехал.
С диким воплем он обрушивает на меня тяжеленный посох, тот трескается, ударив в броню. Я встаю, принимаю локтем второй удар и отвешиваю апперкот, точно британским сапёрам на Тауэрском мосту.
- Дьяки, манифест пишите. Как там полагается – Государь указал и бояре приговорили. О вступлении на царствие государя и самодержца, царя Великия, Белыя и Малыя Руси Петра Алексеевича.
Пока медленно вращаются колёса дворцовой бюрократии и убирются трупы, я говорю Ивану:
- Пошто, брат, ты меня предал? Не мог не ведать про творимые бесчиния и молчал? Ты же Романов!
- Не розумел я, Пётр. Дело моё божеское, а не мирское. Прости, не серчай.
- Ох, грехи мои тяжкие. Не возьму на душу ещё один – затевать свару с братом единокровным.
Я в другом согрешил – солгамши. Не чую в нём братней души. Витёк, с которым общей крови ни капли, и даже Карлос, крайне далёкий родственник, ближе и понятнее.
За сим и манифест поспел.
- Апраксин, ко мне! Подписывай и крест лобзай, что служить мне будешь верой и правдой.
Боярин, сдуревший от счастья, что не разделил судьбу лихоимца Ромодановского, бухается в ноги, крест целует, манифест подписыват. Словом – аки шкодный пёс хвостом машет. За ним другие тянутся, кто уничижительно, а кто с достоинством. Меня вторые интересуют. Что это – совесть чище или самообладание лучше?
Остались двое – Милославский и Матвеев.
- Ну? – наседаю я на старого недруга клана Нарышкиных. В принципе, плевать, лист манифеста весь в подписях. Они не знают слова «кворум», но таковой присутствует.
Вражина молчит. Не торопился говорить против царя, узрев, что оно смертельно опасно, но и не подписывает.
- Боярин, государя не поддерживающий, есмь нелепость. Отныне род Милославских из боярских вычёркивается. Дьяки! Пишите царский указ. Земли, поместья и всё имущество Милославских забрать в казну. Ты до сих пор здесь? Вывести худородного прочь!
Выразительно гляжу на Матвеева. Ведь не полный тупица, понимает, что мне до лампочки его амбиции, обиды и завиды. Щелчок пальцами – нету дядьки. Бывший регент тяжело поднимается с кресла, медленно бредёт, крест лобзает, едва касаясь губами. Ставит размашистый крючок.
- Слушайте царский указ. Больше Дума собираться не будет. Кто Руси на совесть служил, тому поклон в пояс. Кто шельмовал, до каждого доберусь. Завтра объявлю указ о новом государственном ранжире. Матвеевы и Мясищев – за мной в царский кабинет.
С трудом отыскался Малиновский. Зелёный весь, он подпирает стенку и борется с дядей Блёвой. Мастер-класс государственного переворота о всего лишь двух трупах его чересчур впечатлил.
Только сейчас чувствую, как устал. Аптечка вкатила что-то бодрое, дабы в ближайшие пару часов оставаться на ногах.
Законный монарх отныне. Дорогу самодержцу всероссийскому!
Глава 5
Глава пятая. Самодержец
29.08.1688. Москва.
До чего же они тупые… Фатально, беспредельно и безнадёжно. Отстояв заутреню, изволят завтракать неспешно. В палатах заседают до обедни, даже не разговаривают, дремлют в своих шубах. Авось государю служба нужна или милостей монарших урвать – оттого сопят ближе к деснице правящей. Обед также нетороплив и обилен, сон навевает. Вестимо, часа три спать после обеда – святое, но не больше, а то следующую трапезу проспишь. Затем ужин и вечерняя служба, а там, глядишь, темнеет скоро, на боковую пора. Московитская знать, ежели не спит, пребывает в двух состояниях: жрущем и полусонном. Даже молятся они в полусне, бездумно исполняя обряд. От жизни такой и Гюйгенс сглупеет, читать-писать разучится.
Моего дражайшего присного, считавшегося «западником» при Алексее Михайловиче, вирус русского идиотизма не минул.
- Белены объелся, племянник?
Дядюшка Артамон, оставшись со мной в узком кругу, почувствовал себя в ипостаси родственника, поучающего младшего неслуха. Такое бывает у пожилых. Они помнят нас сопливыми мальцами, скачущими на деревянном коне, коих за шалость наджеит драть за уши.
Я спокойно сажусь за отцовский стол, слушая скрип кресла под массой бронескафа, и позволяю дядьке выговориться. Тщусь отделить из словесного поноса что-нибудь полезное.
- Что ж тебе в Париже не сиделось? Гулянки, кабаре, бабы, выпивка, что ещё в молодости надо? Нет же, править вздумал! И что же науправлял? Убил мытного офицера. У того баба, детишки остались. Такого славного человека Огарёва обидел, семьянина примерного, кстати – свояка твоей матушки. Хорошо хоть я успел твою ошибку исправить и восстановить его в должности.
Чуть не забыл распорядиться заковать «семьянина» в кандалы! Ладно, это пока терпит. А Матвеев продолжает вещать.
- Ромодановские – старинная семья, опора трона столько веков! Григорий Григорьевич Азов, Керчь, Тамань и Феодосию брал, польских супостатов воевал. И сын в отца. А ты их… Эх! Обоих… Кто за тобой пойдёт, мальчишка? Ты бояр обидел, не поддержат они тебя. Ох, пропадёт Русь, которую мы с твоим отцом полвека строили…
Полвека назад сему «строителю Руси» было тринадцать лет. Меня он в шестнадцать считает слишком юным.
Я и раньше слышал, что власть – зело крепкий дурман, привыкание к ней сильно, а отлучение болезненно. Регент едва лишился влияния, но уже колотит абстинентный синдром. Жаль, он столько наворотил и наворовал, что не могу унять его ломку даже гомеопатической дозой, от управленческих дел дядьку придётся устранить начисто. Хохмы ради спрашиваю:
- Что ж делать отроку нерозумному?
Видимость дозы. Матвеев принимает слова за чистую монету, в стане распрямляется и изрекает значительно:
- Перед боярами повиниться. Слушать их во всём и советника своего.
- Какого советника?
- Меня, вестимо. Коль регентство устранили, могу чин канцлера принять.
Смотрю на молодых. Во взгляде Андрея читается глубокий стыд вперемешку с разочарованием. Понятно, он надеялся, что сильный и мудрый отец умом раскинет и поведёт себя достойно. Крушение иллюзий протекает болезненно. Фрол недоумевает, чего я теряю дорогое время.
- Так, родственники, мать вашу, принимайте табличку, - в этой глуши не то что принтера, розетки нет, хоть освещение уже электрическое. – Пока дядька разберётся, гляди, Андрюха, цифру, что семья Матвеевых-Нарышкиных задолжала государственной казне.
Младший вникает и теряет дар речи. Затем озвучивает цифру, объясняя отцу, как она образовалась. Боярин голосит о навете подлом, вижу, никаким доводам его не пронять.
- Для возмещения ущерба я вправе конфисковать семейное имущество до последнего гроша, а Матвеевых и Нарышкиных продать татарам в рабство. Включая вас двоих и матушку. Второй выход. Матушку – в монастырь, вас на плаху, остальных по кустам. Яко наследник Нарышкиных вступаю во владение единолично. Понимаю, Артамон, я тоже русский: рядом с казной трудно удержаться, чтобы не сунуть в неё руку по запястье. По локоть бы стерпел, но не по плечо. Ты сподобился залезть с ногами. Андрей?
- Смилуйся! Догадывался я, но не ведал о размерах.
- Смилуюсь. Но не по доброте душевной. Предать гласности ваши грехи – опозорить с фамилией Нарышкиных вдовствующую царицу и, стало быть, себя самого. Слушайте оба. Повелеваю купить дом или усадьбу в деревне, от Москвы недалече, там, Артамон, будешь жить до смерти. Чтоб ни у кого переговорных гаджетов, телефона, телеграфа, газет – ничего! Никаких гостей и внешних общений. Армейский пост у дома, собаки. Нарушишь режим домашнего ареста, солдаты будут стрелять без предупреждения, а Мэри сразу стрижётся в монастырь.
- Дозволь в церковь!
- Дома молись. Чтобы в преисподней досталось не самое горячее место. До покупки имения – под арест за противление монаршей воле и самоуправство с вызволением менского воеводы. Фрол, зови конвойных, пусть ведут его в подвал.
Мы остаёмся втроём. Мясищев, человек с недворянской фамилией и внешностью, постепенно входит в курс свалившейся на него работы. Павлик Матвеев свыкается с крушением привычной жизни и пытается представить себя в новой.
- Ну, наперсники, начинаем править. Тебя, Павлуша, завтра назначу канцлером.
- Пётр, а зачем ты меня Павликом зовёшь?
- Ну, ты же в Китае учился, знаешь про множественность миров. Историю тамошней России помнишь? Был у них колоритный персонаж – пионер Павлик Морозов. Сей юнец из идейных соображений предал властям своего батюшку. Не знаю, правда ли это, но имя Павлика стало нарицательным. Понял, куда клоню? Единожды предавший веры не заслуживает. Поэтому, Андрей Матвеев, братец мой многоюродный, я использую твой ум и твою фамилию, но помни, что доверия к тебе нет. Всегда за спиной будут висеть соглядатаи. Шаг в сторону – конец. Акции предприятий семьи переходят во внешнее управление. Моё! Фрол, решишь с Йосей, как ими распоряжаться, заодно мне нужна опись недвижимости Матвеевых, день приобретения – до получения боярского чина Артамоном али позже.
- Да, государь.
- Канцлер, не тушуйся. С голоду не сдохнешь.
- Спасибо, государь…
- На будущее. Звать меня государем, величеством и самодержцем всероссийским на людях обязательно, иначе познакомлю с батогами. В узком кругу – просто Пётр, можно даже мин херц.
Клевреты недоумённо переглянулись. Обращение Алексашки Меньшикова к Петру I им явно неведомо. Кстати, как в нашем мире поживает двойник того персонажа? Ему скоро пятнадцать исполнится, если в учёбу отдать и к делу пристроить, глядишь, и тут дорастёт до генералиссимуса. А вот Лефорта на Руси нет. Я навёл справки. Вмешательство миссионеров в историю Западной Европы и Московии привело к тому, что не пересеклись пути наши. Да и мне, слава Богу, не надо махать топором на амстердамской верфи Голландской ост-индской компании.
- Сегодня устраиваемся в Кремле. Лещинскому дам приказ перевезти сюда наёмный отряд. Вызываю мозговое подкрепление из Франции. Андрей, срочно бери под управление аппарат Кремля. Надобно обнародовать столько указов, что вручную не написать. Закажи из Варшавы хоть какую-нибудь оргтехнику. Организуй мне завтра приёмы. Приглашай патриарха, писак газетных, глав иностранных представительств. На следующий день нужен большой совет с бизнесом. Главы купеческих домов, банков, предприятий, управляющий железной дорогой, причальной станцией цепеллинов. У них есть машины или доступ к дирижаблям, нехай торопятся. Не поспевшие не получат госзаказов. Потом хочу слышать медикусов, обоих – от православных и от церкви Единого Бога.
Если бы не отправлял дубль своей речи канцлеру файлом, что-нибудь точно запамятовал бы, иудушка. Так, серверу – поставить на запись его болтовню через гаджет и перевести устройство в подслушивание разговоров.
- Фрол, не уснул?
- Нет, госу… Не уснул, Пётр.
- Министерство полиции комплектуешь с завтрашнего дня. Берёшь военных, стряпчих, дьяков. Штат и финансирование мне на утверждение. Завтра обнародуем табели о рангах, список министерств. Начинай расследование самого главного злочиния – о растратах казны. Сканируешь записи казначейства за двенадцать лет и кидаешь мне на комм для оцифровки, потом Йоське на экспертизу.
- Прости, но сканера нет. Сервер не видит моими глазами.
Очередная ошибка за сегодняшний день, мелкая, но хрен знает какая по счёту. Если весь день – не ошибка…
- Завтра получишь разведывательного жука. Разрешения его камеры вполне хватит. Сейчас у меня только два донора: Матвеевы и Ромодановские. Апраскина и Соковнина я так, наугад пугнул.
- Стрелял наугад, попал в яблочко. Рыло-то у обоих перекосило, - ухмыляется обер-полицмейстер.
- Само собой. Но не переусердствуй. Ежели слать в Сибирь всех, кто здесь чего-нибудь спёр, переселим Русь за Урал. Но для Огарёва там место найдём. Заодно узнай, выжил ли Волошин после батогов. Если да – лечение в больнице при церкви Единого, в Менске точно одна есть, за счёт изъятого из имущества бывшего воеводы. На сегодня хватит. Лещинского ко мне!
Мелкие организационно-военные вопросы заняли больше часа. Почувствовав, что действие стимуляторов от инъекции кончается, запретил аптечке вкатывать новые, высадил стакан рома и, зафиксировав скаф, уснул прямо в нём. Не переодеться – ближайшая моя одежда в Преображенском.
Следующие несколько суток настолько плотно слиплись в памяти в единый беспорядочный ком, что с трудом вычленяю наиболее важные события. Бесконечные встречи, оргвопросы, совещания, представления, верительные грамоты, интервью, договоры, богослужения, торжественные выходы, смотры, подписания указов, утверждения кандидатур, доносы, аресты, конфискации, рескрипты, высочайшие соизволения и т.д. и т.п. Как же всё отличается от Франции! Там нужно было только подобрать людей в готовую матрицу налаженных процессов и чуть их упростить, дабы справились персоны с худшим уровнем подготовки, нежели пришельцы со старой Земли. Здесь мозаику приходится складывать заново. Естественно, благодаря Президенту свёрстана программа, куда вести прохудившийся корабль Руси и как одновременно делать капитальный ремонт от киля до клотика. Но, как и в армии, первой жертвой баталии оказывается план самой баталии, посему от предварительных намёток остались лишь общие направления.
Я пашу, не покладая рук, понимая, что веду неравную гонку со временем. У меня нет опоры. Боярство и прочее родовитое дворянство отпихнул в сторону и сильно обидел, сохранив в Кремле лишь некоторых представителей старых семей, имевших хоть какое образование и деловые качества. Буржуазия из безродных кланов здесь пока и не думает о перемещении в первые ряды. Формирование нового служивого дворянства путём выдвижения незнатных и пожалования титулов худородным находится лишь в самом начале. На стороне староземельного Петра были и Нарышкины, и Матвеевы, на меня они волками глядят.
Моя ситуация сродни не петровской в альтернативной вселенной, а, скорее, времени Лжедмитрия I, неплохого администратора, но не сумевшего в течение года выстроить себе поддержку средь нужных слоёв населения. Да, я – легитимный, морально и физически крепкий, жёсткий и решительный. Но если не успею обогнать боярское сопротивление и обломать рога самым дерзосным, грош цена моим талантам.
Если ощущения от Испании напоминали ношение помпезной, но не слишком удобной парадной формы, от Франции – фрака, в таком пристало знакомиться с парижанками, то дома я чувствую себя погребённым в боярском кафтане, не конца XVII века, а эпохи Рюриковичей, с длинными до колен рукавами, подчёркивающими привилегию кафтаноносителя ничего не делать руками. Даже то, что удаётся, выходит как-то коряво и не стыкуется с другим.
Хочу играть в военные игрушки, особливо в солдатиков, если вывести их на поле тысяч восемьдесят (да-да, приёмный отец именно от этого предостерегал). Но всему основа экономика, скучная и рутинная работа, от успехов в коей зависит остальное.
Купеческая верхушка, кроме получивших образование в Сорбонне и подобных ей вузах, не слышала понятия «норма прибыли». Забота царя о том, чтобы торгаши от вложения капитала в российские прожекты имели не меньшую отдачу, чем в Европе, повергла их в шок больший, чем слухи о моей жестокости при обуздании Думы.
- Судари! Прибыв в Москву на авто, я заметил странное дело. Железную дорогу прокладывая, чаяли мы, что смекалка купеческую выгоду оценит. Вдоль дороги заводы возникнут, люди селиться начнут. Три города – Менск, Смоленск и Вязьма – ни на вершок не выросли. Предприятия новые вокруг Москвы сгрудились да Воронежа. Отчего так?
Промышленные и финансовые магнаты, потеющие в суконных длиннополых одеяниях подле моего трона, испуганно поглядывают на оконце, закрытое обычным стеклом, знают – цветное я вынес пулями. По делу назвают несколько причин. Менск оказался не люб им по привычному недоверию к литвинам, а также из-за своеволия бывшего воеводы. Близость границы вызывает опасения потерять капитал из-за начала очередной войны с Польшей, несмотря на полтора десятка лет мира и гишпанскую оккупацию.
Это лечится терапевтически. Куда хуже с освоением Кубани и днепровского левобережья. Про правый берег молчу, там винегрет из казачества и австрийцев. Слушая жалобы про казачий и татарский беспредел, я предлагаю купечеству радикальный шаг. Во вновь образуемых губерниях к югу от Воронежа ставить губернаторами выходцев из купеческого сословия, понимающих выгоду от освоения этих земель. Для защиты создавать вооружённые отряды, кои послужат развитию донского и кубанского казачества, служивого царю и отечеству.
Хирургические способы лечения вынужден взять на себя. Как только смогу, выступлю в поход против крымского хана. Заодно призову к порядку криминально-анархическое малороссийское казачество.
Ещё подталкиваю торговых людей образовать акционерное общество по достройке Волго-Донского канала, казна вступит в него начатым строительством и имуществом, изъятым у бывшей боярской семьи Апраксиных и прочих казнокрадцев, погревших руки на подрядах. Тем же чином советую проложить железную дорогу до Воронежа.
Предприниматели удаляются, полные надежд и планов, наивно рассчитывая, что дела на Руси можно будет по-европейски вести. Рано радуетесь. Прогрессивный царь – полдела. Надо воевод огарёвых вычистить да проследить, чтоб на их месте новые такие не вылупились.
Патриарх Иоаким, которого по прибытии в Москву видел лишь на торжественном молебне, осеняет меня крёстным знамением. Говорим мы долго. Боится он, что уподоблюсь Иоану Грозному, а Фрол станет Малютой Скуратовым. Развеяв, как получилось, страхи патриаршьи, рассказываю ему заботу свою о здравоохранении, рождаемости и детях.
При Алексее Михайловиче крестьянская русская баба рожала от десяти до семнадцати раз. Большинство грудничков умирало во младенчестве, а до восемнадцати лет вырастало три-четыре человека в семье. Церковь Единого Бога, шутовское творение Президента и его клевретов, проникла на Русь и получила влияние через больницы. Спасибо Иоакиму, православная церковь не ограничилась брюзжанием, как католики, построила систему больниц и аптек, не уступающую единобожьей. Детская смертность снизилась, но «лишних» детей нечем кормить. Оттого даже после присоединения части Литвы народонаселение увеличивалось слабо.
Я прошу патриарха развивать приюты при монастырях, чтоб лишние рты не давили на достаток крестьянских семей. Предупреждаю сразу: денег не дам, а вот права особенные, земли под распашку, участие в прожектах коммерческих – сколько надо. В пределах розумного.
Но где сей предел? Русская православная церковь, проглотившая греческую и впитавшая в себя униатскую, становится крупнейшим хозяйственным монстром в стране. При прогрессивном и образованном патриархе оно добре, а дорвётся до власти мракобес вроде Никона? Вынужден и это держать под присмотром.
С неохотой церковный глава выслушивает предложение о переходе на календарь григорианский и новый год с 1 января. Подумать обещает. Я напирю ему, что церковь наша святая мировой становится, и государство к имперскому величию и мировому значению стремится. Значит, нельзя от общих традиций отмахиваться.
Только через три дня уделяю вечер матушке. Разговор не получился. Она добра мне желает, но добро понимает так, как державные предки со времён Рюрика. За опалу Артамона и Огарёва серчает, не считая грехом зло, что они Руси принесли. Жениться зовёт, обещает невесту из достойной боярской фамилии, опечалившись, что к венцу не тороплюсь. Говорить ей про Анхен бестолку. Отужинав с ней, я понял, как одинок.
Никогда так не радовался де Брюэлю. Смутившись, что отвлекает меня от российских бед, тот озадачивает проблемой о новых стычках с англичанами в Америке.
«Мон ами, что ж ты Витька сим не грузишь?»
«Твои советы ценнее, Пьер».
«Мерси за доверие. Что стряслось?»
«Помнишь Мальборо-старшего, отца твоей жертвы по академии? Он считает мир меж Британией и Францией трусостью. Напал с небольшой армией на хранилище калифорнийского золота, что теперь на французской территории, перебил охрану и вывез сто пятьдесят кило самородков и песка».
«Ноту заявили?»
«Виктор потребовал объяснений, получил ответ, сожалеем, мол, да только действия генерал-губернатора есть его собственная инициатива, королева и парламент ему ничего такого не поручали и ответственность нести не хотят».
«Бывает. Я тоже не собираюсь ответ держать за самодурство казаков малороссийских, хотя они подданные мои. А что Витя?»
«Представь – ничего. Мямлит, не начинать же войну из-за этого».
«Я поговорю с ним. Оставлять без последствий никак нельзя. Если англичане убивают французов и не считают сие войной, убивай англичан втрое больше и тоже без войны. Что, сомневаешься? Вспомни молодость и подумай сам, слушался бы тебя португальский и английский пиратский сброд, если бы ты гроздьями висельников не украшал реи фрегатов?».
«Весьма тронут, Пьер, что ты помнишь моё прошлое. Однако же я ни разу не действовал вопреки мнению Виктора».
«Морис, ёпть, ты – премьер-министр! Кто он? Просто министр. Кто в ответе, в конечном итоге, за Францию? Кончай строить девицу в портовом борделе».
«Он – сын Президента».
«И что? Если бы Президент хотел власти сына, он написал бы свою волю недвусмысленно. В крайнем случае, попросил бы тебя побыть в роли премьера ширмой или типа регентом при Витьке, а потом отдать штурвал ему. Нет же, Президент поставил тебя премьерствовать без ограничения срока. Что неясно?»
Тут слукавил я. Приёмный отец никогда не был сторонником, чтобы благо падало в руки без усилий. Коль бы брат возмужал, авторитет получил и Мориса отстранил, оно и к лучшему. Витёк – мальчишка. Его воспринимают всерьёз только из-за авторитета Президента и высокого роста. Мысли тоже мальчишечьи. Умён не по годам, но робеет порой али в крайность кидается.
«Что же с британцами делать – снова «Де Голль» в Темзу послать?»
Меня на смех пробило.
«С таким подходом его и убирать не надо. Пусть торчит на фарватере против Вестминстера и шевелит пушками круглый год. Станет достопримечательностью Лондона, зеваки специально к нему ездить будут поглазеть».
«Не шути, Пьер. Силь ву пле, будь серьёзнее».
«Я и так серьёзен, мон ами. Объясняю тебе, ответ сообразный должен быть. Давай разбираться. Лондон открестился от действий Мальборо. Чудно, дави на королеву и парламент, чтобы урода сняли с посла генерал-губернатора Америки. В Темзе не хами, но прогони дестроер с фрегатами мимо устья, ненавязчиво напомни про расклад сил. В Америке награду объяви, не мелочись, поставь тысячу ливров за голову сэра. Если охотники до наживы его не подстрелят, он в щель сховается, жить-то охота. Будем смотреть на их реакцию. Если мало, нужно усилить нажим. Нефть и нефтепродукты из Тиксаса им продаёшь?»
«Конечно, британцы – основной потребитель. У них своей мало».
«Значит, эмбарго на поставку на время распри. Потом блокируй Нью-Йорк и мелкие порты востока. Не снимай блокаду, пока ущерб от золотого грабежа вдвое не возместят. Это грубая сила. Дальше – тоньше надо. Есть финансово-промышленное лобби, оно загрустит от убытков. С ними договаривайся. В том числе сманивай их деньги на французскую территорию, гарантии обещай, льготы давай».
«Главный магнат Америки – сам Мальборо. Да и трудно с гарантиями. У них сухопутная армия сильней».
«Ну, тут без вариантов, надо свою наращивать. У Франции положение сложное, её земли обнимают британские большой подковой. Мальборенок может иметь мобильную армию и бить в удобном месте. Ты же всю подкову не перекроешь».
«Значит, и нам нужно мобильную армию».
«Растёшь над собой. Не обижайся, не шучу я. Нам, морякам, сухопутная возня несерьёзной казалась. На самом деле, на море проще, в лес и за горкой не спрячешься. Судьбу Америки решит сапог и штык. Их-то и надо побольше. Про мобильность. БТРы лёгкие, внедорожные пикапы с пулемётами в кузове, «Версали» для перевозки пехоты и – не надо брезговать проверенным способом – драгунская конница. Всю границу не перекроешь, но защитишь наиболее важные узловые точки: золотые рудники, нефтепромыслы, шахты, порты. Оттуда подвижные отряды смогут выскакивать по тревоге».
«Расходы. Не скажу, что плохо с финансами, но, Пьер, у меня есть куда деньги вкладывать. Я третий дестроер заложил, дорого обходится».
«Зря. Я предупреждал тебя, двух хватит для устрашения, а перекрыть большие пространства фрегатами лучше. Дестроеры устареют раньше, чем навоюются. Ладно, выручу. Бывшую голландскую колонию на юге Африки начали осваивать?»
«Капстадт? Что там осваивать? Как Суэцкий канал вновь открылся, кто ж туда поплывёт…»
«Отлично. Собирай французских вкладчиков и начинай разрабатывать Африку. Там крупнейшие месторождения алмазов, золото тоже есть. Под это дело проси займ у Голдберга, можешь их в долю пустить. Но не контрольный пакет! Карту месторождений возьми у Виктора. А, ладно, лови файл».
Я ныряю в серверное хранилище, в облака данных, Морису не доступные. Пока он охреневает от перспектив, на меня сожаление хлынуло, может – поспешил. На рынок упадёт лавина злата, которое само по себе не ценность, а эквивалент. Его покупательная способность снизится. То же самое, что необеспеченные деньги печатать. Большевистская Россия, Германская Веймарская республика в начале двадцатого века, Мозамбик в начале двадцать первого века, США и Европейский Исламский центробанк в двадцать втором веке – вот известные примеры из курса макроэкономики, когда эмиссия порождала гиперинфляцию. Ладно. Non! Je ne regretterien. Не жалею ни о чём. Уговорю евреев золото постепенно пускать в ход, чтобы старые запасы не обесценились.
«Как южноафриканский прожект начнёт претворяться в жизнь, смело трать деньги на наращивание американских сил. Испанскую Мексику напряги, пусть отрабатывают союзнический долг. Кстати, когда мне самолёт подгонишь, чтоб мог к тебе на кофе летать?»
«У Гао спроси. Виктор к авиации равнодушен».
«Всё страньше и страньше. Ладно, беру общий надзор на себя, - сто или двести обязанностей взвалил на свои плечи, уже не важно. – Морис, ты мне оклад советника премьера продолжаешь начислять? Правильно! Мне лишний су не помешает. Посему не тушуйся, дёргай меня, если проблемы есть. А я месяц-два разгребусь с самым неотложным, прилечу в Париж на недельку».
«Гранд мерси, Пьер. О’ревуар».
Не желая покидать Париж, пусть и виртуальный, я вызываю Гао.
«Бонжур, Джонни. Как наши аэропланы?»
«Завод строится по плану. Де Брюэль утвердил смету расходов на этот год. А проектом самолёта почти не занимался. К серверу доступа не имею, месье Виктор постоянно занят, у китайцев ничего не запрашиваю, чтобы раньше времени не светить проект».
«Так чего молчишь? Я тебя спрашиваю! Не отговорки, а самолёт нужен. Коли Виктор не помогает, расшарю тебе область памяти сервака по авиации и самолётостроению. Учти, аэродинамической трубы не будет, обдувать сможешь только компьютерную модель. Поэтому бери проверенную форму планёра и пользуйся виртуальными испытаниями. Через пару дней вместе подумаем над конструкцией. Чуть не забыл. Строй симулятор. К рулёжке первого образца у тебя должны быть лётчики, механики и бортинженер. Чао!»
С Анхен не разговариваю. Рано! Как французский морской офицер уже не могу. Я – не он. Как российский царь ещё не вызрел. Конечно, женщине в первую голову нужен мужчина… Но она не из простых. Золотая цепочка на шее была в ту единственную нашу встречу, подвески на цепи в бриллиантах и цветных каменьях, сетка в чёрных волосах с бриллиантовыми блёстками, девушка точно не из простых.
На побрякушки расщедрюсь и сейчас, но не скажу, что через год со мной стрясётся. Вдруг и меня как Лжедмитрия – в расход… Сам-то готов рискнуть, но не её жизнью и честью. Сжимаем зубы и ждём!
Запретив себе думать о приятном – авиации, флоте и играх в солдатиков, даже про Анхен, я возвращаюсь к делам. Что для меня рутина, то для страны – сенсация.
Табель о рангах даже выдумывать не стал, тёзка до меня поработал. В таком виде он и отправляется в печатный двор. С воинским уставом приходится попотеть. Читая строки, рукой Петра Великого писаные, о запрете бл**ских песен в строю, а таких вольностей у него тьма на каждом шагу, что в указе царском невместно, решаю сделать иначе. Передираю французский образец. Ну, слегка под Русь приспособив.
Воеводства и прочие пережитки устраняю. Отныне – губернии да уезды. Жаль, часть из них покуда под Габсбургами да Гиреями, то дело поправимое.
Приехали сорок человек, во Франции навербованные. Рекрутинг сейчас – первое дело, даже важнее финансов. Были бы люди, деньги заработаются. А пока неофиты отбирают хоть кого-то из приказов разогнанных, поминутно жалуясь на отвратное качество рабочей силы. Что же вы ждали от стряпчих, дьяков да подьячих, европейского образования не имевших? Не мудрено, что пролетарии умственного труда не намного грамотнее, чем пролетарии сельские.
Малиновский получил кресло министра образования с заданием создать Московский университет и систему средних заведений. Не ждать же Ломоносова! Начальной школой пока церкви ведают – православная и не любая мне Единая. На этом посту лях у меня титул получит, чтобы потом не стыдно в Варшаве у кормила встать. И понемногу жизни учится. Надо – заставлю его лично в казнях участвовать, чтоб духом окреп, чтоб рука не дрожала и блевать не тянуло, как в Кремле тогда.
Приказы оставилены только в виде ведомств временных. Образовал Балтийский приказ для принятия от Карлоса прибалтийских земель.
Изъятый у лихоимцев Ромодановских Тульский завод Голицыным продал, наказав в виде платы наладить производство карабина, то самое витькино творчество, из которого с Фридрихом волков бил. Для начала сорок тысяч армии поставят и патрон под него 7.62 промежуточный. 50-миллиметровые пушки на крымскую компанию просто одолжу у союзников, неохота это слабое оружие тиражировать. Пулемётов пока под обычный винтовочный патрон хватает, не стоит здесь огород городить. Не забыл и миномёты, дешёвое эффективное средство ближнего боя. У татар та же конница, что от миномётных осколков под Феодосией гибла. Предстоит им снова сие угощенье отведать!
Глава 6
Глава шестая. Полководец
20.02.1689. Воронежская губерния.
Добре-то как! Лепота!
Зимник стелется меж хвойных лесов. После январских вьюг сосны и ёлки снегом укрыты, аки взбитыми сливками. На ветках белки непуганые, между стволами истоптано звериными следами.
Снег блестит алмазной пылью на солнце и зимние звуки рождает: скрип полозьев, шорох копыт, шелестение опадающих с веток белых комков. Жеребец бежит легко по дороге утоптанной. На рыжей гриве замёрзшие бусинки конского дыхания. Следы скачущего впереди охранения видны меж ушей как в прицеле.
Оборачиваюсь. Растянувшийся хвост армии пропадает в дали. Последним достаётся не снег, а грязь, копытами прибитая. Через пару седьмиц начнётся весенняя распутица, дорога от столицы к важнейшему губернскому городу будет сплошной полосой канав и ям.
Ждать больше невмочь. Не захвачу Крым, туда полезут имперцы, они уже близко к устью Днепра. Их выкурить много сложнее.
Я рвался на юг осенью. Думал, посажу воинство на колёса и, ревя дизелями, покажу хану, кто в Крыму настоящий хозяин. Так считал и эдак, да не вышло никак. Расход топлива и моторесурса, особенно у БТР, получился неприятный. Мало того, что по осеннему бездорожью предстояло бы проехать больше полутора тысяч километров в одну сторону, надобно и обратно вернуться. Механики толковые, и ЗИП имеется, да забывать не следует, что ближайший сервис – в Польше. Тем более что четыре десятка машин – слёзы. Ну, прошёл бы с небольшими потерями полуостров. Дальше что? Полтыщи человек его от татарских волнений не удержат и с австрийцами не справятся.
Посему, сжав кулаки, терпения набрался и армию в порядок привёл, хотя бы минимальный. Преображенская и Дмитровская дивизия по десять тысяч конных, пушкарей и обоза в каждой, Рязанский, Смоленский и Владимирский полки дали мне двадцатисемитысячное прилично вооружённое войско. Автомобильного транспорта столько не было. Не мудрствуя лукаво, прибег к обычному.
Возле меня плотно двигается наёмная сотня. На двух лошадях бронескаф, бластер и прочие хитрости, кои никто без меня применить не сумеет.
Сердце щемит от назолы. Первый раз после воцарения оставляю Москву. Матвеев канцлерит под присмотром Фрола. Над ними и армией Лещинский надсматривает, Малиновский стучит. Но… Слишком сыро и шатко всё. Встряхнулась Русь ото сна, но коль не толкать её постоянно, снова заляжет на печь. И не воевать нельзя, купцам слово царское дал!
Не имея денег в казне на крупную компанию, я привлёк торговый люд, интерес к южным делам имеющий, переложив на них часть забот и трат. В Воронеже нас ждут плоскодонки, на коих пушки погрузим, боеприпасы и прочий инвентарь, так вдоль берега Азовского моря всё это в Керчь переправим. Конное войско с полегчавшим обозом и без пушек двинет живее. Через Керченский пролив переберёмся, до Феодосии дойдём и, с божьей помощью, на татар навалимся.
Когда дороги подсохнут, вслед поселенцы пойдут. Вой и лямант поднялся в высоких теремах, как объявил я указ об отмене крепостного права. Монастырским – с 1 января 1690 года, остатним уже с этого января. Теперь выбор у мужика: идти в южные губернии, они скоро будут от татар безопасные, или брать в аренду землю у барина. Рынок рассудит, что крестьянам выгоднее. Для крепких хозяев земельный банк открылся, чтоб в кредит могли у казны и бояр наделы выкупить. Знати пора взгляд на жизнь менять, думать об условиях, чтоб мужицкой семье было справно на хозяина работать, а не идти к другому помещику али вообще на земли новые, бесплатно из казны выдаваемые.
На французскую помощь особо надежды не питаю. Де Брюэль увяз с Великобританией. Войны нет, в Европе мирно, но в Америке частые стычки, случаются нападения на французов и ответные налёты вглубь английских территорий. После каждого разбоя с британской стороны Морис командует блокировать Нью-Йорк, взымает дань, потом беда повторяется снова.
Я троянского коня насоветовал: задружиться с индейскими племенами, дать им винтовки, вдосталь патронов и воды огненной. Витька забоялся, что идейцы оружие против нас повернут. До сих пор с ними двумя спорю, убеждаю, что индейцам обещать надо на юг их пустить, коль им бритиши станутся нетепимыми. А если дикари толпой на юг хлынут, то не выживут, как привыкли в лесах да на Великих равнинах. Ассимилируются. Де Брюэль созрел вроде. Жду, вот-вот он брата подальше пошлёт, как в прошлом году, когда тот возбранял осаду английской Америки. Пришлось им зарок дать: как с татарвой разберусь, так возьмусь за Новый Свет.
Самолёт нужен. Проект мы с Джонни утвердили. DC-3, но моторы поновее, шасси усиленное и с передней ногой. Дальность рассчитали, чтоб с запасом от Исландии до Канады летел. С тем Исландию к рукам Франция прибрала. Самолёта нет, а аэродромы уже готовятся. И не только они. Выпуск алюминия наращивается, столько его раньше не было надо, авиационный бензин при разгонке нефти копится. На автозаводе первые двигатели авиационные собраны, на отработку технологии, дабы потом производство авиаторам сдать. Лётчики, штурманы и бортинженеры на цепеллинах стажировку проходят.
Радуюсь французским делам, только чувство зреет, не моё теперь это. Де Брюэль советов просит, но чаще сам вопросы решает. Брат отдалятся с каждым месяцем. Тот же Фрол Мясищев, верный пёс цепной, куда ближе днесь, чем Витюха, с которым росли вместе. В политике брат удивляет: Франция и Русь дружественные, но разные державы, а что Витька злый таки стал, неведомо мне. Отказался в Москву приехать, договор о военном союзе подписать: якобы Франции из-за моего совета супротив Англии столько войск держать надо, что другим помогать уже нечем.
За думами и разговорами по комму и день завершился. Приближается очередной ночлег в шатре, огромной круглой палатке, принимающей взвод. На просторах русских негде тридцать тысяч размещать, встречающиеся деревеньки да редкие усадьбы помещечьи такую ораву не вместят. Посему крышу над головой в санях везём, а по деревням фуражиры шарят, скупая у селян и дворянства излишки товарные, без мародёрства.
Вестимо, царю в военной компании удобней, чем другим армии. Шатёр обычный, солдатский, но с печкой походной, снег коврами устлан, лежанка широкая на троих. С обеих сторон от тела государева две дамы придворные, не холодно и скучать не дадут. Невместно государю на мысли глупые отвлекаться и крестьянок отлавливать, времени нет, о России думаю.
Размякнув меж прелестницами, от ласк утомлёнными, вызваю из сервера картины Питера. Невский проспект, Летний сад, Васильевский остров, Иссакий, Зимний дворец… Здорово строили Романовы. Не их чаще потом вспоминали, а Росси, Растрелли и других зодчих, но кто решение принял, средства выделил, проект утвердил? С двадцатого века Москву и Питер уродовать начали не с того, что зодчие вымерли, но с безумных помыслов глав городов и страны.
Храмы в Кремле порушили, велели поставить огромный уродливый сарай – Кремлёвский Дворец Съездов. Что, умных людей не нашлось? А не слушали их. Непотребство сто лет простояло, пока не снесли.
Витька меня часто подкалывал памятником Петру Великому, что староземельную Москву-реку уродует против Храма Христа Спасителя. Скульптор-лиходей изобразил Петра чёрным истуканом на скоморошьём парусном кораблике. Поначалу не понял я, где нос корабельный. Штурвал всегда позади мачты. Карикатура спиной к мачте стоит, лицем к кормилу, сиречь – на корму смотрит. У руля полагается нактоузу быть, шкафу под компас, но истукан так и плывёт спиной вперёд, без компаса ведая, куда путь держать. Идёт корабль, но как идёт – непонятно, ибо убраны паруса. Ещё внизу колонна ростральная, с носами кораблей вражеских, коих сей герой одолел. И тут главный сюрприз: носы с русским флагом, с андреевским крестом! Выходит, тот Пётр в баталии русских топил!
Его сносить не стали. Как же – уникум, достопримечательность. Самый дикий, нелепый и уродливый монумент в Европе!
По ночам часто город вижу, не Пьерситэ, конечно, а Петроград. С проспектами прямыми, зданиями парадными. Он обязательно на Неве вырастет. Но не в дельте, выше к Ладоге. Использую опыт британский. Берега вдоль Темзы до Лондона – порт, и у меня будет такой же. Ближе к Орешку нет наводнений, подпор воды с Балтики там беды не создаст. У истока Невы плотина возникнет и ГЭС, а вокруг – канал обводной. Зато Петергоф на том же месте заложу, сразу с дворцовым ансамблем, как у Екатерины. К осени Волго-Донский канал заработает, там и за Волго-Балтийский путь можно браться. Из варяг в греки ляжет дорога мимо Петрограда, Казани и Азова!
Вскакиваю в возбуждении, придвордные бабы испуганно квохчут. Лежите, дуры! Вам не понять. Анхен поняла бы. Но в роли походной грелки её представить даже в мыслях не могу…
Остатние четыре дня идут вдоль стройки. Сотни мужиков лес валят, землю долбят промёрзшую. Медленно, но упрямо тянется колея железная к Москве и навстречь.
В Воронеже весна чуть наметилась. С домов свисают сосули, днём пригревает, снег темнеть начал. Здесь разбиваем лагерь на отдых, пока река вскроется.
Воронеж стал портом Чёрного моря, как захватили Керченский пролив. Но очень далёким портом. Вялая река с отмелями и плёсами наливаестся силою только в весеннее половодье. До того и после на перекатах всего полметра глубины, морским судам никак не подняться. Купцы шлюзовые плотины поставили, теперь два метра есть минимум, и электричество появилось.
Город растёт быстрее Москвы. Десятки новых заводов, с русским и иностранным капиталом основанные, связь имеют со Средиземным морем. Одна беда – перегрузка. Речные плоскодонные баржи в Азовском море шторма боятся. Потому у Таганского Рога товары грузятся на суда мореходные до Европы.
Трофим Поликарпович Солоницын, голова воронежского купеческого круга, часами со мной судачит. Торговые люди постановили удовлетворить все мои чаяния и даже более. Трофим отсоветовал рисковать артиллерией в Азове на речных плоскодонках. Купцы предоставят мореходные корабли на перевоз пушек и снарядов к Феодосии. Тем же чином и конное войско от Тамани на Керченский полуостров попадёт.
Собирая донские казачьи отряды, я довёл численность войска до тридцати пяти тысяч. С таманским и крымским ополчением станет не меньше сорока. На этом хорошие новости кончились.
Австрийцы уже в курсе о прибытии армии в Воронеж. Как им не вводят в уши, что после Керчи свернём на Восток, освобождать кавказских христиан от осман, имперские твари настороже. Они считают Крым своей целью и не хотят, чтобы сей кусок у них вырвали из пасти.
С экономическим ростом тоже не гладко. Французы стремятся купить здесь дешевше и продать товар своим же предприятиям почти по себестоимости. Затем продажа идёт по высокой цене, но за русским кордоном. Прибыль оседает на руках французских торгашей, российские совладельцы почти не имеют дохода. Казна получает только мытный сбор.
При известиях про обман я задумался крепко. Самое простое – гайки завернуть. Но и отпугнуть нельзя, если иностранцы решат, что их деньги в другом месте работать лучше будут. Норма прибыли давит, неизбежная, как земное тяготение. Посему предложил купечеству самим придумать, какие поправки в закон внести, чтоб и нам справедливо осталось, и закордонным торгашам хватило.
Неделю провожу на заводах. Что душу согрело, есть производство, а не только вывоз сырья и полуфабрикатов. Моторный завод выпускает судовые дизеля. Электровакуумный перекрыл нужды в лампочках для Руси, Анатолии и ближайшей Европы. Потоком идут радиоприёмники, передающая студийная аппаратура. Вот только в Москве лишь одна радиостанция, и та церковная. В Воронеже пять, две в Киеве. Разве ж это дело?
Солоницын мой прожект про город на Неве одобрил, но чаял он, что заложу ещё два: на Таганской косе и у слияния Камы с Волгой. Таганрог – понятно, ему Бог велел перевалкой быть между реками Руси и Азовским-Черным-Мраморным-Средиземным морем. По поводу Волги купец меня крупно озадачил. Добыча металла на Урале в ту же логистику упирается. Добыть-то можно, но доставка к Волге на конной тяге основана, машин мало. Железная дорога потребна от Волги и Камы к горе магнитной, оттуда водным путём через канал. Тогда можно металлоёмкие производства подымать, турбины для ГЭС, строительную технику, да и на крупное судостроение не грех замахнуться. Пообещал я купцам помощь любую – земельный отвод, пленную рабочую силу, но не деньги. Они решили подумать, откуда займ привлечь.
Главный подарок купеческий я не ожидал и переоценить не могу: новенький французский дирижабль «Воронеж», заправленный и с обученным экипажем, в бесплатное пользование на три месяца. Тут и царю не зазорно в пояс поклониться людям русским.
В конце марта лёд начинает трещать. Войско делится. Конница налегке к югу двигается, артиллерия к погрузке готовится. А я, попрощавшись с купцами и воеводой воронежским, лечу к Самойловичу, гетману казацкому, наболевшее разрешить.
Проклятое наследие матвеевского правления включает немало проблем, что представляются мне лесом дремучим, через него неведомо как продраться надо. Среди леса торчит дуб до небес, царь-проблема, коей давно заняться пора, но не с руки было время найти, да и откладывал до последнего, не ведая как подступиться. Это – малороссийские казаки.
Ясно же, что казачество к рукам прибрать можно. На Старой Земле казаки в XVIII-XIX веках были опорой, а не обузой. Но времени нет, чтобы десятилетиями решать казацкий вопрос. Год-два в запасе, а там австрияки, не довольствуясь малороссийским западом, хлынут в Крым и в левобережье Днепра. Без казаков их не сдержу.
Лиходей Стенька Разин грабил, мародёрил, но у него в мыслях не было отделить мятежное Поволжье от Руси. Малороссийская украйна – единственная из окраин наших, где спят и видят, как учинить самостийное государство – гетманщину, со столицей в Киеве. Дело Богдана Хмельницкого бросить на поругание, как лях Чарнецкий бросил на поругание его тело.
Больше десяти лет казаки ни гроша в казну не вносят. Напротив, реестровые жалование за службу требуют и даже получают иногда. В остальном живут как жили – натуральным хозяйством да грабежом.
Я могу сместить и казнить гетмана, ежели сочту, что он интересы Руси предал. Тогда они на сходе другого вождя кликнут, он мне в верности поклянётся, а потом хуже прежнего крутить начнёт. Выход один – силу показать, застращать да от татарских набегов уберечь. Чтоб боялись и уважали.
С Иваном Самойловичем встречаемся у Полтавы. Долго судили-рядили. Пришлось подтвердить привилегии казацкие и обещать после войны денег подкинуть. Гетман в свою очередь обязуется в течение месяца казацкий полк к Киеву прислать, гарнизону в поддержку, и не дать австрийцам через Днепр переправиться. О власти на правом берегу он и не мечтает. Положенье вернулось к временам польским – левый берег у православных, правый у католиков и спорный Киев посреди. Но я не собираюсь терпеть это десятилетиями.
Мазепу видел. Понимаю, что на старой Земле сей персонаж предал Петра Великого совсем при других обстоятельствах. Может, здесь и не переметнётся. Но не верю Мазепе, особенно под Полтавой. Скользкий тип. Однако не такой овощ, как думные бояре. Хитёр, честолюбив, энергичен. Образование в Европе получал, самое лучшее из возможного. Найти бы ему применение, где учинить крамолу невмочь. Тому, староземельному Петру, гетман преданно служил и правил Малороссией разумно, пока обиду на царя не заимел, решив поставить на успешного Карлу Двенадцатого. Один выход – делать Русь сильной, чтобы мысль об измене не пришла ни в чью голову. Легко сказать…
По пути в Киев меня радует Джонни. Он рапортует, что готов начинать сборку планера и просит очередной раз прогнать на компе аэродинамику и прочность. Ну да, у него доступ к серваку ограничен. У меня – нет. Посему умный мозг в подвале Пале-Рояля напрягается и проводит виртуальные испытания нашего детища. Разбив самолёт вдребезги сотни раз и тысячекратно приведя его домой на честном слове и на одном крыле, наш суперкомп выдаёт финишный прожект. От знаменитого «Дугласа» остаются компоновка, размеры и цвет. Нет, работа моего китайского единомышленника тоже была очень неплоха. Однако если бы на нашем компе проектировались каравеллы Колумба, мореход достиг бы Америки за пару недель.
Обсудили с Гао обновлённый прожект и… забраковали. Не готова современная промышленность авиадвигатель с жидкостным охлаждением ставить. Широкий лоб моторных гондол изменил аэродинамику, снизил скорость и экономичность. Зато проще, технологичнее, для старта – самое то. И снова кипит подвальный разум!
Вот думаю, мне, похоже, придётся первый аэроплан на крило ставить. А что – вогнать в тактический комп бронескафа все премудрости полёта и форвертс! При нештатной ситуации спокойно покину борт, парашют не нужен.
Джонник обещает через три месяца пробную выкатку и пробежку сделать. Чур, без меня не взлетать!
Видны колокольни Киево-Печерской Лавры, у её подножия Днепр несёт ледовую крошку. Я вырваю себя из мечтательности. Глупо – летом уже семнадцать исполнится, но всё как дитя, дай в игрушку поиграть. Лучше подумай, царь, как поперёк реки мост воздвигнуть, не наплавной – каменный, да соединить город на востоке с Полтавой и Воронежем рельсами железными, а на западе с Краковом, который прямой путь к Варшаве имеет. На Старой Земле первый такой мост возвели к середине XIX века, до того наплавные были, разрушаемые каждым весенним ледоходом.
Киев на меня странное впечатление произвёл. Гарнизон – орлы, если пару тысяч казаков добавить, так и значительное войско остановят. Но! Ни одного нарезного орудия. Винтовок, с испанской армии списанных, каких-то пять сотен, по сорок патронов к каждой. А так – фузеи, бронзовая артиллерия, пики, бердыши и едрёна мать как последний довод. Утешает, что, по слухам, имперские отряды на правом берегу вооружены не многим лучше. Но я точно знаю о проданных в Вену двадцати пяти тысячах винтовок, миллионах патронов к ним, 50-миллиметровых полевых пушках. Не верю, что оружие мирно лежит на берегу голубого Дуная.
Дурные предчувствия сжимают грудь. Оправдывая их, Матвеев докладывает о крамоле боярской. Недовольных собрали отец и сын Хованские, устроили бучу прямо у стен Кремля. Я срочно рассчитываю время… До выхода конницы и плоскодонок к Азовскому морю успею порядок в Москве навести и к войску вернуться. Кусайте локти, стервецы, что вздумали поперёк моей воли хоть слово молвить! Курс на Москву!
…Замечательно в мае в Крыму. Особенно после московской клетки. Понимаю, отчего староземельный Пётр Великий кинул в Кремле боярский зверинец и на Неву перебрался.
Распятые на дыбе в городской управе Министерства полиции, бунтовщики чего только обо мне не наговорили. Что попрал старые обычаи и боярскую опору общества разрушил – оно не внове, и сие грехом не считаю. То же о распорядке дня на государевой службе. Больше не дозволено в Москве снов послеобеденных и длинных обжорно-молитвенных перерывов, никакой бунт этого не отменит.
А вот и новость: оказывается, решил я Русь французам продать! Кто-то специально сей слух распускает, чтоб клин меж мной и Парижем вбить. Как будто витькиных комплексов мало.
Опаздывая на войну, ввёл напоследок новшество, на Руси невиданное: запретил в мирное время смертную казнь, кроме как за душегубство. Перед отлётом собрал скисшие сливки боярско-княжеского сословия и отвёз их на строительство железной дороги, где некогда знатные личности махшут кайлом и получают хлыстом поперёк спины за неусердие. Ей Богу, бородатые прониклись больше, чем от привычных сцен публичной казни. А в Кремле разломали два бывших боярских терема, освободив место под каменные казённые постройки.
В Феодосии забираюсь на самый верх крепостной башни и требую Косагова. Внизу море, серо-белые треугольники рыбацких баркасов… Красота!
- Докладывай Григорий, как марш закончился.
- Как приказано было, государь. Имеем тридцать девять тысяч личного состава, все конные, сто пять орудий калибра пятьдесят миллиметров, с учётом снятых с крепости Кефе.
- Нарезным оружием укомплектованы?
- Практически. Один полк сводный казацкий вооружён пёстро: винтовки, шведские карабины, французами списанные пистолет-пулемёты. Понятно, на артиллерию, сапёров и обоз не хватило, там по-старинке. Офицеры с револьверами. Есть резерв, тысяча казаков, но у них шашки и фузеи. Если только за счёт трофеев их вооружим, иначе – мясо пушечное.
Со стены Феодосийской фортеции видны пограничные сооружения татар. В каждом из фортов, протянувшихся поперёк Ай-Манайского перешейка, не менее нескольких сот солдат. Меж фортами насыпь земляная, дозоры. Явно отряды летучие есть, чтобы прорыв наш ликвидировать.
С нашей стороны тоже насыпь и тоже форты. Только у татарвы пушки нарезные и винтовки за плечами, а у крымского православного казачества – фузеи. Артиллерия у нас большей частью ядерная. Не в смысле атомных фугасов, а что с дула чугунным ядром заряжается. Ах, дядя Артамон, тебя бы щас сюда с фузеей наперевес и вперёд на татар, старый козёл!
- Твои соображения по переходу границы?
- Предлагаю, государь, в лоб бить. С нашей стороны их миномёты достанут, ставим по десятку на каждый форт и гвоздим минут двадцать. Потом по насыпи. Рвём оборону границы меж третьим и четвёртым фортами, ежели с юга считать, заходим оставшимся в тыл. Пока подмогу из глубины вызовут, весь перешеек зачистим, - отчитался Косагов.
- Десант им за спину не думал пустить?
- Не дело это, Питер. Суда торговые, что нас сюда доставили, зело медленно разгружаются. Татарва пушки подтянет-развернёт, покрошат нас при высадке.
В лоб… Просто слишком. Ожидаемо. Оттого потери неизбежны… Начинаю волноваться, машинально постукивая тростью по камням. Эх, пару французских фрегатов бы в поддержку! Но Витя не даст, занят он шибко. Занятие у него есть – англичан бояться, днём и ночью. Да коль и согласился бы, не ждать же неделями подхода кораблей!
- А ночью? Скрытно?
- Десант в спину татарам не шибко выгоден. Форты круговую оборону имеют. Нам главнее их миномётами задавить.
Успокавиваю себя и, обнаружив сломанную о парапет трость, швыряю её в сторону басурман.
- Изменения к походу на Хан-Сарай появились?
- Нет, государь, пока всё по плану. Полтораста километров, четыре дня форсированного марша с заводными лошадьми. Это с учётом фуража, быстрее – кони падут.
Сомнительно. Четыре дня по сорок вёрст? Даже с запасными – это много для лошадей. Падёж начнётся раньше. Плохо считал Григорий. Или хочет жертвовать конями ради темпа.
- Ты полагаешь, татары будут ждать у самой Качи?
- Вряд ли. Начнутся предгорья Крымского хребта. Рельеф такой, что татарской конной лаве не развернуться. Я ожидаю нападения в промежутке от тридцати до восьмидесяти километров от границы. Ты бы слетал, государь, посмотрел.
- Полёт дирижабля всполошит их, ваше величество, - вмешивается подошедший комендант крепости Кефе, для чьих ушей наш военный совет не предназначен. – Местные, кто с нехристями торгует, говорят – и так там засуетились, отряды новые на границу шлют.
- Добро! Но с первыми выстрелами сразу туда отравлюсь. Армия без разведки – что слепой юродивый, - я перевожу дух и, издёрганный нервными мыслями, отдаю первый боевой приказ в своей первой кампании, где я не курсант и не рейнджер в скафе, а самодержец всероссейский. – Повелеваю открыть огонь завтра на рассвете, границу брать и на Бахчисарай наступать, во славу оружия русского. С нами Бог!
Давно так не молился, как в ту службу вечернюю. Господи Иисусе, не оставь меня своей милостию! Не для себя радею, а за весь народ Руси, веками поругание имевший от басурман окаянных! Ниспошли силу мечу русскому. Прими души тех, кто в бою праведном за веру православную живот отдаст. Прости грех за врагов убиенных, тварей господних, бо не ведают они света божьего истинного и несут зло нам по неведению…
Став с колен через час, я выхожу из церкви в приподнятом расположении духа. Господь меня поддержит! Не то что брат мой названный Виктор, готовый жертвовать исторической родиной предков отца ради непонятных обид и амбиций.
По поводу религии я никогда не находил общего языка с Президентом. Его непонятные идеи про Единого Бога, абстрактного непостижимого творца всего сущего, воплощённые на этой планете скрытыми громкоговорителями и проекторами в церковных стенах, никогда не вытеснят образ Христа-Спасителя, духовную опору мою, символ надежды и ориентир в жизни.
Порой мне приёмный отец вообще безбожником предстаёт. Говорит: «Бог для плохих людей, чтоб боялись и зла не творили. Хорошие и так во благо живут».
Да и как поверить в Единого, коли приверженцы его устроили спектакль на весь мир, обрядив заурядного бойца-десантника в одежды «Святого Пророка Клинтона». Имя выбрали глумливое, в честь беспутного президента-прелюбодея со старой Земли. Не весь народ на басни купился. Пришлось миссионерам «пророка» того на небо «возносить».
Непознаваемый творец – чем он отличен от Господа Бога нашего, чьи пути неисповедимы? Его зубоскалы из Миссии придумали, а нашему Господу мы веками молимся. На том Русь стояла и стоять будет.
На поддержку Всевышнего мне много раз уповать предстоит. Уже через час я в этой мысли укрепился. Малиновский мне депешу переслал, что в Кремль по телеграфу пришла, ультиматум имперский: Австрия намерилась Крым занять, император мне предписывает домой возвращаться.
Нервно бегу к своей опочивальне в крепости и по пути выношу незамеченную ранее дверь. От же урод великодержавный! Мной командует как смердом! Имел бы войско, готовое Перекоп брать, уже бы двинулись.
Вызываю Малиновского. Любопытно же, что наше Министерство иностранных дел, на месте посольского приказа образованное, австриякам отписало? Ответ меня убил… Наши гении от дипломатии изволили сообщить врагам, что де государь в походе и австрийскую цидульку получит, как в Москву вернётся.
Трачу тридцать секунд на смещение Головнина с министерского поста с лишением звания действительного статского советника. Немного подумав, взваливаю сию ношу на Малиновского. Не кряхти! Пригодится опыт, когда Польшу начнёшь осваивать.
Над Феодосией поднимается звёздная ночь. Не верно говорить – опустилась. Днём мы видим атмосферу и единственное светило, каких-то сто пятьдесят миллионов километров. Ночью звёзды видны, до них десятки и сотни парсек. Размеры, кои разум человечий и представить не может. Всё, что для меня важно, решится на ста пятидесяти километрах. О миллионах после озаботимся.
С трудом прикорнув на часок, я прыгаю на коня и еду вдоль границы. Заря лишь наметилась, но уже миномётные расчёты на местах, колонны к удару построены, орудия развёрнуты. Молодец, Георгий. С досадой отметив, что самый несобранный в армии – её предводитель, я мчусь к дирижаблю, потом вспоминю про скаф и возвращаюсь к фортеции. Когда «Воронеж» неторопливо поднимается в небо, миномёты уже начинают перемолачивать в фарш татарское воинство. С той стороны нестройно забухали пушки, но при стрельбе навесом, да без поправки, много вреда не нанесут.
Пока татарские артиллеристы умирают в фортах, я наблюдаю два конных отряда, не менее чем по три тысячи каждый, километрах в двух от границы. Явно прорыва ждут. Скинул местонахождение артиллеристам. Одиночные пристрелочные разрывы не пугают татар, лишь кинулись в сторону отдельные лошади. Но когда по пятьдесят осколочных снарядов падает прямо в гущу каждой басурманской кучи, там начинается смятение. Они носятся, сталкиваются, спотыкались о павших, топчут спешившихся… Степь подо мной заволокло пылью и дымом.
Увидев, что конница, пусть и не уничтоженная, больше не управляема, приказываю штурмовать земляной вал и два форта. Миномёты, поливавшие центр, умолкают. Казацкий полк совершает отважный бросок по нейтральной полосе. Люди падают в ловушки, грудью на железные пики, сверху жидко стреляют уцелевшие татары.
Казачья волна с лестницами достигает стен. Схватка кипит уж за зубцами форта, южный захвачен, а северный стоит! Плещется ханское знамя, а подножие стены устлано трупами…
Командую отставить атаку на четвёртый. По нему теперь бьют миномёты с двух сторон – от русской границы и от третьего форта. Минут через сорок кончено, в свободную от басурман брешь рвётся Преображеская конница, разворачиваясь на западной стороне укреплённой линии. А я жду, не вернутся ли ханские верховые, разогнанные нашими пушкарями.
Не вернулись. Унеслись на запад. Нет у татар прежнего духа! А когда потрёпанные конники вольются в главное войско, то расскажут, как их на кордоне били, и моральный настрой татарвы ещё хуже станет.
Зачистку фортов закончили до полудня силами одной дивизии, но боевой настрой у наших у всех взлетел до высот. Прикинули потери, до пятисот невозвратных и два раза по столько раненых. Зато теперь все при винтовках, добавились трофейные пушки, боеприпасы и множество конского мяса. Небольшой пограничный гарнизон у Феодосии, наша тыловая опора, теперь с нарезным оружием: винтовками и пушками.
За вторую половину дня армия делает бросок в сторону Бахчисарая и становится на ночь. «Воронеж» описывает петлю западнее, и я убеждаюсь: в пределах суточного перехода конницы серьёзных сил у врага нет и до утра беспокоиться не о чем.
Меня же волнует другое. Озадачиваю Трофима Поликарповича новой просьбой, чтобы суда купеческие в Днепр вошли, а купцы разузнали, не видны ли там войска австрийские, на Крым путь держащие. В Полтаву телеграмма ушла, Самойловича предупредить, дабы скорей Киев укрепил и к приходу имперцев готовился.
На рассвете к войску поспевает конвой с водой питьевой. Вода – вообще в Крыму больное место, сюда бы днепровскую по каналу заести. Колодцев мало, да и в них татары могли пакость кинуть, дабы русских уморить.
Пока армия проводит утренние ритуалы да на молебен строится, снова лечу на запад. И обмираю, бесчисленное воинство увидавши. Кричу Косагову оборону занять, а пилоту велю над татарами кружиться.
Только бы басурмане к кордону не рванули, в обход. Там их точно сдержать нечем!
Когда обозы подтянулись ханские, тактический комп выдал оценку от ста десяти до ста двадцати тысяч! Или трое нехристей на русского.
Дивно, но Косагов не показывает волнения. Только вспоминает любимую фразу своего учителя фон Бокена: много врагов есть проблема – их долго гонять, хороший враг есть в одном месте, ему сразу капут.
Теоретически, в обороне грамотно расставленные войска уравновешивают втрое большую численность врага, тогда всё решает огневое превосходство, оно на нашей стороне. У Григория не менее трёх часов, чтобы организовать правильное построение. Справится, шельмец, пожалую титул ему и генеральское звание. Вот боярские недоноски вскинутся, когда худородный станет «светлостью» и «превосходительством»!
Вернулся к войску. Гришка решил не вкапываться, где стояли ночью, а сместился на пару километров южнее, на холм пологий высотой метров шестьдесят.
Я его находку оценил. С одной стороны каменистая россыпь, там только пешие подберутся меж камнями, их миномётом прижечь безделица. Остальных он повёл полукругом. Два незамкнутых кольца пехоты, за ними вперемешку стрелки с пулемётчиками, затем миномёты, снова пехота. Два полка в седле оставил, как подвижный отряд. Артиллерия ближе к вершине, на которой командный пункт. К востоку пылит огромное облако: тридцать тысяч коней Григорий отправил за старый кордон. В его кучном построении драгунские кони только б мешали. Я посетовал, что возврат лошадей нас задержит, но потом рукой махнул. Надо эту баталию пережить, там видно будет.
До ночи мы видим только разъезды. Ясно, с ходу и сразу басурмане в бой не хотят. Дают отдых коням и людям. Главное началось на рассвете.
Когда татарская лава из-за горизонта вылезла, казалось, и в «Воронеже» чую, как земля дрожит. Попрут как прежде, с разбегу и в атаку? Нет, остановились. Вперёд басурманский начальник выехал, гришкины построения осмотрел и что-то проорал. Потом взгляд горе поднял, на дирижабль таращится.
Я плавно нажимаю на спуск. Ручным бластером много не навоюешь. Но гибель командующего в начале битвы – половина успеха.
Так свербит достать десантный бластер и прижечь нехристей как англичан на Темзе, но… Где-то бряцают оружием проклятые имперцы, а у меня ни одного союзника. Вся иностранная помощь – шестьдесят пушек от Карлоса из польских запасов.
Отложив в сторону тяжёлое оружие с ограниченным боезапасом на самый крайний случай, вижу, что гибель главтатарина не остановила выполнение его команды. Конская река разбилась на два рукава, они как хищные лапы с когтями протягиваются к русской армии. В середине выкатываются орудия.
Что же мне сие напоминает? Точно… Сорок восемь пушек, четыре дивизиона по три батареи, стандартный полк английской лёгкой артиллерии. Только пушкари в халатах и с кривыми саблями.
Татарские лапы охватыват наших. Средь них поднимаются гейзеры земли и камней. Слышен частый пулемётный перестук.
А пушкари складывают позади батарей ящики со снарядами. В оптику заметно, их офицер машет саблей в сторону дирижабля, пробуют затащить орудие на камень, чтоб возвышение ствола позволило пальнуть вверх, другие целят в драгун…
Мой ход. Регулятор карманного бластера выставляется на нижнюю точку. Отметив боеприпасы как цель, даю команду тактическому компьютеру скафа. Высунутая за борт гондолы правая рука начинает жить отдельной жизнью. После первых же разрывов землю внизу затягивает смесью дыма и песка, но комп помнит расположение ящиков и не промахивается. Импульс в каждую стопку, детонация, следующий импульс. Не думаю, что кто-либо из артиллеристов выжил, осколки дырявят всё мягче железа в радиусе нескольких десятков метров. А если кто ещё захочет пострелять – тщетно, снаряды взорваны.
С сожалением убираю оружие с опустевшей батарейкой. У наших позиций чаша весов вот-вот склонится в сторону врага… Пушки, пулемёты, миномёты и винтовки лупят не переставая, но похоже, поток горячего металла не в силах сдержать конников. Всё равно, что бросать камушки в набегающий прибой…
Хватаю тяжёлый бластер, плюнув на экономию. И откладываю его. Невозможно стрелять, не задев своих. Минутное моё колебание стоило жизни сотням человек! Татары врубаются в первые ряды, там свалка, резня…
Григорий спасает ситуацию самым жестоким образом. Вторая линия открывает огонь. Пули не разбирают, где свои, где чужие. И снаряды рвутся там, где ещё мелькают русские мундиры!
Похоже, татары дрогнули именно от этого. У них самих решимости меньше. Выскочили из-под обстрела и принялись носиться вдоль наших рядов, бегло и неприцельно стреляя на скаку.
Больше на пролом не суются. Среди них рвутся миномётные заряды, бухают артиллерийские фугасы, свистят винтовочные пули. Пулемёты захлёбываются злым огнём. Пространство перед нашими позициями постепенно заваливается лошадиными и человечьими телами. Спешившиеся пытаются ускользнуть из битвы, но, похоже, большая их часть гибнет под копытами, сбегают лишь конные.
Когда татарское воинство окончательно развернулось и покатило на запад, по моим прикидкам не менее трети его даже не вступило в огневой контакт.
- Григорий, не преследовать! Береги людей. Выпусти резерв, чтобы окружить и отрезать пеших.
Через комм слышу, как тот вздохнул. Ограничиться пешими? Понятно, при избиении убегающего врага свои потери раз в двадцать меньше.
Я спускаюсь на землю среди остывающего поля боя. Если честно, от врага большего ожидал, впервые узрев татарскую лавину. Истребление их передовых полков и позорная ретирада остальных оказались приятной, но неожиданной новостью.
От татарских пуль и от своих у нас полегло до пяти тысяч. Легко- и тяжелораненых раза в три больше. Сорок восемь трофейных пушек взято без единого снаряда, несколько сот коней, четыре дюжины здоровых пленных и много сотен раненых татар. С их стороны, надеюсь, потери превысили тысяч двадцать. Не думаю, что уцелевшие девяносто станут грудью на последнем рубеже. Даже в самую тупую голову зайдёт простая мысль, что русские гяуры, дважды размолотившие их войско, сделают это и в третий раз. Но повезёт ли остаться в живых?
Против намерения, на месте бойни задерживаемся на трое суток. Хороним погибших, собираем оружие, ловим коней, штопаем раненых. Пленные татары тем временем насыпают огромный курган из своих убитых и пытаются закидать его землёй. По их вере, погибший на войне с неверными сразу получает в раю блаженство без меры, только похоронить надо в тот же день. Как закопать двадцать тысяч тел или их кусков в твёрдой каменистой почве без шанцевого инструмента, по четыреста татар на каждого из похоронной команды? Они и не пытались, присыпав кучу как могли. К нашему уходу над полем боя поднялся невыносимый смрад, в который свою лепту внесли лошадиные трупы. Новыми хозяевами на месте сечи остались огромные вороньи стаи.
Бахчисарайский дворец крымского хана, он же Хан-Сарай, по внешнему виду отнюдь не напоминает ни дворец, ни крепость, ни даже сарай. По крайней мере, в моём представлении. Скопище одно-двухэтажных белых строений, над их крышами торчат стрелы минаретов, пара-тройка мечетей и всё. Знаю, в старом мире дворец-сад перестраивался полностью, в нём появился знаменитый источник.
Фонтан любви, фонтан живой!
Принёс я в дар тебе две розы.
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слёзы.
В день, когда я рассматриваю сарай через оптику жука-разведчика, внутри нет Бахчисарайского фонтана, да и Пушкин ещё не изволил родиться. Относительно элегантный, по местным меркам, дворец соседствовует с несколькими приличными домами, от них в стороны разбегются узенькие кривые норы, наивно именуемые улицами. Нагромождения халуп образуют районы бедноты, кажется, Кырк-Ер и Эски-Юрт, попробуй выговори басурманские названия.
Улочки и дома плотно заполняют мужчинки при халатах, бородах и кривых саблях. Нарезного оружия не видно. Стало быть, гуляет оно с беглецами после прошлой нашей сшибки. Девяносто тысяч партизан, будущая беда крымского губернатора!
Косагов плотно окружил город. Снарядов маловато, и подвезти их сюда, вглубь полуострова, быстро не выйдет. Армия хана разбита, поэтому приберегу людей и боеприпасы.
Бронированные кулаки скафа разносят наскоро сложенную баррикаду, мушкетные шарики тонут в киселе силового поля. Расшвыряв защитников в стороны, я неспешно шествую к палатам. Путь отмечен сломанными воротами и дверями, а также ушибленными телами обитателей.
В центральном зале, примерно как в тронном Кремля, расселся хан на бесчисленных подушках. Вокруг стоят, сидят и суетятся разные татарские личности, враз остолбеневшие от моего непрошенного вторжения. Не обращая внимания на придворную шелуху, шествую к начальственному туловищу.
- Здравствуй, Селим. Ты постарел.
Много лет назад сюда вломился мой приёмный отец. Так что лишь укрепляю традицию. В скафе с закрытым шлемом мы неразличимы, да и компьютерный синтезатор татарской речи звучит одинаково.
- Ну, вот и конец, хан.
Он моргает слезящимися глазами.
- Чего же ты хочешь, дьявол?
- Крым. Весь. Собственно, его я уже и так получил. Осталось решить судьбу Гиреев и иных мусульман.
Селим резво вскакивает, несмотря на возраст, и пытается сказать что-то гневно-величественное. Но взгляд упирается в ствол бластера. Дед явно в курсе, что сие за штука.
- Сядь и не мельтеши. Не то ногу отстрелю.
Старик валится на подушки.
- Не сложно вырезать население полуострова подчистую и заселить русскими. Без вас мне забот меньше. Можно продать в рабство в Персию и Аравию. Хлопотно, но денежно.
- Забирай сокровища дворца, детей и внуков моих пощади!
Понятно. Разновозрастные недомерки вокруг – наследники.
- Ты никак не хочешь понять. Сокровища дворца и так мои. Предложи что-нибудь, дабы у меня резон был хотя бы сотню из вас не убивать.
Хан взглядом мечется по лицам сыновей и не находит у них подсказки. Младший, отрок лет тринадцати-четырнадцати, быть может – внук, а не сын, что-то быстро шепчет, вперевшись в меня ненавидящими чёрными глазами. Проклинает? А как наши подростки смотрели на татарских всадников, уводящих в рабство их родителей, не знаешь, уродец?
- Если разумных предложений нет, начинаем.
Подхватываю солдата, минуту назад стоявшего у двери, пока мой пинок по створке не вышиб из него дух. Правильнее, конечно, подстрелить одного из мелких… Но я слишком уж чистоплюй.
Обезглавленное тело замирает у ног хана. Вряд ли он сожалеет о нукере, но вид у усопшего неаппетитный. И красноречиво показывает, как будет выглядеть самый дерзосный отпрыск, если я нажму на спуск бластера, прижатого к его курчавой башке.
Как ни веруют они, что погибшие в газавате с гяурами (а сейчас апофеоз газавата) непременно попадают в рай, жить все хотят. Очень. И готовы пожертвовать всем, кроме самой жизни.
- Селим! Объявляешь капитуляцию. Заявляешь, что с восторгом приходишь под крило русского царя. Все принимают православие. Остатки армии передаёшь в моё подчинение. Отрекаешься от трона. В Крыму правит отныне российский губернатор.
Его смущает главное условие.
- Креститься? Невозможно…
Ещё как возможно!
Президент двести раз предупреждал, что с мусульманами нужно весьма аккуратно. Что предавший Аллаха и принявший другую веру считается проклятым. Что ни один мусульманин, крещёный насильно, верен не будет.
Президент прав.
Но у меня нет времени на манёвры.
Вечером того же дня, когда обалдевшие юнцы рода Гиреев выходят из храма Свято-Успенского монастыря, непривычно трогая нательные крестики, приказываю Косагову арестовать их семью, включая старого хана. Пусть будут заложниками, пока в Крыму не улягутся волнения.
Двое суток стоим в Бахчисарае, хозяйничаем во дворце, изымая всё мало-мальски ценное. В денежном отношении поход окупился с запасом. В кои-то веки позволительно расслабиться в обществе умелых чернявых красоток…
…А потом Господь карает меня за прелюбодеяния, поклонение Бахусу и чревоугодие. Приходит донос от купцов, что австрийцы накапливают силы в сотне километров выше устья Днепра для переправки на левый берег. Империя наносит удар!
Раскинув тысяч пять по городам и весям на укрепление царской власти, Григорий ведёт армию к Перекопскому валу. Я прыгаю в верный цепеллин, он берёт курс на север.
Какую-то неделю назад меня в трепет вогнала татарская конная лава. Австрийцев не меньше! Почему они решили Днепр форсировать, а не высаживаться десантом позади Ор-Капы, не ведаю. Не ждали после боёв за Крым, что у меня останется боеспособная армия плюс неверные татарские подданные, глядящие косо и норовящие в спину нож ткнуть. Одно радует, австрияки татарам точто также не любы.
Судорожно кусая пальцы и губы, считаю время. Вижу, до наведения моста наплавного им дня три осталось, плюс суточный марш к Перекопу. Купеческая посылка – транспорт со снарядами, минами и патронами – придёт не раньше. Хорошо хоть пропускная способность моста невелика, долго переходить будут. Самойлович, пёс шелудивый, крест целовал и клялся, что не допустит иноземцев на левый берег. Увижу – задавлю шельму!
Дирижабль висит, лениво вращая винтами, а я примериваюсь, как ловчее из бластера пальнуть, чтоб центральная часть моста вместе с австрийцами уплыла в Чёрное море. И не решаюсь. Пусть я в праве своём, они вторглись на землю русскую, но до сего часа была мышиная возня. Не хочу проливать первую кровь раньше времени.
И тут Господь мне очередной знак дал. Аж слезу прошибло. Боялся, после победы над татарами скажет он – с христианами сам разбирайся. Ан нет, помогает Спаситель.
Над австрийским войском летит дирижабль. Небольшой, стремительный и дальнобойный, на глаз – тонн пять полезной нагрузки. На баллоне императорские кресты и знак какой-то торговой кампании. Под гондолой груз на длинном подвесе.
Я бегом кидаюсь к рации, переговорной горошинки у пилота мой комм не видит.
- Хальт! Почему вторглись на Русь без разрешения? Сейчас открою огонь!
Судя по блеянью, австрийский пилот лишь сейчас увидел русский аппарат, пугается и несёт чушь про коммерческий рейс, торговое задание, отсутствие оружия на борту и прочее. Послушав засранца секунд тридцать, предлагаю ему полюбоваться на свой груз.
Хреново, если там снаряды или взрывчатка. Коли груз детонирует, летуну хана. Нет, подкинув такую возможность, Господь не подведёт в мелочи.
Под австрийцем рвануло попадание, обломки подвеса сыпятся на головы императорским воякам. Оставшись без груза, облегчённый дирижабль уносится вверх. Мы – за ним.
- Убедился? Следующий выстрел в гондолу.
- Нихт! Нихт шизн! Не надо, мы – мирные извозчики.
- Гут. Следовать на юг в Крым до выяснения обстоятельств. По рации отвечать только на мои вызовы. Иначе – стреляю на поражение.
- Яволь, - понуро соглашается лётчик и разворачивает баллон к Перекопу.
Как только Днепр исчезает из виду, я, насколько это возможно, приказываю сблизился с конвоируемым. Мой второй пилот испуганно верещит, когда подхватываю его на руки и вываливаюсь за борт гондолы. В австрийском цепеллине укладываю пилотов рылом в пол и передаю управление нашему парню. Через десять часов оба борта пришвартовываются к причальным мачтам в Воронеже, откуда я и начал полёты на дирижабле.
- Принимай посудину в целости, Трофим, у меня своя есть!
Солоницин с вниманием осматривает трофей.
- Поздравляю, государь. Даже орла дуглавного на бок нанести успели.
Я гляжу вверх и выдаю морской загиб.
- Выручай, купец. Орёл хоть и с двумя клювами, но имперский. Найди, друг, людей бесстрашных, что австрийскую мерзость замажут и наш герб поставят. А позади гондолы пусть флаг российский полощет.
Воронежец смеётся в усы.
- Для вас, государь, убравшего вековечное татарское зло, мы всегда, только кликни.
- Кликну, у меня не завянет. А пяток просьб уже сейчас есть.
Трофим чует близость денежной дойки и приуныл.
- Не жмись, золото у меня ханское имеется. Волнуют другие проблемы, первостатейные. Гостя угостишь обедом, или будем стоять, на «Крым» таращиться? Что непонятного – я в крымской компании его отбил, пусть так и зовётся.
Ни на минуту не забывая о приближении армии Леопольда, в присутствии Трофима Поликарповича смог на хозяйственные проблемы взор направить.
- Полуостров мало взять, его удержать и освоить надо. От австрийцев отобьюсь, хотя пока не знаю как. Татар крещёных по Руси расселять предстоит. Возьми тысяч сто-двести на строительство города на Волге.
- Волгограда, - гудит купец.
- Быть по сему. Нарекается Волгоградом. Татар возьмёшь? Только учти, басурмане они, глаз-надзор да нагайка потребны.
- Ведомо.
- Губернским центром пока Феодосия останется. Теперь она не на границе с супостатом. Надо, чтобы порт развивался. Земля в Крыму богатая, виноград, персики растут, что в глубине Руси из-за холодов не вызревают.
- Сухо там, воды мало.
- Тут ты прав. Канал надлежит рыть от Днепра. Вот и применение шкодным татарским рукам.
- Обо всём, государь, думать успеваешь.
- Да не царское это дело. Поручить некому. Нужен мне, Трофим, министр экономики и торговли. Пойдёшь министром? Действительного статского советника получишь, дом в Москве. Ну?
- Не гневайся, государь, не моё это.
Я давно бросил есть и скачками ношусь по просторной обеденной палате.
- Все мы так. Умных идей – тьма. А как предложу – давай, дерзай, проводи в жизнь – шмыг под лаву. Купец! Тебе месяц сроку – ищи человека верного. Смотри, не найдёшь – осерчаю. Человек тот должен мыслить, куда казённые деньги вкладывать, где льготы дать, где придержать, где купцов вперёд пустить, а когда и государственную монополию оставить. Кстати, Трофим, нефть у нас привозная?
- Да, государь.
- В Поволжье выйдем каналом, я тебе покажу, там наши запасы есть. А как приберём Каспий к рукам, так и продавать нефть будем. Ладно, последняя просьба. Для «Крыма» лётчики нужны.
- Зачем тогда «Воронеж» оставил, государь? Без пилотов он на приколе.
- Ведаю. Де Брюэля, премьера французского, помочь просил. Но они только дней через десять прибудут. Вы уж перебейтесь.
Среди ночи я поднимаю Самойловича и трясу его оплывшее мясо так, что голова с оселёдцем болтается как на болванчике.
- И где твои казаки запорожские, пёс смердячий?! Герои по куреням сидеть да горилку жрать, воеводы комнатные, ёпть! Что?! Молчать! Отправлю за Урал, в сибирскую украйну!...
Отпущенный гетман никак не попадает ногами в сапоги. По дому шмыгает перепуганная дворня, никто не чает влететь под государеву руку во гневе.
К утру под гондолой показалась Сечь. Хмурый с опохмелу и укачанный на воздушных ямах казачий глава едва сдерживает блёвные позывы. Я всё больше думаю о Мазепе. Сейчас лучше Самойлович – туповатый, но верный. Закончу войну и хитрому предателю место найду.
Объявление кампании начинается на казачьем сходе, а попросту – анархистском сборище. Партизанское воинство раздражает безмерно, но и без него обойтись не могу. Наконец, меня прорвало. Подключив звуковой усилитель, кричу на них, что армия татар на елду натянула, а запорожцы бздят от вида австрийцев, пока те сами не придут в Сечь и не заставят трусов молиться по римскому образцу. Много чего говорю, что-то и вспомнить будет совестно. Угрожаю, что их самих в порошок сотру, коли за веру православную в бой не пойдут, обещаю льготы пожизненно, пусть только австрийцев отбросят! В итоге горло сорвал, а к вечеру струги и чайки плывут вниз по Днепру.
Запорожцы задерживают форсирование Днепра на двое суток, отправляя под строящийся мост лодки с горящим хворостом. Потом австрияки навострились бить их пушками с другого берега, и партизаны ретировались. Зато Перекоп успел получить боеприпасы.
«Буэнос диос, Карлос. Слышал, что наш общий родственник вытворяет?»
«Наслышан. Попросить, чтобы армию отозвал? Не послушает. У нас отношения… не очень. Считает, что я предан французам, а не Габсбургам».
«Брат, король должен быть предан интересам своей страны. Я года не правлю, а это прочно усвоил».
«Не спорю. Но потом ты поймёшь, что интересы одной страны могут сочетаться с целями другой. Или весьма расходиться. В Европе нет гегемона, кузен. Даже Франция без Президента ослабла. Нам надо держаться стаями. Леопольд меня в свою не зовёт, и я в его объятия не рвусь».
«То есть ты не будешь огорчён, когда я намну нашим родственникам бока?»
«Ничуть. Если они лезут на твою территорию – бей, не стесняйся. Ты же не поступишь с Леопольдом как с Вильгельмом?»
«Надеюсь, до этого не дойдёт. Короче, брат, когда мои войска начнут штурмовать Вену, возьму тебя в посредники на переговоры о сдаче».
«Не переусердствуй, кузен. Адиос».
Прикрыв внешнеполитическую задницу, я в очередной раз осматриваю имперские колонны. Замечательно маршируют, только их слишком много. Даже для старины фон Бокена, ветерана первых войн Миссии, любившего собрать врагов вместе и не бегать за ними по Европе. Ничего, есть и для вас сюрприз. Только зайдите дальше в степь.
Сухая она ныне. Стебли ломкие, выгоревшие. Солнце шпарит, жаркое даже для Крыма, на небе ни облачка.
На старой Земле князь Голицин, любовничек царевны Софьи, не смог к Перекопу подойти и его штурмом взять, так как татары загодя степь подожгли. У нас немного иначе складывается. На татарском оборонительном валу русские, в степи европейцы. И нет среди имперской военщины комиссаров в пыльных шлемах, что маузерами заставят бойцов обойти укрепления через сивашское болото.
Степь полыхнула ночью в тысяче мест, всюду, где упала сверху горящая ветошь. Я не татарин и не могу позволить жалости к захватчику. Земля загорается не перед носом, а под ногами и вокруг. Когда австрийские вояки соображают, что степь пылает со всех сторон, спасительный берег Днепра уже отрезан для большинства из них.
Не знаю, сколько сгорело и задохнулось в дыму. Пехота – в большинстве своём. Артиллерию бросили, обезумевшие кони переворачивали упряжки, ломали ноги и погибали в пожаре. Конные, услав телами полосу огня, вырвались вперёд…
Я стою у одной из центральных башен вала Ор-Капы, подняв щиток шлема. Ветер дует в нашу сторону, донося запахи палёной травы и горелого мяса. В свете нарождающегося дня виднеется облако пожарища, в нём иногда сверкают зарницы и бухают взрывы – то рвутся снарядные ящики. Клубы дыма почти достигают рва, когда из мути вылетают первые кони с закопчёнными седоками.
Выхватываю винтовку у татарского солдата и поручаю управление тактическому компу. Выстрел – труп, выстрел – труп, так пять раз, сменил магазин, выстрел – труп… Оканчиваются изъятые у татарина патроны, а комп доверительно сообщает о ста сорока поражённых целях.
Дым становится реже. Открывшаяся справа и слева картина ужасна. Когда видимость достигает хотя бы двух сотен шагов, Косагов отправляет кавалерию на зачистку.
Скачу впереди. Какой страшный подарок мне на семнадцатилетие! Наверно, часть войска спаслась, пока наши не сожгли наведённый мост. Сколько-то попадёт в плен, одуревшие, отравленные и едва живые, преимущественно из тех, кого лошадь вынесла в бок, а не под огонь с вала. В дыму и под плотным винтовочно-пулемётным огнём сгинула невообразимая масса народа… Ради чего?
Двое суток собираем трофеи. Теперь винтовок всех образцов мне хватит на двухсоттысячную армию. Пулемётов вдосталь. Но сразило другое, что с цепеллина не довелось разглядеть. Сорок восемь полевых орудий калибра семьдесят пять миллиметров, made in France – маркировка на экспорт, и девяносто шесть миномётов. Четыре ствола – батарея, три батареи – дивизион, четыре дивизиона – полк, сорок восемь единиц. Ударная бригада имела автоматы. Имперцы до зубов вооружились техникой, которую договорено не продавать странам, не дружественным Миссии. Твою мать, нет ли танков или БТР у них в запасе? Страшно представить, что без финта с поджогом степи австрийцы просто бы расколошматили нас километров с шести, за пределами дальности наших убогих двухдюймовок, а прорваться к пушкам не позволили бы, прикрывшись пулемётами и миномётами!
Наградил нескольких татарских сотников. Обалдели басурмане. Почитай неделю как русские подданные, четыре дня крещёные и награду из рук царя принимают. Крутой поворот судьбы, не правда ли?
Приказываю Григорию разделить армию. Преображенцам – домой, по пути пленных гнать. Полки, мобилизованные на кампанию, распустить. Отобрать гарнизоны для Крыма.
Потом живыми трофеями занимаюсь. Часть пленных сам допросил, но только австрийцев. Их мало и сплошь офицеры. Рядовые да младший командный состав из Валахии, Трансильвании, Мадьярии, Словакии, Богемии, Моравии и других поставщиков пушечного мяса, чьи языки я не знаю, а они не понимают по-немецки. Сопоставляю полученные сведения. Складываю крохи в картину, и меня пронзает страшная догадка. Чуть не падаю со стула, ору на офицеров, бью в ухо Косагову… Мчусь к дирижаблю, но, видать, уже поздно, поздно! Совсем поздно… Пока праздновал викторию и День ангела, назрела катастрофа, и её уже не предотвратить…
Австрийские колонны нагоняю к северу от Умани. Не много, тысяч пятьдесят пять или шестьдесят, но Киев от них защитить некому. В гондоле четыре десятка трофейных пулемётов, винтовки и патронные ящики, они лишь затянут агонию города, но ничего не решат.
Наказываю Трофиму гнать «Воронеж» к Перекопу, у того грузоподъёмность втрое больше. Купец скулит: лётчиков нема. Слышит в ответ – ставь австрияка пленного и казака с шашкой рядом, хоть сам штурвал крути, но чтоб через двое суток оружие с Перекопа было в Киеве! По разбитым русским просекам, в насмешку именуемым дорогами, мчится мой резерв – грузовики и БТРы, переполненные людьми, сидевшими на броне и поверх цистерн топливозаправщиков. Поспевает Полтавский полк, вооружённый абы чем. Две драгунские дивизии, налегке и без орудий двинулись вдоль Днепра на север, но им хоть бы к шапочному разбору успеть…
Самойлович, сукин кот, ставь в ружьё убогих и беременных, всех ставь на защиту Киева! Поглаживая самый последний ресурс – десантный бластер для боя в атмосфере и в открытом космосе, я делаю то, что весьма не хотелось.
«Брат, выручай. Пригрози войной Леопольду, чтоб отозвал войска от Киева. Обещаю дать две дивизии против Британии».
Не могу сказать, что совершенно не предполагал такого ответа, но услышанное пробивает навылет.
«Нацарствовался, Пьеро? Не вышло? Прости, ничем помочь не могу. И не буду обострять с европейцами, пока с Америкой вопрос открыт».
«Скажи прямо, потом будет висеть проблема Африки или, там, Индии, из-за которой никогда не придёшь на выручку?»
«Не знаю. Возможно».
«Последний вопрос. Ты лично санкционировал продажу Австрии трёхдюймовок, миномётов, автоматов и пулемётов?»
«Да. Деньги нужны всегда».
«Ничего, что на этих деньгах теперь русская кровь?»
«Не надо поэтических метафор, Пьеро. Есть деньги, есть бизнес и есть политика. Только сантиментов нет. Точнее, и они есть, но только в твоей голове».
Виктор отключился, не попрощавшись.
Больше не буду звать его братом.
Но и ссориться не буду. Потому что сейчас Виктор – это Франция, моя вторая Родина, её не предам, как и первую не предам… Что буду делать, если схлестнутся интересы двух стран, даже представить себе не могу.
Киев горит. Весь!
Не только западная часть, откуда навалились имперцы, но и центр, и южные пригороды. Переброшенные по воздуху два десятка тонн стрелкового оружия и боеприпасов несколько усилили гарнизон. Воздушная помощь увеличит потери нападавших, но не изменит обстановку в корне. Вернее было сдать город, подтянуть армию и отбить его целым. Ныне поздно жалеть!
Non! Jene regrette rien.
«Крым» повис аки облако над наплавным мостом через Днепр. Не в силах видеть, что происходит в западной части города, я остаюсь здесь как одинокая огневая точка, поставив себе задачу сберечь мост до прихода автоколонны. О том, что грузовик весит шесть тонн, а БТР без боеприпасов и десанта – двенадцать, даже не думаю. Царь скажет – пройдут, и плевать, на что рассчитывали мостостроители!
За рекой снова грохочут пушки. Явно нарезные, у защитников города дульнозарядные, у тех другой голос и они давно молчат. Или заряды кончились, или пушкари. Я устал дивиться: ещё прошлой ночью сделал вылазку в австрийский лагерь и переломал замки. Что, они успели новые затворы притащить или новую артиллерию подтянули? Отлучиться не могу, достаточно одного удачного залпа по переправе, и город окончательно лишается шансов. В разведывательных жуках аккумуляторы сдохли, их извёл на татар.
С тоской созерцаю колокольню Софийского Собора, возвышающуюся над зеленью и время от времени покрываемую клубами дыма. Западные посады пылают уже несколько часов, чему там осталось гореть?
Господи, прости меня грешного, велики долги мои, не уберёг храмы твои от поругания погаными еретиками! Дай мне крепости духа в сию годину лихую, не оставь раба божьего Петра в милости своей…
Всё хорошее когда-нибудь кончается. И плохое тоже. Господь услышал мои молитвы. На восточный берег, перебравшись через речные рукава, вылезают пятнистые зелёные коробки.
- Государь, марш преодолён без потерь и полом… - с избытку чувств я так тискаю Стеценку, что в нём хрустит. Потом залечу.
- Молодец! Выживешь в баталии и имперцев погонишь, быть тебе графом и генералом российским. Что вылупился? Разгружай БТРы и молись, чтоб ни один в Днепре не купался.
Перегрузка машин и подготовка к переправе занимает час. Бойцы обвязали бронемашины канатами. Два «Версаля» на правом берегу наматывают тросы на лебёдки, и два с левого берега стравливают длину. Верхний трос прицеплен к дирижаблю, он тянет вверх с усилием тонны четыре. Если и уроним БТР, то вытащим.
Я ношусь по берегу, сгрызая остатки ногтей. Ёпть, на переправку каждого броневика уходит больше получаса! Когда последний сполз с расхристанных брёвен, солнце давно минуло зенит…
Что Бог ни делает, то к лучшему. Пока замыкающий топливозаправщик пересекал Днепр, на левобережье показался авангард запорожской конницы. Казаки переводят коней под узцы, дабы на разбтом бервянном настиле ноги не переломали.
Когда обошли Киев с юга, во фланг австрийской армии, свечерело. Звуки боя с западной окраины города не стихают. Видать, командир их решился центр сегодня взять, дожать остатки защитников. Ничего, тьма на пользу русским, враги не узрят, до чего мало нас.
Короткий молебен, не слезая с брони и сёдел, и измученные маршем части двигаются в атаку. Не имея возможности наступать широким фронтом, мы со Стеценко решили рассечь имперский порядок ударом со стороны Белой Церкви и пройти вдоль горящих слобод к дороге на Львов. Грузовики остались под присмотром малого отряда.
Хорошо, что я не кончал академию. Там бы мне объяснили – наступать фронтом в четыреста метров десятью БТРами и двумя пикапами никак не престало, да без артподготовки и с измотанным личным составом. Но справа Киев горит, там русские умирают, последние из гарнизона! Выбора нет.
Сам еду на средней машине, пулемётчиков посадил на броню. Три батальона пехоты – цепями чуть сзади. За ними казаки, подчищать, защищать фланги и тыл, коли австрийцы придут в себя.
В этом бою не пришлось отсидеться в дирижабле. Палю немного, видя, как неуклонно к нулю стремится датчик заряда бластера. Зато мои приборы в сгущающихся сумерках и вспышках огней чётко выделяют цели и помогают точно держать направление.
Позже, прогоняя запись, я видел некую кашу вместо правильного боя. Орал Стеценке команды для других БТР, сам стрелял, ругался, часто от злости и бессилия, ежели не выходило. Хуже всего припекло, когда австрийцы опомнились и перенесли на нас огонь артиллерии. Удары от близких разрывов я чуял даже через скаф, который не мог полностью скрыть непрерывный грохот снаружи. Бортовую броню осколками не пробить, но пехоты моей полегла половина, и казакам зело перепало. Когда последний импульс расплавил последнюю пушку, мы потеряли один БТР, ему прямым попаданием разворотило ходовую, и пикап, с экипажем сгоревший.
До Львовского тракта не дошли – австрияки кончились. Я велел стать на короткую передышку, откинул щиток шлема, а сам через камеры жука, глядящего с гондолы «Крыма», попытался понять, что происходит у Киева.
Там непривычно спокойно. Тиха украинская ночь? Вряд ли, когда трещат остывающие глушители, всхрапывают кони и устало переругиваются бойцы. Одно точно – штурм города затих. Из горелых кварталов выметаются мелкие отряды и валят назад. Пока австрийцы в смятении, нужен новый удар.
Обхожу раненых. Кому смогла помочь аптечка скафа, их счастье. Растворы картриджа кончаются. Кто-то не доживёт до утра, кто-то продержится лишь до вечера. Выздоровевшие разнесут басни о государевой деснице чудодейственной…
- Стеценко!
- Да, государь?
- Через час двадцать выступаем к австрийскому лагерю. Из иностранцев пойдут добровольцы, остальные остаются с ранеными. Только БТР с десантом на броне и внутри да казаки конные.
Гляжу на хохла, понимает ли, что нельзя довольствоваться малой викторией? У врага в строю столько же людей, сколько у нас было перед Воронежем в этом походе. Нам осталось или отступать в Киев, руины обороняя, или бить вторично, пока у них замешательство и командиры не свели разные группы в нормальные части. Если не поймёт, не быть ему ни графом, ни генералом.
Он глядит в небо, на часы и молвит:
- Позволь слово сказать, государь. Предлагаю начать минут через сорок. Через два часа рассветёт. Ударим до заутрия, пока немцы не прочухались. Просьба есть, уважишь?
- Проси.
- Ободри, напутствуй, государь, войско. Чтобы поняли, на что идут и деля чего.
- Добре. Молодец!
Через час завелись БТРы. Не знаю, чем вдохновила их моя речь. Я забил на уроки, что давал мне Президент. Сказал просто, коль размолотим их стан, битве под Киевом конец. Соберутся враги с силами – нам не сдобровать. Потом снял шлем, попросил их, как русский человек и воин простой, а не царь, помазанник божий: защитим землю нашу и народ.
Проняло. Даже наёмники польские и немецкие в бой рвутся, надо отбирать, кому на австрийца идти…
…Слева багровеют зарницы догорающих киевских домов, а впереди мелькают мундиры врагов.
Я велю патронов и снарядов не жалеть – оставить только НЗ! Сейчас или мы их, или увязнем в десятикратно превосходящей массе.
Потом надвинулось дежа-вю. Как на Перекопе. Только не на валу стою, а на броне сижу. Идёт не баталия – казнь массовая. Австрийцы как и немцы – в строю страшная сила. А бегут в беспорядке баранами, беззащитным стадом. Когда в прицеле не осталось мишеней, достойных расхода снарядов и патронов, полторы тысячи казаков понеслись на разбегающиеся фигурки, едва различимые в дыму с моего места в свете разгорающегося утра. Судя потому, как поднимались и опускались казачьи шашки, прокатились они не зря.
В центре стоянки – шатры, флагшток со знаменем, палатки, часть из них горит или вообще разбросано.
Слезаю с железа около самой большой палатки. Перед входом бьётся в агонии молодая каурая кобыла. Осколок глубоко вошёл бедолаге в спину, задев, видать, лёгкое. Судорога свела ноги, жилы вздулись на выгнутой шее, хриплпый стон пузырится красной пеной на дрожащих бархатных губах. Кладу ладонь на тёплую точёную голову, всем естеством своим ощутив чудовищную муку, терзающую гордое породистое тело. Увидела меня, болезная, пряднула ушами. В чёрных, подёрнутых уже предсмертной мутью глазах, полохнула мольба о помощи.
За что, Господи?! Одно – человек, он хоть мечом иль винтовкой постотять за себя может, а ежели трус – так хоть схорониться. Но ты, тварь преданная и беззащитная, за чьи грехи на поле боя распластана? Как объяснить тебе, чего ради приволокли тебя в колючие степи малоросские на смерть мучительную?
Приказав добить лошадь, шагаю в шатёр. Посреди на походной койке, не сняв мундира с эполетами, лежит представительный мужчина лет сорока. Лицо белое, рука в перчатке прижата к полотенцу, пропитанному красным. Осколкам всё равно, убивать лошадей или генералов. Два офицера встают и отдают честь.
Длинное породистое лицо с выпуклой челюстью выдаваёт Габсбурга безо всякой рекомендации. Снимаю шлем и, нагнувшись над раненым, интересуюсь:
- Wer ist das?
- Его императорское высочество кронпринц Иоган Вильгельм, - чеканит адъютант.
- И какого хера тебя занесло подыхать сюда, остриян шайзе?
Несмотря на изрядную потерю крови, принц умудряется побелеть ещё больше. Гневаться изволит. Я вызваю в памяти образ горящего Киева, ногу поднимаю и с трудом подавляю желание наступить сапогом скафа на его пробитое брюхо. Не вижу себя со стороны, но габсбургские холуи попятились. Верно, доброта на мне писана крупными буквами.
- Легко не отделаешься. Стеценко!
- Здесь, государь!
- Двух скоморохов – к пленным. Сейчас урода подлечу, его туда же.
В габсбургское тельце течёт гель с нанороботами. Ёпть, таким количеством нанов, что пошли на спасение полумёртвого австрийского душегуба, я мог трёх русских вылечить. Гад порозовел на глазах. Потом в госпиталь сопровождать, чтоб достали осколки с утробы, и снова лечить аптечкой. Тьфу!
Вусмерть уставшие солдаты сгоняют в кучу тысячи австрияков и принимаются за рутину: сбор раненых и оружия, отлов лошадей, вперемешку с занятием мародёрством, мелким и привычным. Казацкие кони, загнанные в наступлении с форсированного марша, пали практически до последней. Я проведал оставшееся охранение грузовых машин, там, слава Богу, спокойно.
Киев не встретил нас хлебом-солью. Со вчерашнего вечера утекло достаточно времени, чтоб угасла радость от нежданного спасенья. Смешиваясь с дымом от обгорелых остовов домов, к небу поднимается многоголосый бабий вой. Киевляне осознали, во что обошлась им сия баталия. Из двенадцати тысяч гарнизонных частей, полтавского и казацкого полка в строю осталось человек четыреста, может – пятьсот. У завалов видны неубранные трупы тысяч партикулярных, не желавших сдать город немцам. Судя по одёже, бок о бок лежат знатные и простые, великороссы, хохлы, ляхи и даже иудеи. Лежит баба, взявшая на вилы австрийского гусара, а он в последнем рывке дотянулся железом до её шеи: и в смерти они держат оружие, во врага вонзённое, и отступить не могли…
Пришёл сюда как воин-освободитель? Не, я не горжусь. Я со стыда сгораю, допустивши, что вглубь Руси враг проник, и нечем сдержать его было, так что баба с вилами на баррикаде билась…
Собрал командиров выживших, наградил. Понятно, что смелые самые, борзо на врага кинувшись, первыми полегли и меня не слышат. Да будет смерть славная во искупление грехов пред Господом представши!
Пленных, кроме офицеров знатных, губернатору сдал. Пусть супостаты, город рушившие, теперь заново его строят.
Потом выдергиваю Стеценку, устроившего вывоз подбитого БТР с поля битвы, беру шашку у казака и рявкаю:
- На колени!
Он сбледнул лицом, бухнулся долу.
- За что, государь? – жалобно так мычит, за что голову с плеч рубить – не понимает.
- За марш из Москвы и мужество в бою жалую титулом графским, твоё сиятельство, - тут и шлёпаю шашкой по плечу, возвращаю её казаку. А пока Стеценко не очухался, поднимаю хохла и трижды по-православному лобзаю.
- Ты – первый русский граф. Указ об установлении в царстве сего титула и жаловании его тебе в Москве подпишу. Там и землицу подыщем. Пока даже ритуала не придумали, потому не кручинься, что я так, по-простому, среди трупов австрийских…
Иван падает на коленки, начинает мне руки слюнявить.
- Встать! Мне солдаты нужны, граф, а не лобзатели десницы. Командуй. Высокий титул – большой спрос.
Следующий собеседник мне рук не целовал, что не дивно, ибо был он на Пиренеях, в солнечном Мадриде, а не средь поля брани, где солдатские потроха перемешаны с лошадиными кишками, а ноги спотыкаются об оторванные головы.
«Привет брат!»
«О, кузен приготовился к штурму Вены и тебе нужен парламентёр?»
«Не сейчас. Пока что я разбил вторую австрийскую армию за неделю. Сижу тут, трофейные жёлтые знамёна рассматриваю и думу думаю, что мне с нашим родственничком сделать».
«Которым?»
«Его траханое императорское высочество кронпринц Иоган Вильгельм».
«Изумительно. Ты захватил в плен третье лицо в империи! Зная твой скверный характер, боюсь вообразить, какие возможности сам видишь».
«Для начала пришлось лечить борова, он чревом осколки поймал. Теперь можно вывести на площадь перед Софийским собором и торжественно повесить».
«Петер, опомнись. Он – кронпринц!»
«Прости, не подумал. Каюсь. Тогда торжественно и почётно, с полным уважением титула и под барабанный бой… расстрелять нахрен».
«О, это утончённый русский юмор. А серьёзно?»
«Специально для таких случаев у меня бригада заведёна. Там Хованский с сыном, дюжина бояр и дворян помельче. Строят железную дорогу Москва-Воронеж. Кронпринцу не унизительно в компании благородных кайлом помахать. Карлос, я свои варианты назвал, других не вижу. Может, Габсбургский дом предложит что-то более извращённое?»
«Я поговорю с ними».
«Грасиас, твоё величество. Адиос».
«Адиос, Петер».
…Шесть БТР едут к Белой Церкви. По пути попадаются небольшие отряды, разрозненные кучки и одиночные солдаты воинства, обломавшегося у Киева. Хоть собранных остатков боеприпасов мало до смешного, австрийцы непременно получают очередь в спину, а одиночек просто давим. Я хочу донести до незваных альпийских туристов простую истину, что отступление вглубь занятой ими территории не есть гарантия от пули в затылок или от удара покрышкой по хребтине.
Сравнительно проходимая по русским меркам дорога приводит нас к австрийскому штабу. Часовые берут под козырёк. Вестимо, дуралеев смутила схожесть символики – у имперцев тоже двуглавый орёл на жёлтом.
С полувзводом пехоты я врываюсь внутрь и ощущаю лёгкое разочарование: самые упитанные штабные крысы оказались с принцем под Киевом, где отдыхают в общей могиле или парятся в плену. Здесь убогая мелочь. Выдернув старшего крысёнка, рисую ему простую диспозицию – валить на запад домой или в плен на восток. Крысёныш ориентируется борзо. Поднятый по тревоге гарнизончик берёт курс на Дунай.
Глядя на их потрёпанную колонну, кусаю бронированные локти скафа, досадуя, что просто нет патрон перестрелять их до последнего. Ей Богу, каурую лошадь у палатки принца жалел больше, чем имперских уродцев, чаявших нас воевать!
В Москве в первую очередь вызваю Матвеева, Лещинского, Мясищева и Малиновского, а также патриарха Иоакима. Благодарю от сердца и награждаю за крымский поход и австрийскую компанию. На недоумённый вопрос моей гвардии о том, что они вообще-то ни в Крыму, ни в Киеве пальцем не ударили, объясняю, что любая победа возможна только при крепости тыла. Присные грамотно сработали при опасности хованщины и удержали порядок в моё отсутствие. Из них и нескольких людей верных я планировал набрать состав сената, на который оставлю страну, убыв надолго за её пределы.
Так сколачивается моя партия власти – вертикаль из людей, мной выдвинутых, выпестованных и над прежней элитой поставленных. При том без устали друг за дружкой назирающих и ябеды плодящих. А также пополнявших благородную бригаду строителей железной дороги – мои выдвиженцы, коли проворуются, топают на каторгу наравне со старым боярством.
На мирных переговорах в Пожони австрийцы настолько меня бесовали, что я всерьёз задумал объявить о продолжении войны. Леопольд, император Священной Римской империи, не соизволил прибыть лично и прислал кузена с епистолией. Габсбургская морда решила вести себя так, будто их армия одержала две сокрушительные победы, а я униженно прошу мира. Она, то бишь морда, имеет наглость требовать передачи империи правобережной Украины, кроме Киева, возвращения пленных и контрибуции. Словно издеваясь, мне даже договор предлагает, где осталось лишь крючок поставить – и вот оно, счастье.
Никому и никогда не ведомо, чего мне стоит мерзавца на куски тут же не разорвать, с места не сходя. Тем более, экзоскелет скафа сие решит без проблем. Но я поступлю иначе.
Двигаю к недоноску и тихо спрашиваю, знает ли он о доступности мне артефактов Пророка Единого Бога. Тот про возможность что-то промявкал, косясь на броню скафандра, но дурацкий договор не разорвал. Ну, тогда узри сам.
Подхватываю его на руки, затем, сжигая остатки заряда батареи, вылетаю из окна. Устраиваемся на куполе собора. Ветер на верхотуре уносит запахи обделавшегося императорского родственника. Он елозит ножками по черепице, по броне скафандра ручками сучит.
- Посмотри туда, гнида, - ствол бластера упирается в большое здание на противоположном конце площади. Полыхнуло. Габсбургское отродье хватается лапками за ослепшие очи, чуть не сверзившись с крыши. Втянув его обратно, дожидаюсь, пока засранец сможет глянуть, что от строения осталось.
- Ахтунг, камрад, впитывай главное. Я объявляю прекращение огня. Если вы первые нарушите перемирие, начну войну не против империи, а против вашего семейства. Убью Леопольда, кронпринца, ваших жён, детей, бастардов. Тебя, само собой, тоже – запытаю насмерть! Понял? В общем-то, могу и сейчас. Но у моего царства нет сил пока взять во владение западную Малороссию. У меня тоже есть проект договора, и ты его подпишешь, или снова продолжим беседу на крыше. Даю вам год срока. Вырабатывайте политику как жить рядом и не раздражать меня. Если нет – возьму Вену штурмом. От неё уцелеет не больше, чем от того домика.
В зале обхезавшегося Габсбурга швыряю в толпу его свиты, они на пол уморительно падают. Малиновский им вручает две карты. На первой граница имперской зоны проходит недалеко от Днепра. На второй претензии Руси к Австрии: Трансильвания, Валахия, Бессарабия, часть Мадьярии, Богемия, Моравия, Словакия.
- Леопольд никогда не одобрит этого!
- Тогда пусть гроб выбирает, для него в ближайшие дни сие занятие – самое насущное. С тобой полетаем хоть прям щас.
Австрийцы смотрят на меня осуждающе. Прямой стиль общения на переговорах характерен для древности и в средние века. В просвещённую эпоху он не приветствуется. Мне же плевать на дипломатические условности. Они вторглись в страну мою, получили ногой в рыло и требуют куртуазного обращения?
Так, двое из нашего посольства неодобрительно глянули. Этих – тотчас вон с казённой службы. Мелкий чиновник глазеть на царя вправе только с безграничным восторгом и великой преданностью.
- Я подпишу. Не могу дать гарантии, что император будет долго терпеть эти условия…
- Передай, что в таком случае я не буду долго терпеть императора.
Перехамив хама, чувствую горечь внутри себя. Присоединив Крым к России, я только что роспись поставил, на правобережье права Австрии признавши. Да, временно. Да, вынужденно. И потерял куда больше, чем приобрёл. Сиречь, кампания проиграна. Переполненный грустными думами, вылетаю в Париж.
Глава 7
Глава седьмая. Пленник
27.08.1689. Париж.
- Ответь на единственный вопрос: почему?
Витька глаза отводит. Вздыхает как опереточная актриска, медлит и спрашивает в ответ:
- А сам как думаешь?
О, у меня много мыслей. В том числе для тебя зело неприятных. Государь параноиком быть обязан ex officio – по должности. Собой рисковать могу, царством – нет. А раз уж год как со страной я одно целое, то и самому надлежит беречься.
- Завидуешь.
- А ты херню городишь, Пётр. За твои успехи только радоваться можно. Почему меня бросил?
- Ты что мелешь, младший! Кто тебя бросал?
- Какого чёрта ты умотал в свою Москву? С ней два-три года точно ничего не случилось бы, гнила по-тиху, дожидаясь подъёма по программе колоний. Главное для Миссии – французская основа и Альянс вокруг Франции. Ты всё, что мог развалить – развалил. Рассорил с Британией и её американскими поселениями. Оставил страну с де Брюэлем во главе, у которого нет ни образования, ни понимания задач Миссии. К твоему отъезду мне пятнадцати лет не исполнилось! Это только с наследными монархами считаются, даже если они лишь пелёнки пачкают. Я – кто? Сын выборного и неведомо куда свалившего временного правителя Франции, по конституции пора избирать следующего. Меня не слишком воспринимают всерьёз. Потом издалека начинаешь советы давать, прохладные отношения с Лондоном доводишь почти до войны. Холодная – посольская и экономическая – уже началась. При этом врага нельзя обижать, в его экономику бабки Миссии вложены. А сам ввязываешься в авантюры на востоке и вдобавок помощи требуешь.
Он даже голос повысил.
- Что ты от меня ждал? Ввергнуть Францию в противостояние с Британией, Нидерландами, а ещё и с Римской империей? Последней, кстати, так или иначе сочувствуют Карлос и Фридрих. Карлос – потому что тоже Габсбург, потсдамский старик – потому что они тоже с большего германцы. Если и не объявят нам войну, то теплоты в отношениях никак не прибавится. С кем останется Франция? С Педру II, израильтянами, у тех у самих проблемы с арабами, и с медвежьей Россией. Если так дела вести, впору бросаться к Вею в ноги и просить оккупировать Европу китайскими дивизиями, чтобы порядок удержать. А что терять – Китай мировой гегемон на третьей Земле, зачем нам отставать?
Мелкий надувается и забрасывает ноги на столик.
Иду к балкону, любуюсь на привычный с детства вид, в Москве начал его забывать. Лето знойное позолотило листву раньше времени, слуги сражаются с одиночными листками, дерзнувшими пасть на прямые аллеи Версаля. Безусловно, есть резон в словах младшего. Но не всё однозначно.
- Начну с того, что поднимать Русь по программе для колоний никто, кроме тебя, не предполагал. Колониальная экономика, какой бы она не была передовой, всё одно – придаток метрополии и развивается для её потребностей. Вспомни, после расставания с иллюзией о глобальной клерикальной империи адептов Единого Бога миссионеры по меняли план. Они решили ускорить развитие нескольких сильных европейских стран. Понятно, что Поднебесную никто пихать не будет, там и сами с усами. Как ты помнишь, Россия в первой пятёрке, в том числе за счёт земель, куда Леопольд протянул грабли.
Витька упорно мордочку морщит. Не впечатлило. Увещеваем дальше.
- Далее, вспомни, чему учил твой отец. После сражений 1668 и 1669 годов Миссия старалась не затевать серьёзных войн, ограничиваясь жёсткой демонстрацией силы и угрозой в отношении самих глав государств. Обрати внимание, как мы с тобой и с Морисом за неделю поставили на колени реваншистские силы Британии. В Крыму мне удалось нечто подобное, показательная порка войск на огневом превосходстве и демарш в кабинет заведующего с призывом: сдавайся или сдохни. С британцами и американцами нужно точно так же – не затратно и без больших человеческих жертв. А с имперцами не получилось. Они убитыми и пленными потеряли почти полтораста тысяч, мы только в Киеве своих недосчитались под двадцать тысяч. Я удержал Перекоп лишь благодаря сухой погоде, подпалив степь и австрийские задницы. Теперь на секунду представь картину, - я нависаю над ним, как укор совести. – У перекопского перешейка стояли бы… даже не дестроеры, пара фрегатов, способных прострелить узкое место до Сиваша. Враги бы не только их пушек боялись, сто раз подумали бы, лезть ли ко мне с опасностью натравить на себя Францию. Вместо этого ты продал им полевые трёхдюймовки. Они не столько Леопольда усилили, сколько сказали ему: Парижу безразлично, применит ли он их на востоке. Посему Габсбург и обнаглел. Про экономику торговли оружием не втирай, с капстадскими рудниками вы в шоколаде. Только не роскошествуйте, как Людовик XIV.
Вижу – не убедил. Логика его не пробивает. Но и я отступить не могу, потому продолжаю.
- Последнее, про твои посольские потуги. Не советуясь со мной и надавив на Мориса, ты попытался организовать международное давление на Лондон. Остынь, на дворе не XXIV век, они доходчиво понимают лишь язык силы и мотивацию в виде сиюминутных потребностей. Великий пенсионарий после глупостей Оранского не хочет лезть в блок ни за, ни против англичан. Испанские и португальские колонии отделены от британских, наших пиренейских союзников можно заставить идти на войну разве что из-под палки. Ни Фридриху, ни свейскому Карлу, ни евреям в нынешнем формате англичане тоже не мешают. Поэтому тебя вежливо выслушали и дружно проигнорировали. Что охрененно подняло престиж Франции на международной арене.
Младший смотрит на меня с откровенной злостью.
- Злишься, джуниор? Это хорошо. Исправление ошибок начинается с их осознания. Сейчас устроим небольшую порку Британской Америке, вернём всё на свои места, и командуй дальше. Кстати, почему ты авиацию тормозишь? Она же – наше совместное начинание. Не верю, что не захочешь участвовать.
- Так вот к чему твой приезд приурочен?
- Не только. Летим?
Я пытаюсь перебросить мостик к Виктору. Удалось ли, не ведомо.
До этого Гао лишь на пробежки вдоль полосы решился, с отрывом передней ноги. Серебристая птица на бетоне ждёт нас. Неподвижные лопасти винтов словно просят дать им толчок, дабы слиться в прозрачный круг, унося невиданный здесь аппарат в небеса.
Авиазавод только строится. Опытный экземпляр собран вручную в ангаре испытательного комплекса. Первенец самолётостроения французского с незамысловатой рабочей маркировкой F-1 примостился у ангара и весь облеплен людьми, устанавливающими кучу мелких датчиков – чипов из запасов Миссии, кои я великодушно позволил использовать.
Джонни нарезает круги аки гончий пёс и пытался влезть в каждую щель. Его суета больше от волнения, нежели реальной надобности что-то изменить перед главным стартом. Он пребывает в крайнем расстройстве от моего повеления не присутствовать на борту в первом вылете. Лайнер – не истребитель, его не оборудовать катапультами.
Не буду лгать. Удар в землю на скорости в две сотни вёрст в час скафандр не выдержит. Коль при чрезвычайной ситуации не успеем выбраться наружу – конец.
С этими мыслями и бодрящим чувством лёгкой опасности вхожу в кабину. Специально под этот полёт Гао установил здоровенные лётчицкие кресла, способные вместить и выдержать двухметрового человека в броне. Я сажусь на правое место второго пилота, уступая мелкому командирское. Хотя самолётом должен управлять тактический компьютер скафа, Витьке пусть будет приятно.
Стараюсь чувства унять, когда буксир вытаскивает нас за ногу к началу взлётно-посадочной полосы, отцепляется буксирная балка, и мы с самолётом остаёмся наедине.
Витькин комп (именно его – он главный в полёте) просит включение зажигания.
- Зажигание разрешаю, - голос Джонни дрожит, китайский акцент во французском звучит особенно резко.
Через остекление кабины вижу, как завертелся винт левого, потом правого двигателя, по фюзеляжу растекается лёгкая дрожь. Комп равнодушно следит за режимом, отмечая отклонения, не выходящие за пределы нормы, а в душу мою лезет холодок вперемешку с восторгом: приключение начинается! Словно не было года упорной борьбы с инертной глыбой росского менталитета, крымского похода и не вельми удачной войны с Австрией. Я снова ощущаю себя пацаном, получившим в руки занятную игрушку. Как первый раз, когда скакал на коне, стрелял из бластера, летал на скафе или грешил на ложе любви.
Тем временем температура масла обоих двигателей вышла на расчётную.
Витькины руки приходят в движение. Понятно, что он сидит расслаблено в своём скафе, а экзоскелетом рулит его комп. Но со стороны кажется, что мелкий пилотирует.
Да, это не полёт на гравитоне. Происходит длительная полная проверка многих устройств и электрических цепей. Повинуясь прикосновениям бронированных перчаток, самолёт шевелит рулями высоты и направления, закрылками и элеронами, пробует гидравлику, включение электроприборов. На концах крыла моргают аэронавигационные огни.
«Прошу взлёт!» - Витя гордо играет роль главного испытателя.
Гао хрипловато разрешает. Голос у него вибрирует. Наверно, так волновались основатели Миссии, спуская на воду первый железный корвет «Миссури».
Ревут движки, разгоняясь до полных оборотов, выпускаются закрылки. Спущенный с тормозов аки стрела из лука, наш F-1 рвёт по полосе. Метров через четыреста поднимается нога, самолёт почти сразу оторывается и уходит в плавный набор высоты.
Острое ощущение восторга в смеси с лёгким ужасом перетекат из груди куда-то в пах. Не сговариваясь, мы с Витюхой орём в голос, до поноса испугав Гао, решившего – у нас ЧП.
Витькина рука мягко уменьшает газ. Не убирая шасси, лайнер описыват «блинчик» – широкий разворот почти без крена внурь радиуса. На малой высоте трясёт от воздушных ям и завихрений вокруг неубранных стоек. Закладывать виражи в первом же вылете никому не придёт в голову. Ложимся на глиссаду – прямую траекторию, ведущую в створ полосы. Удар покрышек по бетону, вибрация на стыках плит, рёв моторов на реверсе, скрип тормозов, и птица замерает на ВПП, по инерции вращая лопастями…
К самолёту кидается человек сорок. Бестолочи, головой под винт норовят угодить! Спрыгнув в толпу счастливцев, причастных к cозданию F-1, я нахожу Джонника. Облапав его, поднимаюсь метра на три над площадкой, кружусь как умалишённый, что-то кричу, тискаю китайца, чуть не сдавив насмерть: у нас есть авиация-я-я!!!
Это – круче, чем секс.
Пусть «Дуглас» на четыреста староземельных лет проигрывает в техническом совершенстве космодесантному скафандру, но он – наш, наше творенье, а не привозной…
Потный Витька, стащив шлем, первое что говорит: хочу сам управлять. Он завидует собственному компу! Признаться, я тоже.
Да, ещё рутина предстоит. Анализ показаний датчиков, насколько подъёмная сила деформировала планер в полёте, как машина слушалась руля высоты, меняя тангаж, пикируя и кабрируя, как элероны удерживали крен, стойки амортизировали удар в полосу и множество частностей, пренебрежение которыми когда-нибудь может привести к аварии. Но ничто не заслоняет главное – самолёт летает!
Подавив желание сразу оформить заказ для России на шальные деньги от выкупа кронпринца, я тащу «пилота» отметить. Он не упирается. Прежде, чем выйти на линию, F-1 должен налетать сотни часов, сколько-то из них – непременно под нашим управлением. Нельзя забывать, у нас экспериментальный, даже не предсерийный экземпляр. Зато впервые за год услышал от младшего: брат, ты был прав! Сие дорогого стоит.
Бал в Сорбонне в связи с приближением учебного года напомнает, что есть такая штука – светская жизнь. В России я просто не успел наладить эти балы, праздники, приёмы, ассамблеи, отдыхали по-старинке, накачиваясь после бани и занимаясь безыскусным сексом среди пышных и душных перин. Практика утончённого общения на восток не пробралось.
Не желая привлекать внимания, я не напялил вычурный костюм, намекающий на царственность. Рост и так меня выделяет. Ограничился старой морской формой субалтерна.
Здесь будет Анхен.
Мы не виделись ни разу со дня знакомства.
Редкие записочки подарили иллюзию, что тончайшая нить, протянувшаяся между нами год назад, не оборвалась. Как ни горько думать, это всего лишь иллюзия. Я далеко. Вокруг неё столько блистательных квалеров! А если она предпочитает армейских да флотских офицеров, в Париже подобного добра в избытке. Холёных, родовитых, с безупречными манерами… Нормального роста, а не головой в потолок.
Лучше, наверно, было, в прошлые времена, когда переписывались на бумаге, она хранила прикосновения рук, даже запахи… Каюсь, пару раз притягивал к себе бумагу и перо. Но потом отказывался от мысли. Она – вполне современная девушка, вдруг высмеет меня за архаику?...
…Как и в прошлый раз звучит вальс, Витька порскает по залу в поисках амурных приключений, не докучая, а я кружусь с Анной.
- Вас не было целый год!
- Увы! Поверьте, если бы у меня оказался хоть единый шанс вырваться в Париж…
- Верю. Адреса гаджетов, с которых вы слали мне письма, сплошь московитские… Вас отправили на восток?
Конспирация трещит по всем швам.
- Вы проницательны, дорогая Анхен.
- Я слежу за восточными новостями, мой друг. Нашла даже, что вы похожи на газетное фото русского царя, но на вас по-прежнему форма La Marine Française.
За Русь уже не так стыдно, но почему-то отчаянно не хочется признаваться, что в прошлый раз лгал. Поэтому вопрос царственности обхожу стороной как фрегат – рифы.
- Вы правы… Форма обязывает. Скоро отправлюсь в Новый Свет. Там Франция на пороге войны с Новой Англией.
- Опять… Опять ждать, - она не скрывает огорчения, и мне хочется прыгать от счастья. – Но это же не так надолго, не на год?
- И даже не сразу. Мы можем встретиться ещё раз здесь, в Париже.
- Поторопитесь, Пьер. До начала занятий я ещё съезжу к родным в Потсдам…
…А мне срочно нужно навестить других людей. Отнюдь не присных. И ни в коей мере не питающих ко мне добрых чувств.
Подтверждая худшие опасения, императрица глядит на меня отчуждённо.
- Её императорское величество Мария Оранская! – гремит под сводами голос дремучего существа в парике и бакенбардах, будто я сам не узнаю её.
Я кланяюсь императрице и сухо приветствую вылезших сбоку премьер-министра и главу Форин Офис Великобритании. За окнами Букингемского дворца моросит мерзкий осенний дождь, несмотря на последние дни лета. Англия давит морально и погодно. Странно, как в таком гнетущем климате вызрела столь энергичная нация, лидер местной цивилизации, если бы не вмешательство миссионеров извне.
Даже в чёрном вдовьем одеянии, пройдя экватор женской весны, Мария смотрится броско и представительно. В её покойном муже до самой смерти под моей дланью было нечто неистребимо-мальчишеское.
Выборных чинуш я всерьёз не воспринимаю. Как можно считаться с особями, что ставят голоса избирателей выше интересов государства?
Обменявшись дежурными приветствиями, мы с вдовой усаживаемся в кресла вокруг низенького столика. Парламентские крысы устроились в стороне, изображая недовольство двумя фактами: неофициальностью и даже этакой домашностью обстановки, которую подчёркивает горящий камин, и диспозицией, когда монархи общаются на равных, чиновники как бы побоку. Понимаю, что Мария тем самым показывает им место, а не со мной панибратствует.
Приносят традиционный английский чай. Я не стал портить его молоком, постепенно подтягивая разговор к единственно насущной теме.
- Прошу простить за неопытность, роль посредника между двумя государствами мне приходится исполнять впервые. Формально я представляю сторону Республики, но на самом деле мне важно процветание обеих стран, так же как и Русского царства.
Императрица кивает. Она прекрасно держится. Не осталось и следа растерянности или скорби после известия об убийстве Вильгельма. Потом мимику и её моторику через комп прогоню, но сейчас, на первый взгляд, лишних переживаний наружу не лезет.
- Как вы знаете, ваше величество, после смерти царя меня воспитал французский Президент наравне с родным сыном и привил главную идею Миссии: бороться за развитие всего человечества и не радеть за прибыль своей страны другим в ущерб. Поэтому прошу вашего мнения и совета, как выйти из раздора с Новой Англией с наименьшими потерями для всех.
- Предлагаю удовлетворить законные требования генерал-губернатора сэра Мальборо, - встревает министр иностранных дел.
Дивно, я где-то читал: переговорщики должны быть воспитанными. Меня, возившего австрийского посла на крышу, прошу в счёт не брать, то был показ восточно-дикарской брутальности.
- Извините, императрица, я отвечу министру, - насколько мне удаётся выражение лица взрослого, откликнувшегося на детский лепет, не ведаю. – Территориальные и экономические претензии губернатора нелепы, они противоречат соглашениям между государствами. На самом деле, положение таково. Лондон не в силах повлиять на Мальборо, дабы умерить его запросы. Сместить с поста губернатора тоже невозможно, его лоббирует изрядное количество избирателей, вложивших средства в компании Новой Англии. Чувствуя поддержку, тот наглеет, устраивает вооружённые налёты на Французскую Америку, присвоил кусок Калифорнии, отданный Франции в прошлом году. Страны постепенно скатываются к военному столкновению. Однажды настанет момент, когда Франция накопит в Америке достаточно сил, чтобы разбить национальную гвардию губернатора и английские силы в Новом Свете. Ваше величество, что вы предпримете, если французская армия победит войска Мальборо?
- Я окажусь в сложном положении, Питер. Можно мне так вас называть?
- Конечно.
- Спасибо. Формально я обязана объявить войну Франции. Естественно, нам это не выгодно, так как конфликт разрастается в интересах американской колонии, а не метрополии, и от войны с де Брюэлем мы потеряем больше, чем выиграем. Тем более, французский флот сейчас мощнее нашего.
- Вы правы. Осмелюсь подчеркнуть, что отказ от войны с Францией вызовет протест со стороны американских поселенцев: они обвинят Лондон в предательстве заокеанской колонии.
- Да, Питер. К сожалению, пока я не вижу выхода из этой дилеммы.
Я вскакиваю и начинаю расхаживать по комнате, задевая мебель. Именно мебель больше всего страдает от моих порывов, чаще, наверное, – только трость. Англичане уставились на меня без дружелюбия. Сидя – я вровень с ними, сейчас джентльмены мне по грудь. Но усидеть я не могу, бегая и треща без умолку.
- Подумаем, что Британии выгоднее. Сейчас основные прибыли имперской казны идут вследствие доходов компаний, торгующих с Индией и другими странами Востока, а также с Африкой. Америка поглощает инвестиции, но прибыльность предприятий там меньше. Представим плохой вариант. Франция вынуждена начать боевые действия, сохраняя контроль над обоими путями к Индии – через Суэц и вокруг Африки. Британия, не желая морской осады и потери сообщения с Азией, не поддерживает Новую Англию, колонисты заявляют о независимости.
О, как лица вытянулись. Не знают, что колонии отпадут рано или поздно. Шансы удержать их имеет лишь метрополия с сухопутными границами с колониями. Как Россия, например. Но они не изучали прошлое старой Земли.
- Получится, что Мальборо станет врагом Франции, нападая на её граждан в Америке, и одновременно Великобритании, игнорируя решения Лондона, а потом и полностью на вас наплевав. Что вам останется делать? Опереться на поддержку тех, кто готов помочь в трудную минуту. Да, как ни странно, – французов и русских. Не удивляйтесь, я тоже внесу небольшой вклад в наведение порядка на Западе. Полагаю, во время заявления о независимости Новой Англии симпатии избирателей окажутся на стороне политиков, умудрившихся вернуть колонию в стойло без отправки британских войск на войну с соотечественниками, – про краткосрочность возврата мятежных земель я им снова не говорю.
- Поражение войск губернатора повлечёт ущерб британской собственности в Америке, – шепелявит премьер. – Это неприемлемо!
- Обещаю, что повлияю на ход операций настолько, чтобы разрушения свести к минимуму. Как вам известно, во многих предприятиях Нью-Йорка, Нью-Лондона и Питтсбурга имеется значительная доля французского капитала. Не будет же правая рука бить по левой: всему телу больно.
Мы говорим часа три. Витька не смог найти союзников в борьбе с Новой Англией. Я привлёк на нашу сторону Старую Англию. Anhen может мной гордиться.
В Париже я с ней встретился ещё раз, поговорили о музыке, театре – ни о чём, в общем-то. Она решила уйти в учёбу с головой, это трогательно и потешно. Я рассказывал о море, о дельфинах, летающих рыбках, шёпоте волн и рассветах над океаном. При этом старательно обходил свою персону, дабы не раскрыться. Столько раз удерживался от приглашения полетать если не на самолёте, то хотя бы дирижабле. Как объяснить ей двуглавых орлов на боку? И уставное приветствие экипажа: здравия желаем, государь!
Она случайно обронила, каково её второе имя, и комм услужливо раскрыл инкогнито. Слава Создателю, этот файл я просмотрел лишь у себя в Пале-Рояле и, узнав, кто родители Анны-Амалии, чуть со стула не упал. Надо же, два раза был в Потсдаме и с ней не столкнулся во дворце! Не удивительно, что она уклонялась от разговоров о своём происхождении, дабы не ранить самолюбие простого флотского офицера, коему не по чину встречаться с принцессой.
По иронии судьбы, Фридрих-Вильгельм через день приглашает меня отобедать. Прихватив давно заготовленный подарок, я, к неудовольствию де Брюэля, бросаю дела и несусь в Потсдам.
Король плох. Шутит, бодрится, попытался снова вытянуть меня на охоту. С удовольствием принимает автоматическую винтовку с оптическим прицелом, из неё теперь может бить волков и кабанов очередями. Чур, без меня. Затем заводит странный разговор, словно собирается умирать на следующий день.
- У меня двое детей, Питер. Старший наследует корону. Он поклонник всего французского и голландского, учился в Париже. Но слишком хорошо относится к Габсбургам. Лучше, чем они того заслуживают, – Фридрих заходится кашлем. – Его покойная мать была из рода Оранских. Поэтому будь с ним осторожен! История смерти Вильгельма тёмная. Тебя в связи с ней опасаются и не слишком любят. Короли привыкли воевать, жертвуя своими народами, и не одобряют, кхе-кхе, когда убивают их самих. Цеховая, знаешь ли, солидарность. Ты её нарушил.
Я жму плечами. Что тут возразить?
- Германия усиливается. С Габсбургами, против них или без них, она так или иначе дорастёт до империи. И Русь крепчает. Столкновение наших государств разрушит Европу. Нам нужен прочный союз. Ты не женат, Питер?
- Не женат, - при мысли на ком мне предлагают жениться, мой разум бунтуется. Гормоны тоже.
Что-то заметив, старый король зловредно спрашивает:
- Что, не набегался, кобелёк? Считаешь, рано под венец?
- Н-нет. Женитьба для монархов – дело политическое, ваше величество. Но я православный, а ваша семья лютеранская.
- Нашёл чем пугать! В Европе принято невесту приводить в мужнину веру. Ты ж не иудей, не мусульманин и не басурман. Католики непримиримые, а лютеране веротерпимые в отношении других христиан. Ладно, сначала посмотри на моего ангела. Она только из Парижа, три часа как с поезда. Не неволю. Сам решай.
- А она – как? Пойдёт покорно, куда родители скажут?
- Никуда не денется. Говорила что-то, у неё французский флотский офицер в знакомствах. Но там не серьёзно. Принцесса не может выйти замуж за простого моряка. Поверьте, Питер, я без предрассудков, но так хочу ей счастья… У флотских, говорят, в каждом порту жена.
- Король, не смейте оскорблять La Marine Française!
- Верцай битте, - смущённо извиняется он. - Не обижайтесь на старика. Я забыл, что вы – французский субалтерн.
- Гут. Но мне не нравится ваше настроение, Фридрих. Вы будто прощаетесь и устраиваете детей под крило надёжному другу.
- Всё в божьей воле.
Я никогда не предполагал фатализма в этом сильном и упрямом человеке. Спрашиваю: вы позволите? Затем, не дожидаясь ответа, втыкаю в него аптечку, которую параноидально таскаю с собой даже в баню. Увидев результат, не могу совладать с лицем.
Фридрих хмурится:
- Действительно пора прощаться?
- Если б не аптечка – да. Какого дьявола вы не лечились? Парижский госпиталь Миссии открыт для вас днём и ночью.
- Не шуми и не поминай нечистого. Срок жизни отмерян Богом. Можно лечить болезнь, нельзя отменить старость и смерть.
Витя и его отец смеялись бы в голос. Для них, с их безбожным мировоззрением, это – чушь. Но я понимаю короля, как и то, что инъекция нанов продлила ему жизнь на полгода. Может – на год.
В коридоре раздаются шаги и шуршание старомодных пышных юбок. Анна-Амалия целует отца. Тот с видом фокусника произносит что-то вроде: а сейчас познакомлю тебя с русским царём. Она поворачивается и поднимает голову.
- Вы?!
Вздёрнутые брови, расширенные глаза, в них ни капли тепла.
- Да, девочка, это русский государь и самодержец Пётр Алексеев Романов, - тут он замечает что-то неладное. – Вы встречались раньше?
- В Париже, на балу. Сожалею, что не встретился с принцессой ранее во время визитов в Потсдам.
Мы садимся ужинать, оживлённый после лечения Фридрих несёт обычную околёсицу о первенстве государственных интересов над частными, а мы с Анной мечем друг в друга пачки текстовых сообщений.
«Анхен, я могу объяснить».
«Зачем? Мне и так ясно. Вы солгали мне в первую минуту знакомства».
«Простите! Я не люблю бахвалиться происхождением, троном. Для меня важнее человек, чем его родословная».
«Правильно. Вы очень хорошо объяснили, почему поступили именно так. В следующий раз, когда скажете неправду, у вас тоже найдётся объяснение. Поэтому следующего раза не будет».
«Но вы тоже скрыли, что принцесса!»
«Я вообще не говорила ничего о своём происхождении. А вы надели маскарадный морской костюм».
«Анхен, это правда мой мундир. Я дослужился до субалтерна на флоте, пока Россией правил регент. Не верите, спросите у отца. И действительно отправляюсь за океан с русским корпусом на помощь французским колониям против англичан».
«Это ваша вторая жизнь. Вы показали мне другого человека – моряка без собственного переговорного гаджета, из недворян. Играли его роль. Вы мне понравились, казались простым, крепким, надёжным, честным. Я хотела узнать вас получше и именно с таким человеком связать жизнь. Монарх – совсем другое. Кстати, отец планирует выдать меня за вас замуж».
«Вы согласны?»
«Согласия не требуется. Это долг любой принцессы. Да – выйду».
«А любовь, желание?»
«Долг превыше. Я разделю с вами трон, если захотите. Естественно и ложе, рожу вам детей, буду верна. Большего не ждите».
«Выходит, я всё испортил единственным словом?»
«Да».
- Отличное красное сухое, попробуйте, Петер. Вы что-то бледны, - вклинивается голос потенциального тестя.
Я глотаю целый фужер, часть расплескав, и решаюсь.
«Выходи за меня замуж».
«Я уже сказала – да, моё согласие не требуется».
«Не так! Я люблю тебя, Анна! Прошу выйти за меня замуж, потому что мне плевать, чья ты дочь и какие там государственные выгоды. Только так. Если соглашаешься лишь по велению отца и против своей воли, не поведу тебя под венец. Буду снова и снова падать к твоим ногам, повторяя, что люблю… И не взойду к тебе на ложе в силу одного супружеского долга».
«Сейчас скажу вслух, что устала, и с дороги у меня болит голова. Пожалуста, не преследуй меня сегодня. Хочу побыть одна».
«Я понял, почему не смог сказать тебе, что царь! Потому что монарх надо всеми, высшее существо, ему поклоняются и считают наместником Бога на земле. Рядом с тобой я не царь, а твоя половина, просто твой мужчина…»
Она суёт руку под причёску и достаёт горошинку. Бросив «гуте нахт», исчезает.
Я принимаюсь откровенно напиваться. Король недоумевает, в чём причина.
- Она отказала мне, Фридрих.
- Мальчишка! Ты не у неё, а у меня спросить должен. Завтра с утра с ней поговорю.
- Не нужно… папа. Не в том смысле. Естественно, она вступит со мной в брак. Но без любви.
- Нихт ферштейн. Она сохнет по тому флотскому офицеру? Эта детская блажь скоро пройдёт.
- Хуже, - я наливаю очередной бокал. – Флотский офицер перед вами. Она рассчитывала на романтику, получила династический брак по расчёту. Считает, я её обманул.
- Глупости, - смеётся Фридрих.
На следующее утро он знакомит меня с матерью Анхен. Если у неё получится столь же длинная жизнь, что и имя, жить ей двести лет. Доротея София Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургская, ранее курфюрстина Бранденбургская, а ныне королева Прусская, как и её дочь, совершенно не похожи на германок в моём представлении. Тёмные волосы, ослепительные сине-чёрные глаза и чуть смуглая кожа скорее подошли бы уроженкам итальянских государств, а правильные черты лица – славянкам или француженкам. Главное – с возрастом не растолстела, хочу, чтоб и Анна всегда оставалась стройной. Мы говорим о пустяках, потом прорезается Фридрих, наследник трона, и разговор соскальзывает на политику. Я специально поднимаю вопрос о грядущем продолжении противоборства с Австрией и возможным спасением остатков империи путём её включения в Германское королевство. Фридрих-младший производит не очень хорошее впечатление. Изнеженный щёголь. Как король он будет слабее, чем отец. Но замысел с аншлюсом Австрии принял, и пока мне достаточно.
Анхен не вышла. Как я ни крутил головой, не увидел даже кусочка платья.
Зато появиляется в сети и ловит файл о состоянии здоровья отца с припиской: «можем поговорить об этом?»
Отвечает минут через двадцать.
«Я мало что поняла. Ему плохо?»
«Да».
Рассказываю ей о лечении нанороботами и нерадужных перспективах.
«Ужасно».
«Понимаю. Наберись мужества. Мой отец умер, когда мне было четыре. Сегодня улетаю, могу подбросить до Парижа. Но лучше посиди со своим отцом. Бог с ними, занятиями. Я не буду мешать».
«Данке, Пьер».
Она назвала меня французским именем – это хороший знак или что? Не дай Бог из-за её капризов София Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургская выдаст Анну замуж за кого-то другого. Придётся вторую королеву делать вдовой.
- …Ездил свататься?
- Подтверждать намерения о разделе Австрии. Если ты про Анхен, можешь злорадствовать – она меня отшила. Тебе, кстати, тоже ничего не светило бы. На балах в Сорбонне ты выглядел слишком штатским.
- Девушка любит кружить головы военным и потом включать динамо? Знакомо, обидно и переживаемо.
Пусть так считает. Повеселел, гад.
В уютный кабинет Пале-Рояля входят де Брюэль, и два ветерана первых войн Миссии – адмирал Мошаду с маршалом фон Бокеном. Чают планировать любимое занятие – массовое душегубство. Я не против войн, но теперь считаю их крайним средством. И не желаю. Но – приходится.
Морис начинает по праву старшего.
- Месье офицеры, в течение двух месяцев мы стянем достаточно сил, чтобы предпринять активные действия против войск Новой Англии. Ставлю на рассмотрение первый вопрос: насколько разумно запускать компанию в преддверии зимы.
- Зависит от региона наступления. В южной части страны нет морозов, препятствующих операции, - чеканит фон Бокен.
- Да, Михаэль. Но операции на крупных реках зимой пройдут без поддержки флота. Гудзон замерзает, - возражает Мошаду.
- Что скажет покоритель Крыма? – премьер с улыбкой обращается ко мне.
- Зимой севернее Великих озёр холодно, британцы туда не полезут. Значит, треть французской подковы защищена природой. Воевать на юге и в центре гораздо лучше именно зимой, а не в жару, как выяснилось это в Крыму, - я смотрю на фон Бокена, тот соглашается. - Поэтому предлагаю сосредоточение наших сил где-то между устьем Миссисипи и Флоридой, затем, продвигаясь на север параллельно Аппалачей, отсечь Великие равнины от Восточного побережья. Одновременно флот блокирует порты. Попытаемся ликвидировать Мальборо и его верхушку как можно раньше, чтобы оставшиеся заголосили о мире.
- Можем одеть скафы и ликвидировать их сразу, в лучших традициях Миссии, - лезет Виктор.
- Тактически правильное решение, а в будущем – не знаю, - я подхожу к карте Северной Америки и снова вглядываюсь в до боли знакомые очертания берегов и рек. – Надо прищемить Новую Англию, чтобы они запросили помощь метрополии, та послала их дальше, обиделись, заявили независимость, и вот тогда мы их добьём. Увидите, американцы рассердятся и начнут бороться с Лондоном, а не с нами.
- Ты хочешь ослабить Великобританию до уровня Венеции? – кривится мелкий.
- Конечно же – нет. Все вложения в американскую экономику останутся у прежних владельцев. Зато Британия с потерей Новой Англии ещё больше зависит от нас. Смотрите, Франция может перекрыть Суэц и Капстадт. Как британцы достигнут азиатских колоний? Разве что вокруг мыса Горн и через Тихий океан. Домашнюю собачку из них не сделаем, но огрызаться отучим.
- Мы уклонились, - Морис пытается демонстрировать власть председательствующего. – Утверждаем начало выступления на 15 ноября 1689 года. Возражений нет? Тогда следующий вопрос – о ресурсах и вооружениях. Пьер, поясни подробнее о размерах русской помощи.
- Уточню, она не только русская. Здесь совместное участие Карлоса, Педру, польского генерал-губернатора и моё. Особая благодарность императору Леопольду за предоставленные трофеи, - мои соучастники ржут. – Итого в Луизиану переброшено тридцать восемь тысяч рекрутов из испанских и португальских колоний, а также из Польши. Из России лишь две тысячи, зато весь средний и младший командный состав, артиллеристы, включая четыреста тридцать иностранных наёмников, обеспечивших мне захват власти в прошлом году. На их вооружение направлено тридцать девять с половиной тысяч винтовок, двести двухдюймовых орудий, четыреста пулемётов и сотня миномётов. Боеприпасы поставляет Франция, коней – Мексика.
- И много ты навоюешь с разноязычной толпой против новоанглийской милиции со штурмовыми винтовками? – Витя не может удержаться от подначек.
- Занятия начались. За два месяца мои унтеры натаскают эту толпу до вполне боеспособного состояния. После русских унтеров я уверен, что войска Мальборо покажутся рекрутам добрыми мамками. Потом, это не элитные части, а поддержка, зачистка и удержание территории. Основа – моторизованные французские бригады.
- Итого двести тысяч, не считая резерва, тыловых гарнизонов, а также морпехов на кораблях и дирижабли разведки, - подводит черту де Брюэль. – Полагаю, достаточный перевес, если не допускать проколов. Кстати, молодёжь, сможем применить авиацию?
- Рано. Собирается только предсерийный экземпляр. Нет обученных лётчиков, - я оборачиваюсь к юной заразе. – Есть предложение. Виктор, передай кому-нибудь посольский руль и занимайся авиацией. Морис, назначь его министром авиапрома и главкомом ВВС в одном лице.
- Я хотел с тобой в Америку…
- Похвально. Но там со мной двести тысяч энтузиастов. Ты же единственный, кто может окончить испытания F-1, обучить пилотов и создать инфраструктуру. Гао – учёный и инженер, но не предприниматель и не армеец. Кстати, сразу подумайте о военно-транспортном варианте машины.
Наиредчайшее явление, у мелкого в глазах трепыхнулось подобие благодарности. Я обеспечил ему перевод с работы, которую он завалил, на посильную. При этом не вставляю пыжа за дипломатические промахи. По-хорошему, ему бы вернуться на морской факультет и доучиться два оставшихся года, чтоб повзрослеть. Важный как павлин, а ещё дитё горькое! Но даже предлагать не стал: как можно идти за парту, когда братец Пьер водит армии в бой и державой рулит? Завида, ёпть.
В честь нового назначения он соизволил пустить меня в одиночный полёт. За день до убытия в Москву я взлетаю над Парижем.
Сначала комп скафа поднимает самолёт в воздух, работая как автопилот. Потом отключается от экзоскелета и вручает мне бразды правления. Я сам веду машину.
Кто не пробовал, тот не поймёт.
Ты летишь сквозь облака, сначала побаиваясь крылатого зверя, потом ощутив родство с ним. Чувствуешь, как он послушен и чуток. Его моторы ревут в такт твоего сердца. Его крило – твоё. Чуть шевеля элеронами как пальцами, направляешь воздушный поток. Стабилизатор и киль ощущаешь копчиком, центр тяжести где-то в районе живота. Отдаёшь штурвал вперёд – склоняшь голову, на себя – словно запрокидываешь. Тело слегка вжимает на пологих виражах. Хулиганская часть мозга жалеет, что Эйрбас F-1 не истребитель, на нём не сделаешь бочку и петлю Нестерова. Но чувство полёта он дарит на все сто. Ни гравитон скафа, ни цеппелин не дают и сотой доли той чистой радости и адреналина. Анхен бы в соседнее кресло!
Комм вычисляет её горошину связи и показывает местонахождение. Так, Сорбонна. Наверно, на занятиях.
«Я продолжаю испытания самолёта и лечу к центру города. Слушай, сейчас пройду над вашим зданием. Полёт посвящён тебе!»
Комп предупреждает о недопустимо малой высоте. Схалтурив, передаю ему управление, загадываю следовать над университетом, сделать круг у Эйфелевой башни, снова университет и на базу. Электронные мозги с трудом соглашаются с высотой в сотню метров над уровнем крыш.
«Сумасшедший! Разобьёшься!»
Скидываю ей видео облёта башни.
«Завтра стартую в Москву. Обратно – в конце октября. Если хочешь, покатаю. Тогда не будем рисковать».
«Ты говорил про военные операции в Америке».
«Чуть позже. К сожалению, этого не избежать. Не люблю войну. На параде – красиво. А на поле боя – кровь, огонь, дым, грязь, смрад, кучи трупов. Но я обязательно вернусь».
Скажет – буду ждать? Промолчала.
Меня просто прёт с кем-нибудь поделиться. Я не нахожу ничего лучшего, чем при очередном посещении Версаля рассказать Люсии об Анхен.
- Вот дура-то. Если бы ты меня замуж позвал – пошла бы не раздумывая.
- Милая, ты – сестра моя. Инцест называется.
- Сам ты инцест. Бестолочь вдвойне.
- Почему вдвойне?
- Я тебе не кровная. Ты даже официально папой не усыновлён. А меня Карлосу растят. Может он и хороший, но… с тобой не сравнить.
- Вдвойне почему?
- Потому что не видишь, что и Анька твоя к тебе не равнодушна. Иначе бы не изображала обиду по пустякам и не крутила хвостом. А ты усы повесил, и вправду поверив, что до встречи в Потсдаме она не знала о русской короне. Ни одна девушка не откажет лишь потому, что её кавалер случайно оказался владельцем самого большого царства на планете.
- Точно знаешь?
- Про женщин точно знать ничего не возможно…
От горшка два вершка, а рассуждает как взрослая. Кнопка.
Расцеловав сестрицу, местами ещё более вредную, чем Виктор, но не менее симпатичную, чем Анхен, я заказываю огромный букет цветов и отправляю его Анне домой. Реакции – ноль. Вздохнув, улетаю на «Крыме» в Москву подгонять дела перед заокеанским вояжем.
В Париж я возвращаюсь в приподнятом настроении. Чую – поймал птицу удачи за хвост. Русь двинулась в нужном мне направлении. Как старый, расхлябанный и севший на брюхо грузовик, сначала вперёд-назад враскачку, потом медленно вперёд, вихляясь по разбитой грунтовке, брызгая грязью и сшибая верстовые столбы.
По-первости, началось планомерное заселение Дона, ставшего от татарских набегов безопасным. Полевые работы закончив, тысячи семей крестьянских на юг потянулись. Губернаторы метались в обустройстве их на зиму.
Идёт становление казачества донского, не из землепашцев, вдруг услышавших про повинность ещё и шашкой махать, а людей, получивших землю и льготы с уговором ту землю оборонить. На первых порах – от бандгрупп запорожских. С малороссийским казачеством тоже постепенно разбираемся. Для начала власть гетманскую устранил как территориальную, Самойлович остался военным предводителем казаков реестровых.
Мазепу я отправил на Урал. Задачи те же – казаческая охрана дальних земель.
Руки дошли до Литовской украйны. Обнаружил, что не отменили Статут Великого Княжества Литовского, в коем чёрным по белому писано:
«Теж уставуем и вечными часы то мети хочем мы, господар, и потомки наши, иж всё рыцерство, шляхту великого князства при волностях их звыклых, которые от нас, господара, и от продков наших им суть наданы, будем повинни заховати и держати».
Хрен вам в дупло, а не «вольности звыклые» на вечные времена! Уравнял в правах литовское дворянство с великорусским.
Сразу два города заложили – Таганрог на Азовском море и Волгоград ниже Камы, на левом берегу Волги. Киев, наполовину сгоревший, руками австрийских солдат отстраивается и на австрийские же деньги Леопольда за выкуп кронпринца с другими знатными. Всем пленным, особенно происхождения славянского, обещана воля через год и, при чаяньи – российское подданство с земельным наделом на юге или в Заволжье.
Фрол твёрдо, но без излишества прессует дворянское недовольство. Самые оголтелые землевладельцы, угнетавшие крепостных бывших, в нищету впали. Огромное количество усадеб и угодий пахотных продаваётся и перепродаваётся. Новыми владельцами становятся крестьяне крепкие и купцы. Число элитных путейских бригад из бывшей знати с кайлом наперевес увеличилось втрое.
Часть недвижимости ушла иностранцам, пока цены не высокие. Я пресёк попытки объявить приток европейцев продажей Руси. В отличие от правления Алексея Михайловича выходцы из стран иных, исповедующие веру христову не православную, живут где хотят. Иоаким качает головой, но больше волнуется огульным крещением татар, сомневаясь, что из них получатся добрые прихожане. Он изумлён простым объяснением: главное – они перестали слушать разглагольствования про джихад, газават и превосходство муслимов над неверными собаками.
Оживление торговли дало денег в казну, направленных на то же оживление – то есть на строительство дорог. Ветка на Воронеж почти готова. Колупавшиеся до моего воцарения строители напомнили мне другого легендарного паскуду-Павлика из XX века старой Земли – Павку Корчагина, тот укладку путей узкоколейных в город уездный на месяцы растянул, обрекая горожан на голод и холод. Полусотня пленных татар справляется с подобной работой за две-три недели.
Запуск Волго-Дона ожидается до зимнего ледостава. Одна беда, на восходящем участке канала насосы от мазутной парогазовой турбины работают. Построить плотину и ГЭС на Волге пока кишка тонка.
Железную дорогу от Волгограда до шахт Южного Урала купцы за свой счёт строят. Добре!
Оружейная промышленность начала выпуск трёхдюймовых орудий и пробует стамиллиметровую полевую гаубицу, под унитарный выстрел. Карабинов под промежуточный патрон уже вдосталь, гвардия на автоматы переходит. С насыщением армии автомобилями не спешу. Как ни показательно участие БТР при разгоне австрийцев под Киевом, будь у них два десятка снарядов бронебойных и не сиди на башне стрелок в броне и с бластером XXIV века, на том поле коптили бы десять восьмиколёсных костров, и финита. Пока что конный транспорт основным является.
Начал присваивать титулы и звания по новому чину. Косагов, военный министр, графом стал. Стеценко генерал-майора получил и присловье «ваше превосходительство», отчего поначалу вздрагивал, но потом привык.
В моей свите Сашка Меньшиков появился, оборванец бывший. Оботрётся и на следующий год учиться поедет. Шибко пронырливые, но тёмные как тайга мне не полезны.
Стала Москва обустраиваться. К ужасу бояр, на 1690 год я снос дворца запланировал и объявил состязание на прожект нового. Может, предложат что лучше, чем Большой Георгиевский. Витька, проведав о моих тщаниях по благоустройству столицы, подкинул мысль вычислить и удавить в младенчестве кого-то из предков Церетели. Не буду. Не в горе-ваятеле зло. Всегда может найтись губернатор али градоначальник, обласкавший некого создателя экстремальной скульптуры. Надобно культурные традиции заложить, чтоб московский люд без промедления рыло начистил и чинуше, и скульптору с больным воображением. Это – культура в истинно русском понимании.
Матушка снова баяла про женитьбу, выводок матрён подогнала из хороших семей. Услышала, что царский брак должен союз укреплять между домами правящими, обомлела от мысли, что невестка может оказаться неправославной.
На следующий год Петроград и Донецк заложим, вот с Леопольдом разберусь окончательно. А потом меня ждут Кавказ, Каспий и Заволжье, кои ныне под Персией… Ждёт ли меня Анхен?
Её я снова встретил в Потсдаме и по весьма нерадостному поводу. Там же Леопольд, де Брюэль, Карл XI, Карлос II, Педру II, Мария Оранская, Великий пенсионарий, германские князья и бароны, вице-король Польши, вдобавок сотня лиц, о которых ни я, ни мой комм не имеем представления.
На холёном лице Фридриха-младшего засохшие слёзы. Ни затаённой радости, ни осознания ответственности за свалившееся на плечи крупнейшее государство Центральной Европы. По-моему, лишь понимание, что прежняя легкомысленная жизнь закончилась.
Я курю на балконе. Ранние мокрые снежинки смешиваются с трубочным дымом. Она становится рядом – хрупкая, тонкая, легко одетая.
- Тебе не холодно? Пелеринка совсем летняя.
- Отец тоже не заботился о здоровье.
- Знаешь, если бы я ему не впрыснул препараты, он бы не чувствовал того энтузиазма и не лез на коня. С другой стороны, и до октября мог не дотянуть.
- Не вини себя. Ты сделал что мог.
Молчим. Настроение столь же мокро-снежное, как и погода.
- Знаешь, я уважал его больше других королей Европы. Ещё до того, как узнал, что он твой отец. Для меня авторитетней был только Президент Франции.
- Мало кто знает, но женитьба на мне утрачивает династическое значение. Фридрих относится ко мне холодно, мою мать – свою матчеху он просто ненавидит.
- Пусть уезжает в Берлин.
- Он туда поедет на коронацию и больше не вернётся в Потсдам.
- Мне плевать на династическую выгоду.
- Знаю. Но давай не будем об этом, пока отец… - она снова замолкает, замерает, из глаз скатываются слезинки.
Я промакиваю их платком, борясь с желанием убрать слёзы губами. Сердце разрывается от нежности, сочувствия и бессилия что-то изменить. Лице снова дёргается, пришлось отвернуться, чтоб её не пугать.
Анхен шепчет «данке» и ускользает в дверь, оставив себе платок с царским вензелем.
Осталось проститься с Фридрихом. Я по-мужски крепко жму его вялую руку, обещаю помощь и поддержку, заранее извиняюсь, что во время коронации буду за океаном.
…Снаряд рванул так близко, что гравитон едва смог удержать скаф от падения, тактический комп показывает, что защитное поле поймало осколки. Броню осыпает комьями грязи, на них защита решила не тратить ресурс. Вокруг меня валяются наши мертвые пехотинцы, а монитор продолжает гвоздить всеми орудиями, расчищая дорогу драгунам национальной гвардии с конницей чероки. В чёрт знает какой раз из-за витькиных стонов, что не престало смешивать дела Миссии с текущими военными, я набрал припасов по-минимуму, и их никак не хватает на компанию! Прикинув, что в бластере последние заряды последней батареи, да и резерв скафа клонится к нулю, плюю на расчёты и несусь бегом к берегу реки.
Там преодолеваю жидкий кустарник и, ломясь как лось сквозь орешник, выскакиваю на берег Теннеси. Узрел, почему огонь столь част. По позициям дивизии палят сразу два речных монитора, ощетинившихся батареями четырёхдюймовок. Гвардейцы споро пересекают реку через наведённую переправу, индейцы чероки, чтобы не терять время, плывут через широкое водное пространство, держась за гривы мустангов. Со вздохом проверив остаток заряда, я посылаю по импульсу в каждую из плавучих фортеций.
Дальний потерял кусок борта и начинает заваливаться. Второй монитор грохочет детонацией боекомплекта, подняв на реке нешуточную волну. Кусок настила переправы смывает, в водоворотах крутятся и исчезают национальные гвардейцы вместе с индейскими союзниками. Прими Господи их души, повторяю про себя молитву, слишком частую на войне…
Пробираясь к своим, думаю, что на старой Земле никакой фантазёр и экстремал от истории не додумался бы, что царь Пётр попадёт в Америку сражаться с индейцами. А вот – пришлось.
На нашем берегу слишком мало новых англичан, чтобы обидеть старых русских. До ночи хватает времени на контратаку, сбросить противника в Теннеси и снова порушить переправу. С разряженной энергосистемой я бесполезен и прошу фон Бокена забрать меня отсюда. На моём счету три артиллерийских платформы – речных монитора, дирижабль и сотни солдат противника, которые сложились в изрядную сумму потерь, задержавших контрнаступление герцога в нашем тылу самое меньшее на два дня. Завтра ожидаются моторизованные части. Стало быть, война покатится к завершению.
Как известно, кампании никогда не развиваются по плану, начертанному стратегами, потому что последние никогда не могут предсказать поведение врага. Бронированный кулак впереди, драгунское ядро в середине и сбродный корпус Лещинского в арьегарде без особых затруднений подавили очаги сопротивления, передовые отряды вышли к восточным портам Новой Англии. Мальборо воззвал к помощи метрополии, оттуда его вежливо послали на. Во гневе он провозгласил независимость Новой Англии, создал правящий орган – Конгресс и объявил всеобщую войну супротив французских захватчиков. Индейцев колониальных территорий признал равноправными гражданами нового государства, только бы воевали с нашей армией. Наконец, заявил о национализации активов, принадлежащих императорской короне и предприятиям британских островов. Последняя мера настолько ударила по святому месту англичан – карману, что Мария попросила де Брюэля ослабить блокаду Америки и разрешить высадить британский карательный корпус. Герцог, наконец, был формально смещён с поста генерал-губернатора, на его место поставлен лорд Ланкастер, имеющий в Америке примерно столько же реальной власти, сколько и венецианский дож.
Мы отказались от военной помощи. Не секрет, что часть императорских войск Нового Света перешла на сторону взбунтовавшихся колонистов. Есть вероятность, что помощь поступит не фон Бокену, а Мальборо.
Дальше случилась крупная неприятность. Гадский герцог уклонился от столкновения с наиболее боеспособными нашими соединениями и ударил во фланг и в тыл, где копошился интернациональный табун, наскоро собранный в подобие армии русскими военспецами. Пока на подмогу шла техника, колонисты напали и на французскую территорию, разгромив пограничные гарнизоны.
Понятно, что в условиях окружения, отсутствия снабжения боеприпасами и при питании на подножно-мародёрском корму национальные гвардейцы и милиция долго не продержатся, а краснокожие разбредутся по племенам. Мы получим подкрепления, корпус Лещинского займёт Восточное побережье, БТРы погонят повстанцев вглубь материка.
Теперь попробуйте этими доводами убедить парней, чьи разорванные тела устилают пологий речной берег. И их матерей.
За частоколом деревянных «ежей» я встречаю свою свиту – лакея Огюста и Сашку Меньшикова. В походной палатке они помогают стащить скаф и одеться.
С противоположной стороны лагеря болеет «Крым». Получив несколько попаданий из пулемёта, он стравливает гелий. Подтянув обвешанное балластом воздушное судно к земле, мои летуны тщатся залатать дыры. Увы, в походных условиях у них дело движется худо. Кроме внешних повреждений, баллон имеет пробоины в перегородках между секциями, гелий смешивается с подогреваемым атмосферным воздухом. Запасной газ в баллоне кончается.
- Как прогноз? До Франции дотянем?
- Никак нет, государь. Утечка газа велика есть. Аккурат средь Атлантики опустимся. Разве что из секции битой гелий выпустить, вскрыть, внутри дыру заклеить, потом водородом наполнить.
- Аккурат среди Атлантики и взорвёмся! Если выпустить газ, бреши заклеить и на гретом взлететь, сколько протянет?
- Ну, разгрузить ежели, тыщи полторы-две.
- И дозаправить с танкера среди океана.
- Самогубство сие, государь. Лучше кислоту искать, и на водороде лететь, без подогрева.
- Не трусь, Василь. Чо-нить придумаю. Сколько времени нужно, чтоб латки засохли?
- Сутки – самое малое.
- Приступай. О готовности доложить.
Можно вызвать дирижабль фон Бокена и спереть резервные баллоны с гелием. Или на нём же полететь в Старый Свет, надеясь, что мои воздухоплаватели добудут кислоту и водород, а там с Божьей помощью пересекут океан. Наконец, ангажировать борт де Брюэля, раз мой пузырь ранен в борьбе за Францию. Я решаю забить на всё и дождаться моторизованной дивизии, чтобы лично увидеть новоанглийский капут. Тем более что никто кроме меня не обладает коммом, засекающим переговорный гаджет герцога и его битого сыночка в каких-то пятидесяти километрах. Посему беспечно ложусь спать.
За что и поплатился.
…Сознание возвращается тяжко, словно выныривая из вязкой глубины. Из комма стучится какой-то знакомый голос, но я не могу врубиться, кто это.
- Пьер! Отзовись же! Возле твоей иконки много часов тревожный значок. Комм включён, ты без сознания?
Анна впервые зовёт меня голосом да по-французски. До того ограничивалась короткими текстовыми мессиджами на немецком.
Как это – много часов? Ёпть, уже пять вечера следующего дня!
- Alles gut. Чуть позже с тобой свяжусь.
Глаза открыть трудно, ещё труднее сесть. При моём шевелении раздаётся гомон десятков голосов, ударивший по нервам, что с перепоя. Их языка не розумею ни я, ни мой коммуникатор. Зато пинок в спину ясен без перевода. С усилием обретая контроль над затёкшими частями тела, я поднимаюсь.
«Сашка, я среди индейцев».
«Слава Богу, сир, вы живы! Где вы?»
«Лови координаты. Главное – без моего приказа никаких действий. Особенно уступок. «Крым» готов?»
«Сохнет, государь. Часов через восемь можно лететь».
«Добре. Жди наготове. Тут моего внимания требуют».
И я возвращаюсь из виртуальной реальности в обыденную.
Увлекательно смотреть фильмы про индейцев. Но не тогда, когда пленный бледнолицый – ты сам, живьём и со связанными ногами, а краснокожие обступили кругом и смотрят безо всякой приязни.
Что-то колет в шее. Протянув руку, вытаскиваю из неё обломок деревянной стрелки. Если верить сведениям из Старого Мира, воздушные ружья с отравленными стрелками имели дикари Южной Америки. Теннеси – ни разу не Южная. Значит, как обычно: верить нельзя ничему и никому. Не удивлюсь, если пленникам здесь в конце концов снимают скальп.
Аборигены снова лопочут. Комм услужливо подсказывает, что знает алфавит чероки, изобретённый в начале XIX века, и может переводить с письменного. Спасибо, оптимист, столько мне точно не прожить!
Этот народ давно подчинён британцам. Может, английский знает хоть кто-нибудь из них?
- English, сукины дети?
Вперёд выталкивается мелкая даже по местным меркам особь, на ломаном английском объяснившая, что со мной будет говорить великий вождь Большой Бизон.
Меня никуда не ведут, стало быть, бизон сам прицокает копытами. Я показываю на желание справить нужду. При всей дикости местных отливать на землю среди главной поляны селения как-то некомильфо.
Ночную вазу не предоставили. Я поднимаюсь и, едва не теряя равновесия от остатков отравы, прыгаю к ближайшему кусту с верёвкой поперёк щиколоток. Гуманоиды дружно ржут. Доберутся до вас трёхдюймовки, посмотрим, как будет смешно.
Вернувшись обратно, остаюсь на ногах и становище разглядываю, пока приведут Большого Бизона. Как в кино и чуть-чуть иначе.
Во-первых, они не краснокожие. Чуть красноватый оттенок их смуглых морд не сравнить с моим, когда я впервые обгорел на солнце. Во-вторых, у индейцев настолько разные лица, что трудно говорить об их принадлежности к одной расе. Есть монголоиды, немало с европейскими чертами.
Во-вторых, нигде не видно привычного по картинкам пышного убранства в виде множества перьев. Парни в кожаных штанах и таких же жилетках, в волосах у некоторых торчит одно-два вялых пера, и всё.
Зато раскраска на месте. Чёрные круги на глазах – как фингалы, чёрные, белые и красные полосы у «великих» воинов, более скромные рисунки на бабах. Летом, видимо, и фюзеляж раскрашивают, ныне торс укрыт одеждой.
Городок, место пристанища племени, представляет собой россыпь конических палаток, из верхушек торчат жерди. Всюду множество лошадей и следов их переваренной пищи.
Мужчины бродят с оружием. Луков и копий два-три, и обчёлся. Воины с винтовками, может – только дюжина молодняка с кремниевыми ружьями.
Наконец, прибегает толмач, крикнул что-то сторожам, те освобождают мне ноги и тащат к большому чуму-фигваму в центре посёлка. Воеводская хата, не иначе. Посмотрим. До прибытия моих на дирижабле остаётся несколько часов, буду пока развлекаться как смогу.
Не видел пернатых копытных, но Великий Бизон превзходит любые ожидания. Я даже отправил Анне его фотку, пусть тоже посмеётся. По количеству перьев, способному вогнать в зависть павлина, вождь напоминает огромную павшую птицу, а клубившийся изо рта дым придаёт сходство со сбитым «Мессершмитом».
Бизон откладывает трубку и нечто гудит переводчику.
- Великий вождь цалаги Большой Бизон соизволить иметь встречу с белым чужеземцем.
У комма появляется работа. Наконец, он соотнесит речь чероки с понятным языком. К сожалению, в оригинале копытный мог бросить: скажи длинному пердуну, что я потреплюсь с ним, пока его не повесят. Посему попытка ответить по-черокски может прозвучать как моё согласие слушать Бизона-пердуна, пока не повесят и его. Я оставляю аппарату накапливать лексический багаж, сам представляюсь сокращённым титулом: царь-государь, великий князь и самодержец и т.д. Индеец напряг узкий лоб и перевёл: вождь племени руссов. Так как копытный птиц не знает такого племени ни у чероки, ни у гуронов, ни даже у англичан, мой титул не производит впечатления. Пришлось пуститься в подробности. Пока жвачное в перьях соображает, могут ли на земле быть страны больше Великих равнин, я спрашиваю в лоб:
- Кто-то из вас знал про мою значимость. Потому выкрали именно меня. Зачем?
Вождь, курнув для солидности, весомо произносит:
- Великий воин Мальборо просил нас об этом. Он говорил о вожде большого роста, что важен для победы в войне.
Далее начинается действо с точностью до наоборот от логически правильного. Вождь не настаивает, что это он здесь задаёт вопросы, а моё дело отвечать на них. Наверно, не ожидал наезда от пленника, не умоляющего о пощаде, а принявшегося качать права. Потом беседа сравнивается. Через полчаса я начинаю вставлять отдельные реплики на черокском, убеждаясь в подлинности смысла. Ещё через полчаса добиваюсь дисквалификации местного переводчика, за пять лет освоившего английский хуже, чем я черокский за вечер.
В знак великого почёта мне предложено отужинать с вождём и выкурить трубку. От еды отказался, меня мутит от токсинов, и аптечка недоступна. Зато покурил добре. Табак, правда, слабый и с травами перемешанный. Хоть так.
А ещё Бизону удаётся выучить от меня несколько слов по-русски. Из тех, что особливо нравятся иностранцам. Да и мои соотечественники с помощью трёх групп однокоренных слов способны описать всё на свете.
Постепенно выясняется, почему меня до сих пор не выдали англичанам. Слишком долго валялся в отключке. Товар получился нетоварного вида. Ныне гонец поскакал к колонистам, а племя устроит праздник в честь удачной охоты на меня, пока приедет конвой от Мальборо. Прикинув, что надвигается ночь, а в низких декабрьских облаках подберётся «Крым», я расслабился.
Признаюсь, при звуках духовой индейской музыки у меня пропало отношение к чероки как к безнадёжным дикарям, рядом с которыми русский лапотный мужик – Сенека. Такие мелодичные, грустные и прочувствованные мелодии могут рождать и воспринимать люди, имеющие за душой нечто большее, чем первобытные инстинкты. Они сумели передать музыкой полёт орла, бег мустанга, течение реки и молчание звёзд одновременно.
Правда, некоторую часть времени звучат примитивные ритмы спортивного типа. Сначала военный пляс, во время него воины становятся в ряд, машут винтовками, топают и орут:
Эй-элей чко,
Цагу-цагу чоу!
Йо галей! Йо галей!
Цагу-цагу чоу!
«Мы крутые – всех порвём», и без перевода ясно.
Охотничий танец скромнее, в руках ансамбля песни и пляски мелькает традиционное оружие, мелкий дикарь изображает дичь, на неё успешно охотятся старшие члены племени.
Наконец, разыгрывается скоморошья повесть про моё похищение из военного лагеря, это гвоздь программы. Меня отвратительно изображает самый длинный индеец, он храбро отбивается, но потом засыпает, когда ему дунули из трубки в шею.
Племя радостно вскакивает, начинается повальный танец с криками «Эя-эя-эя». Уродец в моей роли тоже – великий воин, оказывается, и тень его славы задевает меня крилом. К ночи ко мне приводят молодую вдовую индианку, чтобы я и ей заделал столь же великого. Даже не бизона – мамонта! Очень долго приходится объяснять, что перед походом дал моей скво клятву на главном идоле племени никому не строгать буйволов. Сопровождавшее вдову воины дивятся дикости наших обрядов, а индейка расстраивается и бормочет нечто, переведённое коммом как «импотенто – нонмужчино».
Вместо секса я снова общаюсь с вождём. Рассказываю, что англичане таки сгонят народ цагалу с равнин предков. Предлагаю наше покровительство. Обещаю много оружия, бус, огненной воды и табун мустангов, если он перейдёт на нашу сторону. Рогатый решает подумать.
А через час прибывают уроды от Мальборо, и шутки кончаются. Меня поднимают с циновки таким пинком в бок, что рёбра трещат.
- Какого дьявола ты предлагал дикарям больше ружей и хвастался, что великий вождь? Они требуют вдвое больше!
Ну, раз такое правило, надо было сказать, что я – король галактики. Пусть герцог разорится в ноль.
В лоб втыкается ствол. Руки и ноги снова связывают, меня перебрасывают через конскую спину. Поднимаю голову и вижу грустные бизоньи глаза.
- Слово вождя стоит дороже табуна мустангов.
Если выживу, узнаешь, как дорого оно тебе обойдётся.
За три часа скачки конский хребет отбивает мне чрево. Жутко ноют рёбра. Но неприятности лишь начались: приближаются метки герцога и моего бывшего сокурсника. Остаётся надеяться, что нужен им живой. Насколько целый – вопрос.
Английская база предстаёт передо мной в виде крепкого деревянного дома и россыпи палаток вокруг. Частокол, часовые, коновязь, оружейные пирамиды: все военные лагеря мира чем-то похожи друг на друга. Никто не предлагает трубку, еды-питья и женщину. Без церемоний затаскивают в погреб и привязывают конечности к вбитым в стену крючьям.
За несколько минут, пока меня оставляют одного, успеваю скинуть Сашке координаты и внутреннее расположение погреба, сказав срочно двигать сюда, продублировав команду экипажу «Крыма»: похер заплаты, летите на чем есть. Отбиваю сообщение фон Бокену и де Брюэлю тянуть время и не соглашаться ни на какие уступки в обмен на моё освобождение.
Меньшиков влезает в скаф и соединяет кирасу с низом. Броня защёлкивается, запускается автоматика. Беда в том, что управление комплексом завязано на комм, стандартный имплантат для каждого староземельного в XXIV веке. Самоуправляемо, без живого тела внутри, оборудование не работает. Я включаю режим «доставка раненого» и рулю экзоскелетом на расстоянии. Подхватив бластеры, проверяю аптечку и на остатках энергии несусь к дирижаблю.
Удалённое управление скафом требует уймы внимания. В голове диссонанс, что даёшь команды и чувствуешь шевеление конечностей аппарата, когда свои ноги-руки недвижимы. Посему не сразу замечаю, что в подвале у меня появляется общество.
Парочка Мальборов узналсь сразу, хотя герцог намного старше своих фото, а его джуниор украсился шрамом на щеке и костылями в память о нашей встрече. Лицо третьего тюремщика смутно знакомо, но не смог вспонить, пока комм не подсказал про le caporal dordinaire в кормовой башне Миссури. Бывший командир БЧ, фауна породы «капрал обыкновенный», тоже узнал меня, осклабился беззубым ртом, помнившим приклад автомата, и без разговоров двинул мне в челюсть. Я лишь успел дёрнуть головой в сторону. Удар не вынес мне зубы, зато рассёк скулу до кости.
- Стоп, бригадир, не убивайте его. Негодяй нужен живым. Уступите место моему сыну.
С ассиметричной ухмылкой на покорёженной роже младший приближается и замахивается костылём. Надо бы промолчать, но я не из тех.
- С шпагой на безоружного напал – не справился, теперь связанного бьёшь? Не упади с костылей, калека!
Убогий орёт что-то вроде «I'll kill you!», лупит косытлем, разбив вторую щёку, после чего падает на пол и бьётся в корчах. Герцог с капралом кидаются поднимать эпилептика, а место любителей занимают профессионалы… От лютой боли, что никакими словами не передать, куда-то проваливаюсь…
…Едва прихожу в себя – снова удары и дикая мука, будто раскалённые клёщи рвут меня на миллион кусков…
…Рывками, толчками, какими-то бесформенными кусками возвращается сознание.
Свисаю на руках. В теле ни единой целой клетки. Не могу понять, есть ли зрение. Вокруг – темень.
Преодолевая невыносимую боль, тянусь коммом к скафу. Очень тяжко сосредоточиться на связи. Меньшиков застыл, подняв ногу у трапа дирижабля. Так он простоял полтора часа. С трудом удерживая ускользающую реальность от провала в небытие, я вгоняю его в гондолу и кряхчу через внешнюю акустику скафа: погнали, ёпть! Отключаюсь…
…Когда снова мозги заработали, «Крым» уже висит километрах в пяти южнее. Правильно, ближе они услышат шум винтов.
«Василь, цепляй скаф лебёдкой и опускай. Подымать тоже будешь лебёдкой. На антиграв может энергии не хватить. Ждать здесь!»
Пробираясь через лесок к английской базе, я лихорадочно распределяю время и ресурсы, напрягаю навыки по владению телом, чтобы боль не мешала думать и действовать. В инфракрасном окошке проступают контуры ограды. Голографическая иллюзия много заряда не заберёт, но в полумраке стану невидим. Осторожно прокравшись меж часовых и молясь, чтобы четверть тонны не скрипела подошвами, подгребаю к дверце в подвал. Хорошо, что Алексашка щуплый. Скаф подстраивается под носителя. Я в скафе уже с трудом вылезу.
У двери дежурит пара часовых, англичанин и индеец. Отпираю засов и затаскиваю оба трупа внутрь. Вижу себя. Несмотря на всепоглощающую боль, затопляет неудержимая жажда убийства, неутолённая отворачиванием голов у часовых. Но – не имею права. Ещё и Меньшикова надо спасти.
Втыкаю аптечку в безвольно висящее на стене тело. Требуется целых семь минут, чтобы аппарат сообщил о возвращении возможности двигаться, а анестетики притушили боль. Отрываю бронированной рукавицей крючья от стены, командую раскрытие панциря. Пока отвязывал верёвки, Алексашка, голый как из мамкиного чрева, сдирает шинель с трупа британского часового и натягивает на себя.
Только когда вокруг смыкается броня и аптечка возобновляет экспресс-врачевание, я, наконец, чувствую себя человеком, а не куском отбивной перед зажаркой. Поплатитесь, суки, быстро и жестоко поплатитесь!
А если по-правде, что я сдесь делаю? Монарх, владыка державы, ответственный, в конце концов, за всю планету и Миссию! Приключений чаял на пятую точку, из пистолетика пострелять по живым мишеням… Когда ж повзрослею?
Сашка падает на колени и блюёт. Только что он «собственными руками» в скафандре отвернул головы живым людям! Нервная система пацана не выдержала.
Взяв слугу на закорки, несусь к дирижаблю, уже не таясь. Сзади слышатся звуки погони и выстрелы. Перекидываю Сашку вперёд и фиксирую сгибом руки. На бегу его хлещут ветки, зато защищён от пули вдогонку.
«Василь, спускай трос!»
Цепляюсь к карабину, машина несёт нас вверх. Треть тонны для дырявого пузыря – тяжкая нагрузка. Сзади доносятся частые выстрелы. На фоне светлеющего неба мы зело хорошо видны.
Наконец, горелка достаточно разогрела газ, я как раз вваливаюсь в гондолу. Мы поднимаемся за нижнюю кромку облачности. Опустив слугу на пол, начинаю тормошить его. Из-под английской шинели протянулась и засохла дорожка крови.
Снимаю шлем. Эх, Меньшиков, не быть тебе генераллисимусом…
Василий видит коросту на моей голове и едва не давится словами.
- Газ уходит, государь. Мы получили новые пробоины.
Но при виде сашкиного тела благоразумие в очередной раз меня оставляет.
- Разворачивай!
- Сир…
Хватаю пилота за комбез, прижимаю его нос к своей разбитой морде и шепчу:
- Мне непокорные пилоты не нужны. Сейчас вниз сброшу. Выполнять!
Теряя высоту и газ, обречённый «Крым» снова тарахтит в сторону английского лагеря. Открываю гондолу, выбрасываю всё что могу. Даже несчастный Алексашка грохнулся вниз. Снижение замедляется.
Проверяю бластер. В нём – крохи, можно высадить единственным энергичным импульсом. Жалея, что не могу разорвать герцогово отродье своими руками, вывожу регулятор на максимум и в прицел дом. Взрыв! Кровля взлетает вверх как обрывки бумаги! А из сетки пропали иконки переговорных горошин лорда и его сына.
- Уходим!
Но снизу лупят крупнокалиберные пулемёты. И мне нечем ответить. Цепеллин, ревя дизелями и газовой горелкой, не в силах уйти далеко. Мы отползаем от английского становища едва километров на тридцать, как верхушек деревьев подступают к самому брюху.
Я ползу по обшивке вверх, надеясь, что она смягчит удар. Оба пилота предпочли остаться в гондоле. Не стал их принуждать, а зря…
…Мы сталкиваемся с землёй, имея горизонтальную скорость километров сто сорок в час. Скаф швыряет вперёд, в руках остаётся здоровый кусок баллона, за который я держался вверху. Гондолу просто размазало вместе с людьми. Обещаю себе, что вернусь за ними и похороню по-православному. Затем беру пеленг на лагерь Лещинского и трогаюсь в путь.
Экзоскелет отключился через два километра. Сняв броню, остаюсь гол как сокол. Издали ветер доносит дизельный чад горящих баков «Крыма», смешавшийся с сыростью мелколесья. Аптечка, полусдохший ручной бластер и нож в руках – всё богатство. Декабрь здесь не как в России, но и не жарко. Закапываю снаряжение, сам топаю дальше – нагой, босой и беззащитный, взывая к Лещинскому, чтоб выслал ко мне конный отряд.
Раньше меня встречают чероки, не из того племени, где правит Большой Буйвол. Мешая английские и индейские слова, с трудом объясняю им, что я – англичанин, на меня напали французы, избили, забрали одежду и бросили. Сердобольные дикари помогают смыть кровавую корку с головы, снабжают грязным одеялом и даже комят чем-то сомнительным, слишком жёстким для шатающихся зубов.
В таком виде русского царя, голого, лишь укрытого индейским одеялом, со спутанным колтуном волос и разбитым до костей лицом, обнаруживает испанский отряд. Я благодарю вождя и советую затаиться, пока английские войска не будут выбиты из окрестностей Миссисипи.
- Пшепрашем, вы уверены, что бригадир тоже ликвидирован?
Лещинский уже достал меня этим вопросом!
- Точно знать не могу. Будут пленные – спроси. А лучше объявить, что из 6-й бригады национальной гвардии мы пленных не берём. Всех – в расход. Тогда и мой бывший капрал не отвертится.
- Так ест, сир. Разрешите другой вопрос. Что делать с наследником герцога?
- Судя по гаджету связи, он в Калифорнии. Как минимум, нужно арестовать. На этом войне конец. Кстати, генерал, твой контракт можно считать исполненным. Что дальше думаешь делать?
- Вам служить, ваше величество.
- Добре. Из поручиков в генерал-майоры за год с небольшим – знатная карьера. Кто откажется от такого? Но ты мне потребен в другом качестве.
- Как прикажете, государь.
- Мне нужен Малиновский на польском престоле под патронажем Руси. Ты будешь его министром обороны, командующим армии и соглядатаем.
- Достойный пан, но мягки як смажень.
- Потому с ним и будет человек-камень. Ты.
- Денькую бардзо за доверие, государь.
Он даже вскакивает, доставая головой до ткани походного шатра. Я здесь хожу, скрючившись в три погибели.
- Кстати, ты ведь не женат. С восстановлением монархии будут в почёте древние фамилии, а местную шляхту испанцы с казаками извели. Тебе нужна именитая партия, кого-то из литовских домов, уважаемых в Варшаве. Барбара Радзивил, Эльжбета Потоцкая, Ева Сапега. По возвращении тебе месяц отпуска, выбери кобету по вкусу.
- Пани из ясновельможной семьи выдадут за худородного?
- Не зли меня. Русский граф и генерал-майор, французский полный генерал от кавалерии! Что – мало? А если я за тебя посватаюсь, у родных невесты два пути – в костёл или в Сибирь.
- Так ест, государь. Выберу уроду. Дозвольте забрать всех наёмников резервного отряда с происхожденьем из Полонии.
- Дозволяю. Ступай.
С польского «урода» переводится как красота. А ко мне это слово идёт в русском значении. Хороша рожа у самодержца, в очередной раз думаю я, отпустив ляха и рассматриваясь в зеркало. Череп выбрит, ибо слипшиеся в крови волосы очистить не удалось. Через всю правую щёку и скулу безобразный рваный шрам, привет от капрала. Мелкие шрамы под волосами спрячутся, но на лбу и подбородке останутся. Порванное ухо слишком плотно сидит на черепе, второе топорщится. Один глаз восстановился, другой почти ничего не видит и выглядит соответственно. Зато сломанная нога срослась правильно, пропала хромота, остававшаяся после боя на «Миссури». Лишь усы неизменно и лихо завёрнуты вверх.
Из непонятного мне самому хулиганства отправляю сей образ Анхен.
«Это ты?!»
«Не нравится? Жаль. Неудачно сверзился с дирижабля».
«Пьер, обещай! Больше никаких полётов».
«Как же я вернусь к тебе, Анна? Морем тоже опасно – в Атлантике на корабле мне снарядом чуть ногу не оторвало. На санях через Сибирь?»
«Береги себя».
Я измордован, но жив-здоров. Не каждому так везёт. Вчера отпели Меньшикова и лётчиков. Их удалось найти благодаря горошинкам связи. Все три лежат теперь у меня. Где подыскать горошинкам них новых владельцев, готовых идти на смерть по команде царя?
Гоню от себя мысль, что, не заставь их вернуться к дому Мальборо, пилоты остались бы живы…
Перед вояжем в Калифорнию даю волю мести. Речка Френч-Брод чуть выше Теннеси перекрыта засадой. Её берега, заросшие кустарниковой мелочью, затянуло дымом. Тощий американский лес, сырой в декабре, горит плохо, но коптит знатно и в кольце пожаров создал жуткий чад.
Приказав не стрелять, пока не подам пример, я дожидаюсь первой пироги, за ней густо тянутся следующие. Большой Бизон сидит на носу, всматриваясь в реку сквозь дымку. Судя по плотности народа, в лодки забилось племя целиком, притапливая борта к самой воде. Вряд ли они утащили свои юрты, да и мустанги брошены погибать в дыму. Мои похитители, отказавшиеся от разумного предложения, сейчас отгребут за упрямство своего главного быка.
Я ловлю его раскрашенное рыло в прицел и трогаю спуск пулемёта, представляя, как маскарадные перья полетят над рекой. Понемногу утапливаю гашетку… Убираю палец и щёлкаю предохранителем.
- Командир, они близко! Разрешите открыть огонь.
- Отставить! Если они не начнут первыми, пропустить.
Бойцы глядят с изумлением. Что ж, монарх имеет право на блажь.
Чероки давно заметили нас, гребут, опасливо озираясь, мимо десятков пулемётных и винтовочных стволов. Через пятнадцать минут они скрываются в сторону Теннеси. Пусть хоть до Миссисипи спускаются, зима на дворе: без коней, вигвамов и утвари большинство племени погибнет. Но и расстреливать их я не стал. Принципиальный горе-бизон по духу мне ближе, чем павлики.
А в Калифорнии всё прошло как по маслу. Две роты автоматчиков проследовали туда поездом по британской ветке. Мальборо-средний особо не прятался и не спротивлялся, когда мы за ним пришли.
- Сэр, вам есть что передать жене и детям?
- Я не имею семьи.
- То есть с вашей смертью фамилия Мальборо исчезнет?
- Если только императрица не передаст герцогство боковым родственникам.
Это вряд ли. Исчезновение наследников облегчает изъятие имущества семьи в собственность короны на возмещение потерь от бунта и сражений. Кстати, старший сын показался мне гораздо симпатичнее, чем его отец с брезгливой миной превосходства и дебильно-агрессивный младший. Мне даже жаль его убивать.
Разобравшись, я выхожу к своей небольшой гвардии, разоружившей последний новоанглийский отряд. Восток уже заняли силы, верные метрополии. Как долго они сохранят верность Лондону – вопрос, но не сегодняшнего дня и не мой.
Злой ветер от недалёкого океана несёт песок, перекати-поле и смерчики мусора, срывая шляпу и забираясь под униформу. Деревянные постройки прииска и казармы давно приняли цвет песка. Только что совершённое убийство безоружного не даёт оснований для гордости. Но бывают дела, кои надобно завершать в любом случае. Просто поставил точку.
Бывшие подчинённые Мальборо тревожатся, заслышав пальбу, но я успокаиваю людей, заявив: вам ничто больше не угрожает, ибо и эта война – кончилась!
Глава 8
Глава восьмая. Император
1.03.1690. Иерусалим.
Не люблю евреев и обойтись без них не могу. Не я один в таком положении. Евреи умеют выбирать ключевые точки мироздания и открывать там лавочки. Всегда однажды выходит, что нужная тебе вещь и услуга имеется лишь у них. Ты заключаешь сделку или, скорее, гешефт, потому что именно еврей навяжет её условия, выдержит их, но затем вечно будет осадок, что потерял больше, чем приобрёл. И после конца света, когда мы сгинем без следа, они найдут с кем строить новые гешефты, утомляя гоев россказнями, как нынче трудно жить бедным евреям!
Отец и сын Голдберги чувствуют мою неприязнь к их племени, относятся с пониманием и не требуют любви. Лишь бы на Руси не было еврейских погромов.
- Ты хочешь, чтобы еврейский корпус для тебя захватил Вену? Почему не сам с французскими друзьями?
Биньямин, или как я его называю по детской привычке «дядя Беня», сдал окончательно. Но сердито отмахнулся, когда я протянул к нему походную аптечку. Что Бог решил, так и будет. Однако, прыгая с парашютом, надо дёргать кольцо, что совершенно не мешает молиться об удачном приземлении.
- Начну со второго вопроса, - я отхлёбываю густого красного вина «Кинг Давид» из винограда с горы Кармель. – Французы дадут флот. Дунай судоходен для морских судов на большом протяжении. Но у моих главных партнёров не так много техники. Придётся штурмовать укреплённый город, к нему стянут тысяч сто солдат и кучу артиллерии, её Витька им продал, желая мне насолить. Далее, по договору с Пруссией французы одновременно бьют по Баварии и мелким южным княжествам. По итогам войны Франция собирается иметь коридор через Альпы к Балканам, отхватив по куску у Империи и Венеции. Около ста тысяч они держат в Америке, чтобы у Новой Англии не появилось реваншистских намерений.
- Поляки и испанцы?
- Карлос II – Габсбург. Он не против, что я присоединю Малоросскую окраину целиком. Однако штурм Вены ему не по душе.
- Пруссаки?
- Сложный вопрос. Фридрих вроде как подтвердил участие в проекте, оговоренном ещё с его отцом – испугать Австрию и Баварию до согласия на вхождение в королевство Гогенцоллернов и ликвидации Священной Римской империи. Но сам он по Австрии не ударит, а последнее время начал мутить странные игры с Леопольдом. Но и против нас не пойдёт, духа не хватит. Его армия отнюдь не сильнее русской.
- Но и не слабее?
- Я могу поставить под ружьё армию вторжения до ста пятидесяти тысяч. Сухопутный марш через западную украйну Руси, где сейчас австрийские гарнизоны, через Мадьярию с боями повлечёт потери, для штурма Вены окажется недостаточно сил. Этих войск как раз бы хватило на контроль территории. Если погрузить технику на баржи и заслать шесть-восемь фрегатов по Дунаю для сопровождения, то моя конница разнесёт удалённые гарнизоны, а еврейское войско войдёт в Вену. Учти политический аспект: на Габсбургов навалится союз Франции, России и Израиля. Тут их разве что галакты спасут.
- Это мне ясно. Обрисуй теперь еврейский интерес. С какого перепугу нашим мамми лезть под австрийские пули?
Я потираю шрам на скуле и выкладываю давно припасённый козырь.
- Президент мне оставил несколько кило бериллита.
- Ты готов продать нам свой запас за военную помощь? Не пойму, ты гений или шлимазл?
- Скорее – последнее. Собственно, у меня два выхода: предложить гешефт тебе или Вею. У них армия гораздо мощнее.
Биньямин вытягивает морщинистые пятнистые губы и шевелит ими, что-то вычитывая в уме.
- Надеюсь, сам понимаешь, что стоит им выдать хотя бы три килограмма, и планета превратится в китайскую колонию. Их никто не догонит в развитии и не остановит. Ты обратился по адресу, мальчик мой. Израиль маленький и без имперских амбиций. Вези всё, что у тебя есть. Мы таки сделаем для тебя Вену.
- Хорошо, дядя Беня. Пара мелких моментов… - я внутренне сжимаюсь, мне предстоит переевреить самого Голдберга! – Ни о какой продаже или обмене речь не идёт. Только совместная программа освоения высоких энергий. И, кроме Вены, мне нужен Тегеран.
- А Гамма Сириуса тебе не подойдёт? Могу завернуть в бумажку, - старый семит злится не на шутку.
- В другой раз. У меня есть взвешенное предложение. Я вношу в дело четыре килограмма. Хватит для начала космического проекта и разработки минерала на астероидах. Не позже чем через десять лет туда доберутся китайцы на химических ракетах. До того месторожденья надо истощить. Или хотя бы застолбить. С меня природные ресурсы и российская глубинка, она позволит засекретить первую фазу проекта до момента, когда китайцам станет бесполезно строить ракеты на химическом топливе, пытаясь добыть бериллит в Солнечной системе. Или пробовать втыкать нам палки в колёса.
- Если они раньше не получат его со старой Земли.
- Дядя Беня, не смеши меня. Могли бы – получили. На старой Земле что-то типа моратория на общение с нами. Или ты бы выпросил сырьё у друзей-евреев.
По глазам вижу – или друзья перевелись, или по какой-то другой причине самое дорогое сырьё в природе, в миллионы раз ценнее алмаза, местным евреям не перепало.
- Исходим из того, что есть. О разделе Европы я договариваюсь с Францией и Пруссией, Персию распилим с Фарухом Аманом. С ним у вас как? Вооружённый нейтралитет?
- Вроде того.
Ну, слава Богу. Даже краткосрочный мир на Ближнем Востоке – большая редкость. Я подвожу черту.
- И так, начинаем если не мировую, то евразийскую войну и предпринимаем основательный передел карты. Потом, не привлекая внимания, строим добывающие станции и делаем экономический переворот.
- Ой вей, будет бомба. Фарух рассчитывает на подъём, когда миру потребуется нефть Персидского залива. Китай захочет долю в проекте.
- Беня, если у нас в распоряжении появится один-единственный орбитально-атмосферный штурмовик космодесанта, куда они засунут свои требования?
- Иногда ты мне кажешься родным, а не приёмным сыном Президента. Те же воинственно-хамские замашки. Но в целом ты прав. Учти, раз расширил список своих требований, то и я кое-что добавлю. Уравняешь иудеев в правах с православными и разрешишь селиться где захотим.
- А-а, давно не развлекались погромами. Мечтаешь, чтобы мне припомнили легенду про прадеда Мордку и звали христопродавцем? Нет, до равноправия полов, наций и сексуальных ориентаций на Руси как до пояса астероидов пешком.
- То есть – нет?
- Я, конечно, пойду навстречу. Не во всём и не сразу. Но учти – Москва для выкрестов, иудеев там просто убьют.
- Утешил, юдофоб. Теперь давай предметно: сколько тебе надо людей, техники, боеприпасов и в какие сроки?
Торговаться с Голдбергом сложно. Давнее семейное знакомство неожиданно помогает. Дядя Беня вспомнил мой первый, ещё детский приезд в Иерусалим. И даже показал сохранённую запись его странного разговора с Президентом, пока мы с Витьком тянулись по Виа Долороса. Голдберг тогда сокрушался, что Президент не дал разрушить Аль-Аксу и Куббат ас-Сахра на вершине Хамовой горы. А витькин отец, циник и безбожник, вдруг заговорил о церквях и религии. В своём атеистическом духе.
Переписываю файл. Наверняка пересмотрю его ещё и ещё.
- Здесь дерутся разные конфессии, каждая считает, что у нее эксклюзивно правильное понимание Бога и ритуалов поклонения. Ты как бизнесмен отдаёшь себе отчёт, что церкви – не столько духовные заведения, сколько коммерческие структуры, борющиеся за паству – рынок сбыта, - заявил тогда Президент.
- Зачем же ты защитил Аль-Аксу, если, по-твоему, в ней не храм, а салон услуг?
- Не передергивай. Я никогда не отрицал пользы церкви. Но они все тянут одеяло на себя, их нужно объединить. Так разноцветные пучки вместе дают чистый белый свет.
- Интересная гипотеза. Спорная. Не в физическом плане, конечно…
- Нет, Беня. Не спорная. Выстраданное понимание. К примеру, твои ортодоксы мечтают построить главный еврейский Иерусалимский храм, который станет духовным центром не только иудаизма, но и всего человечества. Они одержимы мессианским комплексом облагодетельствовать всех людей, независимо от их желания. Как я уже говорил, ни одна земная религия не может дать адекватный образ Бога, приблизиться к нему сумеем только вместе. Точно так же ни одна отдельная культура не создаст единый для всех собор.
- Мои единоверцы закидали бы тебя камнями.
- Не сомневаюсь. За столетия существования в роли изгоев они нахватались самых мерзких привычек. Скажи лучше, мой пейсатый друг, новый Иерусалимский дом Бога должен получиться точно как у Ирода или может быть больше? Построен на века или будет со временем перестраиваться?
- Больше – да, но обязательно на Храмовой горе… О перестройке ещё никто не думал, нам бы его соорудить для начала.
- Вот. Даже ты, самый умный из своей нации, не видишь, что главный для всех людей Иерусалимский храм уже возведен и строится дальше. Силами мусульман, христиан, ну и, конечно, куда же без вас, евреев. Не понимаешь? Это он сам, священный город Иерусалим. Просто человечество ещё не готово его принять. Ни на старой Земле, ни на этой, ни в параллельных мирах. А по поводу мессии или пророка. У него должен быть не только громкий голос и ораторский дар. Нужны люди, готовые его услышать. Евреи тысячу семьсот лет назад и арабы чуть позже – могли. Сейчас, наверное, нет.
- Ты православный, Пётр. Что об этом думаешь?
Вопрос застаёт меня врасплох.
- Не знаю даже… Буквально нельзя его понимать. Пока мечети на Храмовой горе, вы не можете там молиться как в храме. От него лишь осколок. И мусульмане к вам ездят ради Аль-Аксы, а не в объединяющий всех город Иерусалим. Кому ведомо, что узнал Президент, обретя возможность путешествовать по мирам, оставив тело в Париже? Хотя соглашусь, ты открыл его мне с нежданной стороны, - я смущаюсь и, понижая градус беседы, добавляю. – Часто великие люди говорят глубокомысленные фразы, не вкладывая в слова особого смысла, просто чтобы потомки ломали голову. Закончим разговор, и схожу к гробу Спасителя. Помолюсь. Слишком тяжко от грехов на душе. Новая война грехи умножит.
…Анна выходит из Храма Гроба Господня подавленной. Одета в чёрное как монахиня, на лице ни красок природных, ни косметики. Молчит. Смерть обоих родителей за полгода выбьет из седла и более крепкое существо, чем эта девочка.
Я провожаю её до гостиницы. Чуть позади плетётся бона, приставленная к ней матерью и не оставившая вахты даже после смерти Доротеи Софии.
Неподалёку от гостиницы Анхен замедляет шаги.
- Брат меня совершенно не любит. Я осталась одна.
- Du bist nicht allein, - смотрю на неё с жалостью и повторяю по-русски. – Ты теперь не одна.
Пусть привыкает к звукам моего языка.
Она слабо улыбается.
- Danke, Пьер. Но Фридрих сговорился с Леопольдом выдать меня замуж за племянника императора, моего кузена.
Мало кто пережил мой гнев, против него направленный. Говорят, моё иссечённое шрамами лицо в бешенстве стало ещё ужаснее. Не желая пугать Анну, прячу эмоции и объясняю:
- Во-первых, нам не требуется согласие придурка, нас благословили твои родители. Против их воли пойти после смерти – грех величайший. Во-вторых, Фридрих сам попытается замять вопрос, не желая позориться: если на него наплюёт родная сестра, какой же с него король? В-третьих, к осени Австрия станет заштатным княжеством в составе Пруссии, и тебе, принцессе, нельзя выходить замуж за племянника худородного землевладельца. В-четвёртых, я могу убить твоего кузена, тогда свадьба вряд ли устроится. В-пятых, ради тебя придумаю шестое, седьмое и десятое, даже если вся планета будет против.
- Формально Пруссия входит в состав Империи, Фридрих считается вассалом Леопольда и до странности серьёзно к тому относится.
- Тогда суждено отстранить и Фридриха от власти, а его сестра станет наследной принцессой. То есть королевой. Я могу посадить тебя на трон.
- Пьер, я не хочу этого, как ты не понимаешь! Ну не создана для политики и интриг. Верю, что ради меня можешь взять штурмом Берлин и Потсдам, но не желаю счастья, на пути к которому тысячи трупов.
- Так просто выходи за меня замуж! Не по воле родителей, хоть и не против неё, и не из династических выгод. Тогда не надобно жечь Пруссию.
- Креста на тебе нет! Две недели, как я похоронила мать…
- И за Габсбурга в траур ты выйти не можешь. Время есть. У лютеран как долго длится траур?
- Год. Но Фридрих может приказать обручиться с Карлом-Вильгельмом. Это не брак, но клятва перед Богом о готовности вступить в него.
- Обещай, если он попытается назначить дату обручения, предупреди заранее.
- Хорошо.
- Воздержись от поездок домой. Живи в Париже. Тебе хватает средств?
- Конечно. Только прусская казна в руках короля.
- Русской царице не пристало думать о деньгах.
- Зачем же я тогда получаю экономическое образование?
Я целую тонкие пальчики через перчатку, она трогает шрам на скуле.
Похоже, у меня появился резон провернуть австрийскую операцию гораздо быстрее. Не теряя ни секунды, я несусь к Иосифу Голдбергу, неофициальному главному аудитору московских финансов. Покорение Австрии, Персии и пояса астероидов следует обстоятельно обсчитать.
На следующий день, отправив Анхен на пароходе из Яффы, я улетаю в Дамаск на рандеву с сыном Мохаммеда Амана Фарухом, восходящей звездой Востока и главой Арабского Султаната. Ровно гудят дизеля, мощный и дальнобойный «Крым» несёт меня в Сирию. Несмотря на гораздо более внушительные размеры, решено сохранить название корабля в честь старого дирижабля и в память о героически погибшем его экипаже.
Уже в воздухе принимаю вызов от командующего сухопутными частями евреев Израэля Хейфица.
«Ваше величество, если целью предприятия стоит захват Вены для политического диктата, а не разрушения и уничтожения жителей, предлагаю интенсивное применение нелетального химического оружия».
«Согласен. Но запасов такого оружия не существует. Сколько времени нужно на его накопление?»
«Формально – запасов нет, но в течение месяца будет необходимое количество. Прошу не задавать вопросы, откуда оно возьмётся. Поэтому предлагаю начать наступление не позднее 10 апреля, с подъёмом воды на Дунае. У нас будет полтора месяца, со второй половины мая уровень реки спадает».
Ёпть! Мобилизовать десятки тысяч войск, не ослабляя границу и успеть перебросить их к месту посадки на баржи! Перегнать французские корабли в Чёрное море и дирижабли для сброса отравы на Вену! Ни о каком наступлении на австрийские позиции в Западной Малороссии речь не идёт, наличные силы уйдут на аферу… Но в одном еврей прав. Если не тянуть кота за хвост, ближе к Вене поднимется дестроер. Понимая, что иду ва-банк и руководствуюсь не только здравым смыслом, но и душевными порывами, даю команду на массовую мобилизацию и сосредоточенье войск у Крыма с расчётом войти в устье Дуная не позднее 20 апреля. О своём решении сообщил фон Бокену и де Брюэлю, они долго изливали гнев, но потом с трудом согласились.
Министр иностранных дел Франции граф Эжен де Мореньи получает приказ начать дипломатическую артподготовку в отношении Баварии. Подобное распоряжение поступает Малиновскому – направить Леопольду напоминание о скором истечении сроков соглашения о прекращении огня, о том, что такое соглашение не является мирным договором и стороны находятся в состоянии войны, хоть и не ведут боевые действия. Для подписания полноценного мирного договора от Австрии нужны территориальные уступки, отказ страны от имперского статуса. Дополнительным, но непременным пунктом я добавляю расторжение договорённости о династическом браке с сестрой прусского короля. В общем, мы разворошили муравейник.
Дамаск своим азиатским спокойствием резко контрастирует с тем, что бурлило вокруг меня последние сутки. Роскошь султанского дворца, выдержанная в стиле сказок «Тысячи и одной ночи», соперничает с шиком Версаля времён Короля-Солнца.
Надо отдать должное Фаруху – так меня не принимали нигде. Вообще-то, с распространением скоростного воздушного и железнодорожного транспорта посещения глав государств оказались скоротечнее, нежели в эпоху неспешного передвижения парусниками или верхом. Ранее посольство, добиравшееся до места саммита месяцами, также задерживалось на месяцы. Сокращение сроков визита и увеличение частоты встреч уменьшило пафосность сих мероприятий. Напротив, торжества в Дамаске обставлены так, будто я добирался год и занимаю кресло императора Солнечной системы.
Из пира и театрализованного представления на меня больше всего воздействовуют восточные пляски. Практически голые красотки, прикрытые лишь лёгкой полупрозрачной тканью, скорее подчёркивающей, нежели скрывающей прелести, закружившиеся перед нами после приёма острых блюд, зажигают во мне лютый огонь ниже пояса.
Тем более что последние месяцы я думаю только про Анхен и ни с кем ни разу. А не дай Бог кто-то её наплетёт про мои похождения в первый год московского царствования – вырву поганый язык и удавлю своими руками… Надо срочно жениться, иначе дойдёт до греха.
До серьёзных разговоров в первый день не добрались. Восток – дело тонкое, настаивать нехорошо. Аман старательно изображает восточного деспота, развалясь на подушках. Лёгкий освежающий ветерок над нами создавали двенадцать слуг с опахалами, хотя достаточного одного вентилятора.
На следующее утро меня провожают в кабинет султана. Высокая резная дверь из коридора со сводчатыми потолками охраняется двумя гвардейцами в традиционной форме Османской Порты, только вместо мушкетов они сжимают винтовки. За дверью оказался не кабинет даже – офис. Европейская обстановка, израильские компьютеры, французский кондиционер.
Хозяин одет в лёгкие хлопковые брюки и белую футболку, на ногах – открытые тапки.
- Присаживайся, государь. Небось, в Кремле тоже завёл подобное помещение?
- Царский дворец в Кремле месяц как отправлен под снос. В новом – обязательно. Если честно, удобный офис может позволить любой купец средней руки, а восточным стилем дворца ты меня сразил. Разве что у Великих Моголов есть что-нибудь конкурентное.
- У них – нет, - доверительно усмехается султан. – Когда проектировался этот, исследовалось всё, что доступно в трёх вселенных.
- Когда же ты успел?
- Начал отец, я продолжил. Комплекс далеко не закончен. Прилетай года через четыре.
- Непременно. А пока о цели настоящего визита. Через пару месяцев у меня по расписанию большая война с Австрией.
- Мои аналитики считали, что не раньше конца мая.
- Не руби им головы. Так и было задумано, но пришлось перенести сроки. Зато полгода впереди до холодов, можно армию не распускать и в другой компании задействовать.
Фарух выводит на стену огромную карту Евразии.
- Насколько я понимаю, у тебя есть два вектора – Персия и Швеция. Одолев свеев, расширишь выход к Балтике. Но и того, что есть, почти не используешь. Значит – юг. Кавказ, побережье Каспия, кусок Средней Азии, пока не упрёшься в меня, британцев, Моголов и китайцев.
- Я настолько предсказуем?
- Твоя геополитечкая ситуация предсказуема. Потом, мы оба знаем географию империи Романовых и понимаем, что ты стремишься к тем же захватам. Что ты на этот раз собираешься урвать?
- Кавказ – весь, до Анатолии, включая часть Курдистана. Побережье Каспийского моря, вплоть до Тегерана. Ну и земли от Каспия до Китая.
- Иными словами, решил повторить ошибки, совершённые в тех мирах – захапать больше, чем сможешь держать под присмотром. Твоё право. Скажи только, что собираешься делать с мусульманскими народами Кавказа, Персии и Средней Азии. Твоя выходка с крещением крымских татар мне не по душе.
- Мне тоже. Но, сам понимаешь, военная необходимость. Гуманнее было вырезать?
- Нет. Продолжай.
На карте, даже шириной метров шесть, будущие районы моих злодейств – только пятна. Но там столько людей…
- Кавказцев-мусульман думаю выселять под ноль. Остальных выборочно.
- Знаешь, что это многие миллионы?
- К сожалению.
- Тогда могу помочь. Но и ты умерь аппетиты до границ России на старой Земле.
Фарух упирается лазером в южное побережье Каспия.
- Как только ты занимаешь береговую часть и двигаешь на Тегеран, я объявляю священный газават против вторжения неверных русских собак и под этим предлогом заполняю Персию своими войсками. Устрашившись моего гнева, ты пятишься как паршивый шакал. Тегеран встречает героя-освободителя и покорно примыкает к султанату для защиты от гяуров. Устанавливаем разграничительную линию, за которую перегонишь мне всех мусульман, что окажутся на твоей территории. Я их как-нибудь устрою. Хоть десять миллионов.
- Гм. Тегеран остаётся тебе?
- Конечно. И кусочек побережья. Нам же не всю жизнь воевать, ещё и торговать надо. По суше меж нами горы. Проще сделать порт, от него железнодорожное сообщение с Тегераном и Багдадом.
- Воюю я, доходы гребёшь ты.
- Петер, ты не остаёшься в накладе. Даже если удовлетворишь другую просьбу.
- Какую?
- Концессию на добычу полезных ископаемых к югу от Урала. Видел с воздуха размах индустриализации?
- Честно – нет. Занят был.
- Посмотри на пути из Дамаска. Мы обгоняем Русь. Но не хватает чёрных металлов. Чем их покупать, лучше заплачу тебе за право добывать их на твоей же земле.
С этим я тоже соглашаюсь.
- Скажи, султан, после этих войн мы упрёмся друг в друга по суше, расширяться некуда. До космоса как… до космоса. Ты остановишь экспансию?
Фарух самодовольно улыбается.
- Нет, я завоюю весь мир. Может, сам не успею, мои потомки – наверняка.
- Серьёзно?
- Вполне. Вспомни историю распространения ислама в Европе. С конца XX века гораздо больше людей из традиционно христианских стран приходило к Аллаху, чем крестилось мусульман. Ислам привлекательнее для толпы, чем христианство, это говорит не теология – статистика.
- Спорный вопрос. Но ведь на Старой Земле европейские мусульманские страны не присоединились к азиатским.
- В тех условиях ислам распространился как религия бедных, объединил их против зажравшихся и обленившихся жителей Старого Света, считай – пробился как росток через асфальт. Отец запустил другой процесс – вывести главную исламскую страну в положение сверхдержавы с высоким уровнем жизни. Согласен, сейчас мои подданные живут хуже французов. Зато гораздо лучше, чем мусульмане во французских и британских колониях. Здесь каждой семье гарантированы кров и работа, каждый день на столе есть лепёшка и миска риса. Они не требуют нормированного рабочего дня и правил охраны труда, пашут с зари до зари. Знаешь, сколько сюда сбегает людей из Северной Африки и британских азиатских колоний? Больше миллиона ежегодно.
- Всех пристраиваешь к делу?
- Представь себе. У меня самая высокая плотность железных дорог, исключая Великобританию, Францию и Нидерланды, больше и не нужно, так как много пустынь. За счёт каскадов плотин на Тигре и Ефрате по выработке электроэнергии на душу населения мы обогнали Китай: у них Сансья, у нас народу меньше. Я экспортирую промышленную продукцию в десятки стран мира. Это пока не начался широкий спрос на нефть Персидского залива.
И не начнётся, думаю я не без злорадства. Христопродавцы не могли ошибиться в расчётах. Высокая энергия вытеснит нефтепереработку из энергетики.
- И тогда народы мира поймут, что лучше быть не просто мусульманами, а поданными арабского султана, - продолжает вещать Фарух. – Мир падёт к нашим ногам без единого выстрела.
В Султанате дела сложилось удачно. Разевая рот на часть Персии, я удовлетворился бы меньшим, в итоге выиграл больше, чем ожидал.
Улетаю. Под гондолой простирается промышленный пейзаж, производящий на меня ошеломляющее впечатление. Если срастётся проект с бериллитом, скоро вы утоните в завиде русским промышленным центрам. Конечно, придётся делиться с кагалом Голдберга, но это не страшно. У сионистов задача – еврейское государство для евреев. После завоевания Иерусалима они уцепили много лишней земли. Чтобы её освоить и удержать, на планете и так не хватает евреев.
В Париже ругаюсь с Виктором. Не знаю, то ли ему колют глаза мои успехи в Америке, то ли он стыдися своих бесчисленных промахов, на мне отыгрываясь. Терпеливый де Брюэль отстранил, наонец, его от руководства отраслью, оставив ему портфель командующего ВВС, которых нет, и работу лётчика-испытателя.
Младший заявляет, что моя грядущая баталия в Альпах не соответствует задачам Миссии, посему не имею право использовать её специнвентарь. Наорали друг на друга, я плюю на его советы. Заодно – и на технику. Не век же на неё уповать!
В общем, бросаю в Пале-Рояле десантный скаф с бластером, сохранив лишь карманный. Виктор на прощание слышит об отсутствии успехов с его стороны при полном доступе к складу Миссии.
Навещаю Анну. Она пребывает в лёгком ужасе от того, как быстро претворяются в жизнь мои обещания и угрозы.
Мы прогуливаемся по Елисейским полям. Анхен становится единственным человеком на свете, действительно пытающимся отговорить меня от разгрома Священной империи.
- Пьер, если тебя не трогают грядущие людские жертвы, подумай об экономике! Как бы ни называли войну «двигателем прогресса», совокупный валовой продукт стран-участниц падает, и на его восстановление порой уходят десятилетия.
Второй год в Сорбонне, и уже нахваталась вершков, чтобы меня учить. Притворюсь, что принимаю её доводы всерьёз.
- О потерях. Жертвы со стороны Руси при отражении последнего австрийского нашествия исчисляются десятками тысяч, имперцев полегло больше сотни тысяч. Исчезнет государство Габсбургов – не будет и жертв в войнах с ним. По поводу валового продукта ты права. Вот только доход с наших украин должен идти в царский карман, а не леопольдов. Как братишка об отмене помолвки?
- Мечется. Русских боится и перед Веной неловко. Приглашал меня на бал в Берлин, где мой жених ожидался. Я отговорилась занятостью. Но на летние каникулы не отверчусь… Не уходи от темы. Тебе столь необходимы эта война и новые территории? Угомонись уже, и так на лице нет места без шрамов!
Вместо пространных объяснений мурлыкаю ей песенку по-немецки, чтобы шло от души к душе. Всё же Анхен из нации, породившей Шиллера и Гёте.
Immer vorwärts, Schritt um Schritt…
Es geht kein Weg zurück!
- Ты это сам написал?
- Нет, Wolfsheim. Они жили в другом мире и в другую эпоху, но пели будто про мою судьбу. Вперёд шаг за шагом, нет пути назад… Иными словами, я должен хвататься за свой шанс, иного может не быть.
- Странно, ты никогда не напеваешь русских песен.
- Про себя, когда ты покидаешь меня далеко и надолго, я пою про летящего вдаль ангела, - перекидываю ей файл со старинной песней группы «Ария». - Твоё имя Anhen созвучно с русским «ангел», engel по-вашему, хотя саундтрек о другом.
- Вот как ты меня представляешь – как неземное бесплотное существо?
- Нет. На бесплотных не женятся!
В этот раз удаётся покатать её над Парижем на самолёте, но без лихачества и риска зацепить винтами за крышу. Гао лично сопроводил нас.
Массовый выпуск F-1 ожидается к концу года, не менее экземпляра в неделю, но Джонни хвастается целым пакетом контрактов на продажу машин. В крупных городах Европы готовятся площадки для приёма самолётов. Франция обустраивает Исландию для создания места промежуточной посадки при грядущих трансатлантических перелётах. Я напоминаю Гао о проекте маленького пилотажного биплана, игрушки для богатых бездельников вроде меня. Всё добре, но… Авиация не поспеет к военным кампаниям 1690 года.
По пути домой делаю крюк в Берлин. Хвастаюсь Фридриху в том, что уже и так известно – о мобилизации русской армии для австрийского фронта. Когда завёл речь о грядущих французских операциях на юге Европы, король набирается смелости вставить пять копеек в защиту империи!
Хочется раздавить его сапогом. Но он – брат Анхен! Единокровный…
Да и в Берлине чувствую себя совсем не так уверенно, как в Потсдаме. Там был уют, здесь – холодная дворцовая роскошь без какого бы то ни было налёта вкуса. Не сравить с Дамаском.
- Брось, коллега. Мы оба прекрасно знаем, что вхождение Пруссии в состав Священной империи – фикция. Скоро я разделаюсь с Леопольдом, и твоя независимость оформится окончательно.
- Петер, как вассал императора я обязан оказать ему военную помощь.
- Шутишь? За полгода твоя армия наполовину развалилась. Ты на её содержание тратишь меньше, чем на дворцовые утехи. Фридрих, учти, российскому или французскому экспедиционному корпусу после Вены не сложно занять и Берлин. Тогда, дружище, о родственных чувствах напоминать не советую.
- С Леопольдом у тебя больше кровных уз.
- После штурма Киева я перестал воспринимать всерьёз наши с ним родственные отношения. А с тобой скоро породнимся, только закончится траур Анхен по её родителям.
Король решается на последнюю попытку погладить меня против шерсти.
- Она сочетается браком с моим другом Карлом-Вильгельмом! – выстрелив эту глупость, он отшатывается, любуясь прыжками шрамов на моей перекошенной роже.
- Выбирай: твой друг случайно погибнет на войне или добровольно откажется от обручения? До венчания он стопроцентно не доживёт!
- Я не могу нарушить данное слово.
- А слово покойных родителей – можешь?
- Доротея мне не мать.
- Зато Фридрих-Вильгельм – отец. И он создал богатство, которым ты пользуешься сейчас, пока не разбазарил его на роскошь.
Король не смеет возразить и угрюмо молчит, зыркая крашеными глазами из-под парика.
- Смотрю, в грядущей войне ты больше склонен защищать Габсбургов, а не радеть за Гогенцоллернов. Твоё дело. Учти, нет хуже ошибки, чем в битве союзов примкнуть к заведомо проигравшей стороне. Кстати, ты не подтвердил союзнических обязательств, принятых твоим отцом, и даже не сделал вид, что готов рявкнуть на Леопольда, когда тот попёр на меня войной. С Францией и Нидерландами – то же самое, империя тебе дороже. Тем временем Швеция снова качает мускулы и вспоминает о Померании, что отдала Пруссии в прошлую войну. И Кёнигсберг остаётся для Карла лакомым кусочком. В одиночку отобьёшься? Или просто скормишь свеям четверть земель, чтоб не мешали танцевать на берлинских балах?
Повисаёт тяжкая пауза. Я подхожу вплотную, он пятится, пока не упирается спиной в пёструю шпалеру. Втыкаю свою перекошенную шрамами морду в его кривое от природы лицо. Хорошо, что Анна-Амалия пошла в мать.
- Ну?
- Что я должен делать?
- Другой разговор. Не оказывать Леопольду никакой военной помощи. Ни солдата, ни пушки. Только словеса. Когда у императора не останется активов кроме исподнего белья, возьмёшь его под опеку в качестве подданного. Мы с де Брюэлем смилостивимся и освободим часть имперских территорий. Есть и иной путь – оставим их себе, семейство австрийских Габсбургов усадим за решётку на триста лет.
- Другого выхода нет? – тон монарха становится откровенно плаксивым. Тряпка!
- Для тебя нет. Ты утратил активную роль, можешь лишь подчиняться сильным и идти за ними либо взбунтоваться и погибнуть. Договор о военной помощи и ненападении передаст на подпись мой министр иностранных дел. На выяснение отношений с империей он не распространяется, та война началась раньше и не закончена, а приостановлена. У тебя появляется юридическое основание не давать войск Габсбургам и чем-то отмахиваться от свеев. Срочно приводи армию в порядок, ты же, ёпть, типа король.
Когда спустя двое суток к нему прилетел Малиновский, Фридрих снова заюлил. Я через комм наорал на уродца так, что, верно, нажил врага до гроба. Зато газеты и радио передали радостную весть о заключении прусско-русского договора. Заслышав её Леопольд должен удавиться со злости.
Люблю возвращаться в Россию после зарубежных турне! Не буду врать, что за полтора года царствования моего здесь многое поменялось, но знаю ведь, что страна двигается вперёд.
В большом казённом здании на Лубянской площади, расширенном и перестроенном к сносу дворца, ныне мое временное обиталище. Сюда стекаются сведения о переустройстве Руси.
Вскроются реки, заработает Волго-Дон! Мои неутомимые копатели, усиленные будущими пленниками австрийскими, за север возьмутся, через Ладогу соединить волго-каспийскую водную дорогу с Балтикой и Баренцевым морем. Это ещё сотни километров каналов и десятки тысяч жизней пленников и каторжан. Не впервой. Староземельный тёзка вообще миллионы людей закопал.
Поезда Москва-Воронеж уже коптят небо, путейцы отправились к Таганрогу. К Киеву двинулись с двух направлений: от Москвы и Менска. Потянулись рельсы к Ладоге. В июне проведу церемонию закладки Петрограда. Или же Санкт-Петербурга, по-немецки, в честь предстоящей женитьбы на германской принцессе?
Освоение земель меж Доном и Волгой идёт темпами выше любых мной задуманных. Купцы за Заволжье взялись, от Урала к Волгограду дорогу ведут. И на множестве крупных рек сплошь земляные работы: отводные русла, насыпи, плотины, обводные каналы со шлюзами. Не знаю как быстро, но сокращу разрыв с султанатом по гидроэлектроэнергии, пока не поспеют космические технологии. Каждая дамба – это и крепкий мост меж речными берегами. Транспортные пути – что кровеносные артерии для экономики.
В бочке мёда три ведра дёгтя: казнокрадство, разгильдяйство и саботаж. Матвеев с Мясищевым о выявленном рассказывают, о мерах рапортуют, а я всё понять не могу, как зло сие в зародыше искоренить. Не на сто процентов, оно не реально на Руси, но хоть объёмы уменьшить, чтоб не давило на всю экономику.
Косагов о мобилизации доложил. Цифирь радует. Войск на поход к Вене хватит, можно даже казаков не трогать, охрану рубежей им оставив.
Другой мой воин – граф Лещинский – победил на личном поле боя, выбрав жену из литовско-польских магнатов. Царское вмешательство не потребовалось. Кто герою откажет? Малиновский подрастает, он даже меня старше, значит – следующий на очереди. Паненки его, небось, ждут – не дождутся.
Посему, наблюдая за погрузкой тьматысячного воинства в баржи на французской стороне Дуная, я впадаю в наивную уверенность, что в тылу у меня в порядке. Не с моей планидой о таком мечтать. Но пока внимание без остатка уделяю войне.
До австрийской столицы больше двух тысяч километров. До Мадьярии правый берег занят французами. Валахия и Трансильвания в нижнем течении Дуная захвачены имперскими войсками, можно ожидать обстрелов и попыток перекрыть фарватер. Зато глубина и ширина русла позволяют развернуться дестроерам, задавив австрийские полевые пушки орудиями главного калибра.
- К вам гонец от господина Тёкёли, государь, - чеканит Огюст. Не вожу с собой свору камердинеров, постельничьих и прочих лакеев. Мой французский слуга в походных условиях совмещает обычную работу с обязанностями личного секретаря – о посланце докладывает и подливает вино в серебряный кубок. Обедаю в одиночестве на высоком речном берегу.
- Зови.
Имре Тёкёли, венгерский Павлик, готов предать императора и поддержать в борьбе с ним кого угодно – осман, русских, французов, китайцев. Противно, но и павликов надо использовать.
Мадьярский гусар вытягивается до хруста позвонков и звонко рапортует:
- Ваше величество, мой господин заверяет вас в своей преданности (кто бы сомневался!) и сообщает, что его войска взяли Дьёр. Дороги до австрийской границы по правому берегу Дуная свободны на всём протяжении.
- Добре. Огюст, проследи, чтобы гонца накормили и устроили на отдых.
- Не могу… Простите великодушно, ваше величество. Мне необходимо спешить обратно. Если Леопольд двинет войска, мы не удержим город. Господин Тёкёли спрашивает, когда ожидать русскую армию.
Какой настырный!
- Думаешь, успеешь к Дьёру верхом раньше нас?
- Да, ваше величество, мне нужно успеть к ближайшему телеграфическому аппарату и послать телеграмму. Мой господин получит ответ через четыре-пять часов!
- Заодно его узнают работники телеграфа, средь них наверняка австрийские агенты.
- Мы используем специальный код. Никто не узнает, что речь о движении войск.
- Тогда передай ему, что должны появиться примерно через пять-семь суток. Если ничто не задержит.
Замечательная новость. Даже если мы притормозим в Мадьярии, конница успеет добраться из Сербии на австрийскую границу за неделю. В худшем случае, поможет мадьярам удержаться до нашего прихода. И я, не доев, бегу торопить евреев, чтобы бронемашины, танки и самоходные артиллерийские установки быстрей перегружались с морских транспортов на плоскодонные речные баржи. Лаюсь по-чёрному, обещаю золотые горы или, наоборот, геену огненную. Но, как ни рву горло, основной караван двигается лишь на следующий день.
Наблюдая за движением длинной цепочки судов с высоты две тысячи метров над уровнем земли, я вспоминаю печальный опыт первого «Крыма» и приказываю не снижаться. Вперёд выползает разведчик – безобразный речной монитор, сделанный из обшитой железом и обвешанной мешками с песком самоходной баржи, ощерившейся полевыми пушками. Далее два дестроера с расчехлёнными и глядящими на правый борт орудиями. За ними тащатся бесчисленные речные корыта, уставленные пятнистой бронетехникой и заполненные десятками тысяч солдат. Наша армия на Дунае кажется мне хитрой и смертоносной бактерией, проникшей в вену (с маленькой буквы) Австрии и приближающейся к Вене – её сердцу.
Спустя сутки Леопольд не выдерживает наглости и заявляет о расторжении перемирия. Франция тут же объявляет войну империи, требует у Баварии содействия в прохождении войск через её территорию и тут же вводит передовые части. По странному совпадению, несколько железнодорожных мостов, связывающих Вену с Берлином и Мюнхеном, взлетают на воздух.
В Трансильвании единственный раз нас пробуют обстрелять. Головная баржа налетает на камни. Посреди фарватера имперцы затопили несколько судов с булыжником. Подавление вражеской артиллерии, высадка десанта на левый берег и расчистка русла отнимают двое суток.
Здесь дестроеры оставляют нас. Дальше вести их не рискую. Впереди в качестве разведчика тащится единственный французский корвет.
Зато до Дьёра поднимаемся спокойно, где видим поле жестокой битвы мадьяр с австрийскими войсками, устланное десятками тысяч тел, среди них в имперских мундирах никак не меньше, чем наших. Погибла большая часть конницы, сформированной на Балканах, и венгерской пехоты повстанцев. Зато последние десятки километров пути до Вены открыты. С высоты полёта дирижабля заметны лишь разрозненные отряды, плетущиеся на запад после неудачной атаки австрияк на позиции Имре Тёкёли. Фортов, крепостей – ни одной.
Приземлившись при виде крупного конного отряда, я впервые вижу воочию пресловутого венгерского бунтаря. Его семья поколениями боролась со Священной Римской империей и готова сотрудничать с любым, кто поможет свергнуть имперскую власть. В промежутках между войнами они мирились с Габсбургами, клялись в вечной дружбе и преданности, чтобы при следующем конфликте обязательно примкнуть к врагам Австрии. Официальная подоплёка их действий религиозная – Тёкёли и их повстанцы, именующие себя «куруццами», борются против насаждения католицизма и за свободу протестантских вероисповеданий. На самом деле они хотят независимости Мадьярского королевства. Пришлось обещать. Для меня не столь важны их земли, сколь непосредственная выгода прохода к верхней трети Дуная и участие мадьяр в избиении противника.
Главный куруцц мне откровенно не нравится. Он засыпает любезностями, возносит до небес мужество славянских воинов и заискивающе глядит в глаза. Но стоит вперить в него взор, тут же отводит бесстыжие зеньки. Выпороть бы да арестовать… Но сейчас он обеспечивает мой тыл.
Собравшись втроём на берегу реки, чрезвычайно живописном от весенней зелени на фоне далёких невысоких гор, мы принимаем решение разгружать баржи. Выгрузка выше по течению может превратиться в десантирование под обстрелом врага, а пушки дестроеров нас больше не прикрывают. К тому же у Вены есть каменный мост, препятствие для подъёма по реке. Венгерский Павлик радостно принимает любое моё слово – быстрее делайте дела и сваливайте из Мадьярии. Посему через сутки я уже вылезаю из люка БТР и в бинокль рассматриваю Вену.
Красивейший город Европы уютно расположился плотным кружком на правом берегу Дуная. Он явно не один день готовился к встрече нас или столь же непрошенных посетителей. От прославленного Венского леса, уходившего от городских окраин вверх по пологим склонам гор, остались пеньки. На земле вокруг кольца городских стен видны каменные прямоугольники. Я долго не мог понять, что это, пока не вызвал из памяти комма газетные фото про Вену. Стало быть, австрийцы снесли дома за пределами крепости, дабы осаждающие не могли приблизиться к стенам под их прикрытием.
Земля испещрена воронками. Гарнизон пристреливался совсем недавно. И, естественно, всюду деревянные рогатки, в несколько рядов вокруг столицы колючая проволока. Я представил Кремль, опутанный колючкой, со снесёнными московскими постройками за его пределами и содрогнулся.
Крепостная стена невысокая, толстая. Явно сложена для борьбы с нарезной артиллерией. Поверх стены поднимаются многочисленные шпили, средь коих выдаются башни Собора Святого Стефана.
Вену можно взять в честном бою. Но лишь ценой больших жертв, подвергнув её серьёзному разрушению. Посему поступим иначе. Шесть дирижаблей по очереди скидывают в крепостное кольцо контейнеры с отравляющими веществами и уходят к Дьёру за новыми. До прихода подмоги к гарнизону ждать не менее двух суток, бомбовозы успеют на другой заход.
Каюсь, было мальчишеством бросить в Париже скаф и оружие, демонстрируя крутость: и без спецтехники справлюсь. Сейчас бы вынес часть стены, сберёг и русские, и еврейские души. Хотя, обладая приоритетным доступом к серверу Миссии, мелкий мог бы нагадить больше, чем заставив бросить скаф.
Бог не послал ветра. Облако боевых ОВ накрывает Вену и осаждается на мостовых. Как начнётся штурм, наши тоже могут наглотаться отравы, противогазов нет. Поэтому назначаю наступление часов через шесть после второго захода цепеллинов, чтоб газы выдохлись. Надеюсь, что истощённые рвотой и поносом защитники города не смогут отбиваться.
Несомненно, герцог Лотарингский Карл V Леопольд, командующий австрийскими войсками, приготовил кучу напастей для осаждавших. Но к бомбёжке с воздуха нелетальными ОВ точно не готов.
Штурм начинают самоходные установки. Облака взрывов поднимаются над городом, в небо рвутся языки пламени. Удачные попадания развалили двое из трёх обращённых к востоку городских ворот. Туда ломятся танки и БТР.
Узкие улицы средневекового города – не лучшее место для бронетехники. БТР не проходят, а танки разве что тараном пробивают стены близко посаженных домов. Зато они выполняют первостатейную задачу – без потерь доставляют в город пехоту, а та уже разливается по восточной части стены, уничтожая изрядно ослабевших от газов защитников.
В гарнизоне и близко нет ста тысяч. Не успели собрать людей, не ждали от меня такой прыткости? Платите по счетам, кривомордые!
Осады мощных укреплённых крепостей месяцами длились и не всегда успешно. В нашем случае уже к вечеру первого дня авангард докладывает о выходе к резиденции австрийских Габсбургов. Захват дворца я пропустить не могу и на джипе с лёгкой бронёй отправляюсь в центр Вены.
Чернявый водитель утомляет меня непрестанной руганью на идиш, не выказывая никакого уважения к коронованной персоне. Небрежное отношение моей сей личности вызвается тем, что я трижды завёл нас в тупики, образованные задницей БТР или танка, намертво застрявших меж домов. Водила врубает заднюю передачу, отгоняя джип практически вслепую, разворачивается, выбивая кормой чьи-то ворота или снося забор, и мы с навигатором комма пытаемся найти следующий маршрут движения.
Под колёсами хруст осколков и обломков, мостовую заволок дым – верный спутник городских боёв. Несколько раз машину подбросывает на неубранных человеческих трупах. Много трупов. При высоком насыщении любые ОВ смертельны, даже «гуманные». И от артиллерии жертв немало: каждый раз, промахиваясь по воротам, еврейские самоходки уносили жизни. Несколько по броне щёлкают пули, начисто отбивая охоту высунуться и дорогу спросить. Наконец, оттолкнув передком роскошный лимузин, джип выкатывается на площадь у императорской резиденции, громко шипя простреленными покрышками, о чём хамский водила выдаёт очередной непечатный загиб.
Дворец Шёнбрунн, красивейшее здание Вены, напоминает Версаль в миниатюре. Напротив фасада замерли танки и два десятка БТР, непонятно как сюда просочившихся. Видать, снесли дома на целой улице. Роскошные цветники безжалостно стоптаны гусеницами и колёсами бронемашин. Я вижу Стеценко с израильским танковым полковником и присоединяюсь к ним.
- Осторожно, государь, - предупреждает граф. – Из окон зело метко стреляют.
- Дворец окружён?
- А как вы думали? – откликается еврей. Ёпть, у них даже в армии вопросом на вопрос отвечают.
- Тогда предлагаю гнать БТРы прямо к главному входу и – вперёд. Надеюсь, защитнички дворца такие же обхезавшиеся, как и все горожане.
- Таки много людей положим.
- Давай артподготовку проведём. На бронетранспортёрах пятидесятимиллиметровые пушки, как у французских, да? – он кивает. - Расстреляй десяток снарядов по окнам фасада. Если не сдадутся, тогда – штурм.
Не сдались. Может, кандидата в парламентёры убило. Пространство под окнами дворца оказалось засыпанным щебнем и стеклом, из почерневших оконных проёмов повалил дым, местами с огнём. Прикрывшись широким задом БТРа, я вместе с преображенцами достигаю террасы главного входа, оттуда беспрепятственно забираемся внутрь.
Там не вижу импровизированных баррикад, мешков с песком, завалов мебели. Австрияки не ждали, что штурм дворца столь близок. Сквозь запах гари пробивается вонь блевотины и нечистот. Так вам и надо, напыщенные Габсбурги! Прикрываясь от дыма и жара, рискуя нарваться на шальную пулю и поминутно кашляя, я бегу влево по галерее к зеркальному залу. За мной грохочет сапогами взвод преображенцев.
Внутри Шёнбрунн похож на музей, осквернённый вандалами. Мы топаем мимо бесценных античных статуй, разбитых осколками, останков китайских ваз, раздавленных компрессионным действием бризантных зарядов, живописных полотен в дырках и с тлеющим холстом. Встреченные по пути австрийские гвардейцы, раненые, оглушённые или обделавшиеся, даже не пытаются сражаться.
Леопольда в компании с Карлом Леопольдом я отыскиваю на первом этаже, в одной из малых палат. Разрыв слабого фугасного заряда не убил их, но основательно оглушил и поранил. В помещении действие взрыва усиливается, осколки рикошетят от стен. Роскошный паркет густо усыпан фрагментами многочисленных зеркал. Если кто верит в примету, что разбитое зеркало к несчастью, то здесь зеркального боя хватит на всех и надолго.
Незадачливый соперник на руку Анны-Амалии упал на спину, усыпанный зеркальными блёстками, явно контуженный, со следами рвоты на полу и мундире. Преодолев брезгливость, наклоняюсь к нему, как бы проверяя самочувствие, и прижимаю ему шею, дождавшись, пока Карл-Вильгельм не затихает навечно. Не знаю, заметил ли кто из бойцов мои действия. Слава Богу, гвардейцы воспитаны в правильном понимании: что делает государь – есмь хорошо.
Послал Фридриху два скрина из габсбургского дворца – его несостоявшегося родственника, захлебнувшегося блевотой, и раненого осколками императора, утаскиваемого гвардейцами в плен. К посланию добавил приписку: «Ты собирался поддерживать этих убожеств?» Анхен не престало видеть подробности, она получила краткую весть: «Вена взята, Карл-Вильгельм погиб».
Слухи о богатстве Габсбургов не оказались баснями. Хорошо, что я сообразил не брать в город французов и мадьярских повстанцев. Делиться придётся с евреями, куда же без них. Но и после их загребущих лап столько осталось, что о трудностях казны можно пока забыть. А также прибавить иные богатства империи, кроме мелочи, осевшей в солдатских ранцах.
Я вызвал Карлоса и пригласил его в посредники на переговоры с австрийскими Габсбургами. В порядком загаженной Вене не отыскалось достойного помещения, поэтому местом переговоров о дальнейшей судьбе Австрии пришлось выбрать Пожонь, будущую Братиславу. Туда же прилетел Фридрих, а вскоре – де Брюэль с арестованными германскими князьями.
Пока десятки тысяч пленных австрийских солдат готовились к маршу в сторону гостеприимных русских просторов, мы подписали меморандум о разделе имперского наследства. Пихаемый с двух боков, прусский король заявил о принятии в состав своего государства части австрийских и баварских земель. Будто одолжение сделал, скотина…
Мадьяры обрели независимость, остальное скромно присвоила Россия. Леопольд, нежно подталкиваемый охранниками, подписал отречение от императорского трона, на чём Римская империя закончила свою историю. А для меня минул благоприятный этап военной компании 1690 года и начался кошмар – как на фронте, так и в тылу.
В Москве разрастается вспышка чумы. Этого ждали и готовились: перемещения огромных чловечьих масс, учлучшение транспортных связей неизбежно несли опасность получить заразу. Пришлось издать специальный указ о карантине Московской губернии, отмене железнодорожного и речного сообщения, перекрытии дорог, расконсервации запасов антибиотиков. Если повезёт, заразу локализуют и задавят без многочисленной гибели моих подданных.
Я находился в Богемии, отделяя от австрийского наследства славянские земли, когда мы с Фридрихом услышали неприятную весть, что Карл XI объявил войну Германии и высадил десант в Восточной Пруссии, пытаясь захватить Кёнигсберг. Я тут же вызвал обнаглевшего свейского короля и напомнил ему, что Россия заключила договор с Пруссией о военной помощи. Объединённая Германия как правопреемник прусского королевства имеет право требовать поддержки от меня. На предложение убраться из немецких земель под угрозой вступления России в войну швед ответил, что нам сейчас будет не до балтийского конфликта из-за серьёзных осложнений с Францией. Он предложил не вмешиваться, ограничившись для вида дипломатической риторикой.
Не дождёшься. Если Русь не будет соблюдать международных обязательств, кто её всерьёз воспримет?
Потом долетело странное известие о занятии французскими войсками Трансильвании и Валахии, территорий к северу от Дуная, по договорённостям – моих. Эту новость подтвердил де Брюэль.
«Извини, ничего не могу поделать. Виктор отбился от рук. Взял первый экземпляр авиалайнера F-1, на нём улетел в Белград, явился к командующему в бронескафе и с какими-то штуками из склада Миссии. Он убедил их, что является новым посланцем Единого, подчинил Балканский корпус и заставил четыре дивизии форсировать Дунай».
«То есть пытается силой присоединить к Франции земли, отданные Руси?»
«Именно, Пьер. Он не слушается ни меня, ни фон Бокена, заявляет, что лучше понимает задачи Франции и Миссии».
«Морис, у меня в распоряжении танково-моторизованный корпус Израиля и Преображенская русская гвардия. Я могу остановить их, но как это сделать, не убивая французов?»
«Только если лично разберёшься с Виктором. Не удивлюсь, если он даст приказ обстрелять русские позиции. Торопись».
Угрозы Карла претворяются в жизнь. Он также уверен, что я не смогу спустить на него французский флот, пока у меня неприятности с французской армией. Кто мог подтолкнуть свеев и подсказать лучший момент? Кажется, догадываюсь, хоть не хочется верить очевидному.
Через неделю французский авангард выходит к Кишинёву. В первых рядах, по данным комма, выступает обладатель коммуникатора с ником Victor в сетке. Против французских БТР я успеваю быстро собрать только моторизованный полк. Там, где дорога стекает с Карпат и пронзает центр Молдавского княжества, чтобы спуститься к Днестру, происходит встреча.
Французская колонна упирается в перегородившую лощину шеренгу грузовиков, джипов и развёрнутых артиллерийских батарей, стоящих слишком плотно, чтоб взаправду воевать. Я выезжаю навстречу на машине с большим белым полотнищем, метров за пятьдесят вылезаю и топаю пешком с белым флагом в руках, облачённый в зелёную форму преображенца без знаков различия.
Жаль, что французский военный мундир не при мне… Хотя на Виктора сие не окажет влияния. Мы по разные баррикады.
«Нужно поговорить».
«Пьер, ты вправду рассчитываешь, что сможешь предложить мне больше, чем я могу взять сам? Не будь смешным и убери гробовозки с дороги».
«Могу. Вылезай наружу. Не бойся, я не в скафе и без десантного бластера, даже ручной оставил. Заодно скажешь в лицо, какого чёрта ты затеял».
Выплеснуть мне в глаза свои мнимые обиды он не преминёт. И я не ошибся.
Мелкий выползает через задний люк БТР, другие для скафа тесны, неторопливо трогается навстречу. Десантный бластер в руках, хоть не смотрит дулом мне в лоб – и на том спасибо. Даже соизволил приподнять щиток шлема.
Притормаживаем метрах в пяти друг от друга. На объятия и рукопожатия ну совершенно не тянет.
- Почему?
- Что, сам не понимаешь? Ты испортил мне жизнь! Да я и толком не жил вообще, меня обрекли быть твоим придатком. В неполных пять лет, мне фактически четыре было, запихнули в кадетское училище, детства лишив. Зачем? А Петеньке шесть, ему напарник в училище нужен, заодно и груша для битья.
Как будто шелуха слетела… Вылезло истинное лицо, похожее на свиное рыло.
- Закончили училище. Нет, чтобы поступать на морской, Пьеру требуются сухопутные войска, они России важнее. Я – хвостиком туда же, меня никто и не спросил. Там государь изволил сыну герцога морду покусать, как собака бешеная, нас обоих отчисляют. Меня – за что? Что шелудивого пса на поводке не сдержал?! - тут младший взвинчивает себя до упора и орёт: – Почему отец любил тебя больше, чем меня – родного?!! Всё – Пьеру, всё – России! На конце я вертел твою грёбаную Россию и тебя вместе с ней! Вы такие же, как на тех двух планетах: снюхаетесь с Китаем и на весь мир разольёте азиатчину. Дикари!
Перейдя на большую политику, мелкий успокаивается, но потом касается самого обидного – женщин, и его вновь несёт по кочкам.
- Парижских баб, что не за деньги трахались, только одно интересовало – кто мой высокий друг? И когда я с ним познакомлю? Ты год к Софи не ходил, я подкатился, она – уходи, мальчик. Когда ты наплёл, что Анна-Амалия в Потсдаме тебя типа отвергла, я к ней приехал с букетом из тысячи роз. Она разговаривать не стала, даже цветы не приняла. Кто бы сомневался – я вырос твоим придатком. Но теперь кончено.
Виктор выплеснул наболевшее и пытается говорить как взрослый – веско, решительно, продуманно.
- Заветы отца, как без него миром править – нахрен. Они лишь для тебя актуальны, любимчика. Я верну Франции господство в Европе, даже если понадобиться сместить де Брюэля и Госсовет. Россия будет нашим сырьевым придатком. Если хочешь, оставлю тебе какую-нибудь провинцию в подчинении, там много не навредишь. А сейчас уйди с дороги, если не можешь предложить чего-то большего, как обещал десять минут назад.
Шах и мат.
Против меня – самая мощная армия в мире, французская.
Против меня – техника Миссии, а я гол как новорождённый.
Против меня – предательство. Удар в спину! Совершенно, абсолютно несправедливый, вероломный, чем бы Витя себя не оправдывал.
Что я могу противопоставить лжи и предательству?
Разве что ещё большую ложь…
- Да, Виктор. Предлагаю тебе жизнь. Видишь в центре колонны грузовик? Смотри на устройство в кузове под брезентом, на стволе воронка. Она для расфокусировки плазмы. Узнаёшь?
- Что это? – голос нового наполеона теряет часть уверенности.
- Пушка на высоких энергиях. Готовил как последний аргумент для Габсбургов, не ожидал, что направлю против тебя. Раструб на дуле – чтобы плазма шла широким конусом. Батареи я зарядил от запасных аккумуляторов десантного бластера. Слёзы, хватит лишь на один импульс. Но его броня скафа не выдержит.
- Угрожаешь меня убить?!
- Ни Боже мой. Там автоматика – двинешся ближе или попытаешься выстрелить, тебя испепелит. И меня, естественно, заодно. Сам я никогда не выстрелю ни в тебя, ни во французского солдата. Допускаю, меня ты способен убить, но не вместе с собой. И то сложно, кишка тонка. Признайся, столько войн пролетело, а ты никого не грохнул своими руками. Паркетный герой, ёпть. Предлагаю сдать командование Балканским корпусом и вернуться в Париж к самолётикам.
На пунцовом лице Витьки играют желваки. Взгляд мечется между мной и лучевой пушкой. Тактический комп давно подтвердил ему, что в кузове грузовика есть заряд высоких энергий, и я не блефую. Выждав, когда мелкий в очередной раз вперился в грузовик, очевидно, принимая решение, я начинаю главную игру.
Боже, не оставь своей милостию…
Время сжимается.
0.01 секунда. Тактический комп витькиного скафа получает послание: «мгновенная опасность лучевого удара с востока, дальность 50 м». Я пока в статусе friendly для его оборудования, система защиты гонит всю энергию в отражение плазменной волны. А её нет.
0.4 секунды. Стальной шарик четырёх сантиметров в поперечнике летит Виктору в морду.
0.55 секунды. Замкнулся щиток шлема, охранная система включила защитное силовое поле.
0.8 секунды. Диагностический блок аптечки зафиксировал нокдаун носителя скафандра и отдал приказ наполнение инъектора стимулятором для восстановления функций мозга.
0.9 секунды. Ближайший «дружественный» обладатель коммуникатора перехватывает управление боевым скафом для спасения жизни потерявшему сознание бойцу. Отмена инъекции стимулятора.
1.0 секунда. В Витькину кровь льётся снотворное с обезболивающим. Два часа без активности сознания гарантировано.
В секунду может многое произойти. Особенно если многократно просчитано и отрепетировано.
Время вернулось к нормальному ритму.
Спасибо тебе, Господи… Получилось! А всё висело на волоске. Вообще всё!
Уже никуда не торопясь, я выбрасываю пружинную катапульту для шарика, собранную на коленке ради этой выходки. Перевожу дыхание… В приёмники французских командиров отправляется радиоприказ:
Командующий ВВС Франции превысил полномочия и совершил государственную измену, пытаясь начать войну между Францией и Россией, он смещён со всех постов и арестован русским патрулём.Командующий Балканским корпусом генерал-лейтенант де ла Фуа отстранён от должности по подозрению в пособничестве в государственной измене. К исполнению его обязанностей приступить бригадному генералу Жюстену.Войска корпуса отводятся к местам постоянной дислокации, военные коменданты гарнизонов Молдавского княжества и Валахии сдают полномочия русской администрации.
Подписи:
Премьер-министр Французской республики де Брюэль
Командующий сухопутными войсками маршал фон Бокен
Включаю режим «доставка раненого», точно такой же был, когда в скафе путешествовал обескураженный Меньшиков. К грузовику с пушкой подходим вместе, словно лучшие друзья или даже братья. Но братьями уже не будем никогда.
Точно рассчитанный по времени удар свейского Карла по Пруссии лишил меня Трансильвании. Ею приходится жертвовать в обмен на французскую помощь: де Брюэлю надо соблюдать видимость трудного соглашения со мной. Два французских фрегата отправляются из зоны Канала в сторону Балтики для немедленных действий против Швеции. Остальные – после возвращения кораблей, отличившихся в Дунайской операции.
…Виктор приходит в чувство часа через полтора, обнаружив себя в кузове армейского «Версаля», трясущегося на ухабах в сторону Кишинёва. Кроме меня рядом никого.
Бывший брат гол и укрыт только армейской шинелью. Руки связаны. В глазах ужас. Понимаю его. Мы привыкли к компьютерным костылям сознания. Лишение имплантата хуже, чем если вырвать глаза – тогда остаётся возможность смотреть на мир хотя бы через видеокамеры… И это кошмарное ощущение помножено на полную беспомощность, а за ухом саднит ранка – я выдрал комм без всякой анестезии.
На его глазах аккуратно давлю плоскогубцами маленький шарик комма и выкидываю труху за борт, затем показал ему наверх.
Над несостоявшимся бонапартом возвышаются деревянные козлы, накрепко прикрученные к кузову. К ним верёвками принайтовано деревянное бревно, украшенное жестяной воронкой.
- Полюбуйся. Высокоэнергетическая пушка конструкции Петра Романова. В роли «распылителя плазмы» выступило ржавое бревно без дна. С трёхсот метров не рассмотрел, да?
- Там же был заряд!
- Конечно. Запасные батареи к карманному бластеру, соединённые в параллель. Извини, ничего лучшего не соорудил.
- Ты обманул меня…
- Гуманее убить? Я – царь, а не гуманист.
- Выдрал мой комм… Уничтожил записи… Сволочь!
- Что, не делал бэкапы на сервере?
- Не в полном объёме. Личное осталось в комме.
- Сожалею, - мой голос выражает, что не жалею ничуть.
- Горошинку дай.
- Ни за что. Хотя и она тебе не поможет. Сервер Миссии теперь меня считает номером первым в отсутствие убывших миссионеров. Твоего комма нет в сети – значит, и тебя нет. Я заблокировал в сервере возможность каких-либо управляющих действий с горошины.
- Непременно до тебя доберусь! Чего бы мне ни стоило… Без техники и оружия, голыми руками удушу!
- Дерзай чадо, прощаются тебе грехи твои, - я цитирую Христа и стучу по кабине грузовика. Машина тормозит. – Прощай, бывший брат. Пока не решено, что с тобой делать. Посиди в кандалах и без общения с внешним миром.
И с возможностью полюбоваться на «пушку царя Петра», им лично сотворённую.
Сдав орущего и брыкающегося недоноска конвою, я не ощущаю практически ничего. Витькин удар в спину нельзя назвать неожиданным, хоть до последнего жила надежда, что его пубертатный психоз пройдёт, и с ним снова смогу ладить. Будто лопнул давно вызревший гнойник: немного больно, но отныне ранка начала заживать.
А, кого я обманываю! Себя-то невозможно. Ожесточил он моё сердце. Давеча увидел православный храм, но не отправился я в него вознести молитву за убитых в Австрии. Не ведали что творят? Выкуси! Всё знали, но ручёнки тянули мерзкие к тому, что плохо лежит – к русским землям за Днепром. Так гореть вам в аду, габсбургское отродье! И тем, кто терпел их, дозволяя это зло творить.
За них Бога просить не стану. Лишь Господь их простить вправе. Я – не Всевышний, мне такая мера прощения не дана. Будьте вы прокляты!
Евреи не выражают никакого восторга, что их моторизованную группу я хочу бросить на север. Швеция – серьёзный соперник, у её армии кое-какая артиллерия есть, механизированные части и даже бронемашины. Кроме того, никому не нравится возможность движения через Русь, заражённую эпидемией. Я начал спорить с ними, сражаясь за каждый пункт соглашения, ругаясь даже по мелочам и угрожая расторгнуть сделку по бериллиту, расплатившись за военную помощь деньгами. Кто торговался с евреями, учуявшими возможность поменять условия гешефта в свою пользу, меня поймёт. Мне ставили в упрёк сырую погоду нового театра военных действий и отсутствие у танкистов формы одежды под тот климат, трудность обеспечения войск кошерной пищей и даже дороговизну горюче-смазочных материалов в Скандинавии… Каюсь, на борьбу с ними истратил больше сил, чем на войну с Австрией.
Когда опостылевшие союзники начали грузиться в Пожони на железнодорожные платформы, ждущие отправки на север, я толком не мог понять, сумел ли их пустить по нужному мне пути или в пылу споров прошляпил нечто важное, кое хитрые христопродавцы обязательно применят мне во вред.
Зато известие о выдвижении бронетанковых и моторизованных несколько успокоило Фридриха. Ранее его не привела в чувство отправка двух французских фрегатов в Балтийское море с приказом топить шведские боевые корабли, не спрашивая фамилии, а торговцев гнать в Копенгаген для конфискации судов и груза. Король болезненно пережил захват Восточной Пруссии и закрепление шведского десанта на германском южном побережье Балтики, постоянно упрекая меня, что немедленно не объявляю войну.
Честно говоря, официальное начало военных действий я попытался использовать заодно для другой цели. Несмотря на то, что из Австрии я полетел в Париж, на востоке завертелась каверза, подталкиваемая мной на расстоянии. Малиновский и Лещинский навербовали Польский добровольческий корпус на борьбу со свеями. Для захвата власти в королевстве нужны национальные части, имеющие славу победителей в войне, на которые сможет опереться новый монарх. В самой Польше Лещинский с трудом собрал тысячи три, посулив малый риск и хорошую награду – поляки, естественно, не горели желанием погибать на чужой войне. Малиновский рекрутировал несколько сот западных славян с католическими корнями по гарнизонам, мобилизовывал литвинов по западной границе Руси. С неохотой и недоверием в армию шли потомки старых магнатских кланов Речи Посполитой. Посему, когда бронетанковые и моторизованные части, наконец, вышли в район Восточной Пруссии, туда стянулось примерно шесть тысяч конных и пеших совершенно невоенного вида, гордо именовавшихся Польской армией народовой.
Выполняя функцию пехоты, сопровождающей танки, а также лёгкой конницы для локальных операций, польские ополченцы потеряли до трети своей численности, больше от разболтанности и неумения воевать, нежели от реального огня противника. Лещинский, постоянно поминая пся крэв с маткой боской, согнал выжившие остатки в два полка и объявил их новой армией независимой Польши. Её он повёл на штурм Варшавы. Испанская армия, сделав несколько выстрелов в воздух, организованно отступила перед малочисленной и едва вооружённой ордой «освободителей». Малиновский торжественно провозгласил себя крулем польским и князем литовским – нельзя пренебрегать традицией и не указывать в титуле монарха Полонии парочку-другую не принадлежащих королевству земель.
Пока мои клевреты разыграли прусско-польский спектакль, я наведался в Париж. Ощущение – словно из зимы в лето. Из крови и дыма войны, загаженных коридоров венских замков перенёсся в чистый город с нарядными улицами, каштанами на бульварах, веселой музыкой из окон и летних кафе, гуляющими дамами под прозрачными зонтиками. В Париже не верится, что где-то грохочут пушки, тонут корабли, горят дома, тысячи почерневших тел с распухшими лимфоузлами валяются на улицах…
Пале-Рояль уже не центр местного мирка, коим задумывалась штаб-квартира Миссии. Мои мысли и дела на востоке. Здесь скорее курорт и место для краткого отдыха. Но и Миссия не должна умереть. К порогу взрослой жизни подходят шестеро детей миссионеров. Их нужно держать в узде… После витькиной вандеи я никому ничего не могу передоверить.
В святая святых я долго стою у купели с телом Президента, спрашивая, правильно ли поступаю с его сыном. Понятно – он ответит по возвращении, а решать надобно сейчас. К сожалению, Виктор ни в чём не соврал. Он действительно обречён был на роль номера второго. Только выводы сделал неправильные. Да, я имел фору от рождения – не каждому дано покинуть материнское чрево наследником русского престола. Но основатели Миссии не имели никаких врождённых бонусов и сумели сами себя вытолкнуть из толпы на первые роли. Давным-давно Президент рассказывал, что лишь единицы каким-то невероятным образом ловят тень божьей искры, изначальной высшей энергии и становятся лидерами, круто меняющими ход истории своих народов. Если нет искры, правильно выбери ведущего, иди за ним и не предавай ни при каких обстоятельствах. Самое худшее – когда человек без лидерских талантов борется за руководящее место, ещё горше, если захватывает его и не справляется, угнетая себя самого и причиняя несчастья людям, которыми взялся верховодить. Сколько таких примеров в прошлом нашей и старой Земли, от Васьки Шуйского до Мишки Горбачёва – не счесть… Витя, не обладая руководящим даром, тоже дёрнулся к власти, не сдюжил и превратился в очередного павлика.
В арсенале я снова беру бластер и броню, гребу аптечки и картриджи к ним, а также аккумуляторы оптом. Не ограничился жалким запасом, реквизированным у мелкого под Кишинёвом. Теперь могу превратить весь Стокгольм в озеро лавы. Но не буду. Можно застращать врага, убив сотни партикулярных. Предпочитаю казнить военных – они выбрали себе судьбу. Но до начала очередных жестоких мужских игр надобно встретиться с самой главной в мире женщиной.
Встречаю её на ступенях Пале-Рояля.
Анна бросается мне на шею, отбросив условности. Не смущается зевак и часовых. Мы долго шепчем всякие глупости. Потом она говорит:
- Дорогой Питер, ты – единственный король, кто в наше время так добивался возлюбленной. Мы, принцессы, обычно выходим замуж по сговору родителей для укрепления династических связей. Если бы не ты, меня выдали замуж сам знаешь за кого. Или осталась в девах при отсутствии жениха, достойного брака с особой королевской крови. Для меня главное не то, что ты царь. Ты – настоящий мужчина, мой мужчина.
Я увлекаю её внутрь, там подхватываю на руки, кружу до изнеможения, а потом говорю, что она ошиблась. Обожаю её недоумение и бровки домиком.
- Was?
- Я – не царь.
- А кто?
- Ты же говорила, что моя царственность для тебя не главное.
- Да. Так кто ты?
Помучав её минуту, шепчу на ухо:
- Император. Сенат постановил. Согласна стать императрицей?
Полученный от Анхен ответ на этот вопрос, к сожалению, не обрадовал Люсию.
- Пьер, ты гадкий! Забрал Витю, уходишь сам. Что мне делать?
Она плачет. Я тянусь погладить её по голове как ребёнка, она зло отталкивает руку. Пришлось показать ролик с витькиным монологом о претензиях ко мне.
- Ну и что? Он всего лишь ревнует к твоим успехам! Прости его. Ни в коем случае не убивай.
- Про убийство и речи нет. Что говорить, с ним столько связано… Потому и тяжко так. Есть у меня мысль, как с ним поступить. Не решил до конца.
- Витька – ладно. А ты! Ты-то куда торопишься? Прицепился к своей Анне-Амалии. Не мог подождать, пока вырасту? Я всего на год моложе брата.
- Я тебя тоже очень люблю. Но как сестру. Мы выросли в одной семье. Поэтому думать о тебе могу только как о сестре, - тут душой покривил. – Хочешь, заберу тебя в Москву? Поживёшь у меня до Сорбонны или до возвращения Президента.
- И каждый раз видеть её? С тобой?
- Свадьба не скоро. У неё траур по матери. Могу тебе выделить отдельный дворец, в Коломенском, например.
- Ни за что.
- Как знаешь.
Плохо поговорили и плохо расстались. Не умею разговаривать с женщинами.
С мужчинами куда проще. Я прилетел на север Германского королевства и бесхитростно начал их жечь. Менял аккумуляторы к скафу и бластеру, снова сжигал шведов сотнями. Самое стойкое войско дрогнет, если его солдаты бесследно испаряются целыми батальонами, а врага даже не оцарапать.
Карл через день запросил пощады. Шведская армия вторжения, малость поредевшая, в Пруссию отправилась на оздоровительный труд по строительству каналов и железных дорог. В назидание я слегка отодвинул границу, она прошла примерно там же, где и граница с Финляндией на старой Земле в XXI веке, с той лишь разницей, что почти вся Скандинавия здесь Швеция, без Суоми и Норвегии.
Фридрих изобразил обиду, что отбитый у свеев Кёнигсберг я оставляю себе. Отдам ему отрезанный у Швеции северный берег Зондского пролива, не меньший по площади, чем Восточная Пруссия. Не люблю пятна на карте, в том числе прусскую кляксу внутри моих земель.
…Приходит известие из Менска, там тоже есть случаи чумы. Я бросаю всё, объявляю карантин литовскому городу и несусь залатывать очередную дыру в корабле империи. Повальная эпидемия чумы – беда, она сведёт к нулю внешние достижения. А то и в минус вгонит.
По пути делаю крюк к Смоленску. Зараза идёт на запад, решил взглянуть с высоты птичьего полёта, как карантинные меры действуют.
Увиденное в ужас повергло. И в гнев.
Меж Смоленском и Вязьмой поезд спокойно на запад чухает. Разношу по кочкам начальника следующей станции с приказом в Смоленск не пускать, в Москву состав возвращать, потом кусок путей разобрать и не восстанавливать до высочайшего повеления.
У самой Москвы кольцо из войск. Застава на въезде. То – добре. Но как внимательней вгляделся, захотел бластер достать и палить по своим что по свеям, пока заряд не выйдет. Оглядываясь наверх на дирижабль, постовые осматривают машины и подводы, часть заворачивают, а часть двигается прежним путём. Из заразной карантинной зоны!
Я прокусываю губу с досады и вызваю ещё войск – делать новые кордоны поверх прежних с приказом не пускать вообще никого без царского личного дозвола.
В Преображенском дворце, куда Матвеев перебрался, я с ходу заношу ему в морду оплеуху, с ног сбиваю и ногами пинаю, пока мерзота не затихла. Затем собраю чинуш, кто на положение влияет – медикусов из Православной и Единой церквей, военных, министров, купцов, железнодорожное начальство.
Выслушал множество нелепых отмазок. Начальник железнодорожный объяснить пытается, что пассажирские поезда не ходят, а на товарных машинисты вакцинированные да медосмотр прошли. Устав от их мычания, вытаскиваю Матвеева из-за дивана, на ноги ставлю и вопрошаю ласково:
- Сим козлищам ты царский указ о режиме карантинном довёл?
- Да, государь, - шамкает Павлик разбитым ртом.
- Так какого хера вы мне про медосмотры толкуете?! В указе ясно записано – прекратить сообщение!
- Не казни, государь! – хлопается на колени путейский действительный статский советник. – Яко лучше радели! Купцы наседают – товар залёживается, да и Москву кормить нечем!
- Медикусы, вы объясняли, как чума расходится – с крысами и блохами, а не токмо через людей? Почему карантин нарушен?
- Говорили мы им, ваше величество, - оба трясутся не меньше. – По ведомствам наставления посланы о заразах разных. Слушать нас не желают.
- Канцлера уведомили? – я трясу Матвеева, в стороны красным брызжет. А, один чёрт, с него толку, что с козла молока.
- Не-ет, патриархам своим доложили…
Ёпть, мой грех и недосмотр. Где тонко – там и рвётся. Закончим с чумой, начну врачебное дело из церквей выводить – в частные руки или в казённые, но под государев надзор.
- И так, имея письменные приказы о вреде сообщений при карантине, сии мужи допустили движение транспорта по путям железнодорожным, водным и дорогам общего пользования. Мясищев?
- Я, государь.
- И ты, шельма, бабам под подол смотрел, а не дело справлял? Коль не узрел бесчинства под носом! Наказан будешь, но после. Чиновников – в тёмную! Проверить купцов, чьи грузы ушли. Казённых людей титулов-званий лишить и на работы устроить – по уборке трупов в Москве. Купцов, что мзду им несли, карать штрафом огромным, чтоб самим и другим неповадно.
- Ваше величество! Как с продуктами быть? Почитай, дней через семь-десять в Москве начнут умирать с голоду.
- Предлагаешь, чтобы вся Россия болела? Запомни, дурень! – я разношу радетеля продовольствия, но обращаюсь ко всем. – Русь без Москвы выживет, столица без страны – нет. Медики, объяснить, как наладить карантинные шлюзы. Повелеваю выделить средства казённые на закуп еды до московского оцепления, чтобы крестьяне внутрь не шастали. То же и с Менском.
Перевожу дух. Матвеев опасливо трёт кровавую юшку.
Теперь о лечении.
- Доложить о запасах лекарств.
Услышав доклад, я снова вызверился. Левомицетина и стрептомицина дня на четыре, доксициклин и тетрациклин почти закончились. Матвеев схлопотал тростью поперёк спины. Жаль, если за день второй стек на него обломаю.
- Чем вы вообще думаете? По железной дороге ткани идут, шелка, посуда, изразец импортный, вина. В разгар эпидемии – всё, кроме лекарств!
Поднимаю канцлера с пола. Он уже не стонет, а только жалобно всхлипывает.
- Повелеваю, чтоб министры твои как ты нынче выглядели, - аудитория замерает. – Кто тотчас положение дел не исправит, имущество в казну, титул долой, самих на рытьё канала. Хорошо меня поняли? Работаем дальше.
Само собой, их никто не бьёт. Даже во гневе не начинаю порки всего кабинета. Но людям русским воображения не хватает. Им воочию видеть надо, к чему ведёт нерадение.
Раздав кнутов и пряников, впрочем, без пряников, я затыкаю организационные дыры и лечу над Москвой. Спрыгнув на антиграве с «Крыма», иду по улицам. Ровно в том виде, как Витька не советовал – в скафандре и с опущенным стеклом шлема.
Страшно. Неубранные трупы у домов, распухшие, с бубонными язвами – действительно страшно. Но не до такой степени, как боялся. Похоронных команд много, часть с лицами замотанными, часть с открытыми – получившие вакцинацию смелее работают.
Отправляюсь в госпиталь Святого Петра. Тем, кто на улицах умирает, уже ничем не помочь. Здесь на антибиотиках люди и под присмотром, имеют шанс хороший. Прохожу по палатам, заставленным койками, часть больных лежит просто на полу. Гной, слизь, бубонные шары на телах. Инъекция из аптечки способна спасти каждого, но картриджей мало, и возобновляемы плохо – единственная малая лаборатория под Парижем их заряжает. Поэтому взял на себя ужасную роль – вершить кому жить, а кому нет.
Шёпот бежит впереди: государь пришёл, государь… Узнали!
Осеняя болезных крёстным знамением, аптечки прикладываю к тем, кого спасёт самая малая доза… Но и исключения делаю.
Мать, простая по виду, прижала к себе девочку лет шести. У обеих язвы и кашель сильный, лёгочная форма – надежды нет. Мать дочку бросает, ноги мои обнимает и кричит:
- Спаси, государь! Жизнь забери, как унесла чума мужа и детей моих, Аннушка только осталась! Спаси её, Христом Богом молю!
Анна… Совпадение, конечно, и не в имени дело. Не знаю, в чём. Чумазая, безобразная, со спутанными волосами. Я поднимаю её, прижимаю аптечку прямо к раздутому лимфоузлу, закачав инъекцию с нанами. Иззелёна-бледное лицо на глазах розовеет, хорошеет, ребёнок открывает глаза. Я наклоняюсь к женщине.
- Прости, тебе помочь не могу. Царь – не Господь и не всесилен.
Современная техника в тот вечер останавливает смерть не менее чем у четырёхсот человек. Я знаю, что в других госпиталях тоже ходят монахи с моими аптечками, совершая тяжелейший выбор – кого оставить в живых.
Когда в инъектор аптечки заправился последний заряд нанороботов и сопутствующей химии, я натыкаюсь на женщину в монашьей накидке поверх партикулярного платья. Она как могла ухаживала за больными, потом качнулась, опёрлась о стену и часто закашляла. Подхожу к ней, убираю повязку с лица, на нём краснеют зловещие пятна. Сканер аптечки выдаёт целый букет болезней – чумы и осложнений к чуме. Не жилец и дивно, как на ногах остаётся.
- Кто такая?
- Мария Ромодановская.
- Что ты здесь делаешь?
- Грехи искупаю. Мужа, тестя, коих казнили вы. Свои грехи. И ваши вкупе, ибо душегубство есмь грех смертный.
- Ты сегодня умрёшь. Успела долги замолить?
- Свои – успела, - она снова зашлась кашлем. – А про ваши не знаю. Зело много их. Бог решит.
- Живи.
Аптечка выстрелила последний заряд. Собственными руками перебил тысячи четыре свеев, что лично мне зла не несли. Ими же спас вдову и невестку своих врагов! Неисповедимы пути твои, Господи…
Через час меня цепляет лебёдка с «Крыма». Прямо на подвесе скаф обливает кипятком. Не хочу тащить заразу в гондолу.
Французы жмутся по поводу лекарственного резерва, особенно в предчувствии распространения чумы на запад. Потом де Брюэль извиняется и лично посылает цепеллин с антибиотиками в Москву. После этого эпидемия идёт на убыль, и с радости я исполняю давнюю мечту Мориса: превращаю его в светлость. Правда, графские владения лежат в тундре за Полярным кругом, но даже сие его не расстраивает.
В Санкт-Петербурге, заложенном на четыре месяца позже намеченного, освятили храм. Ну, храмом его называть преувеличение, скорее – большая деревянная церковь на левом берегу Невы, первая в городе. Не среди Кремля, а на этих берегах, навсегда отбитых у северных злодеев, патриарх Иоаким возложил на меня императорскую корону. Несмотря на сырость и холод, пар изо рта и скрипящий занозистый пол под ногами, настроение приподнятое. Не коронацию, а следующего действа я жду, постукивая ногой в нетерпении. Анхен покрестилась в православие. В присутствии её малохольного братца Фридриха, круля польского Вацлава, французского премьера Мориса де Брюэля и испанского короля Карлоса я обвенчался с будущей императрицей Анной Фёдоровной.
Мама невестку тяжело приняла. Долго вздыхала, щупала везде, упрекала в излишней худобе, расстраивалась от её незнания русского языка. Потом перекрестила по-православному. Верно, жалеет бедную, что ей достался такой непутёвый как я. Даром, что император всероссийский.
Свой первый официальный визит в новом чине я совершаю в Китай. Признаюсь, трудная история начала контактов Миссии с китайцами на мне гирей висит, хоть не я злодействовал… Но Президента считаю отцом, его грехи и на мне.
Наскоро обсудив с Франклином Веем кучу неотложных дел, до которых руки не доходили, хватаю Витьку со скованными запястьями и тащу на военный объект старой Земли. Здесь единственный рабочий переход, больше десятка лет не использованный нами и не выпустивший за эти годы ни единого человека с той стороны.
- Пьер, может, не надо? – хныкает мелкий.
- А как надо? Не могу держать тебя на привязи и в клетке, как зверя дикого. И отпустить не могу, опять возьмёшься за старое, будут люди гибнуть.
- Так пристрелил бы…
Во как заговорил!
- Ты мне брат. По крайней мере – был им. Живи, но не здесь. Там. Где мне не опасен.
- Я и сейчас не опасен! Наговорил лишнего – да. Обижен был, зол. Глупости городил. Оставь, а?
- Не могу. Оно и к твоей пользе. Ступай.
Я крещу олуха, как свекровь Анну, и подталкиваю ко входу в портал. Дверь закрывается, а что за ней – человеческое воображение не в силах представить. Только математика описывает. Путь в другой мир через вечное ничто.
Глава 9
Эпилог
6.07.1698. Киев
Много на Руси мерзостей. Еврейские погромы особой строкой в тот список вставлены. Ну не любите иудеев – и не надо, кто ж заставляет, я сам к ним не благоволю… Но грабить да убивать, вдобавок превращать злодейства в некое всенародное гулянье – не сметь!
Киевская чернь взбунтовалась против увеличения числа иудеев в старом центре православия. Пока самолёт идёт на посадку, срочно читаю доносы… И погашенная трубка хрустит в зубах.
Началось с попов, с их призывов о нетерпимости к евреям. Значит, срочно Иоакиму этих краснобаев отстранить, сана лишить и на уральские стройки марш-марш! Полицмейстер киевский отчего в две дырки сопел, к войскам о помощи не воззвал? Может, сам в выгоде, чтоб евреев пожгли-потоптали, ограбили и с начальством поделились?
Тут рисуется и другая картинка, что погром христопродавцев может быть запросто купечеством подустроен, соперников извести, коих в Киеве расплодилось. Да только мне это поперёк всего: в тайге стройки начаты, первый шаг к астероидам, Анхен гостит в Иерусалиме… Мне лишь еврейских трупов на улице не хватает!
Не остановились винты до конца, как по салону вбегает Мясищев, прибывший в Киев часов на пять раньше.
- Здравствуйте, ваше имп… - зрит взмах рукой. – Питер, беда. Полиция не вмешалась вообще, армия – только после моего прилёта. Зачинщиков никто не пытался найти. Схватили погромщиков человек двести.
- Бунт подавлен?
- Да, Питер. Жертв много.
- Евреев? Наших?
- Православных человек тридцать погибло, когда евреи отбивались да казаки толпу потоптали. Иудеев больше тыщи убито, много домов пожжено-порушено, баб осрамлено, пожитки унесли, лавки разорили.
- Задержанных допросить. Работать днём и ночью. Полицмейстера, городовых и околоточных арестовать, выяснить – пошто обязанности не исполняли. Искать – кому выгодны погромы.
Через три дня шумит майдан. Я ещё в первый месяц царствия отменил публичные казни и экзекуции. Не устрашают они народ, а развлекают. Негоже так веселиться, но тут без наглядности не обойтись.
Настроение толпы мне решительно не нравится. Как и далетающие реплики.
- Жидивськи хаты до витру пустылы. Хиба це лихо? Цэ ж гарно!
Народ решитетельно не понимает, почему погром не является богоугодным деянием. Объясню популярно, не обижайтесь.
Звуковой агрегат, четверть века начавший службу миссионерам, разносит мой глас над майданом. Тут, улучив мгновенную потерю бдительности оцепления, меж солдатами прорывается баба и визжит на всю площадь, соперничая с техникой:
- Деля чего, царь-государь, людей православных катуешь? Али тебе роднее жиды-нехристи?
Ух ты, монолог превращается в интерактивное общенье.
- Подымись ко мне и глаголь как зовут. За непочтение ко мне покамест не наказую.
- Авдотья я, Степанова. Муж мой Остап в колодках стоит, аки тать лютый закован. Супроть немцев город боронил, верен тебе был, посты соблюдал! Не пристало его за иудеев карать!
- Молчи, дура-баба! Не за жидовскую кровь он в этап идёт, а за оскорбление императора. Я евреям селиться здесь позволил. Посему – они под крилом нашим. Твой Остап жидов бил, стало быть – плевать ему на государя. Полицмейстер, ведая про безчиние, ему препятствий не делал. И ему император не указ? Так не взыщите! Погромщиков – в Сибирь! А ты, дурища, детям своим скажи: коль императора не уважат, Богом вам данного, Сибири на всех хватит. А если жиды пакость сотворят – их на каторгу. Слово государя для каждого закон!
Такая простая мысль, как ответственность суверена за подданных, киевлянам в голову не пришла. Уж молчу про то, что убивать ближнего из-за принадлежности к другой нации – дикость первобытная. Страшась угроз, услышанных вместо весёлой казни, обыватели рассосались… Надолго ли? Из русских городов Киев для меня – самый тревожный.
Киевских бузотеров велю через Москву прогнать, плетью понукая. Объявлено, что злыдни против государевой воли пошли. Про еврейский погром – меж строк. Москва как самый большой, избалованный и потому опасный к мятежу город чаще требует примерного урока. Марш киевских каторжан ей наука, чтоб помнили – государя гневить чревато.
И так всегда… Если не каждый день, то раз в неделю в империи что-то идёт кувырком. Кто говорит о праздной жизни царей? Научите меня так жить! Полгода прошло после киевской бузы, ни Париж наведать, ни дома отвлечься…
В редкую свободную годину отправляюсь на аэродром в Гатчине. Маленький красный биплан с открытой кабиной ждёт на лётном поле, поставленный на лыжи.
Кутаюсь в меха, на ногах унты, на голове – зимний шлем. Конечно, ничего не стоит взять десантный скафандр… Но я уже почти не пользуюсь техникой Миссии, кроме разве коммуникатора, весь боевой инвентарь свёз в поземелье Петродворца.
На заснеженном лётном поле пара техников, мой джип и больше никого. Так откуда раздаётся знакомый голос, не слышанный уже лет десять?
- Привет, император!
Чуть не ущипнул себя – может, наяву грежу? Внутри чувства разные. Помню, стонал – так мне его не хватало! Считал нас с Виктором брошенными. Апеллировал мысленно по каждому поводу – что бы он сказал, как бы он поступил на моём месте? Мой герой, мой пример во всём… Но пришлось только на себя рассчитывать. Справился. Не скрою: счастлив его видеть, слов нет. Однако давно приучился обходиться без него.
Обнимаю его.
- Отец!
Он – в рубашке и брюках, на снегу. Пара от дыхания нет. Стало быть – фантом. Тело по-прежнему в Пале-Рояле.
Вижу, не рад он мне, как я ему.
- Пётр, что же ты натворил?
Размыкаю объятия.
- Выжил. Достиг много. Неужто что-то не устраивает?
- Ещё как не устраивает… - он отступает на шаг и пристально глядит в глаза. – Ты уничтожил Миссию!
- Ничего подобного. Сейчас нет жёсткой структуры, как при тебе. Нет штаба в Париже. Но есть цель, и она достигается: прогресс бурлит! Я принял Россию с единственной веткой железной дороги, а сейчас заложены пусковая площадка и куча заводов космического назначения! Ещё пять лет, и мы на астероидах. Ещё три – и у ближней звезды… Мало?
- Дело не в сроках, Пётр… Допустим, лет через восемь-десять построится межзвёздный фрегат, планетарные ударные штурмовики, плазменные пушки… но кто всем этим будет владеть?
- Я! И Россия.
- То есть одна страна против всей планеты? – он разводит в стороны иллюзорными, но твёрдыми руками.
- Не против планеты. За неё. И я не один. Цивилизация этой планеты, отец, кроме государств обрастает ещё одним костяком – транснациональными корпорациями. Они были заложены ещё вами, но сейчас все доверенные лица владеют акциями и управляют… Да, у меня контрольный пакет самых важных.
- Не то, не то… Всё не то! Я завещал вам беречь французский центр, собирать Европу вокруг него!
- Центр – это люди. Прости, но я – российский монарх. Я не мог править ещё и Францией.
- А Францию должен был возглавить Виктор!
- Прости, ты оставил его в четырнадцатилетнем возрасте, сущим младенцем. Он и наломал дров. Лови файл с нашим разговором, где брат посылает подальше и Миссию, и тебя с твоими заветами. Вот я и вынужден был арестовать его. Теперь у Франции другой президент. Лояльный человек и мой друг. Но не из детей миссионеров.
- Я верну Виктора. Не смей более его выталкивать! И сам, как только закончится…
- Что закончится?
- Моё дело в том мире. Даже не спрашивай. Плохо там… Вернусь!
- Возвращайся. Я всегда тебе рад. Но, отец, здесь ты тоже будешь действовать из обстоятельств. А они изменились.
- Обстоятельства, парень, зависят от наших поступков, а не мы от них. Не питай иллюзий. Тебе не позволено строить сверхдержаву. Мы вернёмся, и расклад изменится. Прощай!
Авиамеханики протирают глаза: куда подевался странный, легко одетый мужчина, удостоенный императорской аудиенции?
Желание взлететь отпадает начисто. Лучше напиться… Но я обещал Анхен, что с этим покончено. Скучаю по ней, как и по маленькому Петру Второму. Поэтому выбираю проветриться.
Злость срываю на самолёте, и он мстит. На восходящей ветке фигуры перегруженный мотор вдруг меняет тон, машину трясёт, а на стекло брызжет масло. В верхней точке петли выключаю зажигание и осторожно так переворачиваюсь в полубочке, кругами снижаюсь… Фу-ф, едва не сорвался в штопор!
Подо мной заснеженные поля. Окресности Гатчины хороши для полётов – здесь мало лесов. Видны редкие деревеньки и барские особнячки. Подмёрзшие болотца позволяют сесть практически везде… Но сегодня определённо не везёт. Слышу треск: в конце пробежки лыжа продавливает лёд, биплан разворачивается вокруг застрявшей ноги и замирает.
Открываю лючок мотора. Всего-навсего слетел патрубок масляной магистрали. Масла в бачке хватит, чтоб вернуться к аэродрому. Но попытка тронуться с места приводит лишь к тому, что нога вязнет ещё глубже.
Если я захотел создать себе проблему, чтоб на время вытеснить из головы дурной разговор, то преуспел!
Бросив парашют в кабине, шлёпаю по зимнику в сторону барской усадьбы. Малость-то нужна. Дюжина мужиков самолёт за крило ухватит да вытащит из промоины. Погода радует, солнце светит, снег местами белеет, местами темнеет, скоро весна, а тут – нежданный визит слишком уж долгожданного человека и нелепый конфуз с посадкой.
За лесом открывается странное зрелище.
Богатый барский дом о трёх этажах, на стоянке дорогой внедорожник. Рядом дремлет пара снегоходов. Люд дворовый снуёт, даже детки малые пристойно одеты, в тулупчики, шапки и валенки, раньше только у взрослых зимняя одежда имелась. Избы селянские дымят по-богатому, без экономии дров. Видать, хорошо жить стали под Петербургом!
А вдоль двора сани несутся, запряжённые… я не верю очам… десяткой мужиков крестьянских! На облучке привстал барин в короткой шубейке и красных сапожках, свистит, гикает и упряжку хлещет длинным кнутом, сбивая шапки и на лицах рубцы оставляя. Мужицкие рожи красным сияют, пар над ними стоит – видать, не первый круг нарезают.
Я спрашиваю девку дворовую в зелёном шушуне, что же это?
- То наш барин балует, их высокабла-ародие. Как выпьет в воскресенье, так озорничает. Потом девок соберёт и в баню охальничать поведёт. Вы к барину? С ним веселиться?
- Не пристало мне.
- Духовного сану?
- Нет, баба. Не понять тебе. Прощай.
- И вам, барин.
Я снова углубляюсь в лес, вызываю подмогу через комм. Прикатила машина, ещё через четверть часа самолёт поднялся в воздух. А сцена с мужицкой упряжкой так и не вышла из головы.
Как так получается – человек небедный, чин и должность имеющий, веселится, селян унижая? А крестьяне да люди дворовые, они – не крепостные давно, но униженье обычным считают: барин в праве своём. Сколько десятков лет и столетий надо, чтоб из народа барские да холопьи замашки выбить?
Шальные деньги воистину людей развратили. И раньше русский мужик горазд был летом жилы рвануть, а потом на печи бока отлёживать, бояре весь год норовили пальцем о палец не стукнуть. Знатные доходы, привычки к потреблению и праздности, а не к труду, уже привели к притоку иностранцев, те рады за грош вкалывать, когда наш и за рубль не почешется. Также и на старой Земле было – у англичан, размякших на доходах с колоний, американцев, избалованных владеньем мирового печатного станка для денег, арабов, обленившихся верхом на нефтяных скважинах. Надо встряхнуть своих, пока Русь не заполонили католики, протестанты и вообще нехристи – голодные, злые и упорные.
Что в этом мире, что на той Земле русскому мужику проще на амбразуру бросится, чем годами вовремя на работу ходить. Рядом с ним обретается русская баба, терпеливая, крепкая, завсегда ждёт своего героя-лентяя-пьяницу…
Я выиграл войну с татарами, австрийским императором, выбросил свеев из Восточной Прибалтики, разбил новоанглийских повстанцев в Америке, подмял Кавказ и прикаспийские территории. Одолел две эпидемии – чумы и холеры. Безграмотность победил.
А главную победу в своей жизни не одержал. Что говорить – толком и битву не начал. Битву за нового русского человека, сильного, энергичного. Готового всему миру пример показать и выстоять пред любыми напастями, внутренними и инопланетными. Не с видимостью бороться, бороды рубить да в ассамблеи гонять, а изнутри менять, исподволь. За это мне воевать до конца жизни…
Удастся – никакой приёмный отец, никакой названый брат, никакие враги и даже друзья не собьют нас с пути! Тогда прорыв к звёздам покажется безделицей.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге