Глас из машины
Обложка
...Он понял, что и в нем – вот она – зазвучала до сих пор дремавшая струна, о существовании которой он и не подозревал. Простая болтовня этих собирающихся на юг птичек, их немудрящие рассказы разбудили такое новое и сильное чувство, что ему неодолимо захотелось ощутить хотя бы одно прикосновение южного, солнца, почувствовать дуновение южного ветра, вдохнуть подлинно южные ароматы. Зажмурившись на один миг, он позволил себе помечтать в полной отрешенности, а когда снова открыл глаза, река показалась ему серой и холодной, зеленые поля – пожухшими.
(С) Кеннет Грэм, "Ветер в ивах"
Карты
*КАРТА МЕДНОРЕЧЬЯ*
*ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАРТА МЕДНОРЕЧЬЯ*
Пролог
Так тебя обманывает механизм: Обещает в рай, а увозит вниз. Я тебя найду - только ты мне снись Даже там, где край! Это стук копыт по мостовой, И моё последнее волшебство: Голоса, зовущие нас из книг На краю утра!..
Немного Нервно, "Изнанка"
Вначале была только тьма. Без света, без звука – и без мысли. Ни времени, ни чувств… Покой.
Но вот что-то изменилось. Темнота сделалась неоднородной, замельтешила тусклой рябью света. Как будто метель в зимней ночи. Откуда-то взялся шум – неровный, сухой шелест, то нараставший, то стихавший.
Рябь. Шум. Метель… «Зимняя вьюга», пришла откуда-то мысль – непонятно почему, тревожная. Синдром… зимней вьюги…
Нет. Это шум моря. Свет – как дробь лунных бликов на ночной воде. И шорох волн о прибрежную гальку. Да; я же бывал на море, однажды…
«Я? А кто это – я?»
«Кх-х…» Шум усилился, в нём прорезались новые, потрескивающие ноты. «Пхрр… кхрр…»
Сознание понемногу возвращалось. «Я доктор… Да. Доктор Авель Кувье. Семнадцатая столичная больница. Я сегодня дежурил по отделению, и…
Секунду. А где я?»
Во тьме всплыл огромный, размытый белый круг в смутных пятнах. Взошла луна. Только почему-то сбоку на ней чернело большое, круглое пятно. Как будто кратер, заполненный тьмой…
«Пхр-р…»
– …верка! – прорвался сквозь шелест бодрый голос. – Проверка! Раз, раз, два! Вы меня слышите?
Авель заморгал. Тьма рассеялась, луна сделалась чётче – и превратилась в круглое лицо. Пожилой мужчина с крючковатым носом и дряблыми щеками; волосы по бокам лысины топорщились рожками. Правый глаз смотрел с любопытством, левого не было – из глазницы торчал чёрный, блестящий объектив, как у фотоаппарата.
– О, прекрасно, вы очнулись! – обрадовался лысый. – Получилось! Хэй-хэй-хэй! Приём! Если вы слышите, кивните… Ох. Ну, хорошо! Если слышите меня, моргните дважды!
Авель непонимающе хлопнул веками два раза. Зрение окончательно прояснилось. Он находился в каком-то помещении – без окон, зато с яркими лампами под потолком. У стен застеклённые шкафы с инструментами и пузырьками. Процедурная? Лаборатория?.. Негромко жужжало и попискивало какое-то оборудование: совсем близко, чуть ли не под ухом.
Стоп. А ведь он говорил с кем-то в своей собственной процедурной, совсем недавно! И кому-то вот так же отвечал глазами…
«Алиса!»
Воспоминание ударило, как разряд тока. Эта девчонка заперла его в шкафу! А потом был допрос Канцелярии, и госпожа Директор Поискового Департамента – которая его… она его…
«Меня отключили!» При мысли о стопорном ключе в шейной скважине Авеля накрыл ужас. «Нет! Нет, спокойно! Я живой!.. Живой. Но почему он сказал, что я не смогу кивнуть? Я что, парализован? Что-то пошло не так?!»
Доктор попробовал осмотреться – но голова почему-то не поворачивалась. Тогда он в панике скосил глаза вниз… И дико закричал.
У него больше не было тела!
Голова Авеля была закреплена в массивной подставке, от которой тянулись трубки и провода к шипящим и гудящим аппаратам. Вся эта конструкция стояла на столе; а тела доктора, к которому он так привык – не было, не было нигде!
И, что ужаснее всего – как ни кричал Авель, из его уст не вырывалось ни звука.
– Ну, что ж… А? Ох, простите! – обернулся к нему страшный, одноглазый маньяк. – Совсем забыл включить подачу воздуха в гортань! – он повернул краник на трубе. Шипение усилилось, дрогнула стрелка на шкале манометра.
– …а-а-а-А-А-А!!! – прорвался, наконец, из горла доктора истошный крик.
– Реакция бурная, но адекватная, – одобрил одноглазый.
– Помогите! – завопил Авель, срывая голос. О, духи машин, даже голос стал другим: выше и тоньше, чем раньше. – Спасите-е!
– Если можно, потише: я вас прекрасно слышу, – вежливо попросил ужасный тип. Казалось, его ничто не смущало.
– Милиция! – Авель надсаживался так, что ему казалось, он сейчас начнёт подпрыгивать на подставке. – Канцелярия! Кто-нибу-у-удь!..
Старик мелко, дробно захихикал, будто услышав нечто забавное. Авель осёкся и умолк, дико глядя на него.
– Какой парадокс! – отсмеявшись, сообщил одноглазый. – Не нужно звать Канцелярию, дорогой коллега: она, собственно, вокруг нас. Точнее, над нами! – он задрал лицо к сводчатому потолку.
– А… ч-что вы хотите сказать?
– Всего лишь то, что мы сейчас находимся в подземельях Шпиля. Пятый блок особого содержания. Спецтюрьма, если короче. И мой дом последние тринадцать лет, – после паузы добавил старик со странной смесью горечи и гордости.
– Тюрьма? – растерянно повторил доктор. – Но как? За что меня?..
– Я-то надеялся услышать это от вас! – хохотнул коротышка. – Ти-ли-ли! Не ведаю, друг мой. Но если вас отправили ко мне, как и беднягу Лаврия… не хочу вас огорчать, но, боюсь, наверху вас уже списали со счетов!
Лишь сейчас встревоженный Авель заметил в помещении ещё одну куклу. Мужчина с растрёпанными тёмными волосами, падающими на глаза. Он сидел в углу комнаты и листал какую-то книгу, хмурясь и шевеля губами. Не сразу Авель разглядел, что у Лаврия нет ног: лишь две культи с подвёрнутыми штанинами. И сидел он в инвалидном кресле на колёсах.
– Я же ничего не сделал! – беспомощно выговорил Авель. Как будто это что-то могло изменить.
– Ну, похоже, всё-таки сделали, – одноглазый уже отошёл от стола и принялся чертить мелом по большой, напольной меловой доске. – Чем-то ведь вы прогневили Канцелярию, или же лично госпожу Директора…
– Директора?
В голове у Авеля вдруг всё сошлось воедино.
– Я вспомнил! – заговорил он торопливо, словно боясь забыть. – Я вёл приём в больнице. И ко мне привели на осмотр девушку с непонятными рисунками на теле… Алиса! Её звали Алиса!
Коротышка прервал записи и обернулся. А безногий Лаврий неожиданно оторвался от книги и вскинул голову. От его взгляда – безумного, сверкающего – доктор вздрогнул бы… будь у него чем вздрагивать.
– Рисунки, говорите? – с интересом переспросил одноглазый. – Как интересно! Би-бип! Ну-ка, постойте… – и он мелкой трусцой убежал куда-то.
Авель опасливо взглянул на Лаврия. Но безногий калека продолжал молча таращиться на него, сжимая в руках книгу. Только сейчас доктор разглядел на чёрной, потёртой обложке тиснёную золотом звезду с восемью лучами.
«Священное Писание? Что за ерунда?»
– Алиса? – тихо повторил Лаврий. – Ты тоже видел Алису, брат?
Имя загадочной беглянки он произнёс со странным благоговением.
Ответить Авель не успел. Вернувшийся коротышка сунул ему под нос листок бумаги с отпечатанным контуром кукольной фигуры, разрисованным ручкой:
– Вот такие, да?
– Д-да… – пригляделся Авель. – Постойте. Это же… это рисовал я! – он узнал бланк осмотра из своего кабинета. Который сам же разрисовал по просьбе госпожи Директора, изобразив тот странный узор, что видел на теле Алисы: беспорядочно разбросанные круги, соединённые линиями.
– Но откуда это у вас?
– Оттуда же, откуда и вы, дорогой коллега! Точнее, простите за неудачную, ха-ха, формулировку, ваша голова… Сверху, разумеется. От госпожи Директора! Видите ли, между мной и Канцелярией давнее соглашение: я на них работаю, а они исправно поставляют мне материал для…
Одноглазого прервала короткая трель звонка, донесшегося откуда-то из соседней комнаты.
– О! Легки на помине! – радостно заметил одноглазый. – Прошу прощения, вынужден вас ненадолго покинуть. Мне наконец-то доставили свежее оборудование для экспериментов! Пада-пада-пам!
«Эксперименты»… Безумный учёный в подвале… Тринадцать лет назад…
Да! Авеля вдруг посетило озарение. Он вспомнил, где раньше видел лысого коротышку. Как он мог забыть, ведь когда-то это лицо с объективом вместо глаза красовалось на первых полосах газет!
– Кюрст Шлау! – вырвалось у него. – Вы же доцент Шлау! Учитель Кипятка!
– О. Приятно знать, что тебя всё ещё не забыли, – удовлетворённо заметил одноглазый. – Хотя, признаться, я предпочёл бы совсем другую славу…
– Помогите! – с новыми силами завопил Авель. – Кто-нибудь! А-а-а!!!
Покачав головой – как показалось доктору, с сочувствием – доцент Шлау повернулся и вышел из комнаты. Авель на миг прекратил кричать, и услышал, как где-то неподалёку тяжело лязгнула металлическая дверь.
– О-о, инспектор Морж! – раздался жизнерадостный голос Шлау. – Добро пожаловать, добро пожаловать! Ко-ко-ко! Как же я по вам скучал!.. А-а, гляжу, вы с подарками?
– Моя фамилия Марш, – прозвучал другой голос, мужской и презрительный: даже на слух было понятно, что неизвестный говорит сквозь зубы. – И если вы, Шлау, всё ещё надеетесь вывести меня из себя, то я ожидал от вас большей изобретательности… Позовите это ваше чучело; мне, между прочим, тяжело держать!
– Конечно. Эй, Дороти, помоги господину инспектору! Сюда, сюда неси…
Довольный Шлау вкатился обратно в лабораторию. Следом вошёл высокий мужчина в канцелярской форме. Длинное лицо инспектора украшали усы – такие пышные и ухоженные, что сразу становилось понятно прозвище, данное ему доцентом. Глаза мрачно смотрели из-под козырька надвинутой шапочки с кокардой; во рту инспектора торчала электрическая сигарета.
Последним на пороге возникло создание, при виде которого Авель выпучил глаза. Мужчина-кукла с грубой усатой физиономией, изуродованной шрамом-трещиной через щёку – наряженный в платье горничной и рыжий женский парик с кружевной наколкой на макушке. На лбу чудика блестела стальная заплата с рядом рычажков. Но всего больше Авеля поразило, что у «Дороти» было четыре руки! Две расположены обычно, а ещё две торчали из боков через прорези в платье. В каждой паре рук «горничный» нёс по большой коробке.
– Вот сюда ставь, на стол! – Шлау вскарабкался на табуретку и нетерпеливо заглянул в коробку. – О-о, да! Всё, как я заказывал! Конденсаторы, резисторы… и провод, конечно же! Мур-мур!
– Канцелярия всегда выполняет свои обязательства, – буркнул инспектор. – Теперь ваша очередь…
– Господин инспектор! – выкрикнул Авель. – Я здесь! Помогите!
Инспектор Марш повернулся на крик. Взглянул на голову доктора, красующуюся на столе… И отвернулся, даже бровью не повёл.
– Вы чётко обозначили условия, Шлау, – холодно продолжил он, как будто в лаборатории никого, кроме них двоих, не было. На безногого Лаврия инспектор не обратил внимания. – Информация по беглянке Алисе в обмен на материалы. Я жду ответов!
От потрясения Авель потерял дар речи.
– А, да, конечно! Сейчас, – доцент вытащил из кармана блокнот и начал что-то стремительно записывать.
– Ваше создание становится всё уродливей с каждым разом, что я сюда прихожу! – Марш брезгливо дёрнул усом, покосившись на «Дороти». Горничный никак не отреагировал, бессмысленно таращась перед собой.
– Это? А, всего лишь небольшой эксперимент. Припомнил былые времена и решил, так сказать, тряхнуть стариной. Мне в помощниках давно не хватало ещё одной пары умелых рук, ха-ха! Пири-пири-ри!.. Кстати, если у вас найдётся ещё и пара хороших ног, то у меня тут они кое-кому пригодятся, – Шлау кивнул в сторону молчаливого Лаврия.
– Нет! – опомнившись, завопил Авель. – Да послушайте же! Господин инспектор! Этот тип – маньяк, безумец!!! Спасите, умоляю! Заберите меня отсюда! Я ни в чём не виноват, святыми духами клянусь!..
– Заткните это, – не поворачивая головы, процедил Марш.
– Что? Нет! Нет! Это ошибк-х-х… гх-хосподин инсп-х-хщщ…
Шлау спрыгнул с табурета, подошёл к столу и повернул вентиль, перекрыв воздух. Голос в гортани Авеля мигом ослаб, упал до еле слышного сипения, а потом и вовсе исчез. Доктор мог лишь беспомощно разевать рот, таращась на канцелярского инспектора с ужасом и непониманием.
– Канцелярия не благотворительный фонд для калек «Рука в помощь», – жёстко отрезал Марш. – Тоже мне, удивили. У нас прямо сейчас в камере десятка два задержанных преступников, каждому из которых требуется какая-нибудь часть тела на замену!.. Я жду.
– Да, да! – доцент вырвал листочек из блокнота. – Вот, пожалуйста. Передайте это госпоже Директору; с моими наилучшими пожеланиями!
– А. Госпоже Директору, – отстранённо повторил Марш. – Да, конечно, ей… Что ж, ладно, – он повернулся и вышел из лаборатории.
– До свиданья, господин инспектор! Чудесно было вас повидать, заходите почаще! Бим-бом!
Марш не удостоил безумного доцента ответом. Через полминуты вновь лязгнула стальная дверь, отсекая последнюю надежду Авеля на спасение.
Оставшись наедине со своими подопечными, Шлау немного помолчал.
– Довольно интересно, господа, не правда ли? – наконец негромко произнёс он, непонятно к кому обращаясь. – Наш дорогой инспектор нет-нет, да и проговорится о чём-нибудь интересном; за что я так и ценю его визиты! На сей раз птичка принесла нам в клювике даже не одну, а две жемчужинки! Кар-кар!.. Во-первых, слышали, как он сказал, будто у них полно увечных заключённых? К чему бы это, интересно?
– Он ищет Алису, – отстранённо проговорил Лаврий, глядя перед собой. – Ему не удастся. Никто не в силах Её пленить: Её хранит сам Зверь из Бездны! – безногий прижал томик Писания к груди.
– А во-вторых, заметили, какое у него лицо сделалось, когда я про Директора сказал? Как будто лимон без чаю раскусил! Сдаётся мне, наверху назрели какие-то перемены, и как бы не в ущерб нашей дорогой госпоже Директору… Что думаете, коллега?
Доцент повернулся к Авелю, встретил его жалобный взгляд и хлопнул себя по лбу:
– Ох, простите, забылся! Сейчас, – и Шлау повернул вентиль подачи воздуха.
– Как… – не сразу выговорил Авель. – Как такое могло случиться? Он меня даже слушать не стал! Значит… значит, меня и вправду…
Доктор запнулся и умолк. Ужас от его положения понемногу начал сменяться отчаянием пополам с горькой обидой.
– Я же говорил, коллега, – качнул головой Шлау. – Поверьте, я понимаю вас. Нелегко, когда ты всю жизнь думаешь, будто делал всё правильно – а потом тебя вот так просто списывают. По себе знаю.
Авель опустил взгляд, уставившись на столешницу. В глазах предательски защипало, но даже слёз не было.
– Помогите, кто-нибудь… – еле слышно, безнадёжно протянул он.
– О, никаких проблем! – неожиданно бодро отозвался Шлау. – Вообще-то, как раз этим я сейчас и занят!
– Что?
– Я говорю, что пытаюсь сделать вам тело! Ну, возможно, не совсем такое, как ваше прежнее: я бы с радостью, но вы сами видели, как скупа Канцелярия… Но – ха-ха! – я сумел найти простое и вместе с тем восхитительное решение! Любуйтесь!
И Шлау театрально указал на меловую доску. Поражённый Авель разглядел среди формул и непонятных каракулей грубый рисунок муравья.
– Муравей?
– Какой муравей? А… Простите, не та сторона! – доцент поспешно перевернул доску. Доктор Авель пригляделся к чертежу на обратной стороне, и брови его приподнялись.
– Святы духи, – пробормотал он. – Да вы… Вы просто безумец!
– О, дорогой коллега! – хохотнул Шлау. – Верите ли, нет, но к этому прозвищу я привык чуть ли не больше, чем к своему имени! Пу-пу-пи-ду – пиу!..
Глава 1: Железный Канцлер
Дверцы лифта разошлись.
На пороге кабины в неярком свете возникли три кукольные фигуры. Двое мужчин были облачены в канцелярские мундиры: не синевато-серые, как у других служащих, а в угольно-чёрную с белыми нашивками униформу Силового Департамента. На третьей – стройной женщине с короткими белыми волосами – изорванный серый мундир висел клочьями. Лишь кое-где ещё поблескивали остатки серебряного шитья.
– Пройдёмте, – равнодушно велел один из силовиков, взяв женщину за плечо. Та дёрнулась, сбросив руку конвоира; и, вскинув подбородок, сама зашагала вперёд.
Их путь по коридору завершился у двери. Обычной, кабинетной двери, без таблички, и даже без номера. Но беловолосая женщина при виде неё поневоле сжала зубы. Не раз ей случалось входить в этот кабинет, и всегда при этом её пробирала невольная дрожь.
Особенно сейчас. Когда она пришла не как начальница, а как обвиняемая, под конвоем.
Дверь затворилась за спиной женщины. Опустив голову, она уставилась на носки своих ботинок: обшарпанные, ободранные на горных тропах – ей даже не дали переодеться после возвращения в столицу…
– Катерина Новашек, – мужской голос прозвучал спокойно и размеренно, но женщина дёрнулась, будто от удара проволочной плётки. – Подойдите и сядьте.
Женщина прикрыла глаза, борясь с внезапной слабостью. «Катерина»… Очень, очень давно никто не звал её по имени.
Все последние годы к ней обращались исключительно как к «госпоже Директору».
И Катерина Новашек, пересилив себя, подняла взгляд.
Кабинет был высоким, как бутылка, и погружённым в сумрак. Свет давала только лампа под зелёным плафоном на столе, усеянном бумагами. Потолок скрывался в тенях. Вдоль стен высились громадные, чёрные картотечные шкафы, похожие на надгробные обелиски древних царей. Без единого ярлыка на задвинутых ящиках: как будто хозяин кабинета не нуждался в напоминаниях, полагаясь лишь на свою память.
Тёмный силуэт в сумраке сливался со шкафами – пока, наконец, не шевельнулся и не шагнул к столу. Отсвет лампы озарил чёрный мундир без нашивок. И над стоячим воротником – узкое, скуластое лицо с горбатым носом, бровями вразлёт и гладко зачёсанными назад тёмными волосами. Лицо, которое знала вся Страна Кукол; которое смотрело с агитационных плакатов, с экранов телевизоров, с каждой банкноты в тысячу баллов.
– Присаживайтесь, Катерина, – повторил Железный Канцлер Рейнхард.
Катерина неловко, боком уселась на табурет перед столом. Привинченный к полу, как в допросной камере; другой мебели для посетителей в кабинете не было.
Почему-то женщине вспомнилась молодость, когда она ещё читала всякие глупые бульварные романы о приключениях, путешествиях и неведомых землях. В книжках апартаменты главного злодея всегда располагались на верхушке самой высокой башни. И обязательно имели громадное окно, у которого злодею полагалось стоять, обозревая свои владения…
Конечно же, в жизни так не бывает. На самом деле, верхний ярус Шпиля был отведён под причалы для термопланов. Кабинет же Канцлера располагался где-то на средних этажах, в глубинах запутанного лабиринта коридоров – и лишь считанные единицы служащих знали, что скрывается за невзрачной дверью без номера.
– Итак, сударыня Новашек, – Канцлер перебрал бумаги на столе. – Я вызвал вас по делу, касающемуся… – он сделал выразительную паузу, – событий последних трёх недель.
Женщина внутренне напряглась. Он назвал её «Катериной Новашек», не «Директором». Это плохо. Это может означать, что она уже отстранена от работы… Но не так плохо, как если бы Канцлер обратился к ней по серийному номеру, который отпечатан у неё над скважиной меж ключиц.
Вот это бы точно значило, что ей суждено навсегда исчезнуть в подвалах Шпиля.
«Отвечай только на вопросы, которые тебе зададут», мысленно напомнила она себе основное правило допроса, с которым была прекрасно знакома. Ведь ей самой много раз случалось допрашивать подозреваемых.
– Я с радостью сообщу любую информацию, господин Канцлер, – выговорила Катерина. Проклятье, каким же севшим кажется её голос! – Если позволите, могу предоставить официальный отчёт по…
– Можете не утруждаться, – Канцлер говорил всё так же спокойно, ничуть не повысив голоса. Он не пытался перебить, но Катерина мгновенно замолчала. Потому что, как только господин Рейнхард начинал говорить, сразу же становилось понятно, что его слово в этом кабинете (да и за пределами тоже) превыше всего.
– Я уже получил отчёт, – Рейнхард коснулся пальцами одной из папок на столе. – И ознакомился с ним во всех подробностях.
Катерина постаралась не выдать лицом охвативших её чувств – лишь сцепила пальцы на коленях, да так, что костяшки чуть не хрустнули. Значит, вот как. Кто-то из её Департамента уже поспешил выслужиться перед Канцлером, подав отчёт.
Что в папке? И что теперь будет с самой Катериной?.. Спокойно. Зависит от того, кто писал отчёт. Колдер, её заместитель по хозяйственным вопросам? Этот спит и видит, когда Катерину снимут с поста – прекрасно знает, что у госпожи Директора на него компромат после того, как она пару раз уличила его в хищениях… Но нет. Колдер хоть и злонамерен, но трусоват. Сам вряд ли решится на подлость – побоится, что и его подметут заодно с начальницей.
Или Лаура из аналитического отдела? Вот она могла. Ненавидит начальницу всеми контактами и проводками души – хоть и никогда не показывает виду, скрывая чувства за любезной и холодной улыбкой. Лауре нечего терять, она предана Департаменту до последнего: потому что ничего, кроме Департамента, в её жизни нет. С того дня, когда Канцелярия арестовала её жениха, оказавшегося участником уличной банды – и он попытался сбежать, за что получил в затылок пулю из рогатки… Нет страшней и крепче верности, чем у тех, кто служит из ненависти.
Канцлер открыл папку. Женщина сделала над собой усилие, чтобы не вглядываться в разложенные под лампой бумаги, не пытаться разобрать машинописный текст вверх ногами. Нельзя, нельзя показывать свой страх! Если ты испугалась – ты уже проиграла, потому что своим поведением признаёшь вину…
– Здесь много интересного, – всё так же ровно произнёс Канцлер, не сводя взгляда с лица Катерины. – Если верить отчёту, вы проявили «вопиющую некомпетентность» по ряду вопросов, – он явно процитировал текст.
– Вы умолчали о выявленной нарушительнице порядка, не доложив своевременно в высшие инстанции. Вы не привлекли к расследованию другие Департаменты, ограничившись силами Поискового. Вы без внятного обоснования отобрали у Департамента Расследований дело о нападении на торговый караван и убийстве уважаемого купца Мадеуса Перванша… Наконец, вы без предупреждения отбыли из столицы в неизвестном направлении, задействовав оперативную команду и служебный термоплан.
Катерина слушала молча, не меняясь в лице, и лишь стискивала пальцы рук при каждом новом обвинении. Пусть в кабинете их было всего двое – ей казалось, что её голую вывели на площадь перед улюлюкающей толпой, как принцессу Меорэйн из старых легенд.
– И, как результат, провалили операцию, – подытожил Канцлер. – Потеряна слаженная команда оперативников. Потерян термоплан. Наконец, как я понимаю – упущена беглянка, ради которой вы затеяли всё это.
Всего мучительней было то, что каждое слово в отчёте было жестокой правдой. Она понадеялась, что сможет решить проблему сама… И не справилась. Подвела верных сотрудников, которые пошли за ней, не колеблясь – и погибли, все до единого. Подвела страну. Подвела господина Канцлера… Рейнхарда…
Всё-таки Лаура. Эта мысль, холодная, злая и ясная, мгновенно отрезвила Катерину. Отчёт писала Лаура: Колдер в первую очередь отметил бы хозяйственные потери и растраты, а не нарушения субординации. Должно быть, мерзавка уже празднует свою победу! Может даже, в мыслях примеряет перед зеркалом мундир с серебряным директорским шитьём!
– Вы сами понимаете, до какой степени серьёзны обвинения, – вернул Катерину к реальности невыразительный голос Канцлера. – Вкупе с обнаруженными доказательствами, достаточно серьёзны, чтобы подписать приказ по форме «13».
Тринадцатая форма. Высшая степень наказания. За которой могло скрываться что угодно: от пожизненной ссылки в самую глушь страны – и до того, что ты исчезнешь навеки, а тело твоё пойдёт на запчасти…
Женщина сжала зубы и приказала себе держать спину прямо. Нет, она не порадует Лауру, упав на колени. Каким бы ни был приговор – Катерина Новашек примет его, не дрогнув.
– И единственное, что удержало меня от этого… – Канцлер слегка наклонился, упёршись ладонями в стол и нависнув над своей собеседницей. («Жертвой», вдруг пришло в голову неприятное слово).
– …Так это желание услышать вашу версию событий, – закончил он.
Катерине понадобилась вся выдержка, чтобы не вздрогнуть. Как будто на самом краю пропасти её вдруг схватили за руку и удержали от падения. Ей дали шанс! Канцлер не стал бы слушать её, если б не верил ей!
– Спасибо! – всё-таки вырвалось у неё против воли. – Спасибо, Рейн…
Она осеклась на полуслове. Канцлер смотрел на неё всё так же бесстрастно, чуть приподняв брови. И, встретившись с ним взглядом, Катерина в который раз почувствовала себя так, будто их с Рейнхардом разделяла бездонная пропасть.
Канцлер не скрывал свои чувства. Он просто их не испытывал.
– …Господин Рейнхард, – тоном ниже промолвила женщина. – Простите, господин Канцлер.
Она знала нехитрые правила допроса – и как его вести, и как выдерживать. Если хочешь подавить чужую волю, смотри собеседнику не в глаза, а в переносицу, так взгляд кажется пронзительней. Если говоришь с тем, кто сильней и опасней тебя, смотри на его лоб, и тебе будет проще… Вот только взгляд её сразу зацепился за небольшой, светлый шрамик над левой бровью Канцлера – след некогда повреждённой и затем запаянной кожи.
И Катерину будто дёрнуло током.
– …Нет!
– А-аргх. Нога… моя нога, крысы канцелярские, мать вашу, нога!
– Нет, нет! Рейн!
– Госпожа Замдиректора! Что случи… О, духи милостивые!
– Рейн! Рейн, смотри на меня! Не умирай, слышишь – не умирай!..
Катерина встряхнула головой. Голоса слились в неразборчивый шум, и понемногу затихли. Проклятье!
– Вы в порядке? – уточнил Рейн… нет, Канцлер. Только Канцлер.
– Д-да, – Катерина мысленно выругала себя за слабость. Пережитый в северных горах ужас, долгий и опасный путь в столицу, где её вдобавок ждал карцер – всё это вымотало её нервы. Надо отдохнуть… без этого никак…
– Что ж, я слушаю.
Равнодушный голос Канцлера заставил женщину взять себя в руки. Она снова в Шпиле – и пока ещё не отстранена от должности. Никого здесь не интересует, насколько ей плохо или страшно.
«Мы – Канцелярия. Долг прежде всего».
Рейнхард наконец сел за стол. Поправил лампу, так, чтобы свет не бил Катерине в глаза – и женщина вновь ощутила нечто вроде благодарности. Если бы он направил ей свет в лицо, она окончательно почувствовала бы себя преступницей на допросе…
И вновь ей на миг захотелось поверить, что Рейн делает это искренне. А не просто играет на её чувствах.
– Рассказывайте, Катерина.
И женщина заговорила.
***
Она начала с того рокового звонка в Шпиль, от доктора Авеля Кувье. Рассказала о странной девушке без памяти, называвшей себя «Алиса» и непонятно откуда взявшейся. Без серийного номера – зато со странными узорами по всему телу. Поведала о том, как поиски беглянки привели Канцелярию в Гавань; о загадочном убийстве в караване Мадеуса Перванша.
– Этот «уважаемый купец» был работорговцем, между прочим, – добавила Катерина. – При осмотре его фургонов нашли доказательства: цепи, кандалы и прочее. Если позволите, у меня есть подозрения, что кто-то в Департаменте Охраны Правопорядка может быть замешан в его делах…
– Мне это было прекрасно известно и ранее, – кивнул Канцлер.
Женщина изумлённо подняла брови.
– Мадеуса разрабатывали по моему личному приказу. Он был нитью, по которой мы надеялись выйти на «Консорциум», этот союз работорговцев. Теперь, увы, придётся начинать с нуля… К тому же, это позволило вывести на чистую воду ряд коррумпированных сотрудников – тех, что были в деле с Перваншем.
Катерина лишь покачала головой. Она не переставала поражаться тому, как холодный и рациональный ум Канцлера жонглировал множеством планов одновременно. Иногда ей казалось, что для каждого сотрудника Рейнхард уже заранее определил место, роль и ходы в грядущей игре…
А ведь, если карта Перванша бита – стало быть, отпала нужда в тех продажных сотрудниках, что вели с ним дела. Ох, и полетят теперь головы в Департаменте Охраны Правопорядка!
Катерина продолжила рассказ. О том, какие странные находки (помимо кандалов и цепей) принёс обыск каравана Мадеуса: о загадочном убийце, который разделался с купцом и его подручными с помощью слесарных инструментов. О вырезанном на переборке портрете спящей девушки – той самой Алисы, которую нашла в трущобах Милашка, загадочно исчезнувшая из столицы вместе с беглянкой.
Здесь Канцлер впервые прервал её.
– Младшая служащая Милашка, говорите? – переспросил он. – Та самая?
– Да, господин Канцлер. Именно она.
Катерина с трепетом вглядывалась в лицо начальника, одновременно надеясь и боясь заметить хоть какую-то тень эмоций. Но, если Канцлер и почувствовал что-то, виду он не подал.
– Что ж… Продолжайте.
Дойдя до самой неприятной части рассказа, женщина невольно опустила взгляд на стол. Она отдала приказ подключить агентов Департамента во всех провинциях – но упустила след Алисы… И вряд ли напала бы на него снова, если б не внезапный телефонный звонок с далёкого севера страны. От Милашки, которая всё же вспомнила про свою верность долгу и присяге.
Тогда-то госпожа Директор и решилась на захват. Подняла оперативную команду, своим приказом выделила для операции термоплан с лучшим пилотом. До Турбинных гор добрались за трое суток с посадками; и потом ещё три дня болтались в небесах над горами, отслеживая путь беглецов по оставленным Милашкой меткам на скалах. Пока, наконец, медленно ползущая по горным тропам процессия мошек-фигурок не достигла загадочной пещеры на краю Каньона Бесов. И там наконец-то настал черёд встретиться с таинственной Алисой лицом к лицу…
Здесь голос Катерины пресёкся. Все последние дни, по пути в столицу, она не позволяла себе вспоминать и думать о том, что случилось тогда в пещере. Но сейчас перед глазами её вновь встало растерянное лицо Милашки, её широко распахнутые глаза, смотревшие с ужасом и непониманием. И литая тяжесть стопорного ключа в её, Катерины, руке.
«Гос… по… Г-госпожа Ди…»
Она заставила себя взглянуть в лицо Канцлеру. Вождь Страны Кукол смотрел на неё по-прежнему бесстрастно.
– Вы отключили её, – не спросил, а утвердительно сказал он.
Катерина ждала чего угодно. Ждала, что лицо Канцлера дрогнет. Ждала крика и удара кулаком по столу. Ждала хотя бы вопроса «Зачем?» Надеясь, что в попытках ответить на него – даст ответ самой себе.
– Продолжайте, – повторил Канцлер.
Вот так просто. И всё.
А продолжать было нелегко. Не только из-за того, что у Катерины подкатил к горлу ком – но и потому, что рассказ подошёл к самому невероятному. Когда в пещеру, откуда ни возьмись, ворвалось чудовище – гигантская, паукообразная механическая тварь. Которая расправилась с оперативниками, а саму Катерину сбросила в пропасть ударом лапы-щупальца.
Несколько секунд падения показались ей вечностью… А потом была сосна на склоне внизу, неожиданно принявшая женщину в жестокие объятия сплетённых ветвей и игл.
От удара о ветви Катерина едва не лишилась чувств – и, похоже, заработала трещину в боку. Но сумела ухватиться и повиснуть над пропастью. И держалась крепко, когда наверху громыхнул взрыв, и вниз по склонам хлынула лавина. Лишь чудом ни один катящийся валун не нашёл сосну и не переломил её, как спичку.
Катерина провисела над пропастью несколько часов, до самого заката. Просто не сразу сумела почувствовать своё тело настолько, чтобы подтянуться, обхватить ветку ногами и всползти на ствол: и только тогда – кое-как расцепить сведённые мёртвой хваткой руки.
Ночь она провела на сосне, привязавшись брючным ремнём, чтобы не сорваться. А на рассвете, придя в себя после невероятных ужасов и собравшись с мыслями, решила искать обратный путь. Взбираться наверх не было смысла: взрыв и обвал наверняка не оставили и следа от загадочной пещеры. А термоплан был похищен беглецами – Алиса в который раз оказалась хитрее и проворней, чем думала Катерина.
Пробраться по склону, изуродованному оползнем, оказалось непросто. Приходилось рассчитывать каждый шаг, и несколько раз женщина чуть не сорвалась, наступив на неверный камень… Прошло немало часов, прежде чем ей удалось выбраться на надёжную горную тропу.
…Если бы не метки, оставленные рукой Милашки на скалах, Катерина непременно бы заблудилась и сгинула без следа. Горы оказались неожиданно коварны. Тропинки, казалось бы, ведшие куда нужно – заводили в каменные распадки и непроходимые заросли кустарника. Камни под ногами, такие надёжные с виду, норовили вдруг ожить под ногой и осыпаться вниз, увлекая за собой в пропасть.
А ещё, конечно, были горные ветры. Катерина слышала о Турбинных Горах, но теперь испытала на себе местные погодные условия. Над склонами и ущельями тянулся постоянный, гулкий шум, будто вой ветра в вентиляционных шахтах городских высоток – но стократ мощнее, то стихавший почти до неслышимости, то вдруг усиливающийся и приближающийся… Это завывали могучие воздушные потоки, проносящиеся по ущельям.
Ветер был опасным, насмешливым врагом. То он обрушивался с небес, пригибая к тропе, то налетал из-за утёса и норовил столкнуть с обрыва, то вдруг стихал и крался по следам, еле слышно шелестя листвой на кустах. Пару раз Катерину сносило с ног: однажды она чудом удержалась, схватившись за пучки травы, в другой раз – свалилась в колючий кустарник, из которого едва выпуталась. Не раз ей пришлось пережидать очередной шквальный порыв, укрывшись за валунами или припав к земле.
Мундир на Катерине был изодран ветвями и колючками – пришлось напихать под куртку мха, чтобы не было холодно по ночам. Ботинки разбились на камнях, и она перемотала их клочьями рукавов. Колени и локти она тоже разбила при падениях, и не раз… И, что хуже всего – у неё не оказалось никаких припасов. Нечем было развести огонь, не из чего (и не в чем) заварить чаю, а в карманах формы не нашлось даже сухаря.
На третьи сутки Катерина почувствовала себя скверно. На четвёртые – начались галлюцинации.
Когда-то она слушала лекции. О древних кукольных тиранах, живьём замуровывавших своих жертв в каменных мешках. О жестоких опытах, которые проводили лягухи во Вторую Лягушачью войну – морили пленных кукол голодом… Для механических существ отсутствие пищи было не так смертельно, как для медведей или лягушек: они не могли умереть от истощения. Но без ежедневного чая, галет, печенья и прочего – в работе кристаллического кукольного мозга начинались помехи. Патологические наводки нарушали гармонию электрических токов. За сравнительно короткое время память раскалывалась провалами; разум куклы распадался, а затем и вовсе угасал.
Коллеги, державшие кошек, как-то говорили, что если кошка не будет себя вылизывать, то сойдёт с ума и умрёт. Примерно это ждало и кукол, обречённых на голод.
Мир вокруг Катерины понемногу утрачивал чёткость. В шуме ветра ей слышался то насмешливый хохот, то шёпот за спиной. Не раз и не два она шарахалась от чьих-то теней, внезапно проступавших между деревьев на склонах или выглядывавших из-за уступов. Ночами женщину одолевал страх – в темноте отовсюду чудились злобные, хищные взгляды. Ночной холод пробирался под изорванную одежду, и Катерине чудились чьи-то ледяные пальцы, протянувшиеся из тьмы.
Когда же она забывалась неспокойным, рваным сном, свернувшись в калачик и обняв себя руками – приходили кошмары. В них снова и снова уносился ввысь термоплан, захваченный беглецами. И Катерине раз за разом чудилось, что там, в вышине, она разглядела лицо перевесившейся через борт Милашки. Но так не могло быть, не могло, не могло… Она твердила себе это, пробуждаясь и размазывая слёзы по грязным щекам.
А вскоре и плакать стало нечем – без питья в теле заканчивалась вода.
Когда на шестой день пути Катерина углядела отблеск костра на скалах и учуяла в ветре запах дыма, то поначалу тоже приняла это за бред. Но костёр был: и вкруг него сидели несколько темнолицых мужчин в грубых одеждах, а неподалёку щипали траву мулы. И над костром на рогульке бурлил закопченный чайник, а мужчины, посмеиваясь, жарили на прутиках хлеб и щедро мазали его повидлом…
От оборванки, вышедшей к их костру, старатели шарахнулись, как от горной нечисти. А когда та дрожащей рукой показала им жетон Канцелярии, ошалели вдвойне. Но поделились и едой, и чаем (лишь покачав головами, когда чужачка выдула чуть ли не целый чайник залпом из носика). И согласились помочь ей добраться до цивилизации – без лишних пререканий, но и без особого восторга.
Немудрено. Кем ещё могли оказаться типы на мулах, навьюченных горняцким инструментом – как не контрабандистами и «чёрными старателями»?
И, хотя голод и жажда больше не грозили Катерине, последующие три дня пути стали для неё очередным испытанием. Потому что она не могла позволить себе спать. По ночам, когда остальные устраивались в спальных мешках – лежала, вперив взгляд в темноту и сжимая в руке острый железный колышек от палатки, который ухитрилась стащить и спрятать за пазухой на первом же привале. Чего доброго, кто-нибудь из старателей решился бы уладить вопрос с нежелательной свидетельницей, заехав ей по голове булыжником!..
Должно быть, от верной гибели Катерину спасло только то, что контрабандисты разглядели на мундире остатки серебряного шитья. И сообразили, что это не рядовая «канцелярская крыса», которую можно втихую прикопать где-нибудь в распадке: нет, в поисках такой Канцелярия все горы перевернёт!
Когда маленький караван добрался до Наковальни, Катерина буквально валилась с ног. И всё равно, нашла в себе силы отправиться в отделение милиции: где выяснила, что беглецы давным-давно покинули город. Тогда, потребовав у шерифа телефон, она связалась со Шпилем и кратко доложила о провале операции. А потом зашла в открытую камеру для задержанных – и там рухнула на нары, свернулась клубочком и проспала почти сутки.
Жест вышел символическим. Потому что, когда в Наковальню прибыл из столицы термоплан с канцелярской эмблемой на баллоне, и Катерина взошла на борт – на её запястьях тотчас защёлкнулись наручники…
*Интерлюдия первая*
…Маленькая, круглая комната окутана предрассветными сумерками. Тихо и пусто; ни одной живой души.
Высокое стрельчатое окно выходит на восток. За окном – раскинувшееся, насколько хватает глаз, море тумана и лениво стелющихся облаков. Кое-где из белого марева поднимаются узкие, острые утёсы; будто редкие пни от леса, сглоданного пожаром. В розоватом, светлеющем небе гаснут последние звёзды.
Ранний свет просачивается в комнату, отбрасывая длинные тени от полок, опоясывающих стены. Полки эти заставлены великим множеством чудны́х вещей. Здесь и штативы с пробирками, и колбы с загадочными разноцветными жидкостями, и пыльные бутыли с выцветшими ярлыками (некоторые даже обросшие ракушками). Хрустальный шар в подставке в виде кованой лапы. Стопки ветхих книг с растрёпанными закладками. Пожелтевший череп лягуха. Глобус из редких пород дерева, инкрустированный драгоценными камнями. Модель звёздного неба с шариками-планетами на обручах. Странный, удивительно сложный чайник из бронзы и стали со множеством трубок и манометров – он тихо булькает и шипит на спиртовке, выпуская струйки пара из клапанов…
Кто-то поднимается по скрипучей лестнице в башенку. Сперва на стену падает остроклювая тень, а потом в комнату входит женщина. На ней длинный, белый плащ с надвинутым капюшоном – из-под которого глядит длинноносая птичья маска, собранная из кусочков разноцветного стекла, будто витраж. Губы под маской решительно поджаты.
Женщина подходит к столику под окном и берёт с него колоду гадательных карт. Раскидывает на столе узорчатыми рубашками кверху, перемешивает по кругу; привычными движениями перетасовывает колоду в пальцах. И, выбрав четыре карты, раскладывает крестом.
Помедлив немного, женщина переворачивает верхнюю карту. Башня на фоне туч, пронзённая молнией, с которой падают две фигурки. «Башня…»
Гадалка в сомнении окидывает взглядом свою комнату, и переворачивает вторую карту по часовой стрелке. На сей раз выпадает кукла, восседающая на троне и простершая вперёд руку в повелительном жесте. Одежды её расшиты серебром, на белых волосах – корона из шестерёнок.
«Императрица». Хозяйка, владычица… Гадалка поглаживает пальцами подбородок. Нет, расклад указывает не на неё. На кого-то другого, далёкого… и наделённого властью.
Третья карта, нижняя. Учёный, склонившийся над колбами и ретортами в клубах дыма; над головой его сияют зодиакальные созвездия – Циркуль, Тигель, Зубчатая Передача и прочие. Лицо алхимика кривится в ухмылке, глаз безумно сверкает; второй скрыт повязкой.
«Маг». Женщина чему-то усмехается. Маг под Башней… Очень интересно! Кажется, она догадывается…
Гадалка медлит, прежде чем перевернуть последнюю, четвёртую карту напротив Императрицы. И тут же невольно отдёргивает пальцы. Ох… Теперь жест нарисованной Императрицы уже не кажется таким повелительным. Скорее, кажется, будто поднятой рукой она пытается заслониться от страшного видения.
Четвёртая карта закрашена чернотой. И в этой черноте извилистые строчки белых цифр, единиц и нолей, обрисовывают силуэт кукольной фигуры. Безликий призрак из тьмы и чисел, голову которого венчает странный убор… Нет. Изогнутые рога.
«Дьявол».
Глава 2: "Я не подведу"
Закончив рассказ, женщина умолкла. Она не могла оторвать взгляда от рук Канцлера на столешнице. Сцепленные пальцы неприятно напоминали ей замок… или захлопнувшийся капкан.
– Вся эта история, – наконец заговорил Рейнхард, и Катерина напряглась, будто натянутая тетива рогатки, – не объясняет одного. Почему из всех путей решения проблемы вы, Катерина, выбрали самый рискованный? Все эти погони через половину страны, личное участие в захвате… Вы рисковали не только собой – вы рисковали судьбой вашего Департамента, в том случае, если бы погибли.
«Всё-таки моего! Или… уже нет?»
Разговор и прежде был нелёгок, но сейчас настал самый напряжённый его момент. Катерина решительно расправила плечи.
– Я виновата, господин Канцлер, и всецело признаю свою вину, – ответила она. – Но я не могла довериться иным Департаментам; и даже не всем сотрудникам своего. Потому что предположила… сценарий шестнадцатого года.
И вот тут, наконец, она была вознаграждена. Левая бровь Канцлера приподнялась, что-то неуловимо изменилось в его взгляде.
– Шестнадцатый год, – повторил он со значением.
– Да, – кивнула Катерина. – Возможность вторжения чужаков из… неведомых нам областей.
Они оба никогда не смогли бы забыть тот роковой, 7516 год. Тяжёлый кризис, лихорадивший страну, когда источенная коррупцией Канцелярия не могла решить растущих проблем. Загадочные события в столице. Слухи о летающей тарелке, множившиеся с такой скоростью, что уже не казались слухами. А в довершение всего – дело Кипятка. Оказавшееся, по итогам, намного страшнее… и таинственней, чем они могли себе представить.
Год, изменивший всё. И, в первую очередь – их самих. Её и Рейна… господина Канцлера.
– Вы полагаете?
– Теперь даже сильней, чем вначале. Слишком много необъяснимых совпадений. Девушка непонятно откуда, действующая с неизвестными целями. Убийство Перванша и его подручных. И, вдобавок, события в той пещере!
– Да уж. Монстр, вооружённый, как ожившая слесарная мастерская! Услышь я это от кого угодно другого, ни за что бы не поверил… Но вам – верю.
Облегчение было таким, что Катерина откинула голову назад. Плечи её обмякли, будто наконец-то сбросив тяжкий груз.
– Я давно с вами знаком, Катерина. И знаю, что вы не склонны к фантазиям ради самооправдания; тем более, к таким… художественным. Поэтому, если вы рассказываете о чудовище – я верю, что вы, по меньшей мере, столкнулись с чем-то необъяснимым.
– Зверь из Бездны, – пробормотала Катерина.
– Прошу прощения?
– Это из допроса Лаврия. Помощника Перванша, который потерял ноги. Он всё твердил, что явился какой-то «Зверь из Бездны», и покарал тех, кто осмелился поднять руку на Алису. Тогда я не придала этому значения; а теперь понимаю… Он видел эту тварь. Выходит, чудовище следовало за Алисой всё это время. Возможно, из самого Пустого Города! – Катерина осеклась, поражённая новой мыслью.
– Ночной Пильщик, – выговорила она. – Ешь меня коррозия, если эта тварь не похожа на Ночного Пильщика из народных страшилок! Я… я всегда думала, что это просто сказки… – она беспомощно замолчала.
– Сказки, – повторил Канцлер. – Выходит, против нас теперь персонажи городских легенд, явившиеся из преисподней?
– Я так не думаю, – возразила Катерина, частично вернув себе самообладание. – Я полагаю, это наследие Кризиса. Очередной недобиток из Гаражей.
– Уже больше похоже на правду. А девушка… Алиса?
– Шпионка. Лазутчица. В этом я почти не сомневаюсь: кто бы ещё смог так профессионально уходить от погони! Кем она подослана, как заполучила и подчинила себе это создание – пока не берусь судить. Но сделаю всё, чтобы выяснить в кратчайшие сроки!
Женщина запнулась, сообразив, что слишком уж торопит коней. В конце концов, судьба её по-прежнему была под вопросом. По лицу Канцлера невозможно было понять, какие мысли сейчас щёлкают за этим высоким лбом, отмеченным шрамом.
– Что ж, – наконец проговорил Канцлер. – Выходит, опасная лазутчица с ручным монстром на привязи. Знаете, Катерина, а я вполне допускаю, что эта Алиса вовсе не шпионка.
– Но… Вы рассматриваете лучшие версии?
Канцлер перетасовал бумаги на столе. Взгляд Катерины зацепился за один лист, выглядывавший из-под прочих. Рисунок – точнее, чертёж. Что-то вроде пальмовой ветви с частыми, топорщащимися узкими листьями. Или, скорее… Додумать она не успела: листок исчез среди прочих документов.
– Я рассматриваю все версии. Это моя работа. Нельзя исключить, что Алиса действовала по другим, неизвестным нам мотивам. Она вполне может быть жертвой обстоятельств, которой не повезло… Ну, или наоборот, очень повезло, раз она сумела минимум трижды уйти от нас.
– Мой Канцлер! Кем бы она ни была, кукла без номера – это всё равно отклонение от нормы! И я считаю свои действия правильными: её необходимо было задержать, а потом уже разбираться!..
– Не горячитесь, – поднял ладонь Канцлер. – Если бы ваши действия дали результат, я бы и слова не сказал. Но результат у нас, увы, отрицательный. Минус термоплан, минус личный состав Канцелярии, минус загадочная база в горах. И плюс ещё одна проблема, которая успела обрасти новыми обстоятельствами, будто камень с горы, породивший лавину.
Упоминание лавины заставило Катерину содрогнуться. Опять вспомнился страшный камнепад.
– И это на фоне осложнения внешнеполитической обстановки. У мишек на севере явно намечается что-то нехорошее. Тучи сгущаются… И, разумеется, как только собирается дождь, наши добрые южные соседи тут же вылезают на берег и устраивают концерт! Пять дней назад Болотное Царство вручило ноту нашему послу. Они снова поднимают вопрос о «спорных западных землях».
– Нет никаких «спорных» земель, – вырвалось у Катерины. – Есть провинция Приболотье, и это неотчуждаемая территория Страны Кукол! По итогам акта о капитуляции Царства, подписанного после Третьей Лягушачьей!
– Наша позиция по этому вопросу тверда, как и прежде, – кивнул Канцлер. – К сожалению, не все наши граждане разделяют её столь же уверенно. Аристократическая Партия опять выдвинула проект «урегулирования», как они это называют.
– И что на сей раз предложили отдать? – хмуро спросила женщина.
– О, «всего-то» Комаххо. Разумеется, не один лишь город, а всю область. То есть, всё восточное Приболотье, от границ до Москитных гор. Изящно, не правда ли?
– Да они… эти предатели! Как они посмели?!
Нравы аристо и их симпатии по отношению к лягушачьему царству были хорошо знакомы Катерине. Но такой наглости они на её памяти ещё себе не позволяли.
– Ну, само собой, не по прихоти аристо. Они предлагают провести референдум… На котором, конечно же, население провинции в едином порыве проголосует за возвращение восточного Приболотья под щедрую лапу Болотного Царя. После чего историческая справедливость будет восстановлена, и между нашими народами наконец-то воцарится мир! – Канцлер не скрывал иронии, пускай заметить её смогла бы лишь Катерина.
– Бред, – женщина потёрла виски. – Какой же бред. Даже не беря в расчёт то, что это прямое предательство – как можно надеяться откупиться от Царства? Лягушня никогда не насытится: им нужны всё новые и новые земли, чтобы превращать их в свои болота… «Историческая справедливость»? Да в Комаххо две трети семей потеряли родных и близких во время лягушачьей оккупации!
– Все это прекрасно понимают. Как и то, что аристо – фактическая власть в Приболотье. И в случае референдума результаты будут ровно такими, какие они пожелают видеть.
– И что же мы… Простите. Что предпримет Канцелярия?
Вопрос был задан не просто так. Катерина успела отметить про себя, что Рейнхард говорил с ней уже доверительно, не как с обвиняемой – и всё же не смела надеяться. Кто знает, какой ход он уготовил ей в грядущей партии?
Несколько томительных секунд Канцлер молча смотрел на неё. А потом выдвинул ящик стола и положил на столешницу что-то небольшое, прикрыв ладонью.
Сердце подпрыгнуло в груди Катерины. Она поняла всё за миг до того, как Рейнхард убрал руку, и в свете лампы блеснуло серебро нагрудного жетона. Очень знакомого; с отчеканенной цифрой «1» и именем. Её собственным.
Директорский жетон первого ранга. Её жетон. Совсем как тогда, двенадцать лет назад…
– Подойдите, госпожа Директор.
– Прошу простить, мой Канцлер... Заместитель директора.
– Я не ошибся. Вот, возьмите.
– Ах! То есть… огромная честь для меня!
– С сегодняшнего дня принимаете руководство Поисковым Департаментом. Отчёты и докладные оформляете напрямую на моё имя. И помните: я рассчитываю на вас. Грядут тяжёлые времена, и мне нужны те, на кого можно положиться.
– Я… не подведу. Клянусь, не подведу!
– Ну же, – повторил Канцлер, вырвав её из тенет воспоминаний. – Возьмите, госпожа Директор.
Руки у Катерины дрогнули, когда она прикалывала жетон на мундир. Но стоило сделать это, как на душу её снизошло спокойствие. Пусть форма на ней была изорвана в клочья – на груди её блестел знак Канцелярии.
И она снова стала собой. Госпожой Директором.
– Канцелярия, как обычно, предпримет меры, – веско сказал Канцлер. – И в этом мне потребуется помощь Поискового Департамента. Ваша помощь, госпожа Директор.
– Жду указаний, – женщина сама удивилась тому, как спокойно и уверенно прозвучал её голос.
– Ничего особенного. Помимо текущих задач Департамента, займитесь этой Алисой. Я не знаю, шпионка она, или нет. Не знаю, действительно ли мы опять столкнулись с чем-то таким, что недоступно нашему пониманию…
– «Ангелы», – тихо проговорила Катерина. Она произнесла-таки запретное слово, и сразу по спине протянуло холодком; будто ветер Турбинных Гор снова коснулся её.
– За неимением лучшего термина, назовём так, – кивнул Рейнхард. – Но одно я твёрдо знаю: вы совершенно правы в главном. Всё, чего мы не понимаем, нужно аккуратно изолировать, взять под контроль, а потом изучить. Прежде чем оно начнёт создавать проблемы системе.
В словах Канцлера госпоже Директору почудился скрытый укор. Определённо, Алиса уже начала создавать проблемы.
– Если прикажете, я могу повторить попытку. С учётом сделанных ошибок…
– Вы. Нужнее. Здесь, – каждое слово Канцлер подчеркнул, легонько постукивая по столу пальцем. – Для оперативной работы у нас хватит сотрудников. А вот с руководящей никто не справится лучше вас. Что подчёркивает докладная записка вашего заместителя.
– Заместителя?
– Да. Не успел я ознакомиться с отчётом, как мне на стол легла докладная от вашего зама по чрезвычайным ситуациям. В которой ваши… скоропалительные решения вполне убедительно оправдываются заботой о благе Канцелярии. Может, временами чуточку эмоционально – однако к аргументам у меня претензий нет.
Джагго, верный Джагго… Конечно же, он один без колебаний бросился спасать её! На миг в груди Директора всколыхнулась тёплая волна – странное, почти позабытое ощущение. Она сдержала невольную улыбку.
– Собственно, благодаря этому я и не стал устраивать с вами беседу по всем пунктам отчёта. Кстати, вот он сам, – Канцлер протянул женщине картонную папку с бумагами. – Ознакомьтесь на досуге… для личного интереса.
Катерина окончательно уверилась в том, что прощена. И что Канцлер своим жестом дал ей добро на сведение счетов в своём Департаменте. О, да, уж она не упустит шанса…
– Думаю, вы заслужили небольшой отдых. Приведите себя в порядок, посетите врача, выспитесь. А потом – жду от вас возврата к работе, и первых докладов по делу Алисы.
– Я сделаю всё, чтобы как можно скорее предоставить её вам, мой Канцлер. Прикажете объявить тотальный розыск?
– Нет. Обойдёмся без листовок на каждом углу, объявлений по радио, милицейских патрулей и всего прочего. Будем ловить жертву так, чтобы она до последнего не подозревала, что её ловят. Знаете, как это делают лягухи-рыболовы: чем спускать на рыбу целую стаю ловчих выдр, которые перебаламутят весь пруд – лучше расставить незаметные сети, и подождать, где звякнет колокольчик! Хотя, возможно, одну выдру пустить по следу будет нелишне…
– У вас есть на примете подготовленные оперативники?
Катерина сказала это, и тут же мысленно обругала себя за праздный вопрос. Конечно же, у главы Канцелярии есть на примете оперативники. У него каждый на примете, с той или иной целью!.. А ещё ей очень не хотелось, чтобы это прозвучало как глупая ревность – дескать, нет ли у него на примете кого-то лучше, чем она. Как показал опыт, Катерина Новашек с оперативной работой не справилась.
«Ржавые дьяволы, я и подумать не могла, что старею…»
– Можно сказать и так, госпожа Директор, – впервые за весь разговор Канцлер улыбнулся: скупо и бесцветно, уголком рта, но всё же это была улыбка. – Можно сказать и так.
***
Силовики, всё так же ожидавшие в коридоре, разом вытянулись и отдали честь – лишь завидев жетон на форме Катерины, вышедшей из кабинета с папкой в руках.
– Моё почтение, госпожа Директор, – молвил один. Куда и делось то пренебрежение, с которым они вели её сюда! – Какие будут указания?
– Не будет указаний. Свободны.
Оставшись одна, госпожа Директор прислонилась к стене спиной и затылком и прикрыла глаза. Никогда в жизни она не ходила в море под парусом – но сейчас чувствовала себя так, будто в десятибалльный шторм прошла на утлом судёнышке по самому гребню гигантской волны, по грани меж яростным ветром и сокрушающей силой водной стихии. Ну, или по горной тропке над пропастью, ежесекундно ожидая предательского порыва ветра.
Нет, ей точно нужен отдых! Турбинные Горы всё никак не желали отпускать её из своих когтей. Три… нет, два дня. Ну, хотя бы один! Нет, и одного много. Может, сегодня до вечера. Или до утра: после карцера Катерина не совсем была уверена, какое сейчас время снаружи.
Ну, ладно. Час. Лишний часовой перерыв в работе. И, конечно, чашечку кофе, который так чудесно заваривает секретарша Мейви, робкая, глазастая лягушечка. А потом, с новыми силами – за работу. На сей раз Алиса от неё не уйдёт! Теперь это личное: слишком много верных сотрудников потеряла из-за неё Катерина…
Как назло, в памяти вновь всплыло лицо Милашки – и госпожа Директор сжала зубы. Не сейчас. Для этих мыслей настанет время потом: когда она разгребёт накопившиеся дела и даст ход новому расследованию. И, конечно, не забудет об отчёте… О-о, Лаура!
Картонная папка с хрустом смялась в её руках.
Глава 3: Сухой Ручей
Шафрановые горы.
Те, кто никогда их не видел, любят воображать себе что-нибудь романтичное. Могучие вершины в сверкающих снегах; зелёные склоны, одетые цветущими лугами. И все, конечно же, разукрашены нежно-фиолетовыми узорами – россыпями цветов крокусов, тех самых, из которых добывают изысканную пряность…
И как же были бы разочарованы эти мечтатели, если бы им довелось попасть в Полынные Земли, самую южную провинцию Страны Кукол!
Массив Шафрановых гор, протянувшийся с востока на запад, ограждает провинцию с юга. На западе он почти соприкасается с извилистым хребтом Москитных гор, который преграждает путь благодатным ветрам с моря, несущим влагу. Поэтому, от границ благодатной приморской провинции Золотые Поля и до самой реки Медянки на востоке, большая часть Полынных Земель – бескрайние прерии. Пёстрый простор травы всех оттенков, от свежей зелени до буро-жёлтого, расцвеченный кустарниками с листвой узкой, жёсткой и острой, как пики. Нередки здесь и кактусы: от высоких, как телеграфные столбы, до приземистых и круглых, будто валуны с иглистой щетиной.
Местами видны редкие, одинокие скалы – изглоданные веками останцы, превращённые ветром и солнцем в причудливые монументы. На закате и рассвете их тени расчерчивают равнину ломаными чёрными узорами. Точь-в-точь как на ярких плащах-пончо местных жителей.
Суровая земля камня, скал и жарких ветров. Ветры гонят волны по травяной глади, закручивают пыльные вихри над каменистыми пустошами, катают взад-вперёд по просторам лёгкие, разлохмаченные перекати-поля. Наполняют паруса кораблей-фургонов, мчащихся через великую равнину – и крутят жестяные лопасти ветряков, поднимающих воду из недр земли.
Жизнь в Полынных Землях жестока, под стать здешней природе. Всей цивилизации – несколько крупных городов, скотоводческие посёлки да шахты в горах. Всей связи с остальным миром – пара нитей железных дорог, протянувшихся через пол-страны. И целый букет опасностей. Палящее солнце. Пылевые бури. «Проклятые места» – магнитные аномалии в степях над богатыми залежами железной руды, где капризы магнетических сил кружат куклам головы и сводят с ума. Свирепые пираты-туманники на своих безобразных колымагах, да и просто бандиты и налётчики. Хищники, опасные даже для кукол и мишек: кирпичные волки и шакалы-молнии, порождения Мглы. Да и сама Мгла – она то и дело сгущается над пустошами…
И, конечно, лягухи. Куда же без них, когда рядом государственная граница?
Издалека Шафрановые горы похожи скорее на развалины города: усечённые, с плоскими вершинами и отвесными, складчатыми склонами. Встречаются среди них и другие – корявые, острые пики, похожие на осколки костей или пальцы мертвецов. Название своё горы получили, конечно же, не за то, что поросли крокусами – а за цвет камня, слагающего их: рыжего, с красными и жёлтыми прослойками. Лишь кое-где их склоны оживляются зарослями кустарников, впившихся корнями в крутые каменные стены.
С виду горы – воплощение суши и безжизненности. Будто ржавые позвонки самой земли, в незапамятные времена выпертые на поверхность той судорогой континентальных плит, которая породила эту странную местность… Трудно поверить, что по ту сторону гор, в низине, начинаются тенистые джунгли и бескрайние болота лягушачьей страны.
Восточная четверть массива отколота от остальных гор глубоким каньоном: извилистой трещиной тверди, через которую с юга на северо-восток протекает река Гидра. Приток Медянки, и единственный водный маршрут между лягушачьей и кукольной странами. Вот почему даже в мирное время несёт в горах вахту Горная Стража – суровые куклы в полосатом жёлто-оранжевом камуфляже, охотники на лягушачьих диверсантов и шпионов.
Под стать стражникам и весь народ Полынных Земель. Здешние жители находят своеобразную гордость в том, что их провинция во все времена была самой малоосвоенной территорией Страны Кукол. Женщины и мужчины этих краёв – немногословные, грубоватые, несгибаемые – называют свою землю «Старый Юг». Они не выходят из дому без рогатки на поясе, пьют залпом крепчайшую шалфейную настойку, и ни во что не ставят власть. В любой беде они полагаются сперва на себя, затем на соседей, а потом – на святых машинных духов. Во многих городишках нет даже милиции: лишь шериф-участковый, который при необходимости собирает ополчение дружинников для поимки бандита или диверсанта.
Шахтёры, фермеры, золотодобытчики… И, конечно же, ковбои. Те самые, в плащах-пыльниках и широкополых шляпах, с рогаткой в кобуре и кнутом на ремне: день-деньской они на лошадях перегоняют по равнинам стада. Герои многочисленных кинофильмов, полных приключений и романтики. (Сами ковбои поминают всю эту «романтику» такими словами, которые уж точно не прозвучат с экранов!)
Да, Полынные Земли негостеприимны. И всё же, их богатства манят искателей наживы со всех концов света. Золотые прииски, железные рудники, ранчо – их владельцы платят щедро и не задают лишних вопросов. Что уж говорить о новой железной дороге, которую прокладывают от Лос-Конокрадоса до столицы! Везде требуются новые руки, а большие города – сияющие, шумные и грязные – манят неопытных новичков и усталых рабочих своими соблазнами, вытягивая из карманов деньги.
И, конечно же, большинство переселенцев получают куда меньше, чем рассчитывали, а большинство работяг спускают нажитое непосильным трудом в кабаках и игорных притонах быстрее, чем успевают это понять. Участь таких бедолаг – скудная пайка и жильё в длинном, дощатом бараке, в одном из бедных рабочих посёлков, щедро рассыпанных по просторам страны прерий…
***
Именно такой посёлок приютился на дне ущелья. Дома, рассохшиеся и выбеленные солнцем и ветрами, как кости, лепились к опорам моста – чьё переплетение своей сложностью напоминало карточный домик. Когда выпадали редкие дожди, дно ущелья ненадолго превращалось в ручей, пускай и мутный: поэтому бараки строились поближе к воде.
Мост изначально планировался железнодорожным. Через этот гористый край должна была протянуться одна из веток строящейся железной дороги, соединив столицу с отдалёнными шахтами. Но потом начальство компании прикинуло суммы, изменило планы, внесло правки – и мост на чертежах стал двухъярусным. По второму уровню должны были пойти грузовики с полными кузовами руды и колотого камня.
В газетах это подали как неслыханный триумф и грядущую экономическую победу. А для рабочих – согбенных, изнурённых, повязанных кабальными контрактами – это означало только лишние пару лет невыносимого труда.
…Вот так и вышло, что первыми пыль на дороге увидели работяги-куклы, дробившие камень на обочине. Один из тружеников распрямился, отошёл к бочке с грязной водой, в которой мокли тряпки. Обтерев лицо от пыли и проморгавшись, он огляделся и заметил острую пыльную гривку, тянущуюся по далёкой дороге.
– Эй! Слышьте? Никак, едет кто!
Пустячное событие стало поводом для небольшой передышки. Рабочие – голые по пояс, серые от пыли – отложили кирки и молоты, разогнули усталые спины. Женщина в рваной юбке, тащившая корзину каменных осколков, облегчённо поставила ношу на землю. Все взгляды обратились туда, где понемногу росло облако, поднятое неведомым ездоком.
– Мож’, смену везут? – с притухшей, но всё ещё радостной надеждой предположил кто-то.
– Куда те, «смену»! Нешто найдутся другие дураки, в такой дыре впахивать, кроме нас? Так и загнёмся тут, хлябь меня забери…
– Ох, заткнись, надоел хуже пыли на зубах!
Меж тем из катящегося по дороге облака проступили выгоревшие, надутые паруса на мачтах, а вскоре вынырнул весь транспорт. Обычный парусный фургон, похожий на лодку, поставленную на колёса, с мачтой из середины корпуса и натянутым на дуги тентом ближе к корме. Задние колёса, широко разнесённые в стороны, взбивали тучи пыли. А на мачте бился флаг, знакомый каждому в Медноречье: белый, с красной шестернёй и буквой «К». Флаг Канцелярии, государственное знамя Страны Кукол.
Фургон пронёсся мимо фигур на обочине, окутав их пылью, и въехал на мост. Колёса загремели по дощатому настилу. Гулкое эхо ещё бродило по ущелью, когда транспорт пересёк мост и скрылся меж скальных зубьев.
Городок со скромным названием Сухой Ручей приютился в небольшой ложбине, окруженный горами. Как и большинство захолустных поселений, он состоял из площади с несколькими разбегавшимися от неё улочками. Почти все здешние дома выглядели сбитыми на скорую руку и похожими, как близнецы из бедного семейства – неказистые, дощатые, с поблекшими вывесками: фасады их, некогда ярко окрашенные в попытках украсить жилище, давно выгорели на южном солнце. На мачтах поскрипывали ветряки. Башня водокачки отбрасывала тень на городские крыши.
Все капитальные здания в Сухом Ручье располагались на площади, одновременно служившей городской Гаванью. Дома богатых горожан – градоправителя и владельцев приисков: добротные, на каменных фундаментах и с черепичными крышами. Таверна, именуемая на здешний лад «салуном», двухэтажная и с верандой, огороженной кисейными занавесками, чтобы у посетителей в питье не плавала пыль. Церквушка с белёными стенами и башенкой, украшенной циферблатом часов: острую крышу вместо традиционной для кукольных храмов восьмиконечной звезды венчало старое колесо с восемью спицами. Несколько длинных складских строений, шерифский участок, колёсная мастерская…
И, конечно, банк. «Первый банк Сухого Ручья», как гордо гласила вывеска (нарисованная в надежде на то, что со временем в городе появятся и другие). Внушительное, как сундук, кирпичное здание с решётками на окнах; вывеску украшало большущее резное изображение монеты в один балл старой чеканки, крашеное линялой серебряной краской. Вот именно у банка и затормозил фургон.
Пока два матроса возились с парусами, ещё четверо сошли на землю. Три куклы – мужчина и две девушки – и один медведь. Куклы были одеты в канцелярскую униформу, медведь – в длинном плаще-пыльнике до самой земли; в лапе он держал внушительный саквояж.
Приезжие постояли, оглядывая площадь, по которой ветер лениво гонял крошечные смерчики. Особенно пристально рассмотрели транспорты, припаркованные у салуна. Один – лёгкий колёсный челнок-буер в цветах Горной Стражи, со сложенными парусами на мачте; другой – обычный дилижанс. Выпряженные тягловые жабы лениво жевали корм из корыта.
Наконец одна из кукол – рыжеволосая девушка, у которой на мундире блестел серебряный жетон – вынула из кармана хронометр-луковицу на цепочке, сверила с циферблатом на башне часовни, защёлкнула крышку и махнула рукой остальным. И все четверо направились ко входу в банк.
– Добро пожаловать, господа! – вскочил на ноги юноша-клерк за стойкой. Кроме него в зале было двое охранников: дюжие, плечистые лягухи в жилетах и шляпах-котелках, скучавшие на стульях по бокам от кассы. – Первый банк Сухого Ручья рад приветствовать доблестную Канцелярию! Чем могу?..
– Добрый день, сударь, – улыбнулась рыжеволосая девушка, облокотившись о стойку. – Поисковый Департамент, младшая служащая Милашка! – она коснулась козырька кепи, а потом постучала пальцем по жетону на груди.
– О, – клерк наклонился, поправил лупу-монокль в глазу, проверяя подлинность жетона. – Всё верно… Что же привело Поисковый Департамент в наши края? – он невольно понизил голос, одновременно прикидывая в мыслях, кого могут разыскивать тут канцелярские. Одного из многочисленных бандитов и налётчиков здешних краёв: Чёрного Койота, Вилли Безуку? Или прибыли расследовать недавнюю беду на шахте Медной Лощины? Говорят, там всё ужасно – взрыв похоронил под завалом несколько десятков горняков, до сих пор не откопали…
– Чрезвычайно важная миссия! – рыжая Милашка тоже перешла на доверительный полушёпот. – Нам поручено оставить на хранение в банке груз особой ценности. Канцелярия наслышана о высокой надёжности вашего банка, – доверительно прибавила она.
– К вашим услугам! – воодушевился парень. – Извольте, я провожу вас в хранилище!
– Особой ценности, – многозначительно повторила младшая служащая. – Мы были бы признательны, если бы ваша охрана сопровождала нас.
По приказу клерка, один из охранников запер дверь банка изнутри и встал рядом; к нему присоединился мужчина в мундире. Сам же клерк вместе со вторым охранником направился по лестнице в подвал; девушки и медведь последовали за ними. Мишка на ходу тихо позвякивал, как будто под одеждой был обмотан цепями, словно лягушачий монах – веригами.
В другое время это бы насторожило клерка. Но сейчас он был слишком возбуждён от того, что Канцелярия поручила ему ответственную миссию…
Да, Первый банк Сухого Ручья недаром славился своей надёжностью среди окрестных городишек! Подвал с бетонными стенами был надёжно защищён от подкопов. И, в отличие от многих других банков, здесь был не один, а целых три сейфа. Да ещё и вмурованные в стену – так, что наружу выступали только бронированные двери.
– Я впечатлена, – заметила рыжеволосая. Другая девушка рассеянно погладила металл двери пальцами, постучала по нему костяшками.
– О, да! – клерк напустил на себя важный и хозяйский вид. – Прошу полюбоваться: вот этот сейф для вкладов горожан. Этот для особо ценных активов. А вот – для переходящих вкладов, как раз ваш случай! Можете оставить свой груз и сообщить пароль для того, кто за ним придёт. Знаете, в прежние времена вкладчики оставляли половинку разрубленной монеты:достаточно было предъявить вторую, чтобы получить вклад…
– Да, да, очень познавательно, – покивала Милашка. – Что ж, прекрасно. Теперь осталось выяснить только один, самый важный вопрос!.. – на последних словах она немного повысила голос.
Медведь за спиной охранника-лягуха тяжело шевельнулся. Охранник вздрогнул, почуяв вдруг резкий, смутно знакомый запах… Но сделать уже ничего не успел. Потому что миг спустя огромная медвежья лапища обхватила его сзади, а вторая прижала к его ноздрям тряпку, смоченную эфиром. Лягух задёргался, глаза его выпучились пуще прежнего – а потом закатились, и охранник обмяк в могучей хватке.
Незадачливый юноша отпрянул, раскрыл рот… но так и не издал ни звука. Потому что в руках у рыжей служащей, откуда ни возьмись, появилась рогатка – и она натянула тетиву, направив оружие в лицо клерку.
– …Самый важный вопрос, – с улыбкой договорила рыжая. – А именно: в каком из этих трёх больше всего денежек? А, дружок?
Глава 4: Опасное партнёрство
Сверху донёсся шум возни, приглушённый звук удара, а потом на пол упало что-то мягкое. Чуть погодя на лестнице раздались шаги.
– Всё путём, Кари! – с ухмылкой сообщил мужчина в мундире, спускаясь по ступеням: кряжистый, плечистый, телосложением напоминающий шахтёра, с густыми чёрными бакенбардами на обшарпанной физиономии. – Второй решил маленько отдохнуть; задремал под стойкой!
– Живой? – деловито уточнила рыжая, не сводя взгляда (и прицела) с клерка. – Вот и отлично. Нам лишние гробы за спиной ни к чему… Ну, так что, паренёк?
Клерка заколотила дрожь. Шарик из хорошей рогатки в голову оглушал с пятидесяти-ста метров; а вот так, с пары шагов, он пробьёт ему лоб насквозь!
– К-кто вы такие? – сипло выговорил он. И тут же устыдился глупейшего вопроса. Даже слепому понятно, что это вооружённые грабители! – Ч-что вам нужно? – проклятье, и снова страх говорит вперёд него!
– Во дурак! – захохотал «шахтёр», показав скверные зубы. – Пряниками тебя угощать пришли, чё, не ясно?!
– Тише, Роско, – спокойно потребовала Милашка (или как на самом деле её звали?) – Парень, мы занятые ребята, и времени у нас мало: поэтому я не люблю повторять. Просто скажи мне, какой сейф самый «толстый», и мы расстанемся хорошими друзьями.
Клерк отступил ещё на шаг, упершись спиной в стену.
– Ну? Смелей. Ты же не хочешь, чтоб тебе было больно?
– М-можете меня уб-бить, – простучал зубами парень, собрав остатки храбрости в своей трепещущей душе, – н-но я нич-чего не скажу!..
И зажмурился в ожидании сокрушительного удара между бровей, после которого не будет уже ничего. Но вместо хлопка отпущенной тетивы услышал тихий смешок.
– Убить? – повторила рыжая. – Ну, зачем же? Просто с тобой вместо меня поболтает Роско. Или Здебор. Как тебе такая перспектива?
«Шахтёр» Роско гоготнул; сплёл толстые пальцы, украшенные синими узорами тюремных «перстней» (и как только клерк раньше не заметил?), и выразительно потянулся. Молчаливый медведь Здебор распахнул плащ, под которым обнаружились широкий пояс и перевязь через грудь… сплошь увешанные инструментами – ломиками, буравами, отмычками.
– Т-третий, – выдавил парень. – Тот, что д-для ценных активов. Там… только сегодня сделали большой вклад…
– Вот и умничка!
– «Ботва», «чешуя», «рыжатина», «ягодки»? – вмешался Роско. Встретив непонимающий взгляд клерка, скривился. – Фу ты… Купюры, монеты, золото, камушки?
– Б-ботва… банкноты! Много! Д-два мешка!
– О-го! – присвистнула рыжая, а Роско восхищённо выругался, помянув коррозию и диффузию. – Вот это дело! Ну-ка, говори код сейфа!
– Н… нет.
– О, – с лица рыжей сползла улыбка. – Смело, конечно… но тупо. Эй, Роско!
– Погодите! Вы не п-поняли! Я не знаю! Этот сейф, он для особых клиентов. Код знают только начальник б-банка и сам вкладчик! Клянусь!..
– Не врёт, – впервые подала голос вторая девушка: большеглазая, с длинными, выгоревшими белыми волосами, выдававшими в ней южанку. От её взгляда клерку почему-то стало не по себе даже сильней, чем раньше. – Я чувствую, не врёт.
– Понятно… Ладно, разберёмся. Ведьма, давай! – обернулась «Милашка» к беловолосой. Та вытащила из кармана мундира маленький пузырёк, откупорила (над горлышком взвился фиолетовый, искристый дымок) и выпила одним глотком. На миг прикрыла глаза, а когда открыла вновь – зрачки её уже расширились, как две чёрные монетки. Положив ладонь на дверцу сейфа, Ведьма принялась второй рукой крутить колёсико с цифрами.
– Так, – глухо бормотала она. – Так, так… ага! Щёлк! Семь… теперь три… пять…
Клерк боязливо следил за работой взломщицы. Раньше он только мельком слыхал о загадочных зельях из диковинных трав и грибов Фонарного Леса, которые временно усиливают все чувства, позволяют увидеть невидимое, или даже прозреть будущее.
– Есть! – Ведьма повернула колёсико в последний раз. Дверь со щелчком приоткрылась… но не до конца. Взломщица подёргала – тщетно. Взгляды грабителей обратились на клерка.
– Т-там ещё простой замок, с ключом. Извините…
– Дай угадаю, ключ у вкладчика? Ясно. Ну-ка, ребята!
Здебор уже снял с пояса ломик-фомку. Вдвоём с Роско они вклинили его в щель двери, навалились что было сил – застонал металл, Роско выругался сквозь зубы – и дверь поддалась, распахнувшись.
– О-о! – глаза рыжей полыхнули жадностью. В нутре сейфа покоились два больших, крепко зашитых мешка с жирными чёрными штампами. Раскрыв нож, атаманша вспорола один: наружу, как потроха, выпятились тугие пачки банкнот, перехваченные лентами.
– Есть! Гребите, парни, а потом – на выход!
– А чё так, Кари? – не понял Роско. Медведь раскрыл саквояж и перекладывал в него деньги. – Давай ещё один подломим, делов-то!
– Вот поэтому я и командую, – возразила рыжая. – Башкой подумай, если ты у горожан последние вклады уведёшь, за тобой весь город погонится!.. Всё, гайда! Пошли!
– Не лезет, – впервые подал гулкий голос медведь. В самом деле, саквояж был наполнен денежными пачками, но второй мешок в него бы уже не поместился.
– Ну, так просто на плечо бери! – не растерялась атаманша. – Кто к канцелярским придерётся? А, и да… – обернувшись, она выразительно взглянула на клерка.
– Я н-никому не расскажу! – замотал головой тот. – И не видел ничего! Клянусь! П-пожалуйста, я…
– Тихо, улыба. Успокойся. Тебе с самого начала по уху дали, ты свалился и ничего не видел. Понял?.. Свяжите его, парни, и к стулу примотайте.
– С-спасибо! О, духи добрые, я!..
– Всё-всё, тише. Никто тебя не тронет. Скажи спасибо, что заикаешься так смешно… – рыжая усмехнулась, отчего-то грустновато.
Грабители вышли из банка на улицу: спокойно, как и подобает честным служащим. Медведь нёс в лапе саквояж, а на другом плече тащил мешок. Матросы на палубе фургона уже готовились поднять паруса.
От церкви донеслось жестяное бряканье. У крыльца унылый священник в чёрной мантии звонил в колокольчик.
– Пожертвование! Пожертвование! – выкрикивал он. – Собираем деньги для вдов рабочих, погибших на шахте Медной Лощины!
Рыжая вдруг замедлила шаг, а потом свернула. Роско запоздало шикнул ей вслед, но атаманша уже шла к церкви. Подойдя, склонилась и положила в ящик у ног пастора сотенную банкноту.
– Примите, отче, – сказала девушка, стянув с головы кепи. – Канцелярия скорбит вместе с вами!
– Вы очень добры, дочь моя… – поражённо проговорил священник.
– Какой хляби, Карима?! – зашипел Роско, когда атаманша вернулась к фургону. – Сама сказала, валить пора!
– Не кипятись, – отмахнулась рыжая. – Репутация дороже времени. Да и некуда торо…
– Эй! Стой! Во-оры!
Вопль раздался со стороны салуна. Какой-то тип в белой шляпе на веранде тыкал пальцем в сторону фургона:
– Не смей! Держи-и!
– А вот теперь, – резко переменившись в лице, выпалила Карима, – теперь есть куда! Живо! Гайда!..
Паруса хлопнули, распустившись на ветру. Фургон стронулся с места и покатил по площади, набирая скорость. Вот уже мимо замелькали фасады улицы.
– Я те говорил! – прорычал Роско.
– Да брось! – весело и зло рассмеялась Карима. – На чём они за нами погонятся, на жабах? Эй, парни! Поднять «Кривого Джека»! Уходить надо красиво!
Флаг Канцелярии пополз вниз. А вместо него на мачте взвилось пиратское знамя: чёрное, со скрещёнными золотыми монтировками.
***
Кисейные занавески отбрасывали лёгкую, узорчатую тень на столы веранды; на тарелки, рюмки и графин с голубовато-зелёной жидкостью.
– Ваше здоровье, господа! – виконт Брикерт поднял стопку мятного шнапса. Двое лягухов, сидевшие напротив, отсалютовали ему своими рюмками.
– Взаимно, кваспадин виконт, – промолвил один. – Квак всегда, с квами чрезвычайно приятно иметь дело!
Подельники чокнулись и выпили. Брикерт поморщился. Он привык к более изысканным напиткам. Но в этом диком краю он стремился показать себя своим: решительным и храбрым искателем приключений, которому всё нипочём!
Собственно, поэтому виконт и вырядился так. С виду Брикерт был чистейший аристо из Приболотья: лощёный, с ухоженной физиономией, украшенной чёрными завитыми усами и бриллиантовой «мушкой» на щеке. Но одет он был как ковбой (по крайней мере, так, как он воображал себе ковбоев). Костюм с иголочки из кожи аллигатора, такие же сапоги с блестящими шпорами, не знавшими конских боков; шёлковый галстук завязан на манер ковбойского платка. На голове виконта красовалась белоснежная шляпа.
Кроме аристо и лягухов, на веранде сидели ещё трое: парни в камуфляжных накидках и беретах Горной Стражи. Они весело зубоскалили, тянули из кружек пиво, бросали на стол игральные кости – и нет-нет, да поглядывали в сторону Брикерта. Виконт старательно давил в душе недовольство, напоминая себе, что он выше мнения скотов.
К тому же, совсем скоро он покинет эту пыльную дыру и вернётся домой. На запад, в тенистые джунгли Приболотья, в свой милый особняк. Да ещё с таким прибытком!
– Второй тост. За вашу щедрость, друзья мои!
– О, квам стоит поблагодарить нашеква… патрона, – с улыбкой возразил лягух, понизив голос. Пусть они и не называли имён, но все трое знали, что «патрон» лягухов, щедро заплативший Брикерту, звался Амфибрахий Третий. Болотный Царь.
– Я восхищён, – признался Брикерт. – Право, моя скромная услуга…
– А-кванс, – квакнул второй лягух, более толстый и важный. – Аванс. С расчётом на дальнейшее сотрудничес-кво!
С площади донёсся звон колокольчика и заунывный голос пастора. Брикерт усмехнулся.
О, да, сделка вышла прекрасная. И как никто до него не пришёл к такой потрясающе прибыльной идее?
Захватить шахту в Медной Лощине оказалось проще простого. Ни охрана, ни рабочие не ждали беды. Пара гранат-глушилок в штреки – и шахтёров можно было брать голыми руками. Их, связанных, вывели наверх, где уже ждали в ночи грузовые фургоны… А потом – взорвали шахту. Брикерт не зря заплатил сапёрам: те рассчитали всё идеально. Воды из дегазационной скважины хлынули в обрушенный ствол. Обвал и потоп похоронили любые улики.
И вот дело сделано. Больше полусотни сильных, крепких рабов переправлены за границу, в болота. А два мешка денег непомеченными купюрами – в прекрасном, прочном банковском сейфе. И каких денег! Хватит закрыть все карточные долги, и выкупить имение, и даже…
Нет, нет, больше никаких игорных домов! По крайней мере, на ближайший год… Ну, полгода. Нужно приберечь немного для дальнейших планов.
Как-никак, теперь они с Его Болотным Величеством деловые партнёры. Ха! И вовсе не нужно делиться с этим гнусным Консорциумом Работорговцев!
– И всё же, кваша милость, – голос лягуха вернул виконта из сладких грёз, – замечу, что в кватнашении кухни наша цивилизация опередила квашу!
– Да, мне тоже здешняя пища кажется грубоватой, – не покривил душой виконт. Галеты, сухари, овсяные и кукурузные лепёшки с мёдом или сыром: так далеко от изысканных тарталеток и пирожных, к которым он привык!
– Не тольква. У квас слабее развита, хм… культура пищи. Чай да кофе, пирожки да пряники – несерьёзно!
– Пища для нас не средство выживания, а удовольствие, – заметил Брикерт.
– Но ведь квадно вытеквает из другого! – возразил толстый. – Куда квашим печеньям до изыскванного супа из моллюсквав, или рыбного ассорти в маринаде!..
– Нам нет нужды убивать ради еды.
– И в этом ещё квадно различие. Квам незнаком квазарт квахотника или рыба-ква! Ах, виконт, знали бы вы, квак прелестна весенняя квахота на крокодила в излучине Гидры! Тольква ты, хищник и верное квапьё в руке!..
Брикерт, утомлённый беседой, лениво взглянул через кисею на площадь – и вдруг вздрогнул. Потом вскочил, рванул занавески и перегнулся через перила. Нет, не почудилось! Несколько канцелярских служащих грузились на борт фургона… И у одного на плече покоился знакомый мешок. Его мешок, его деньги! Даже с расстояния он узнал штампы.
– Эй! Стой! – завопил Брикерт что было сил. – Во-оры!
Лягухи вскочили на ноги. Лже-канцелярские засуетились, взбираясь на борт.
– Не смей! – виконт чуть не вывалился с веранды. – Держи-и!
Поздно! Фургон уже стронулся с места, поднимая колёсами пыль. Брикерт дико заозирался, рванулся было к выходу с веранды – но тут же замер. На что он рассчитывает, догнать их бегом?
– Кваспадин виконт! – поражённо квакнул жирный лягух. – Клянусь, мы ни при чём!
Взгляд виконта пал на троих Горных стражей. Те уже оставили кости и смотрели на Брикерта с интересом.
– Чего сидите, кретины?! – заорал виконт. – Скорей! В погоню! Бандиты!
– Звиняйте, вашмилость, – хмыкнул старший, с шевронами сержанта на берете. – Мы шпионов ловим, всяких лазутчиков: а воры – это не про нас! Вон, извольте к шерифу.
Брикерт в отчаянии закусил ус. Пока шериф поднимет ополчение, пока снарядит погоню – грабители уже будут хлябь знает где! Да и у шерифа неизбежно появятся вопросы о происхождении денег…
Денег? Конечно!
– Покупаю! – выкрикнул виконт, и шмякнул на стол толстый бумажник. – Я покупаю вашу помощь и ваш буер! Живее, в погоню!
– Эй! – возмутился один из стражей. – Горная Стража не продаё… ай!
Это сержант пнул его по ноге под столом.
– Нишкни, молодой, – веско сказал он. – Ну-ка, вашмилость, поподробней?
***
Фургон мчался через ущелье, ловко огибая валуны. На палубе Карима склонилась над саквояжем и потрошила ножом пачки денег, одну за другой.
– Чистые. Чистые, – бросала Ведьма, разворачивая банкноты в пальцах веером. – И эти… Все настоящие, без фальшивок!
– Ха! – Карима ликующе потрясла пачкой. – Я же говорила, парни! Проще, чем соску у медвежонка отнять!
Ведьма скривилась. Чувства её были всё ещё болезненно обострены: свист ветра в снастях казался елозящей по черепу пилой, а уж выкрик атаманши буквально пронзил ей уши, как спица.
– Это если рядом мамки-медведицы нету, – проворчал Роско. – Неспокойно мне чё-то. Пружинами чую, нам это так не сойдёт!
– Ну, чего тебе не так? – поморщилась Карима. – Всё получилось же!
– Ты, Карима, с судьбой накоцанными костями играешь, – Роско всматривался за корму сквозь поднятую пыль. – Канцелярским мундиром прикрыться – это, я те скажу, уже чутка через край. Серые крысы не простят!
– Крысы пусть нас поймают сперва! – Карима нахмурилась. Всё же она распустила свою маленькую ватагу, раз уж Роско осмеливается спорить с ней при всех! – Сейчас на всех парусах в Лос-Конокрадос, там пересядем на корабль, и потом ищи нас…
– Кари, – вдруг перебила её Ведьма напряжённым голосом. – Кари, за нами погоня!
– Что?
Но в шум ветра уже вплёлся нарастающий рокот мотора: а потом из-за поворота, вздымая шлейф пыли, вылетел стремительный буер. Паруса на его мачте были свёрнуты – зато из выхлопных труб рвался чёрный дым.
– А, кор-розия! – Карима быстро сгребла ворох купюр, затолкав в саквояж. – Ставьте все паруса! Ходу!
– Я говорил!..
– Да, да, да, ржа тебе в глотку! Живо!
Пираты бросились к снастям. Добавочный парус-спинакер пополз вверх по мачте, надулся и расправился. Фургон стал набирать ход… Но буер, виляя из стороны в сторону, сокращал разрыв.
– Быстрее! Ну же! – вопил Брикерт, вцепившись в леера и перекрикивая шум мотора.
– Жмём на полной, вашмилость! – проорал в ответ сержант. Шестеро – сам виконт, три пограничника и два лягуха (судорожно вцепившиеся в мачту) – с трудом умещались на узкой палубе буера, и при каждом манёвре мешали друг другу.
Брикерта трясло. Пока стражи готовили буер, он с лягухами ворвался в банк. Привязанный к стулу клерк лепетал что-то про какую-то Милашку… Виконт сжал зубы. О-о, дайте ему лишь добраться до этой «Милашки»! Он прикуёт её в подвале особняка! Он заставит её молить о прощении, о пощаде, и наконец – о смерти! Он!..
– Уходят же! Стреляйте!
На носу буера размещался гарпуномёт: подобие громадного самострела, заряженного коротким гарпуном, от которого тянулся трос. Один из стражей взялся за рукояти станины, наводя орудие на фургон.
– Квамень! – прокричал толстый лягух. – Справа квамень!..
– Матти! Лево руля!
Второй страж навалился на рычаг румпеля; буер отклонился влево – и чудом разминулся со скальным обломком. Как раз в этот миг стрелок нажал на спусковую скобу, гарпун устремился вперёд… и прошёл мимо, выбив брызги искр из скалы.
– А-а, окалина! – не выдержав, Брикерт бросился вперёд и оттолкнул солдата. – Дай я!
– Да куда?..
– Я на флоте служил! – прорычал виконт, ловя корму фургона в прицел. Бесы ржавые, как же виляет эта колымага!
Фургон вылетел на мост, буер – следом. Работяги на обочине дороги удивлённо смотрели на погоню.
– Держите её! – вытянув шею, заорал Брикерт. – Остановите эту Милашку!!!
Ветер донёс обрывки его слов до рабочих, и те переглянулись. Какую такую «милашку»?
Экипаж бандитов уже достиг середины моста. Брикерт приник к орудию: совсем как в былые времена, на борту «Стерегущего», когда он выцеливал пляшущую на гребнях штормовых волн шаланду контрабандистов. Всего один выстрел!..
Дзынь! Гарпун рванулся за фургоном, ввинчиваясь в ветер и таща за собой трос. Пронёсся над самым срезом кормы – и вонзился в саквояж на палубе. В следующий миг трос натянулся и выдернул саквояж за борт…
И тот распахнулся от рывка.
Деньги вихрем вырвались наружу; закружились по ветру, разлетаясь над мостом. И в эту метель на полной скорости влетел буер.
– Нет! – истошно вскричала Карима.
– Нет! – заорал сержант, отмахиваясь от липнущих к лицу бумажек.
– Нет… – сипло выдавил виконт. Уронив руки, попятился – и налетел на рулевого Матти. Тот выпустил румпель; буер завилял, пошёл юзом.
– Покинуть кора-а!..
Стражи и лягухи посыпались за борт, покатились по настилу. Лишь виконт, вцепившись в снасти, оцепенело глядел перед собой.
Буер проломил перила и вылетел с моста в пропасть. В последний миг Брикерт очнулся – лишь чтобы увидеть перед носом буера стремительно растущую стену ущелья.
– Ох, да хлябь меня побе…
Закончить виконт уже не успел. Буер впечатался в скалу. Разбитый, разваливающийся в падении, осыпался вниз, ударился об уступ – и взорвался.
Грохот заметался эхом меж обрывов. Клуб огня и дыма вспух на скале, из него протянулись шлейфы разлетевшихся обломков. Дымящаяся белая шляпа печально и торжественно спланировала вниз, на крыши посёлка.
Банкноты кружили, как листопад. Один из камнедробильщиков поймал купюру на лету, рассмотрел.
– Деньги, – неверяще пробормотал он. – Братва! Деньги же!
И работяги кинулись ловить богатство. Они подпрыгивали, хватали бумажки, хохотали и бранились. Женщина в драной юбке закружилась в танце, размахивая веерами банкнот.
– Деньги! – смеясь и плача, выкрикивала она. – Слава Милашке! Ура Милашке!
– Ура!..
Эхо разнесло их голоса над ущельем. И внизу, на улицах посёлка, высыпавшие из домов рабочие – ещë не знавшие, о ком речь, но уже видящие, как с небес падает богатство – дружно подхватили:
– Ура Милашке!!!
Глава 5: Снеженск
– Руки вверх!
Алиса вскинула руки.
– Хорошо. Теперь в стороны! – велел Петрович, не отрывая взгляда от стрелок на приборных шкалах.
Кукла послушно развела руки, стараясь не повредить проводки. Чёрные резиновые присоски облепляли тело Алисы; провода от них тянулись к гудящим и пощёлкивающим приборам.
– Нагнитесь. Разогнитесь, – командовал Петрович. В полумраке ангара тусклый свет экранов озарял его лицо, делая похожим на какого-то древнего алхимика над ретортами. – Так. Хм… Ладно. Можете одеваться!
Старик дёрнул рубильник. Гудение приборов стихло, зато под потолком зажглась лампочка.
– Ну, что-нибудь узнали? – спросила Алиса, аккуратно обирая с себя присоски.
– И да, и нет, – старый механик задумчиво причесал пальцами лохматую бороду. – Сами понимаете, оборудование старенькое, прошлый век. Не то, что в какой-нибудь клинике… Давайте, пойдём.
Алиса уже натянула платье, и теперь зашнуровывала ботинки. Петрович культурно подал ей руку (предварительно, по механицкой привычке, обтерев о штаны от возможного мазута и сажи), и помог сойти с испытательного стенда.
На выходе Петрович задержался перед хозяином. Здоровый, усатый мужик в промасленных джинсах и кепке ждал их, привалившись к стене.
– Спасибо, Семёныч. Вот, держи за беспокойство, – старик протянул хозяину сложенную банкноту.
– Не-не, брось! – замотал головой усатый. – По старой дружбе!
– Ладно тебе. Ты вон как нам помог, да и время мы у тебя отняли!
– Да ну! У нас с Харальдычем всё равно перекур!..
Алиса уже немного привыкла к показной скромности здешних жителей. Как и к странной манере называть хороших знакомых (а также незнакомых, но отличившихся хорошей репутацией и уважаемых граждан) по имени отца. Даже своего напарника по ремонтной мастерской, немногословного медведя по имени Мейно, Семёныч звал просто «Харальдычем».
Вдвоём Алиса и Петрович вышли из ангара, и пошли по узкой улочке промзоны. Вдоль плитяных заборов буйно цвёл пыльный, сладковато пахнущий бурьян; по ту сторону заборов горбатились покатые жестяные крыши.
– Ну, как? – нетерпеливо спросила Алиса. Впервые со дня бегства из святилища в Турбинных Горах она вновь получила шанс узнать что-то о себе.
– Неожиданно, – признал Петрович; вид у старого механика был задумчивый. – Вы, Алиса… очень необычная девушка, скажу я вам!
– Спасибо на добром слове, – нервно усмехнулась Алиса.
– Во всех смыслах. Приборы, конечно, не ахти, как я уже сказал… Но, если в общем – вы не подходите ни под одну типовую конфигурацию.
– Что, простите?
Они перешли железнодорожные пути, спустились по узкой железной лесенке, громыхавшей под подошвами ботинок, и вышли на городскую улицу. Здесь заканчивались промышленные закоулки, где сам бес ногу сломил бы в мешанине складов, котельных, гаражей, мастерских и каких-то совсем уж загадочных построек – и начинались жилые кварталы.
Снеженск, столица Свендии, был одновременно похож и не похож на виденные раньше Алисой города Страны Кукол. На первый взгляд, всё те же «исторические» районы со старинной архитектурой, окружённые более современной застройкой. Но стоило приглядеться – и становилось ясно: всё-таки другая страна…
Старинные здания выглядели более приземистыми и основательными. По сравнению с Вертеполисом, намного меньше вычурных башенок и шпилей – и намного больше куполов и колонн. Многоквартирные дома походили на гигантские ларцы для украшений, настолько густо их фасады украшала лепнина и каменная резьба. В барельефах часто повторялся государственный герб – венок с восходящим солнцем. Такой же, как тот, что Алиса часто видела в заброшенных городах Захолустья. Эмблема давно распавшейся Второй Республики, наследницей которой объявляла себя Свендия.
Улицы здесь были намного шире. Меньше лиственных деревьев, зато больше елей, пихт и можжевельников, ровными шеренгами высаженных вдоль проспектов: Снеженск было куда легче представить зимним, взаправду укрытым снегами, а не летним и зелёным, как сейчас… И, главное отличие – куда меньше машин. Создавалось впечатление, что для жителей Свендии личные автомобили скорее роскошь, чем норма жизни.
Зато полным-полно было транспорта общественного. Куда ни глянь, повсюду ходили трамваи, катили троллейбусы, проносились по эстакадам монорельсовые поезда. А из машин чаще всего проезжали такси, жёлтые с чёрными шашечками.
– Давайте-ка попробую объяснить, – Петрович огляделся. По тротуару весело прошагал в колонну по два отряд детей в белых рубашках, беретах и с зелёными платками на шеях. (Среди кукол были и несколько медвежат, с потешной серьёзностью топавшие в ногу с остальными). С хохотом промчалась на самокатах стайка подростков, мальчишек и девчонок.
– Вот смотрите. Как вы думаете, почему нас, кукол, вот так делают? Сначала на детфабриках мозги в дитёнка ставят, потом через сколько-то лет в подростковое тело переносят, а уж только потом – во взрослое?
– Ну-у… – Алиса замешкалась.
«Не лучший ответ», ехидно заметила в её голове Доктор. Сидя за столом в привычном воображаемом салоне с мягкими диванами, она потягивала ледяной чай через соломинку, не снимая марлевой маски – просто приподняв нижний край. «После всего, что было, ты уже на полном серьёзе воображаешь себя настоящим врачом, а при этом до сих пор не знаешь самых житейских вещей?»
«Не будьте так суровы к девочке, дорогуша», возразила Госпожа Икс, разлегшаяся на диванных подушках и курящая кальян. «У них на борту всех медицинских пособий – один её анатомический атлас!»
«Верно», поддержал Полковник: этот пыхтел трубкой, пошевеливая усами. «В любом задании важно что? Ин-структ-таж!»
– А вот почему, – не дождавшись ответа, продолжил Петрович. – Дети, они шебутные. Потому что разум, покуда оформится да устаканится, всего попробовать хочет! Ребятня чего только не творит: и на деревья лазят, и убежища всякие из мусора строят, и по свалкам шарятся, и шутихи на уроке химии мастерят… Вот и выходит, что детское тело, оно экономней! И чинить его меньше матерьялов надо, ежели поломаются, и обшивать заново, когда одёжку порвут – тоже меньше заботы…
– Бр-р! – поразилась такой прагматичности Алиса.
– Ну и вот. Покуда дитёнок маленький, его воспитывают, ну и учат всякому. Как в ум войдёт немного – тут уже мозговню в подростка переставляют: а детское тело какому-нибудь новому ребятёнку пойдёт. А подростка уже не только учат, но и работать потихоньку ставят. И смотрят, у кого к чему больше руки лежат – ну, или голова. И, в конце концов…
Петрович указал бородой в сторону яркого, расписного ларька на углу сквера. Такие попадались в столице повсюду: в них торговали «сбитнем» – популярным свендийским напитком. Население Свендии состояло в основном из кукол и мишек (лягухов было мало: амфибии находили северные края слишком холодными), поэтому национальным питьём считался сбитень, гармонично совмещавший в себе мёд и чай. Зимой его подавали горячим, летом, как сейчас – холодным. Были сорта с различными специями и пряностями, и даже хмельные разновидности: на любой вкус.
У ларька попивали сбитень трое прохожих. Медведь и двое мужчин-кукол. Один обычного телосложения, стройный; а второй – массивный, плечистый, низкорослый. Так, что ему приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до уличного столика и поставить стакан.
– Вот видите? Когда взрослое тело собирают, то его специально проектируют под то, кем кукла быть собирается. Шахтёры, каменотёсы там – им тела поплечистей да посильней делают, побольше пружин да поршней на костяк добавляют. Такие, как Милашка ваша, всё больше для умственной работы, или там с бумажками возиться… Ну а механики, техники, как я – этих специально помельче делают. Думаете, чего я такой? – Петрович выразительно хлопнул себя ладонью по картузу на лысине. – А потому, что я так под любую машину подлезу, в двигатель заберусь, куда другим ходу нет!
– А борода вам разве не мешает?
– Верно мыслите! – Петрович встопорщил бороду в улыбке. – Да только, слышь, бороду-то я себе примастрячил уже когда мастером-механиком стал, и твёрдо знал, что на вал её уже не намотаю. Всю жизнь мечтал!.. К тому ж, я тогда уже по преподавательской части пошёл. Студентов в Гаражах учил…
Петрович вдруг прервался и умолк, насупив брови. Алиса уже успела понять, что с «Гаражами» (чем бы они ни были, и чем бы ни отличались от обычных гаражей – Петрович всегда как-то по-особому выделял их голосом) старого механика связывают какие-то сокровенные, и отнюдь не приятные воспоминания.
– Извините… Так что насчёт меня?
– А, ну, да, – опомнился Петрович. – Давайте-ка горло промочим сперва.
Девушка и старик взяли в ларьке два гранёных стакана сбитня и присели на ограждение сквера. Над ними шелестели листвой клёны.
– Ну, так вот. За века сложилось сколько-то типовых конфигураций. То есть, скажем так, основных схем взрослого тела. Всего их десятка полтора, пожалуй, наберётся. Было и больше: в до-Кризисную эпоху, при Второй Республике, специальные модели умели делать. Куклы для подводных работ, неуязвимые для давления. Термоустойчивые – для исследования глубоких недр, где от земной сердцевины жар идёт. Даже в космос собирались лететь. Какие планы были, какие проекты… эх, – Петрович погрустнел и отпил сбитня.
– Я слышала, – кивнула Алиса, припомнив, как о чём-то подобном рассказывал в Дубравске капитан Роджер. И уже в который раз пожурила себя за то, что до сих пор не расспросила Петровича и остальных: чем же всё-таки был этот Кризис, разрушивший славную и процветавшую (по крайней мере, если верить Петровичу) Вторую Республику?
– Вот и смотрите. У каждой конфигурации свои определённые параметры. Динамическое распределение, контуры силовых линий… Долго рассказывать. Но, если вкратце – можно снять показатели и определить, по какому шаблону делали тело.
– И я, значит, ни на кого не похожа, – договорила Алиса.
– Выходит, что так. Вас как будто… штучно создали. Ума не приложу, кто бы так сумел!
«А я знаю. Папа».
– Что же, никак невозможно сделать куклу просто так?
– Барышня! Детопроизводство и телостроение – государственная монополия! На детфабриках мозговые кристаллы выращиваются, из которых потом мозги собирают: больше их нигде не произведёшь! Там и тяги с пружинами выковываются, и вся внутренняя механика-электроника собирается, и кожа из полимеров варится… Вы представляете, сколько в теле тонкой начинки? Я даже о мозгах не говорю: один глаз собрать, это ж микроскопическая работа! – Петрович постучал себя пальцем по глазному яблоку, и диафрагма зрачка расширилась.
– Так оно везде. И в Свендии, и в Стране Кукол, и даже в Гремучих Лесах – там тоже не одни медведи живут… Это лягухи без меры плодятся, как зверьё: а у нас всё по науке! Страна, где своих детфабрик и телостроительных заводов нет – она вообще существовать не может.
– Значит, и в Загорье тоже строят новых кукол?
– Ясное дело. Там, дай машинные духи памяти, целых три фабрики в горах построили, ещё при Второй Республике. Благо, в энергии недостатка нет – при тамошних ветрах сплошная ветряная энергетика!.. Но вы не загорка, это точно. Для кукол, которых в северных районах строят – кожу потемней делают, чтоб больше тепла впитывала, от переохлаждения. А вы, наоборот, беленькая, как южанка.
Алиса вспомнила темнолицего Лайхе и такого же смуглого Йона.
– Так что нет. Чтоб вот так просто, в подвале каком-нибудь куклу построить – этого быть не могёт! Это ж какие технологии понадобились бы; нет таких на свете, и раньше не было!..
«А может, и есть… Человеческие».
Алиса уже начала привыкать к захватывающей и немного пугающей мысли о том, что её отец – один из «человеков». Загадочных пришельцев, явившихся в Медноречье неведомо откуда, и также неведомо куда потом исчезнувших. Кто знает, что они умели? Даже от скудных записок в дневнике захватывало дух. Летающие машины! Думающие машины!..
– Ох, простите! – опомнился Петрович. – Я не хотел сказать, что вы откуда-то там из подвала взялись! Я… ох, старая фляга дурная! – механик досадливо застучал себя кулаком по лбу.
– Успокойтесь! – невольно рассмеялась Алиса. – Всё нормально!
Знал бы Петрович, в какой захламленной квартире она впервые открыла глаза. Пожалуй, «родной дом» Алисы выглядел ненамного лучше подвала.
Допив сбитень, Алиса и Жестянкин поставили стаканы в моечное окошко и пошли прочь. На ближайшей остановке они сели в трамвай. Народу в салоне почти не оказалось: был полдень рабочего дня. А к работе в Свендии, как Алиса уже успела убедиться, относились серьёзно!
– Да! – вспомнила девушка, разглядывая проплывавшие за окном улицы. – Я в книжный хотела зайти. Может, прикуплю что-нибудь по медицине!
– Это трудненько будет… Зайти-то можно, да вот не факт, что вам медицинские пособия продадут!
– Почему?
– Да потому, что медицинская литература врачам положена, – объяснил Петрович. – Без врачебных документов могут и не продать; а если и продадут, так на карандаш возьмут. А нам внимание привлекать без надобности.
– Почему возьмут? – идиому про карандаш Алиса поняла без подсказок.
– Это Свендия, – развёл руками Петрович. – Тут порядок такой: каждый при своём деле быть должен! Ежели простой народ начнёт чего попало читать, всякие хвори у себя искать, да самолеченьем заниматься без лицензии – что будет?.. Для народа про здоровье вон журналы всякие в киосках – «Химия и чай» там, «Физкультура и киберспорт»…
– А если, например, книжки про технику?
– По-разному. Одни свободно продадут, другие по спецдопуску.
– Зачем допуск?
– А чтоб шпионы всякие чего надо не читали.
– Чьи?
– Да чьи угодно, – усмехнулся Петрович. – Крутианские, клопландские, да хоть из Страны Кукол. Мало ли врагов у народной власти? Тут так всегда!.. Кстати, напомнили мне по магазинам пройтись. Хочу инструментов прикупить: уж мне-то продадут.
– А кому-то другому что, не продали бы? – окончательно запуталась Алиса.
– Могут и не продать. Инструмент иметь полдела, надо им уметь работать! Полезет так какой-нибудь народный умелец газ чинить, не знаючи, да и взорвёт весь дом!
– Что же тогда, если ты не техник, то даже и инструмент дома держать нельзя?..
– Почему же, можно. Запишись в кружок, их вон полным-полно, каких хочешь. Выучишься, получишь бумажку, и чини себе что хочешь! А без бумажки ты букашка, так-то!
– Ушам своим не верю, – сдалась Алиса. – Сумасшествие какое-то, а не страна!
– Не скажите, барышня, не скажите! – Петрович с усмешкой отвернулся и уставился в окно, с ностальгическим видом бродяги, вернувшегося домой.
За неполные десять дней, проведённых в Свендии, Алиса успела немного узнать о северо-западном соседе Страны Кукол: и чем больше узнавала, тем больше поражалась. Свендия была осколком распавшейся Второй Республики – и официально гордилась тем, что сохранила «истинно республиканский дух и порядок». Если так, то Алиса с трудом могла вообразить, как Республика умудрилась столько простоять!
Страна Кукол, в которой всем заправляла Канцелярия, оставила у Алисы не лучшие впечатления. И всё же, девушка вынуждена была признать, что канцелярский режим по крайней мере выглядел проще и понятней. Здесь же…
Номинально режим Свендии именовался «народоправием». На деле же, здешняя власть состояла из целой пирамиды разнообразных комитетов, кабинетов, советов, съездов, и бес разберёт каких ещё учреждений. Все эти органы были повязаны сложной системой отношений – и занимались, кажется, всем на свете. Простое же население зависело от уймы всяческих бумажек: квитанций, пропусков и допусков с сотнями видов печатей.
Кто из бесчисленных бюро, советов и комиссий при этом был Самым-Самым Главным, верхушкой пирамиды – никто, похоже, не знал. Но большинство сходилось на том, что по-настоящему Свендией правит гэбня. Так в разговорах (опасливых и с оглядкой) прозывали самую засекреченную службу: ГЭБН, «Гражданско-Этатическое Блюстительство Народоправия». Никто не знал в лицо её сотрудников, никто не слышал о её руководителях – но все её уважительно побаивались.
По мнению Алисы (точнее, госпожи Икс в её голове), такая структура предоставляла поле непаханое для потрясающего воровства и взяточничества. На деле, однако, порядка в Свендии было побольше, чем в Стране Кукол. Отчасти это объяснялось суровостью законов. Здесь ни у кого не вышло бы откупиться от гэбни, как, по словам Роджера, когда-то откупался от Канцелярии покойный Мадеус Перванш и подобные ему, пока что живые негодяи! Главным способом наказания была ссылка «на севера́», в активно осваиваемые земли заснеженной тайги и ледяных морей – сроком от полугода до пожизненной. Органы власти агрессивно контролировали друг друга: наказание за коррупцию было сурово, а за ложный донос – вдвое строже.
– Мне этого не понять, – утомлённо подвела Алиса итог своим мыслям.
– Тут не так уж плохо, барышня, – возразил Петрович. – Жить можно! Заводы работают, а не стоят. Порядок в делах какой-никакой. Социальные услуги на любой вкус. Даже дефов не щемят, а к делу пристраивают, кто чего могёт для страны… Ну, и простой народ вдоволь живёт, ни в чём не нуждается.
– Как же, «не нуждается»! А очередь зачем? – Алиса показала в окно на длинную цепочку мишек и кукол, тянущуюся по улице куда-то за угол.
– За талонами на расстрел! – хмыкнул Петрович. – Не смотрите так удивлённо, это шутка, долго объяснять… За дефицитом каким-нибудь, вестимо.
– Ага! – победно воскликнула Алиса, так, что какие-то старухи на первых сиденьях оглянулись на неё с недовольством. – Ну, и откуда дефицит, раз все так хорошо живут?
– От правительства, само собой! – шокировал её ответом Петрович. – Ну, не удивляйтесь снова… Понятно, что от настоящего, неконтролируемого дефицита стране сплошная беда, потому как от него преступность заводится. А так на государственных складах – как в Акринфии при древней Латунной Империи: всё, что хочешь, есть!
«А чего нет, о том народу просто знать не положено», ехидно заметила в Алисиной голове Госпожа Икс.
«Я бы, милочка, на вашем месте придержал бы язычок и не разбрасывался подобными шутками», сурово заметил Полковник. «Кругом чужая страна, а девочка и без того всегда как на войне! Кто знает, вдруг у одной из тех старух под пальто секретное радио, и она работает на гэбню!»
– Только вот правительству выгодно, чтоб время от времени что-нибудь в дефиците оказывалось, – продолжил Петрович. – Сегодня, например, пошла мода на женские блузки импортные, крапивинские, а их на всех не хватает. Потом блузки во все магазины завезли – но теперь уже крутского кофию дефицит! А как кофе снова появился, пей не хочу, так скоро ещё чего-нибудь хватать не будет: визиофоны там новые, или магнитофоны…
– Но почему?
– По плану! Экономика, она какая? Плановая! Стало быть, и дефицит запланированный. Всё и-дёт по пла-ну! – с явным удовольствием процитировал Петрович что-то, неизвестное Алисе.
– Не понимаю… Зачем нарочно устраивать нехватку товаров?
– Во-первых, чтоб общество подстёгивать, помешивать понемножку. Это ж временно, а не так, чтобы народ всерьёз от недовольства забродил: всё равно, что соревнование! Во-вторых, управление спросом. Случилось, например, перепроизводство тростникового сахара? Придержат белый свекольный на сухих складах: зато во всех журналах тут же и статьи пойдут, и передачи по радио о пользе тростникового. Тут он с полок и разлетится… Ну, а в-третьих, – Петрович понизил голос до полушёпота и наклонился ближе к Алисе, – это ж и способ народишко чистить!
– Как?
– А так. В первую голову, спекулянтов всяких выявлять помогает. Как кто из-под полы начнёт барыжить – тут его и приберут. Или, например, связями своими хвастаться, дескать «по-чёрному» что угодно достать может: возьмёт его гэбня-матушка за ухо, да и выдернет с корешками и с дружками… А можно и наоборот. Нужно какого-нибудь гражданинчика к государственному делу приспособить – ему и выпишут спецпропуск на спецсклады! Временный, конечно: стране всякая потомственная золочёная сволочь, которая мимо очереди ходит, не нужна…
Алиса лишь беспомощно хлопнула ртом. И окончательно отказалась от попыток понять Свендию.
– Вот так-то! Кино «Специалист» не смотрели? Посмотрите, не пожалеете! Как раз про это: там простого бухгалтера, серенького такого парня, гэбня завербовала за цветной телевизор… А кончилось всё тем, что он международный заговор сорвал, в королевстве Крут шороху навёл и на термоплане оттуда сбежал, с брильянтом короны в кармане!
Алиса и Петрович сошли с трамвая на конечной кольцевой остановке, обсаженной каштанами. И пошли туда, где за бурной листвой виднелись здания столичной Гавани. И где высилась мачта с обвисшим на верхушке полосатым флюгером-чулком. Там ждал их верный «Икар».
*Интерлюдия вторая*
...Женщина в птичьей маске из цветных стёклышек стоит у полок, разглядывая побулькивающий чайник – своей сложностью больше похожий на алхимический прибор. Она задумчиво проводит пальцем по шкалам манометров и термометров, шевелит губами, подсчитывая что-то. Затем протягивает руку к модели звёздного неба, сдвигает несколько орбит и сверяется с положением планет. И, придя к решению – покачивает головой, будто возражая себе сама. Ещё не время.
Она вновь подходит к столику. Перемешав колоду, выбирает пять карт и раскладывает в ряд. Переворачивает первую, и разглядывает картинку: девушка-кукла, связанная и подвешенная за ногу на суку дерева. Рыжие волосы её почти касаются травы.
«Повешенный». Одиночество, предательство, безвыходность… И при этом – самопожертвование, честность и совесть. Хм.
На второй карте старик, закутанный в плащ с капюшоном, из-под которого торчит лишь буйная седая борода. Он бредёт куда-то сквозь туман, среди руин, с фонарём в руке. «Отшельник», осмотрительный и мудрый, избравший добровольное уединение.
Следующий – могучий медведь в юбке-килте, решительно заламывающий свирепого клыкана с разинутой пастью. Тут всё просто и очевидно. Тот, на кого указывает карта «Силы», непоколебимо уверен в своей правоте. Но притом и одержим дурными склонностями, которые нужно уметь укротить.
Четвёртая карта изображает воина, стоящего в колеснице. Уверенный и гордый, с развевающимися русыми кудрями, он твёрдой рукой удерживает поводья коней. Возничий «Колесницы», стремящейся в будущее, всегда смел и решителен на выбранном пути.
Осталась последняя… Женщина медлит, прежде чем перевернуть карту – и тотчас на её лице проступает улыбка. Надо же! Расклад сразу стал намного интересней.
На пятой карте изображена девушка-кукла, стоящая под каменной аркой на фоне пустыни под ночными небесами. В руках у неё загнутый посох и старинный ключ. Девушка одета в длинную юбку, обнажена выше пояса, ноги её босы; длинные, чёрные волосы колышет ночной ветер…
А ещё, тело и руки куклы украшены необычным орнаментом. Круги, соединённые линиями.
Гадалка задумчиво касается пальцем странного символа, украшающего арку. Полумесяц рожками вверх, и в нём язык пламени: чаша с огнём.
Давно, давно в её гаданиях не выпадал этот аркан! Тайны прошлого, скрытые силы, да ещё и невероятные откровения, ожидающие в будущем. Сколько всего интересного обещает эта карта…
«Жрица».
Глава 6: Команда в сборе
В кают-компании «Икара» команда собралась за обеденным столом. Когда Алиса и Петрович вошли, капитан Роджер отсалютовал им ножом для масла:
– Вы как раз вовремя! Садитесь, пока не остыло!
К обеду сегодня были гренки с маслом и мёдом. Молчаливая Милашка, сняв фартук, в котором хозяйничала у плиты (уже не первый раз за неделю), разложила поджаристые ломтики по тарелкам. И села на своё место, по-прежнему не поднимая глаз.
– Спасибо! – поспешила Алиса поблагодарить подругу.
– Да, благодарю, Милашка, – сдержанно промолвил капитан; а Петрович, уже успевший откусить половину гренки и усыпать бороду крошками, одобрительно промычал. Милашка кивнула в ответ, ни на кого не глядя.
Сердце Алисы болезненно дрогнуло в груди. Ещё и оттого, что она вспомнила их первый завтрак на борту корабля-автобуса: как же легко и здорово тогда всё было, какой весёлой была Милашка!.. Увы, не прошло и месяца, а всё успело измениться. После того, что случилось в Турбинных горах, между Милашкой и экипажем «Икара» пролегла трещина. Роджер в общении с младшей служащей вёл себя вежливо, но холодновато, без прежней галантности. Жестянкин, один из всех, не попрекал Милашку ничем – в основном потому, что куда больше интересовался механизмами и двигателями, чем живыми существами. А Гром…
Медведь сидел за столом на своём обычном месте, и попивал компот, сваренный на меду. Ковш с компотом тоже поставила перед ним Милашка: Гром не сказал ни слова, и даже не покосился на девушку. С того рокового дня в горах он стал ещё более замкнутым – по крайней мере, когда рядом были Алиса и Милашка.
– Кваспада! – позвал со своего места Кванзо. – Квакважите любезность, передайте кипяточек!
А вот ещё и одна перемена, подумала Алиса. Когда «Икар» отъехал из Наковальни, в кают-компании уже стало на два стула больше. А с новыми пассажирами на борту прибавилось и раздумий, и сомнений… и оставалось надеяться, что не прибавится проблем.
– Блаквадарю! – лягух принял из руки Алисы чайник.
Алиса украдкой косилась на Кванзо. Медведи питались исключительно жидким и сладким питьём, куклы обходились чаем и закусками… А теперь она смотрела, как обедает лягух. Кванзо бросил в миску брикет прессованной лапши из речных водорослей, сдобренной сушёными рачками и стружкой вяленой рыбы. Сбрызнул сверху чёрным соусом, залил кипятком, немного потомил кушанье под крышкой – и принялся с аппетитным хлюпаньем заглатывать разварившуюся лапшу, захлёбывая бульоном.
Этой снедью Кванзо затоварился в лягушачьем продовольственном магазине под вывеской «Квастроном». И все последние дни питался исключительно ей, причём выглядел вполне довольным. Вообще, похоже, лягуху одному всё было нипочём. С самого первого дня он вёл себя непринуждённо, никого не стесняясь. Как будто совсем не переживал, ни о потере работы, ни даже о том, что, возможно, оказался вне закона. Поэтому Алиса смотрела на него подозрительно: от сотрудников Канцелярии – не считая Милашки и Ханны, конечно – она не видела ничего хорошего.
– Хотите попробоквать, барышня? – весело спросил Кванзо, заметив, что Алиса на него косится. – Могу поделиться квадним рационом, но не кварантирую, что квам понравится – стол у меня небогатый, простите великвадушно!..
– Н-нет, вовсе нет! Простите! – смущённая Алиса резко отвернулась.
Взгляд её упал на Йона. Спасённый ими мальчишка-загорец тоже был здесь. Тихий и подавленный, он притулился на углу стола, и по кусочку смаковал гренок. Как птенец, по крошке клюющий корочку, с состраданием подумала Алиса.
– Йон, тебе всё нравится? – ласково спросила она. – Может, хочешь ещё чего-нибудь?
– Нет. Спасибо. Всё хорошо, – после паузы отозвался подросток тусклым голосом. Таким Йон был уже много дней, и Алиса вполне могла его понять. В одночасье потерять родину и свой народ, и оказаться в компании незнакомцев, везущих его непонятно куда на чужбину!
Что хуже всего, даже если бы у Алисы и компании была возможность вернуть Йона домой – там его никто бы не ждал. По традициям Загорья, мальчик был навсегда потерян для соплеменников. После того, как потерпел крушение, разбив свои крылья…
Алиса ещё ни разу в жизни не подбирала выпавших из гнезда птичек – но сейчас чувствовала себя именно так.
– Ну, что-нибудь удалось разузнать? – бодро спросил Роджер, развеивая повисшее над столом напряжение.
– И да, и нет, – Жестянкин указал глазами в сторону Алисы, будто намекая, что разговор касается прежде всего её.
– Всё в порядке, – заверила Алиса. – Капитан, я думаю, Петрович вам всё расскажет намного лучше, чем я!
С обедом вскоре покончили. Милашка, всё такая же безмолвная, собрала миски и кружки в стопку и понесла к мойке. Именно тут Гром, крякнув, поднялся на ноги.
– Ну-с, спасибо этому столу, – промолвил он. Повернулся, чтобы выйти… И, как бы случайно – пихнул Милашку плечом.
Рыжая девушка, вскрикнув, попятилась. Алиса вскочила на ноги и успела подхватить подругу, иначе та упала бы… Но посуда загремела, раскатившись по полу.
– Гром! – рассерженно выкрикнула Алиса.
– Громобой, немедленно прекрати это! – сурово приказал Роджер, встав из-за стола.
Медведь, уже на пороге кают-компании, обернулся.
– Прекратить, капитан? – с невинным видом переспросил он. – Простите, а что прекратить? Разве я что-то сделал? – и, не дожидаясь ответа, вышел.
Алиса усадила Милашку на стул; сама упала на колени, собрала посуду и грохнула её в мойку. Потом, сердито насупившись, оглянулась на Роджера – и вышла из кают-компании.
Дверь каюты Грома украшал знак запрета проезда: жестяной красный круг с белым кирпичом. Алиса с грохотом постучала кулаком прямо в знак, и вошла, не дожидаясь разрешения.
Каюта первого помощника, как и капитанская, была размером побольше пассажирской (не в последнюю очередь, потому, что крупному плюшевому медведю в обычной было бы тесновато). И поражала скромностью убранства. Свёрнутый спальный тюфяк и циновка на полу, да пара узких шкафчиков – вот и всё. Разве что стены («переборки», как уже научилась по-корабельному думать Алиса) были разрисованы переплетениями грубоватых северных узоров: раскидистое дерево, змеи, какие-то зубастые морды.
– Что-то случилось? – с наигранной заботой спросил Гром. Он как раз достал из шкафчика расписную глиняную плошку и кувшинчик.
– Перестань! – с порога потребовала Алиса.
– А?
Сжав зубы, Алиса шагнула внутрь и захлопнула за собой дверь.
– И не притворяйся. Зачем ты её толкнул?
– Я кого-то толкнул? – Гром невинно приподнял бархатные брови на круглой морде.
– Ты сам знаешь, про что я. Прекрати обижать Милашку!
Когда компания героев бросила угнанный термоплан в ущелье (Кванзо колебался, но Петрович быстро разъяснил ему, как опасен приметный транспорт и как трудно раздобыть сжиженный газ для горелок) и взошла на борт «Икара», Роджер объявил, что Алиса и Милашка остаются с ними. Гром принял капитанский приказ молча – но с того дня при каждом удобном случае старался задеть или унизить рыжую куклу. Не помогали даже запреты Роджера: медведь просто выдавал всё за случайность.
В прошлый раз пропал с вешалки Милашкин мундир. Девушка восприняла это почти равнодушно – после утери жетона и последующих событий в пещере, её уже, кажется, ничто не могло расстроить сильнее. А форму через час притащил озадаченный Петрович: она нашлась у него в ящике с промасленной ветошью.
Медведь фыркнул.
– Я не знаю никакой Милашки, – отрывисто сказал он, опустившись на колени. Из кувшинчика Гром тонкой струйкой налил в лампаду немного масла. – А кого я не знаю, того для меня и нет. Особенно если это всякие изменники…
– Не смей так при мне говорить! Милашка моя подруга!
– Твои проблемы, если ты знаешься с предателями, – пожал плечами мишка.
– Она не предательница!
– Самая настоящая. Сдала нас Канцелярии, как тряпьё в утиль.
– Милашка много лет служила Канцелярии верой и правдой. И думала, что поступает правильно! Она не знала, что они нас так…
– А это уже её проблема.
Гром чиркнул длинной каминной спичкой – такими пользовались все медведи, чтобы не подпалить шкуру – и зажёг огонёк лампады. Струйка ароматного дыма потянулась вверх. Медведь уселся на циновке перед трепещущим огоньком, скрестив ноги.
– Я всё сказал, – промолвил он. – Я не имею дела с теми, кто предаёт своих. И для неё же лучше мне на дороге не попадаться! А то ведь наступлю ненароком…
– Не смей нам угрожать!
– «Нам»? Я разве что-то тебе сказал?
Алиса сжала кулаки, скрипнула зубами – и, развернувшись, выскочила из каюты.
В коридоре она чуть не налетела на Роджера. Капитан вопросительно взглянул на неё; Алиса сердито мотнула головой и прошагала мимо.
Роджер проводил её взглядом, а потом отодвинул дверь каюты Грома и вошёл.
***
На камбузе Алиса застала одну Милашку. Рыжая девушка с понурым видом мыла посуду; и от этого, казалось бы, простого зрелища всё внутри Алисы всколыхнулось.
– Хватит! – она схватила Милашку за плечо.
– А? Ч-что?..
– Давай я домою, – Алиса оттеснила подругу от мойки. – Ты не должна так себя вести!
– К-как «так»? – тихо спросила Милашка. Черноволосая кукла вновь почувствовала прилив жалости.
– Вот так! Ты всё стараешься делать только в одиночку: и моешь, и убираешь, и готовишь. Ты… ты не служанка! – Алиса яростно шаркнула мыльной губкой по дну ковшика.
Милашка отвела взгляд.
– А что я ещё могу, – сдавленно сказала она. – Я же знаю, что они меня… Что они все обо мне… П-после того, как й-я…
Губы её задрожали. Алиса поспешно закрутила кран – и, сорвав перчатки, прижала Милашку к себе.
– Тише, тише! Ну, что ты, – повторяла она, обнимая трясущуюся от рыданий подругу. Так, в обнимку, она отвела её в каюту и усадила на койку.
– П-прости! – наконец выдавила Милашка, оторвав заплаканное лицо от Алисиного плеча. – Я н-не должна… не хотела, чтобы ты м-меня такой видела…
– Всё хорошо, правда.
– Н-нет! Теперь я… Я п-предательница! А ты…
– Ничего не изменилось. Ты та же, что и раньше. Моя лучшая подруга!
– Ты… д-добрая, – Милашка вытерла рукавом слёзы. – К-как ангел. Но я же знаю, что Гром меня т-теперь ненавидит, и капитан…!
– Не обращай на Грома внимания, – убеждённо сказала Алиса. – Я не позволю ему тебя обидеть. И ты никакая не предательница. Это Канцелярия сама виновата, что они тебя не ценили. Я вообще не представляю, как ты столько времени могла их терпеть!
Милашка отвернулась. Взгляд её упал на серый мундир, свисавший с вешалки над кроватью. Её мундир.
– Канцелярия… – с тоской промолвила рыжая девушка. – Они не всегда такими были. Когда я только пришла…
И, впервые за всё их знакомство с Алисой, Милашка принялась рассказывать. О том, о чём не говорила даже Ханни. О Галчатнике, холодной и тёмной спальне, унылых буднях и маленьких радостях интернатской жизни. О том, как тоскливо было каждый Родительский день, когда очередного ребёнка уводили в семью – а она оставалась одна. И как однажды в спальню вошла госпожа Замдиректора. И обо всём остальном…
– И вот тогда я увидела вывеску пункта связи, – завершила девушка. – И подумала, что, может, если я… то меня п-простят, и госпожа Директор… ну, ты понимаешь. Я не д-думала, что всё так выйдет, – она утёрла нос.
Алиса молчала, осмысливая то, что услышала.
– Как она могла? – наконец вырвалось у неё. – Твоя госпожа Директор! Это не ты… это она предательница!
– Т-ты что! Зачем ты так?
– Да ты же сама говоришь! Когда она тебя забрала из этого вашего интерната, то была такая добрая… А потом – раз, и всё, ты ей надоела? Да она же тебя предала!
– Нет! Нет, всё н-не так! Всё б-было по-другому!
– И как «по-другому»?
– Я… не п-помню.
Алиса озадаченно хлопнула глазами.
– Я, п-правда, не помню, – беспомощно повторила Милашка. – Когда я ещё подростком была, в шестнадцатом году… со мной что-то с-случилось. Я просто вдруг однажды проснулась – и поняла, что я в больничной п-палате. Мне даже не рассказали, что со мной б-было. А когда я выписалась, всё уже изменилось. Все изменились. И г-госпожа Директор, и господин Рейнхард…
– Погоди. Рейнхард, ваш Железный Канцлер? – вспомнила Алиса. – А он тут при чём?
– Ох, – Милашка зачем-то огляделась. – Ну, ладно. Я н-никому не говорила, так и знай! Но тебе скажу, – она склонилась ближе.
– В общем, госпожа Директор… Т-тогда ещё Замдиректора. Она…
Листва цветущей липы отбрасывала прозрачные узоры зеленоватой тени на страницы. Рыжая девочка в кадетском мундирчике, сидевшая под деревом с книгой на коленях, то и дело морщилась; подрагивание бликов отвлекало её от чтения. Которое само по себе было скучным до ужаса – девочка уже три раза возвращалась к началу страницы, героически пытаясь осилить абзац! Так, что даже не заметила, когда рядом с ней остановились чьи-то ноги.
– Вот так-так, – прозвучал сверху мягкий, чуть насмешливый голос. Девочка подскочила от неожиданности. – И что же читаем, кадет Милашка?
– Я!.. ай!.. ой… Г-госпожа З-замдиректора!.. – вскочив на ноги, девочка попыталась вытянуться во фрунт. Но тут же сообразила, что уронила книгу в траву, и зажала лицо ладонями от стыда.
– Ну, ну, всё в порядке! – рассмеялась беловолосая женщина в мундире, расшитом бронзовыми узорами. Склонившись, она подобрала книгу. – Так; «Введение в фундаментальную криминалистику» Шафранека? Я смотрю, кое-кто окончательно решил связать свою жизнь с Поисковым Департаментом? – она лукаво прищурила глаз.
– Я… я н-никогда и не сомневалась, г-госп-п…
– Молодец. Но книжка, между нами, полная дрянь, – доверительно сообщила госпожа Замдиректора. – Если хочешь чему-то действительно научиться, а не просто зазубрить к экзамену – возьми «Записки» Кравцева. Спроси в жёлтой секции библиотеки.
– Сп-пасибо… Но жёлтая секция, она же т-только по спецдопуску, а у м-меня нет…
Госпожа Замдиректора многозначительно улыбнулась. И протянула девочке книгу – со вложенным между страниц библиотечным билетом. Милашка потрясённо пискнула.
– Теперь есть. Завтра вернёшь, только не потеряй. И другим – тс-с! Военная тайна!
– К-конечно! Й-я!.. я!..
– Ну-ка, ну-ка! – прервал её сильный, весёлый мужской голос. – Что тут за тайные заговоры в розовом саду?
Из-за кустов белых роз вышел высокий мужчина в чёрном мундире с белыми нашивками. Скуластое лицо с горбатым носом и бровями вразлёт выглядело суровым – но глаза смеялись живым весельем.
– Моё почтение, сударыня Новашек, – офицер приложил пальцы к козырьку кепи. – Привет, кадет Крошка! – совершенно неформально кивнул он Милашке. – Что, всё ещё не надумала записаться к нам?
– А ты в своём репертуаре, Рейн… хард! – усмехнулась Замдиректора. – Не надо искушать девочку. Для вашего ведомства у неё слишком хороший вкус!
– А ещё меткий глаз и верная рука. Мне докладывали, она делает впечатляющие успехи в тире! Силовому Департаменту нужны такие бравые соколята!
– Тебе хватит и твоего птичника! – рассмеялась женщина. – Довольно! Чего доброго, ещё похитишь сердечко моей голубки и заманишь её в вашу чёрную воронью стаю!
– Ик! – потрясённо икнула Милашка. – Г-госп-п… З-зд-д… к-клянусь, я бы н-н…
Начальник Силового Департамента улыбнулся и подмигнул девочке. А когда обернулся к госпоже Замдиректора, улыбка его стала другой. Даже неискушённая Милашка, вместо романчиков читавшая учебники, почувствовала это всеми шпунтиками души.
– Что вы, госпожа Новашек. Я не краду сердца… неискушённых девочек. У меня, знаете ли, более прихотливые вкусы.
Рейнхард галантно подставил госпоже Замдиректора выгнутый локоть, и женщина охотно взяла его под руку. И вдвоём они направились куда-то по дорожке, вглубь лабиринта розовых кустов.
Милашка плюхнулась на скамейку, потрясённо уставившись им вслед. И прижала к себе книгу – чувствуя, как сердечко колотится всеми поршнями сквозь грудь в обложку…
– Они были такие красивые, – голос Милашки дрожал. – Т-такие… счастливые!
Алиса слушала, не решаясь даже пошевелиться.
– А п-потом… Когда я вышла из больницы, всё изменилось. Г-госпожа Замдиректора… Она больше ни разу мне даже не улыбнулась. И вообще, избегала м-меня.
– А что дальше? – не выдержала Алиса.
– А д-дальше был Семнадцатый год. Г-господин Рейнхард пришёл к власти, п-провозгласил себя Канцлером; заявил к-курс на спасение страны. Многие прежние начальники п-просто пропали навсегда. А госпожа Замдиректора получила повышение… С тех пор я её п-почти не видела, только иногда приказы получала.
Милашка ссутулилась и вжала голову в плечи, будто под тяжестью вины, которую тащила на себе сквозь годы.
– Наверно, реб-бята в приюте были правы, – с натугой выговорила она. – Наверно, я и вп-правду дефектная… С рождения з-заикалась, а п-потом и ещё чего-то в голове п-перемкнуло, раз я всё позабыла…
«Ой, душечки!» Плясунья в Алисиной голове утёрла рукавом слёзы, размазав по щекам тушь. «Бедняжечка!..»
«Глупая и неуместная сентиментальность», холодно возразила Доктор. «Не поддавайся эмоциям, иначе попадёшься в эту ловушку».
«Ловушку?!», возмутилась про себя Алиса. «Ты считаешь, Милашка меня обманывает?»
«Нет, я считаю, что она обманывает себя. И ловушку расставила для самой себя. У девчонки после амнезии типичный комплекс вины. Который наложился на синдром самозванца: развившийся с детства – когда её вытащили из интерната. Мало того, что она всю жизнь себя недооценивала, так после этого ещё и винит себя, сама не зная, за что. И если ты сейчас впадёшь в слезливые сантименты и примешься её жалеть – то упадёшь вместе с ней в эту западню».
«Откуда ты всё это знаешь?»
«Это не я. Это ты знаешь. Не забывай, все мы лишь часть тебя».
«Я? Но…»
«Конечно, знаешь. Вспомни, ведь тебя этому учили». Глаза Доктора над марлевой маской странно, возбуждённо расширились. «Вспомни! Чертоги Дворца есть чертоги разума…»
«Чт…»
Девушка моргнула, но странное, минутное наваждение уже развеялось. Осталось лишь спокойное понимание.
Алиса протянула руку, и легонько щёлкнула Милашку по лбу.
– Ай! – подруга явно не ждала такого. – Т-ты чего дерёшься?
– Потому что ты ерунду говоришь, – спокойно и серьёзно сказала Алиса. – Сама себя-то слышишь? «Я бракованная, я ненормальная…» Ты что?
– Н-но я же и п-правда не п-п-п…
– Ну, забыла ты какой-то там кусочек маленький. И что с того? Я вот совсем ничего не помню – значит, я вообще бракованная?
– А! – Милашка подскочила. – Я!.. н-нет! Я н-не хотела!.. тебя… А-ва-ва! – она зажмурилась от стыда и зажала голову между коленками.
– Ну, всё, всё! – невольно засмеялась Алиса, и обняла Милашку за плечи.
– Послушай. Что бы там с тобой ни случилось, из-за чего ты потеряла память – подумай о другом! Твоя госпожа Директор, она ведь прекрасно знала, что ты ничего не помнишь. Но ни разу с тобой не заговорила, ни разу ничего не объяснила. Просто заставила тебя страдать – годами!
Милашка подняла голову и уставилась на подругу.
– А остальные? Все твои коллеги по Канцелярии, твои друзья, товарищи? Они тебя как-то поддержали?
– Н-нет, – призналась Милашка. – Они ничего не знали, это я уже п-потом поняла. Но п-почувствовали, что я рассердила начальство… И стали м-меня сторониться. Все, кроме Ханни…
– Ну и вот. Только она твоя подруга и есть. А все они… Они тебя недостойны, Милашка. И твоя Директорша тебя просто предала, – закончила Алиса. – Что бы там ни случилось, о чём ты забыла, я уверена: ты не заслужила такого.
– Ты так правда д-думаешь?..
– Ещё как. И не говори больше, что ты ненормальная. Ты первая нормальная кукла, которую я в жизни встретила, вообще-то: те дефы, которые мне до тебя повстречались, хотели меня на куски раздербанить!..
…Ни одна, ни вторая девушка не заметили, как за приоткрытой дверью каюты на переборке шевельнулась тень.
Капитан Роджер, стоявший под дверью и молча слушавший, задумчиво накрутил на палец кудрявую прядь волос из своего «хвоста». Потом повернулся и неслышно пошёл по коридору прочь.
Глава 7: Приговор
Закатное солнце пробивалось сквозь бамбуковые жалюзи на окнах, прорезая сизую дымку в воздухе косыми плоскостями прозрачного золота.
В маленькой гостиной было накурено. Побулькивал кальян, блестящий полированной бронзой и подсвеченными цветными стёклышками. Сухим жаром рдел табак в чашечках трубок. На вычурном столике дымилась курильница – струйки дыма тянулись сквозь дырочки в крышке. Вентилятор под потолком лениво гонял шёлковыми лопастями клубы зыбкого марева.
– Что ж, господа, – гулким голосом сказал Эйрик, обмахнувшись веером. – Наше купеческое собрание предлагаю считать открытым!
Шестеро собравшихся в гостиной носили почётные звания «купцов». Их нелёгкий бизнес давно оброс собственными эвфемизмами. Был в нём «товар», конечно же. Были «следопыты» и «ловцы», терпеливо выслеживающие новый товар. «Погонщики», неизменные помощники в переправке добычи заказчикам… А эти шестеро, рассевшиеся в креслах и на диванах – три куклы, один медведь и два лягуха – были «купцами». Высшим сословием.
Работорговцы. Одни из самых богатых и влиятельных в могущественном преступном Консорциуме, который уже много лет поставлял рабов со всего Медноречья в Болотное Царство.
– Рад, что мы наконец-то покончили с праздностью и перешли к делу, Эйрик! – заявил Мигуэль. Сделав последнюю затяжку, он повесил на крючок оплетённый хобот кальяна. – Итак, сеньоры и сеньорита! Все знают, что нас свело под этим кровом несчастье, приключившееся с нашим общим другом!
Мигуэль Аспарагуа был похож на пирата. Не настоящего, которые поныне бороздят моря и сушу под парусами – а скорее на героя романтической книжки: этакого обаятельного негодяя, о которых так любят мечтать юные девы. Стройный, плечистый, с благородной мраморно-белой кожей урождённого южанина, буйными чёрными кудрями и усами, изящно задранными вверх. Камзол поверх кружевной сорочки, а также боевая кочерга в ножнах (гарда выполнена в виде геральдической лилии) завершали картину.
Он и вёл себя так же, с высокомерием и велеречивостью истинного крутского гранда. Вопреки всем слухам о том, что к аристократии островного Крутского королевства Мигуэль Аспарагуа никак не относится, да и вообще, звучные имя-фамилию прикупил себе на том же «сером рынке», где и кочергу…
– О, да. Квакое несчастье! – поддакнул Пабло Пудинг. – Кваабразить некваможно, бедный Мадеус Перкванш! Квазалось бы, тольква вчера пили с ним в квабаке за успех сделки!.. – Пабло вздохнул, надув свои обвислые подбородки. Толстый, рыхлый, лупоглазый лягух с бурой шкурой, он как нельзя более подходил своей кличке: весь дрожал и колыхался от волнения, гнева, или просто поспешной ходьбы. Пабло был из народа рогатых лягушек, и голову его украшали короткие, толстые рожки.
– «Друг», – иронически повторила Шелли. Развалившись в кресле, она закинула ногу на ногу и покачивала сапогом, так, что шпора тихо позвякивала. – Мы точно говорим про одного и того же Мадеуса Перванша? Чего-т’ не припомню какой-то особой любви между вами на наших прошлых встречах!
Шелли, также известная как «Белокурая Шельма», была единственной женщиной в компании почтенных купцов. Даже в богатой гостиной она осталась верна своим привычкам, и не сняла сапог со шпорами и потёртой ковбойской шляпы. Светлые кудри спадали из-под полей, рассыпавшись по плечам. С ремня свисал туго свёрнутый кнут, и носила его девушка не для красы – все собравшиеся знали, как мастерски Шельма владеет этим грозным оружием.
– Негоже шутить над потерей! – благородно возмутился Мигуэль. – Погиб один из нас! Товарищ по нашему рискованному ремеслу!..
– Ну да, да, помню я, какими словами ты этого «товарища» крыл, когда он у тебя заказ для барона Квашевского перехватил…
Мистер Глот фыркнул, не выпуская изо рта чубука трубки.
– Не в бровь, а мухе в глаз, Шелли! – сиплым голосом одобрил он. – Довольно разводить сантименты, Микки. Или ты из тех суеверов, что говорят о покойниках лишь доброе?
Глот был полной противоположностью Пабло. Невысокий, стройный для лягуха, в безукоризненно пригнанном сером плаще с высоким воротником – над которым красовалась зелёная в жёлтых разводах лягушачья физиономия, с тонкими усиками и лениво полуприкрытыми глазами. Фетровая шляпа, охваченная чёрной лентой, покоилась рядом на столике. Глот всегда одевался по лучшей кукольной моде; и вдобавок говорил на редкость правильно, почти без квакающего акцента. Манеры и речь позволяли заподозрить за ним неплохое образование.
Впрочем, немного находилось тех, кто решился бы об этом сплетничать. Мистер Глот не любил досужих слухов о своей персоне.
– Меж нами были разногласия, не скрою! Но мне Мадеус был всегда как брат!
– Помню-помню, как ты его по-братски спалить вместе с его караваном грозился, когда заподозрил, что он тебя канцелярским заложил!
– Никак, хотел его братской любовью согреть! – поддакнул Глот, и фыркнул со смеху. Мигуэль сердито нахмурился.
Эйрик успокаивающе поднял лапу. Могучий плюшевый медведь с красными узорами на серой шкуре щеголял буйной, рыжей гривой – пришитой на голову, по воинской моде Гремучих Лесов, и заплетённой в две толстые косы, спускавшиеся на грудь. В лапе у Эйрика был резной деревянный веер, которым он помахивал, подгоняя к себе ароматный дымок курильницы.
– Не нужно ссориться перед общим врагом, – сказал медведь. И важно продекламировал:
Кто тебе соперник В битве и в набеге, Может из-под носа Взять твою добычу. Но когда, повержен, Стал он сытью Моли – За него, как брата, Ты помстишь убивцу!
Остальные почтенные купцы переглянулись.
– Верно сквазано, у-кважаемый Эйрик! – поспешил поддакнуть Пабло.
– Воистину, мудро, – согласился Мигуэль – В особенности, последнее. Думаю, все согласятся, господа, что нельзя оставить смерть Перванша без возмездия!
– Мы всё-таки пришли к этому? – уточнила Шелли. И сделала характерный кукольный жест, покрутив пальцем у своей шеи. Будто поворачивая в скважине убийственный стопорный ключ.
– А квак же иначе? Нам, кваспада, дерз-ква брошен вызов! Произошло кро-квавое убийство, кваторое!..
Лягуха прервал негромкий смешок. Господин Хензир, единственный молчавший до сего момента, ухмыльнулся – продемонстрировав необычно, не по-кукольному острые зубы в зарослях бороды.
– Ты находишь ситуацию забавной, Хензир? – бесстрастно спросил Глот.
– О, нет, что ты, – хриплым басом ответил купец, взяв со столика хрустальный кубок на витой ножке. – Как ты мог такое подумать! – и отпил глоток вина, пряча за бокалом улыбку.
Господин Хензир (своё подлинное имя он называть не любил, предпочитая это прозвище) был невысок ростом, зато широк, как комод. Его массивную фигуру скрывали длинные одеяния, на голове он неизменно носил накидку, перехваченную обручем: точь-в-точь кочевник из Великой Степи. Иссечённое песчаными ветрами лицо – с необыкновенно тёмной, почти чёрной кожей – утопало в густых кущах бороды с частыми выгоревшими прядями седины. Ещё у работорговца были пугающие, рубиново-красные глаза, которые он обычно прятал за круглыми тёмными очками. Если сложить всё вместе – становилось ясно, почему из всех собравшихся Хензир производил самое пугающее впечатление.
– Я всего лишь не устаю удивляться различиям в нашей речи, – продолжил он. – Мы все говорим на одном языке, но до чего по-разному… Для почтенного Пабло, как и для любого другого лягуха, «кровавый» – синоним неслыханной жестокости, притом что кровь питает их жизнью. У нас в жилах струится смазочное масло; но в словах «масляный» или «смазочный» для нас нет ни толики угрозы. Зато мы с содроганием поминаем ржавчину и коррозию. Для мишек же ничто из перечисленного не страшно – но с какой ненавистью они говорят о Моли!..
Эйрик тихо рыкнул.
– Не вижу ничего удивительного, почтенный Хензир, – заметил Глот. – Думаю, единственное, что вызывает одинаковый ужас у всех трёх наших народов… это Мгла.
Переглянувшись, работорговцы закивали.
– Что ж! Предлагаю вернуться к делу, сеньоры и сеньорита. Как мы поняли, у нашего дорогого мистера Глота есть сведения об убийце Перванша?
Глот достал из-за пазухи конверт, положил на стол и раскрыл. Взгляды почтенных купцов скрестились на карандашном портрете черноволосой куклы. Девушка на рисунке мало походила на убийцу: даже скупой набросок передавал её прямой, открытый взгляд и доверчивую улыбку.
– Это от информатора?
– Лучше. Копия из дела Канцелярии, – Глот скупо улыбнулся, наслаждаясь произведённым эффектом. – Мой контакт в Поисковом Департаменте, как всегда, сработал безупречно. Здесь всё, что канцелярским крысам удалось нарыть на эту… Алису.
– Ты полон сюрпризов, Глот, – прогудел Эйрик.
– И что по этой девке? – поинтересовалась Шелли. – Раз мы знаем, кто она и где она, почему до сих пор не заарканили кобылку?
– Не так-то это просто, Шельма. Кто она – пока что загадка даже для Канцелярии. Взялась из ниоткуда: ни родни, ни прошлого, ни даже номера! Да, я тоже удивился… И «где она», тоже вопрос. Судя по тому, что у нас есть, она собиралась на север, в Наковальню. И покинула столицу на корабле капитана Роджера Витриоля.
– Роджер, Роджер, – задумался Пабло. – Поквадите-ка! Это не тот ли, про кваторого говорят…
– Он самый.
– Совпадение? – нахмурился Мигуэль. – Девица-убийца без прошлого в компании… капитана Роджера? Если так, то она под надёжной защитой!
– Ну, уж от нас её даже стая Моли не защитит, – рыкнул Эйрик. – Только дайте до них добраться, я её хорошенькую головёнку раздавлю, как осиное гнездо! – медведь сжал лапищи, подчёркивая свои слова.
– Только не сразу, – поддержала его Шельма. – Отдайте её мне сперва, на денёк-другой. Уж она у меня попляшет… на ниточках.
Хензир хмыкнул.
– Я смотрю, – хриплый голос рыжебородого работорговца мгновенно заставил остальных умолкнуть, – вы уже всё между собой распрекрасно порешали. И девчонку эту за глаза приговорили! Экие вы, ребятки, благородные мстители…
– К чему ты клонишь, почтенный бен Машрик? – уточнил Эйрик. Хотя рыжегривый медведь старался выглядеть настоящим суровым сыном Гремучих Лесов, ни для кого не было секретом, что родился он в Свендии. И, по старой свендийской привычке, назвал Хензира по отчеству.
– К тому, что вы хорошо подумали, не навредит ли это бизнесу? Мы товаром торгуем, а не гоняемся за девками и мятежниками по всему Медноречью ради мести.
Мигуэль сморщился.
– Ты же неглуп, Хензир, – неохотно сказал он, сбросив привычную маску. – И прекрасно понимаешь, что дело не в том, был Перванш нам дорог, или нет. Он был одним из нас.
– И это не должно сойти убийце с рук, – подал голос Глот. – Иначе для всех наших врагов это будет сигналом: мы стали уязвимы. А значит, можно попробовать ещё раз.
– И даже не попытаетесь выяснить, кто она и зачем так поступила?
– Выясним, – с нехорошей улыбкой пообещала Шелли. – Вы только мне её отдайте, уж у меня она мигом всё припомнит, до самой мамки-фабрики! Под кнутом все одинаково поют…
– Всё никак не завяжешь со своими играми в куколки, Шелли? – Хензир тихонько зарычал-засмеялся. – Не мне тебя осуждать… Но я всё больше убеждаюсь, ребятки, что дело совсем не в этом. А в том, что вам в кои веки напомнили о вашем месте.
– Мы не на востоке, Хензир: довольно говорить загадками! – потребовал Мигуэль. – Что ты имеешь в виду?
Хензир завозился в кресле и сцепил на талии короткие, толстые пальцы, украшенные перстнями.
– Видите ли, мальчики и девочки… Я никогда не забываю о главном: то, что я по эту сторону решëтки, а не по ту, среди товара – лишь воля слепого случая. Не машинных духов, в которых, уж не обессудьте, я не верую. Ибо, будь они на самом деле, и будь они так мудры и добры, как учат нас лживые попы – разве сотворили бы они мир таким больным и несправедливым, разделив на сильных и слабых, богатых и бедных, свободных и рабов?.. Я не допускаю той ошибки, которую совершал покойный Перванш – и которую, друзья мои, я, увы, раз за разом вижу в вас.
– Квак? Что ты?..
– Пабло, мальчик мой, – голос Хензира был всё таким же ровным. – Окажи маленькую любезность старому ветерану, который водил караваны ещë тогда, когда вы только учились, с какого конца браться за клеймо. Поимей чуточку терпения, и не перебивай его, пока он не закончит кряхтеть. Хорошо? Так вот, все эти словечки, которыми вы так любите украшать наш бизнес: «погонщики», «ловцы»… Думаете, они придают вам – как это модно говорить среди вас, молодëжи – крутизны?
Работорговец сдвинул очки на кончик носа и оглядел гостиную горящими красными глазами. Все безмолствовали.
– Нет. Вы всего-навсего пытаетесь поставить себя над товаром. Красотка Шелли строит из себя скотницу из Полынных земель, и повсюду ходит с кнутом на поясе. Ты, Мигуэль, называешь себя – как там, бишь? – «торговец железным деревом»! Что за пошлость, право слово… Вы пытаетесь защититься от мысли, что на ваших руках точно так же можно замкнуть кандалы. Вот почему вас так напугала эта, как еë, Алиса.
– Напугала?!
– Дружище Глот, ну, право слово. Признайтесь, вы все оробели, когда услышали, что случилось со стариной Мадеусом. Потому что забыли. Забыли, что всякий, кого вы уже считаете товаром и вещью – внезапно, может быть опасен. И убереги вас боги и духи, если в его цепи найдëтся слабина… Я же, в отличие от вас, всегда помню, что ничуть не лучше тех, кого продаю богатым подонкам. И точно так же мог бы оказаться на цепи в рабском фургоне. Если, конечно, кого-то заинтересует моя бесполезная туша, эта бочка с проржавевшими от вина потрохами! – Хензир хохотнул и похлопал себя по животу.
– Так что же, ты бы простил эту сучку? – раздражённо выпалила Шелли. – Отпустил бы безнаказанной?!
– Хороший вопрос. Для начала, я бы попытался еë разыскать. Предложил бы встречу: без всяких засад и подстав, за чашей доброго вина и кальяном… И поговорил бы. На равных, как двое свободных; постаравшись выяснить, кто она такая и что ей движет. Мстит ли она за сестру, дочь или жениха, угнанных в рабство? За собственный плен и боль? Или же она гончая Шпиля, где наконец-то устали терпеть наш бизнес по трудоустройству, хе-хе, добрых граждан?
– Последнее маловероятно. Мне, по крайней мере, ничего подобного не сообщали…
– Глот, дружище. Думаешь, твоя маленькая ручная канцелярская крыска разнюхала прямо-таки все секреты Шпиля, от подземелий до острия? Будто сам не знаешь: с тех пор, как к власти пришёл этот ржавий сын Канцлер, у них творится невесть что! Департаменты секретничают друг от друга и плетут интриги – а он играет на нитках, на которых все они пляшут, как на струнах лиры!
– Эта кваша квасточная велеречивость… – пробурчал Пабло.
Хензир наполнил и осушил свой кубок.
– А вот потом – сильно потом… Я бы, возможно, и решился осквернить клеймом еë прелестное личико. Но не сразу, и необязательно. Есть те, чью волю и ярость, увы, не сдержать кандалами. Их мало, очень мало; но, поверьте моему честному слову купца, они есть. И ты будешь самоубийственным глупцом, приняв их за товар и попытавшись заневолить.
– Кваспадин Хензир! – всколыхнулся Пудинг. – Квагда змея уже квадин раз ужалила насмерть – мы не кватим ждать, поква она ужалит ква второй! Эта сучква должна получить квазмездие!..
– Спокойней, Пабло! – одёрнул сородича Глот. – Держи себя в лапах.
– Верно, Паблито, – Хензир вновь показал острые зубы в улыбке. – А то ты так трясёшься, что сейчас кресло под тобой треснет!.. Успокойся, я не спорю. Сам знаю, какой у вас, молодого поколения, подход к делу: всё рубите с плеча, а там будь что будет… Но помните, старый дядюшка Хензир вас предупреждал.
– Мы ценим твою мудрость, почтенный бен Машрик, – пророкотал Эйрик. – Но законы Севера не позволят мне помиловать убийцу. Я за то, чтобы прикончить её.
– Я «за»! Поква она не добралась до шеи ещё кваднаго из нас!..
– Я «за». Кто бы её ни подослал, пусть убедятся, что вложения себя не оправдали.
– Я «за»! Покажем, что мы стои́м за своих, и нас так просто не взять!
– О, мальчики, уж меня-то вы знаете: я всегда «за».
Работорговцы обменялись довольными взглядами. Убийца Алиса, где бы она сейчас ни обреталась, была приговорена.
– Что ж! – Мигуэль деловито постарался взять инициативу в свои руки. – Думаю, осталось уладить вопрос исполнителей. Вендетта дело тонкое, уж поверьте наследнику благороднейших родов Крутского королевства! Нам понадобятся лучшие!..
– Ваще проблемы не вижу, – поморщилась Шелли. – У меня в подчинении сотня надёжных парней. Они тушканчика в прерии найдут, и хвост ему на скаку отстрелят, только прикажи.
– Не стоит рисквавать, Шельма! Тут деликватная проблема, и твои квавбои могут привлечь лишнее внимание!..
Глот рассмеялся рокочущим, горловым смешком.
– В одном я вынужден согласиться с почтенным Хензиром, народ. Вы слишком уж бежите впереди паровоза! Тогда как хитрый старик Глот уже обо всём позаботился.
– У тебя есть кто-то на примете?
– Не просто «кто-то», Шелли, – Глот ухмыльнулся. – Я бы сказал, специалист экстра-класса. Лучший из лучших! Тот, кто сможет в одиночку выследить мерзавку и отправить её ко Змею в пасть… ну, или на суд машинных духов, если вам такое милей. Максимально тихо, максимально эффективно – но так, что никто не усомнится, от кого пришло возмездие.
– Вот как. Признаюсь, я заинтригован! Когда и где мы сможем увидеться с твоим чудо-профессионалом?..
– Здесь и сейчас, квасподин Мигуэль.
Этот голос, тихий и бесцветный, не принадлежал никому из шести собравшихся в комнате.
Пабло взвизгнул, шарахнулся назад и повалился на пол: плетёное кресло протяжно хрустнуло под тушей лягуха. Мигуэль изрыгнул ругательство, вскочив на ноги. Хензир внешне остался спокоен – лишь глаза его сощурились, да рука дёрнулась к поясу, где в ножнах покоился кривой кинжал… Один лишь Глот ухмылялся во всю ширь физиономии, довольный эффектом.
Взгляды остальных пятерых были прикованы к незнакомому лягуху, внезапно возникшему посередине гостиной. Гость выглядел абсолютно спокойным, и смотрел куда-то мимо собравшихся, сложив лапы на груди.
– Господа, позвольте представить вам Бонзо! Как я и говорил, мастер своего дела и специалист высочайшей… ква-лификации! – Глот ехидно подпустил в свой голос лягушачьего акцента.
«Мастер своего дела» выглядел бледно. И это относилось не только к телосложению (Бонзо был невысок и сутул) и к бедной одежде. Весь вид лягуха был каким-то выцветшим и болезненным. Кожа серая с зеленоватым оттенком; вместо обычного лягушачьего узора крапинок и разводов – неприятные белёсые пятна, похожие на плесень. Красноватые глаза часто моргали. Довершал картину странный наряд Бонзо: длинный, потрёпанный плащ с капюшоном, светло-серый в блеклых разводах. Почти как его собственная шкура, только светлей.
– Бесов ржавых мне в кадык! – выругался Мигуэль. – Откуда он тут?
– Не сочтите за дерзость, квасподин; я был здесь с самокво начала, – всё так же тихо сообщил Бонзо. – С дозволения почтеннокво квасподина Глота, кванечно же.
– К-квакова змея, Глот? – Пабло, весь дрожа, кое-как поднял себя с пола. – Кваткуда он взялся? Это что, квакое-то квалдовство?!
– Суеверие, – напряжённо возразила Шельма, не сводя глаз со странного визитёра и держа руку на кнуте. – Не бывает никакого колдовства.
– Как же нет-то? – возмутился Эйрик. – Ты кого угодно спроси!..
– Значит, вот он, твой козырь, Глот? – Хензир наклонился вперёд, разглядывая блеклого лягуха. – Ты полагаешь, он достаточно хорош, чтобы выследить эту Алису и оборвать её жизнь?
Бонзо издал негромкий, сиплый свист. Возможно, это был смешок.
– Толькво один Ржавый Барон властен над жизнью и смертью, квасподин бен Машрик. Я лишь лезвие в Его руке – старое, ржавое лезвие… Кваторым Он рассечёт нити её жизни, если Ему будет угодно.
Мигуэль окончательно отбросил галантные манеры – и загнул девятиэтажное ругательство, помянув коррозию, экструзию и перцепцию, а также всех их внебрачных деток.
– По-квадите, – пробулькал Пабло. – Вы что же, кватите сквазать, что это… это взаправдашний убийца из «Ржа-кваго братс-ква»?
– Тёлки-метёлки, – присвистнула Шельма. – «Ржавое братство»? Я, чесгря, всегда думала, что эти парни вроде как сказка!
– Поверьте, кваспожа Рашель, не вы одна, – уверил Бонзо. Глаза Шелли опасно сузились, стоило ей услышать своё подлинное имя.
– Сказки или нет, уверен, мы все здесь наслышаны об этой уважаемой организации, – продолжил Глот. – И, полагаю, никто не будет спорить, что лучше кандидатуры нам не сыскать. Братство дорожит своей репутацией; и не оставляет ни следов, ни свидетелей, ни незаконченных дел.
– Нет, погодите, я не услышал ответа! – напряжённо вмешался Мигуэль. – Как он это сделал? Они все так могут?
– Что вы хотите сквазать, квасподин Мигуэль? – обернулся к купцу Бонзо. – Вы имеете в виду…
Никто не успел уловить глазом, когда и как убийца исчез. Вот был – и вдруг не стало: лишь некоторым почудились несколько блеклых пятен, стремительно истаявших, да ещё лёгкая дрожь воздуха.
– …вот так? – секунду спустя договорил Бонзо, возникший за спинкой кресла Мигуэля. Купец взвился из кресла прыжком и вылетел на середину гостиной, полуобернувшись и схватившись за рукоять кочерги.
– Ну, хватит, хватит! – отсмеявшись, прикрикнул Глот. – Можешь успокоиться, Микки: не все. Бонзо – уникум даже среди коллег. Именно поэтому я уверен, что он не подведёт; и Алиса не уйдёт от возмездия. Верно, Бонзо?
С улыбкой, такой же бесцветной, как он сам, Бонзо достал откуда-то из-под плаща тёмные очки и нацепил на морду.
– О, можете не сомнекваться, квасподин Глот, – сказал он. – Квак говорят у нас в Братстве, «Ничекво лично-кво»!
Глава 8: Курс на юго-запад
На закате в кают-компании зазвонила рында. Судовой колокол на борту «Икара» был не особо-то нужен, и большую часть времени лежал в ящике с кастрюлями. Роджер звонил в рынду лишь по особым, редким случаям.
Например, созывая команду на совет.
Экипаж и пассажиры собрались за столом. Алиса и Милашка сели рядом, бок о бок: Алиса заметила, как нервно напряжена подруга – и успокаивающе взяла её за руку под столешницей. Милашка покосилась на неё виновато и благодарно.
– Ну, что ж, сударыни и судари, – сказал Роджер, оглядев присутствующих. – Как и полагается, новостей две: плохая и хорошая. Плохая заключается в том, что через трое суток истекает наше разрешение на временное пребывание в Свендии.
– А дальше? – спросила Алиса.
– А дальше у местного начальства появятся вопросы, какого пса нам здесь надо! – проворчал Гром.
– Потребуется регистрация, много объяснений, и всё в этом роде, – подтвердил Роджер. – И, поверь мне: тебе не захочется связываться со свендской бюрократией.
– Так и есть, барышня, – кивнул Петрович: он расстелил на столе тряпочку, разложил на ней какой-то прибор и копался в нём отвёрткой, даже на собрании не прекращая работать. – Тут нам жизни не дадут.
– Ага! А ведь сам говорил, что тут жить хорошо!
– Жить-то хорошо, а вот дела вести не очень. Тут не Страна Кукол: в Свендии насчёт всяких частных перевозок всё строго, супротив законов не попрёшь. А уж если на контрабанде подловят – суши галеты! Лет на пять на севера́ определят, снег ломами убирать… Весь.
– И куда же тогда?..
– А вот об этом как раз вторая новость, – довольно улыбнулся Роджер. – За эти дни я навёл справки по нашим, тайным каналам. К счастью, они есть даже в Свендии: как бы кот ни караулил, а мышь всегда в сыре дырку найдёт… Так вот, таможня Страны Кукол не получала ориентировку на нас.
– Это хорошо?
– Кванечно! – подал голос Кванзо. – Квапределённо, это значит, что квас… нас не квабъявляли в розыск!
– Именно, – кивнул капитан. – Милашка, ты же знаешь, как действует Канцелярия при ловле разыскиваемых преступников в международном масштабе?
– А? – растерялась младшая (и, возможно, уже бывшая) служащая. Потом нахмурила брови, призадумавшись.
– Ну… к-конечно, Деп-партамент Расследований устанавливает личности разыскиваемых. П-подключают Департамент Информации, пробивают по личным номерам, семьям, связям… Дальше дело за Поисковым Департаментом, – как обычно, стоило Милашке заговорить уверенно, и её заикание пропало.
– Обычно в первую очередь разворачивают план «Перемёт»: активируют посты на границах провинций, вводят патрули. Если не срабатывает, и нарушитель дальше первого кордона уходит – план «Невод». Задействуют развёрнутую агентурную сеть и группы задержания, с расширением зоны охвата по необходимости, вплоть до масштаба всей страны…
– Браво! Как по писаному! И, самое главное?..
– Конечно же, усиление пограничного контроля. Таможенному Департаменту передаются ориентировки на беглецов. А если бы выяснилось, что мы бежали в Свендию… Тогда делегировали бы задачу Департаменту Северных Отношений, чтобы требовали нашей выдачи! Ведь между Страной Кукол и Свендией есть договор об экстрадиции!
– Прекрасно! – хлопнул в ладоши Роджер. – Нам повезло, что ты у нас на борту, – непонятно было, иронизирует он, или говорит искренне.
Гром сердито и шумно фыркнул, но промолчал.
– Так вот. Если верить нашим связям на таможне – ни на нас, ни на «Икар» не поступало ориентировок. Это означает, что на границе нас не ждут с распростёртыми объятиями и с расставленными сетями. Таким образом, думаю, в Шпиле до сих пор не узнали о нашем бегстве из Турбинных гор!
Алиса заметила, что Милашка при этих словах опустила глаза – и поразилась. Неужели подруга хотела бы, чтоб эта отвратительная Директорша выжила? Саму Алису до сих пор дрожь пробирала, стоило ей вспомнить ледяные глаза и насмешливый, холодный голос.
– Стало быть, вертаемся обратно, в Страну Кукол, – подытожил Петрович.
– Именно так.
– Но, а если нас всё же ищут? – встревожилась Алиса.
– Ну, нам не впервой дурачить Канцелярию, – успокоил Роджер. – К тому же, за время стоянки мы с Громом предприняли кое-какие меры, чтобы нас меньше узнавали…
– Вы поменяли снасти, да? – неожиданно прозвучал голос Йона. Мальчик-загорец, до того тихий и погруженный в свои мысли, поднял голову.
– Ого! – присвистнул капитан. – Верно, юноша!
– Мне было интересно, как ветер… движет корабль, – Йон явно не привык говорить складно. – И потом я увидел, как вы делаете что-то со всеми этими верёвками, тросами…
– Такелажем. Это всё назыквается «такелаж»! – назидательно подсказал Кванзо.
– Да. И я заметил, что та-ке-лаж теперь по-другому расположен.
Алиса про себя устыдилась, что не обратила внимания. Впрочем, все последние дни её мысли были заняты совсем другим.
– Из тебя вышел бы отличный матрос, – одобрил Роджер. – Верно, снасти мы переставили. И паруса поменяли. Было бы отлично перекрасить сам «Икар», но времени нет, да и комендант Гавани может что-то заподозрить…
Гром тихо, но внушительно рыкнул, привлекая внимание.
– Всё это, капитан, – заговорил он, – не объясняет: куда мы, собственно, теперь отправляемся?
– Рад, что ты спросил, Гром. Во-первых, у нас теперь есть заказ! Соваться в центральные провинции Страны Кукол, понятное дело, мы не станем; а вот на окраинах, где власть Канцелярии слабее, почему бы и нет?.. Одним словом, я взял субподряд на доставку в Латунскую провинцию, в Крафтаген. При всём уважении к твоей родине, Жестянкин, официальный заказ тут получить бывает трудней, чем контрабанду!
– И что же? – почему-то насторожился Петрович.
– Груз хрупкий, но выгодный. Электровакуумные лампы.
– Эк! Да нас на таможне обдерут, как апельсин!
– Вовсе необязательно, – с загадочной усмешкой Роджер покачал головой. – Ну, а во-вторых, конечно же, дело Алисы. Как я понимаю, ничего установить о её происхождении не удалось?
– Глухо, – Жестянкин прищурил глаз от усердия, и что-то подтягивал отвёрткой в приборчике. – Честно скажу, я пока что в тупике. Старых коллег в Свендии у меня маловато, а тех, что в Стране Кукол, ещё попробуй сыщи: после Кризиса мы друг друга порастеряли. Эх, кто бы нам помог, так это доц…
Старик вдруг запнулся на полуслове.
– К-кто? – робко переспросила Милашка.
– Никто, – резковато бросил Петрович. – Никто бы не помог!.. Короче, ума не приложу пока, где ответы искать. Простите, Алиса.
– Не переживайте, всё в порядке… – начала было Алиса.
– Ошибаешься, – спокойно возразил капитан. – Ты знаешь, где искать, и я тоже знаю.
Рука Петровича дрогнула. В приборе что-то треснуло, потянулся тонкий дымок и запахло палёным.
– Нет, – изменившимся голосом проговорил старик. – Нет, капитан. В Гаражи я ни ногой!
Милашка рядом сдавленно охнула; Кванзо изумлённо уркнул горлом, раздув зоб. Алиса непонимающе посмотрела на них.
– Гаражи? – пророкотал Гром.
– Петрович, я тебя прекрасно понимаю, – поднял ладони Роджер. – Но, послушай: что было, то давно про…
– Да нет, не понимаешь! – Жестянкин поднялся из-за стола, выпятив вперёд бороду. – Ты там не был, уж не обессудь. Ты не знаешь, что я… мы пережили! Что мы потеряли!
– Послушай…
– Ты нарочно это задумал! – старик наставил на капитана палец. – Нарочно взял заказ до Крафтагена! Ты знал, что я не хочу возвращаться в Гаражи, но всё спланировал заранее! А я-то думал, ты!..
Запнувшись, старик стукнул кулаком по столу и с размаху сел на своё место, набычившись. Впервые Алиса видела добрейшего механика таким разгневанным.
– Петрович, – спокойно сказал Роджер, выдержав паузу. – Я знаю, что ты сейчас думаешь. И сам бы не стал в Гаражи соваться без крайней нужды. Но ты не хуже меня понимаешь: это наш самый большой шанс что-то разузнать. И ты – гарант того, что с нами там будут хотя бы говорить. В конце концов, среди них ты кто-то вроде героя!
Жестянкин пробурчал что-то неразборчивое, но явно сердитое, и надвинул на глаза картуз.
– Это жизнь, старый друг, – развёл руками капитан. – Все мы рано или поздно возвращаемся в те места, где нам когда-то сделали больно…
– Кхем! – прокашлялся Кванзо. – Прошу великвадушно простить, квапитан. Вы имеете в виду… те самые Кваражи?
– Именно так, – Роджер повернулся к лягуху всем телом. – И, если уж на то пошло, любезный, я хочу спросить: у тебя-то какие планы? Ты так ненавязчиво за нами увязался, что и поговорить толком не вышло!
– О, не квалнуйтесь, квапитан! – поднял лапы Кванзо. – От меня квам не надо ждать провокваций. Мы все в квадной лодке… ну, на квадном кварабле!
– Чёт сомнительно, – проворчал Гром. – Что, хочешь сказать, будто вот так взял и с Канцелярией порвал? Вам, крысам канцелярским, веры нет! – при этих словах он искоса взглянул на Милашку: та оскорблено дрогнула, но промолчала. Алиса сжала руку подруги под столом и сердито взглянула на Грома в ответ.
– Гром, я не просил тебя вмешиваться, – холодно заметил Роджер.
– Ничего, квапитан! – Кванзо, похоже, совсем не обиделся. – Я преквасно понимаю опасения укважаемого медведя…
– «Опасения»? Язык прикуси, мокрошлёп! – рыкнул Гром. – Хочешь сказать, я струсил? Да ты!..
Роджер звучно хлопнул ладонью по столу, и медведь умолк.
– Громобой, ты ведёшь себя непозволительно, – жёстким голосом сказал капитан. – Сейчас же принеси извинения тем, кого оскорбил.
– Дык, я ж!..
– Ну?
Пару секунд медведь мрачно смотрел на капитана исподлобья, затем опустил взгляд.
– ‘Звините, – неохотно пробурчал он, обращаясь непонятно к кому.
– Вот так-то лучше. Кванзо?
– Ну, квак я уже и сквазал, мне квамфортней всего здесь! Кваше право считать меня беспринципным а-квантюристом, но на службе у Кванцелярии мне уже давно было тесноквато. А опытный пилот, думаю, везде найдёт себе лужу, простите за кваламбур!.. – лягух квакнул-хохотнул.
– Если квам будет угодно меня высадить где-нибудь в местечке поглуше, думаю, мы расстанемся кварошими друзьями! И, кванечно, я ни словом не вспомню, что квагда-либо встречал кваш «Иквар»… – Кванзо кашлянул. – Эм, кванечно же, я имею в виду, если высадите меня в любом глухом местечке кроме Кваражей!
– Я так понимаю, это второй голос «против», – подытожил капитан. – Алиса, что скажешь ты?
Алиса смущённо огляделась. Она с трудом представляла, чем так напугали Петровича и Кванзо таинственные «Гаражи», а ведь капитан собирался туда отправиться ради неё!
– Ну, если там действительно очень опасно… – начала она.
– Да не в опасности дело, – проворчал Петрович. – Просто паршивое местечко… для меня уж точно. Скверные воспоминания.
– О. Ну, тогда я согласна. Если, конечно, там действительно безопасно.
– Можешь не сомневаться, – уверил Роджер. – В своё время армия Второй Республики раздолбила там всё в щебёнку и утопила в огне!
Петрович скрипнул зубами. Алиса запоздало пожалела, что дала согласие.
– Милашка?
– Г-гаражи… – пролепетала младшая служащая. – Т-те самые Гаражи! Нам п-про них рассказывали такие ужасы… И в школе, и н-на службе, и даже в ц-церкви!
«В церкви?» изумилась госпожа Икс. «Милочка моя, непростительно, что вы до сих пор не удосужились расспросить нашего обаятельного старичка Петровича о Гаражах! Судя по всему, захватывающе интересное место!»
– Я так понимаю, это значит «нет».
– А я за! – не дожидаясь вопроса, объявил Гром. – Я не трус, в отличие от некоторых!
– Рад за тебя, Громобой. Что ж, три голоса «за» и три «против»… Йон?
– А? Я? – мальчишка встрепенулся; он явно не ждал, что его мнение кого-то заинтересует. – Ну, э-э… Куда вы, туда и я. Мне деваться больше некуда…
– Мы пока никуда не едем, – пояснил Роджер. – Нам нужен твой голос для решения.
Йон в замешательстве огляделся, и встретился глазами с Алисой. Девушка ободряюще улыбнулась ему. Подросток немного подумал, и насупил брови:
– Тогда, – решительно сказал он, – куда Алиса, туда и я. Вот!
– Четыре голоса «за», – констатировал капитан. – Что ж, вот и порешали. Гром, Петрович, готовьте корабль. На рассвете отчаливаем. Курс на Крафтаген!
– Слушай, – сказала Алиса, когда они с Милашкой вернулись в каюту, – что всё-таки за Гаражи такие? В который раз слышу, а не знаю.
– А, н-ну, – Милашка почему-то поёжилась. – Г-гаражи это большой научный центр в Латунской провинции, под Крафтагеном. Точнее, даже научно-п-промышленный… Был когда-то.
– И что потом?
– А п-потом там случилась катастрофа. П-по большей части всё засекретили, д-даже нам многого не говорили – но именно с неё начался К-кризис! Теперь там, говорят, всё закрыто, заб-брошено…
Расспрашивать ещё и про «Кризис» Алиса не решилась: Милашка и без того выглядела подавленной от мысли, что придётся отправиться в далёкие и страшные Гаражи. Что же такое могло там случиться, раз оно оставило в кукольном обществе такой отпечаток ужаса на много лет вперёд?..
***
Под вечер погода испортилась. Сизые, набрякшие тучи наползли с северо-востока, со стороны гор и бескрайних лесов Медвежьего Угла. Небо – бугристый, непроглядный покров бесконечных облаков – плыло над тёмными соснами, над угрюмой, серой гладью реки. А вскоре колышущаяся гладь зарябила оспинами от капель: пошёл дождь.
Стоящий у лееров шкипер Зеврас надвинул пониже шляпу-зюйдвестку и поднял ворот плаща, угрюмо выпятив нечёсаную бороду. И принялся разжигать трубку, прикрывая огонёк ладонью от капель. Он много лет водил баржи по Медовушке, от северных границ до самого Вертеполиса – и уже привык к тому, что на северо-востоке осень приходит, не дожидаясь конца лета. И всё равно, вид пасмурных небес и чёрных лесов по берегам год за годом неизменно нагонял на него тоску. Стоило лишь вспомнить, что где-то на юге, у него на родине, сейчас светит солнце, колышутся на ветру иглистые кипарисы, и ласково шелестят о гальку морские солёные волны…
– А не вот это всё, Мгла меня разъешь! – в сердцах завершил он мысль вслух. И сердито запыхтел трубкой, пуская клубы пара в промозглый, дождливый сумрак за бортом.
Баржа, груженная лесом, шла вниз по Медовушке. Кормовые фонари озаряли штабеля брёвен, громоздящихся на палубе; свет выхватывал из полумрака масляно-жёлтые кругляки спилов. По правому борту тянулись косогоры, светлели песчаные обрывы, над которыми топорщили ветви редкие кривые сосны. По левому – раскинулся пологий лесистый берег, уходящий в дождливую пелену; и взгляд Зевраса был прикован к нему.
– И погодка ж нынче, Зеф! – подошёл к шкиперу первый помощник Сбыслав. Грузный медведь, в блестящем от дождя брезентовом плаще с низко надвинутым капюшоном, походил на утёс. – Я по радио прогноз поймал, аж на сутки дождь обещают… Этак мы тут отсыреем в труху!
Дождь и впрямь усилился; река, уже трудно различимая, вскипела. Ореол света от фонаря косо рябил дождевыми каплями.
– Ничего, скоро изнутри погреемся, – отозвался шкипер, вглядываясь в мглу. Он знал берег, как собственную левую руку; и за ближайшим поворотом речной излучины вот-вот должен был показаться Липницк. Городишко невеликий, но в тамошней припортовой забегаловке усталым речникам всегда нальют кружечку грога в долг…
Но спустя немного времени Зеврас озадаченно нахмурил косматые, чёрные брови.
– Что за бесовщина? – пробормотал он.
– А где город-то? – простодушно удивился Сбыслав, озвучив мысль шкипера. Действительно, сквозь пелену дождя уже должны были воссиять огни Липницка – но берег был всё так же тёмен.
– Не, погоди! – Зеврас перегнулся через леер и приставил ладонь к бровям козырьком. – Кажись, вон там чего-то горит…
– Дома, что ль, горят?
– Тьфу, Моль тебе в глотку, Сбых, за такие шуточки! Огоньки горят! Вон, один… два… Так, ну-ка, лево руля!
...Когда баржа приблизилась к берегу, и проступил из мглы причал, очерченный дымкой брызг – стало ясно, что Липницк никуда не пропал. Просто-напросто был погружён во тьму. Ни один фонарь на пристани не горел.
Единственным ориентиром служили горящие керосиновые лампы, развешанные вдоль причала. А спустя миг к ним прибавился ещё один, движущийся огонь. Кто-то бежал с фонарём в руке.
– Эй! – прокричал он, рывком остановившись на краю причала; голос разнёсся над водой, усиленный жестью рупора. – Эй, на барже! К берегу правь, хлябь-перехлябь!..
Нос баржи медленно поравнялся с пристанью. Сбыслав спрыгнул с борта на причал и побежал, таща за собой швартов.
…Речники сошли на берег. Зеврас огляделся, и наконец-то различил окна портовой таверны, горящие неверным, дрожащим светом – явно от свечей. Сквозь дождь в отдалении с трудом угадывались очертания городских крыш.
– Ну, хлябь! – крикун подошёл ближе, и оказался портовым комендантом Хольцем, старым знакомым. Из-под надвинутого капюшона белела фуражка и торчала взъерошенная бородища. – Мы уж нынче вас не ждали! Погодка-то нынче, экое хлябьство!..
– Что у вас случилось-то? – перебил Зеврас.
– Да на подстанции что-то хлябнулось! Весь город без свету сидит, темно, как у хляби за пазухой! Мы парней послали чинить, да чую я, начинят они там до хлябьей матери…
– Чего же дизель в порту не запустили?
– А-а, дизель этот, хлябь-перехлябь, только что мхом не зарос! Я Демида сколько раз гонял, чтоб починил – да толку-то с него, пропойцы. Вышвырну с работы, вот вам хлябь!.. – комендант взмахнул рупором в бессильной ярости.
– Ну, ешь меня плесень, – огорчённо прогудел Сбыслав.
– Ага, – мрачно кивнул Зеврас. – Вот тебе и выпили грогу…
– Э, ну, чего так-то? – комендант мгновенно забыл о своём гневе, и радушно развёл руки. – Грогу-то мы вам и на печке сварим. Айда в таверну, согреемся!..
…Три фигуры – две кукольные и одна лягушачья – взбирались по раскисшему склону под дождём, подсвечивая дорогу фонарями. К кирпичному зданию подстанции на холме, увенчанному двумя башенками с шпилями громоотводов. Позади него рядами высились разлапистые решетчатые опоры, виднелись тумбы масляных выключателей с растопыренными ребристыми рогами.
– Ничего не пойму, – раздражённо пробормотал один из ремонтников, подкрутив рефлектор и подняв фонарь. Луч света, наполненный рябью от дождевых капель, пробежал по опорам; стеклянисто блеснули гирлянды изоляторов на проводах. – Вроде обрыва нету, нигде не свисает…
– Много ты тут насмотришь, Ник! – возразил другой. – Надо внутрь идти.
– У кваго ключи?..
Но ключи не понадобились. Осветив фонарями здание, все трое замерли. Железная дверь была приоткрыта; замок валялся в грязи.
– Диверсия? – понизив голос, предположил старший.
– Да ну, Дём, квакая в нашей глуши диверсия? – лягух поставил ящик с инструментами наземь. – Скварее, хулиганы влезли.
– И сгорели? – довершил Ник. – Ох, крику будет…
– Не нравится мне это, – процедил Демид. – Давайте-ка, ребя, того-этого…
Жизнь в дальней провинции учит осторожности. Ник без слов взвесил в руке монтировку; Демид откинул полу дождевика и снял с пояса рогатку. У лягуха в лапах возникла короткая духовая трубка. Лягушки не пользовались рогатками: им достаточно было собственных лёгких – чья мощь позволяла всадить стальной дротик из трубки во что угодно с убийственной силой.
Дверь скрипнула. Лучи фонарей скрестились, пронизав тьму.
– Ох ты ж, Мать Болот!..
Подстанция выглядела даже не разгромленной – выпотрошенной. Дверцы трансформаторных шкафов были распахнуты или сорваны, провода вывернуты наружу. Кажется, кое-где всё ещё искрило.
– Духи машинные, – пробормотал завзятый атеист Демид. – Ник, дуй в город, живо. Зови участкового, пускай своих поднимает!
Ник судорожно кивнул, и выбежал за дверь, мгновенно пропав в пелене дождя.
– Ну, что я говорил? Диверсия, как есть! Видать, медведи вкрай осмелели, раз уж сюда добрались!..
– Квазможно, – пробормотал лягух, осматривая провода, которые какая-то неведомая сила скрутила в странный, прихотливый клубок. – А может, и нет.
– Чего?
– За кваким змеем диверсантам таквое творить? Подожгли бы трансформаторы, и вся недолга! Ты сам погляди, квак так можно? Тут бы любого десять раз убило, поква он шквафы курочил бы!
– Умный самый, да, Зунко? – насупился Демид: бывший пограничник, он не хотел отступать от своей версии. – И что же это, по-твоему?
– Мне кважется, – Зунко склонился и прищурился, стараясь не касаться проводов. – Мне кважется, тут у нас попытква нештатноква подключения…
Убежал Ник совсем недалеко. Его вдруг посетила трезвая мысль, что они забыли обойти подстанцию. А кто сказал, что загадочный вредитель ушёл далеко? Что он вообще куда-либо ушёл?
Героем Ник себя никогда не считал, но не был и трусом. Поэтому он убавил мощность фонаря до минимума – и, перехватив монтировку поудобней, крадущейся (как ему хотелось верить) походкой двинулся за угол. Пусть только этот ржавий сын попробует оказаться там!..
Ник будто вновь стал прежним пацаном, мечтавшим ловить шпионов.
Он резко шагнул из-за угла, держа на отлёте монтировку – и на миг почувствовал себя дураком. Позади здания ничего не оказалось. Тусклый свет фонаря скользнул по паре разбитых ящиков, разломанному деревянному поддону, ещё какому-то мусору…
А это ещё что?
У самой стены Ник увидел… нечто. Сферической формы, высотой почти по плечи ремонтнику, отливающее металлом – и очень сложное. Почему-то на миг оно напомнило Нику сложенный каркас зонтика. Непонятно даже, чем: может, странной, неуловимой симметрией.
Откуда оно взялось, мелькнуло в голове у Ника. С крыши, что ли, свалилось? И как это теперь убрать?..
А в следующий миг мыслей в голове у него резко не стало. Потому что это вдруг шевельнулось – и раскрылось, развернулось, как цветок. Суставчатые лапы переступили по грязи: оно повернулось к Нику лицом… мордой… чем бы то ни было. Красный лучик прошил дождливую мглу и ослепил ремонтника яркой вспышкой.
Ник успел глухо вскрикнуть и замахнуться монтировкой, прежде чем это метнулось на него.
Глава 9: Во имя науки
…Экипаж баржи уже распил по кружечке грогу с комендантом – когда дверь забегаловки распахнулась, впустив ветер и капли дождя. Демид и Зунко втащили под мышки Ника.
– Хлябья сила! – поперхнулся грогом Хольц. – Ребят, вы что, в болото провалились?
– Погодь ты! – рыкнул Демид, уронив на стул Ника. Тот и вправду выглядел так, будто им мостили гать через трясину. Плащ, волосы и лицо в грязи, глаза смотрели безумно, а нижняя челюсть прыгала.
Окрики и шлепки по щекам ничего не дали. Вместо речи сквозь пляшущие зубы пробивалось какое-то «вак-вак-вак», будто Ник решил заговорить по-лягушачьи. В него влили добрых пол-пинты даже не грога, а чистого рома – прежде чем ремонтник отжил и наконец-то смог заговорить. Но от первых же его слов остальные принялись недоумённо переглядываться.
– Ты точно уверен? – осторожно уточнил шкипер Зеврас. – Что ты его… её… это видел?
– Да как вас вижу! – огрызнулся Ник. – Я ж говорю, здоровенная тварюга!.. Или не тварюга. Кажется, оно механическое.
– Машина?
– Я не знаю… Вроде бы и да. Но двигалось как живое. Как насекомое, как… – Ник осёкся, поражённый озарением.
– Как паук! – договорил он.
– Пауки не насекомые, – возразил Сбыслав, в школе бывший отличником. – Пауки, они, эти…
– Да хлябь с ними! – отмахнулся Хольц. – Дальше что?
– Д-дальше оно на меня кинулось. С ног сбило… А когда я очухался, то уже в грязи лежал, а этого нигде больше не было…
– А потом?
– Потом я орать стал, ясно тебе?! – и Ник спрятал лицо в ладонях.
– Я не знаю, что там было, но Никки не врёт, – проворчал Демид. – Мы вон чего нашли… – и поднял монтировку, согнутую почти под прямым углом.
– Ничёсе. Будто молотом корёжили…
– И ещё! – Зунко брякнул на стол пудовый замок с двери подстанции. Рядом легла ровно спиленная дужка.
– Ить… Что ж это такое?
Последовала пауза. Потом Хольц насупился, поправил фуражку, влил в себя остатки грога и утёр бороду ладонью:
– Так! Что бы это ни было, неча тут рассиживаться, хлябь! Раз это с подстанции само убралось, то и отлично. Обрыв – заизолировать! Ника к фершалу отведите. И ещё… надо отбить телеграмму в Канцелярию.
– Надо ли? – поразился Демид. – Они ж там, в Шпиле, решат, будто мы тут рехнулись, или паровой смесью обкурились!..
– Если не сообщим, доложат другие! – отрубил Хольц. – А они ж доложат, найдётся ведь кому! Хлябьи дети!
– А тогда сюда приедет комиссия, – подхватил Зеврас, уловивший мысль. – На предмет того, что вы тут ещё скрываете и замалчиваете. Оно вам надо?
– Да хлябал я это большой ложкой! – комендант стукнул по столу. – Живо! Зунко, мухой скачи к участковому, и вытаскивай его из койки. Надо патрули организовать.
– И что мы скважем? Что ловим механическваго пауква, кваторый подстанцию раскурочил и к квабелям нештатно подключался?..
– Да что угодно, хлябь твоя мать! Ты мозгами своими жабьими пораскинь! Эта хлябень может быть где угодно!..
…А в это время снаружи, за окнами таверны, мокрые доски причала заскрипели под шагами. Слишком частыми. Как будто по ним ступало сразу много ног.
Паук выполз на пристань, окутанную мглой. За краем причала высился борт баржи. Механическое чудовище подползло ближе. В передней части его туловища вспыхнул огонёк фонаря; кружок света пробежал по проржавевшей обшивке, высветил название маршрута.
Монстр замер, будто задумавшись. Перед его внутренним взором вспыхнула и развернулась карта, заснятая в фургоне работорговца Перванша – расчерченная сеткой координат. Мерцающая метка на карте показывала, где в последний раз была запеленгована…
…цель.
Паук приподнял переднюю часть, словно хищная степная сольпуга. Из его тела выдвинулся стебелёк с венчиком стальных лепестков на верхушке – который тут же принялся вращаться, прощупывая пространство. Это длилось несколько минут, после чего металлический цветок сложился и втянулся обратно.
Нет сигнала. Она слишком далеко. Вне зоны охвата…
В долю секунды паук сопоставил маршрут баржи с меткой на карте и принял решение. Это был шанс; срезать путь и вновь поймать сигнал. Пусть невеликий – но единственный.
Чудовище могло чувствовать себя довольным. Есть цель, есть путь, и вспомогательные батареи вновь заряжены до отказа. Жаль, что пришлось оставить много следов – не сразу получилось разобраться с устаревшим оборудованием…
Вахтенный, оставленный на барже, ничего не знал о творящихся на берегу ужасах. Поэтому грелся у печурки в каюте. И не видел, как в сумраке на борт баржи перемахнула многолапая тень. Пробежалась по гребням штабелей – и, найдя укромную щель, нырнула туда и затаилась меж сырых, чёрных брёвен.
Назавтра, промозглым дождливым утром, баржа отвалила от липницкого причала и вновь поползла вниз по реке. И никто не подозревал, что на борту стало на одного пассажира больше.
***
События последних трёх недель взбудоражили весь Поисковый Департамент. Таинственное расследование госпожи Директора, её поспешное отбытие на север с командой оперативников, наконец, осторожное известие о её возвращении и заключении под стражу – всё это породило целый ворох слухов и домыслов. Остроты им добавляло то, что начальница аналитического отдела Лаура (чья ненависть к госпоже Директору была притчей во языцех) в последнее время держалась с плохо скрываемым торжеством.
Многие в Департаменте уже не рассчитывали снова увидеть Катерину Новашек в директорском кресле. Были и те, кто не рассчитывал увидеть её больше вообще никогда.
…Каково же было изумление служащих, когда утром госпожа Директор, как ни в чём не бывало, вошла в двери – в новом, с иголочки, мундире, бесстрастная и собранная, как всегда.
Стихли разговоры, смолк стрекот печатных машинок и шорох бумаг. Десятки взглядов напряжённо провожали госпожу Директора, когда она прошла к своему кабинету. И лишь взявшись за дверную ручку, обернулась:
– Благодарю всех за качественную работу, – спокойно сказала она. – Продолжаем в обычном режиме! – и вошла, закрыв за собой дверь.
Напряжение спало: служащие приглушённо загомонили. Кто-то достал бумажник и с видимым разочарованием зашуршал купюрами, отсчитывая товарищу проигранные деньги.
В кабинете госпожа Директор уселась за свой стол. Оглядела столешницу, заставленную стопками бумаг, прикрыла на миг глаза, настраиваясь на рабочий лад после долгой отлучки… И ткнула пальцем в кнопку селектора.
– Лаура, будь добра, зайди ко мне.
Катерина провела пальцами по папке с отчётом на столе, улыбнувшись уголками губ. В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет проскользнула Мейви – маленькая, большеглазая и пугливая лягушечка нежно-зелёного окраса с розовыми пятнышками. В лапках её был поднос с чашкой, сахарницей и сливочником.
– Госпожа Директор, я так рада! – пролепетала девушка. Одним из преимуществ Мейви, помимо умения прекрасно готовить кофе, был на редкость правильный выговор: свою нищую школу в Мокром Городе она закончила на круглые пятёрки. – Я сварила как вы любите, по-барвисски!.. Может, лимону, или ликёру?
– Не нужно, Мейви: и так прекрасно, как всегда! – госпожа Директор взяла чашку и с наслаждением вдохнула аромат кофе.
Стоило ей сделать глоток, как дверь скрипнула вновь. Лаура вошла в кабинет и встала перед столом Директора, скрестив руки перед животом и глядя исподлобья. Начальница аналитического отдела была невысокой, светлокожей девушкой со скуластым лицом и каре смоляно-чёрных волос. Глаза она подкрашивала траурными тенями, как солдатская вдова времён Третьей Лягушачьей.
– Лаура, – мягким голосом протянула Катерина, по-прежнему держа в руках чашку.
– Госпожа Директор, – напряжённо выговорила Лаура. – Крайне рада, что с вами всё хорошо!
Взгляду её в этот момент не хватало малой толики мощности, чтобы прожечь в голове госпожи Директора дыру, будто электросварочная дуга.
– Присаживайся, Лаура. Я ознакомилась с твоим документом, – Катерина указала взглядом на папку с отчётом. – Не скрою, было… познавательно.
Черноволосая девушка сжала кулачки на коленях, заставляя себя смотреть Директору в лицо. Катерина мысленно усмехнулась, сравнив Лауру с самой собой на допросе у Канцлера. Что, мерзавка, ты была такой смелой, когда писала донос – а теперь все подшипники трясутся?
– Разумеется, я не могла оставить без внимания твою… инициативу. И приняла решение. Даже два, – с этими словами Директор положила поверх папки два документа.
Лаура сделала над собой усилие и взяла верхнюю бумагу. На чтение ей понадобилось меньше минуты, после чего она подняла на Катерину расширенные глаза.
– Премия? – непонимающе выговорила она. – Мне?
– Разумеется. Отчёт составлен безупречно; проанализированы все спорные моменты и ошибки. Ты прекрасно справляешься, Лаура, и это не должно остаться без награды. Я рада, что отдел в надёжных руках!
Лаура неосознанно сжала пальцы, смяв бумагу. Катерина прекрасно понимала, какие чувства сейчас вскипели у противницы в душе – и наслаждалась этим. При всём желании, она не смогла бы причинить Лауре большего унижения! Самоуверенная девочка влезла в большие игры взрослых кукол; девочку потрепали по головке и дали сладкую конфетку. Беги, играй дальше.
Как всё-таки по-разному устроены кукольные души в телах, сделанных по одним чертежам! Милашке этой конфетки хватило бы, чтобы почувствовать себя на седьмом небе… При мысли о младшей служащей номер 723-Б у Катерины кольнуло в груди – и мстительная радость поугасла.
– И второе. Канцелярия решила доверить тебе ответственное задание. Мы намерены отправить тебя в командировку.
Если секунду назад глаза Лауры метали молнии бессильной ярости – то теперь взгляд её стал настороженным.
– В командировку? И с какой целью?
– Инспекционная поездка, – доверительно сообщила Катерина. – Инкогнито, разумеется: легенду тебе обеспечат.
– Если «инкогнито», значит, я думаю, не на курорт, – Лаура быстро вернула себе самообладание, и в голосе её даже прозвучала тень былой иронии.
– Ты почти угадала… В Приболотье, в Комаххо.
Губы Лауры скривились в горькой усмешке. Наконец-то её ожидания (а от начальства она не ждала ничего, кроме подлости) оправдались!
После Усмирения семнадцатого года, когда было жестоко подавлено подполье сепаратистов-«Хамелеонов», провинция Приболотье была фактически отдана на откуп аристо. Остаткам знатных родов Первой Кукольной Республики, недобитых в Революцию и вернувшихся в страну после Кризиса и развала народоправного режима. Несмотря на свой гонор, пышные титулы и старинные гербы – аристо, по сути, получили свои нынешние права и земли из рук Канцелярии: и всячески старались, чтобы это позабылось. Поэтому канцелярская власть в Приболотье никогда не была особо сильна, и по большей части всё решалось волей (точнее сказать, произволом) знатной верхушки.
– Мы больше не можем терпеть перегибы на местах. Участились слухи о похищениях граждан и продаже их на юг, в рабство лягухам… А теперь, мало того – они, похоже, наладили наркотрафик.
– Речь о лягушачьем дурмане?
– И не только, – мрачно усмехнулась Директор. – Похоже, в обмен на рабов лягухи гонят к нам в страну магнетит. «Дикую» магнитную руду: той самой разновидности, от которой, по мнению дурной молодёжи, сильней всего срывает крышу! Мы едва побороли эпидемию магнитомании в Полынных Землях, где этих проклятых аномалий едва ли не больше, чем кактусов, как нам подогнали ещё один подарочек!..
– А Комаххо – главный пограничный порт меж нами и лягухами, так что все ниточки ведут туда, – довершила Лаура. – И Канцелярия решила, что я могу быть там полезна? Без опыта оперативной работы?
– У тебя есть то, чего недостаёт большинству оперативников! – Директор выразительно коснулась пальцем виска. – И твой отчёт это лишь подтверждает. Нам недостаёт агентов в Приболотье: те немногие, которые есть – либо куплены аристо… либо просто перестали выходить на связь. Канцелярии нужен не тот, кто будет бегать с рогаткой наперевес и взрывать склады, а тот, кто наведёт справки и добудет доказательства. Нужна ты, Лаура.
С минуту обе женщины смотрели друг на друга. Одна со стальной, спокойной уверенностью, другая – с горькой насмешкой в глазах. Обе прекрасно понимали, что сейчас меж ними состоялось, по сути, два разговора; несмотря на то, что второй так и не прозвучал.
– Спасибо за оказанную честь, госпожа Директор, – наконец сказала Лаура. – Сделаю всё, чтобы её оправдать!
Вот так, довольно сказала про себя Катерина, когда начальница аналитического отдела вышла из кабинета. Что хорошего есть в Лауре, так это свирепая верность: поручи ей задание – и она вдребезги расшибётся, но исполнит. Если кто-то и сможет разоблачить преступный бизнес в Приболотье, то это она… А если Лаура вдруг сгинет, как несколько других агентов, пропавших без вести на границе с топями – что ж, госпожа Директор не будет лить о ней слёз.
Впрочем, последнего лучше не допускать, конечно же. Нужно приставить к Лауре какого-нибудь соглядатая и защитника. Лучше неофициально, чтобы не чувствовала себя на прицеле…
– Кваспажа Директор! – Джагго ввалился в кабинет без стука, потом опомнился, сделал шаг назад через порог и постучал в дверь.
– Входи, входи, Джагго.
– Босс! – заместитель по чрезвычайным ситуациям упал на стул, отдуваясь и обмахиваясь какой-то бумажкой. – Квак я рад, что вы в порядке! Квагда Лаура… то есть, я подал до-квадную на имя Кванцлера… Ох, простите. Квак вы кваабще?..
– Успокойся, – улыбнулась госпожа Директор. – Я знаю, что ты для меня сделал, и благодарна тебе за это. Лучше скажи: что у нас по текущим делам?
– А! Вот! – Джагго шлёпнул на стол бумажку. – В кваше кватсутствие я квасмелился согласо-квать квапрос о предоставлении Доценту всего, что он требовал, в квабмен на информацию!
– Вот как. Что ж… ты поступил правильно, – кивнула Директор. Джагго облегчённо выдохнул, оплыв на стуле. – Ну-ка, что тут…
На листке из блокнота был нацарапан адрес. Прочтя его, Катерина потянулась за справочником столичных улиц на полке. Пролистала несколько страниц и изменилась в лице:
– Мейви, карту столицы!
Секретарша испуганно метнулась к полкам – и вот уже на столе, шурша, развернулась потёртая на сгибах карта. Директор и Джагго склонились над ней, чуть не стукнувшись лбами. Найдя нужный адрес, Катерина скрежетнула зубами и осела в кресло:
– Дубина, – процедила она. – Идиотка! Сама ведь могла догадаться! Он ведь намекал, как всегда, хлябьин сын: играл в эти свои проклятые загадки!..
– Квакие загадки? – оробел Джагго, не привыкший к таким эмоциям со стороны начальницы.
– Джагго, – Директор подняла глаза и мрачно взглянула на зама. – Подай-ка сюда запись того последнего нашего разговора с Доцентом!
На стол поверх карты встал магнитофон. Джагго сунул в него кассету из потайного записывающего устройства, которое надевал под униформу на встречу с доцентом Шлау. Щёлкнуло, зашипело.
– «А-а, сударыня Директор!..»
– Промотай. Дальше, дальше… Вот!
– «Впрочем, это было так давно, что уже стало историей… К тому же, не будем забывать о культуре общения! Память наша, знаете ли – пустыня, овеянная иллюзиями и миражами, кото…»
– Слышал? – Директор щёлкнула клавишей, выключив запись. – «Стало историей», «культура общения»… Вот оно! – палец её ткнул в квадратик на карте.
– Это старый столичный музей истории и культуры! В Пустом Городе; закрыт и заброшен с самой войны. Дьявол, я бы догадалась и сама, не будь моя голова занята этой Алисой!.. Так, Мейви, передай, чтобы готовили машину. Выезжаем сейчас же!
– Сию секунду!
– Что ж, – неловко попытался снять напряжение Джагго. – В кванечном итоге, в бреднях Доцента больше смысла, чем кважется поначалу, не так ли?
– Не думай, что он сделал это ради помощи Канцелярии, – хмуро ответила госпожа Директор. – Доцент действует только ради своего развлечения. Этому коротконогому ублюдку нравится чувствовать себя умнее нас!
– Не смею квазражать, но…
– Никаких «но»! Запомни, доцент Кюрст Шлау – больной, извращённый, социально опасный психопат. Ещё в войну он прославился своими безумными экспериментами: приделывал покалеченным солдатам лишние руки, и всё такое. Затем этот его тайный студенческий кружок, из которого в конечном итоге вышел Кипяток… Нет того, что бы он сделал бескорыстно, ради других!
***
– Коллега Авель! – Шлау вошёл, стягивая с рук перемазанные маслом перчатки. – Вы ведь не возражаете против такого обращения?
– Нет, – мрачно отозвался Авель, не отрывая взгляда от книги, стоящей перед ним на подставке. Закончив, он дотянулся углом рта до загубника с пружиной и слегка прикусил его. Проволочный стерженёк с шарниром подцепил и перевернул страницу.
– Чудесно! Бип!.. Есть две новости: одна неприятная, вторая, скорее, хорошая. С какой начать?
– Разве тут могут быть хорошие новости? С плохой, конечно.
– Наверху всё идёт вразнос! – необычайно довольным голосом сообщил Шлау. – Мишки чем-то недовольны, и, судя по свежей прессе, бряцают оружием. А с нашего руководства станется, вместо выяснения мотивов и поиска тех личностей, что у косолапых воду мутят – попробовать повоевать. Хе-хе! Вроде бы безумец тут я, но напортачит непогрешимая Канцелярия!..
– Чтоб их всех Мгла поела, – устало прокомментировал Авель.
– Ну, коллега, гляжу, вы совсем приуныли! Вот, выпейте-ка горяченького, – Шлау открутил пробку термоса, налил в щербатую кружку чаю и придвинул к голове доктора, воткнув коктейльную соломинку.
Зашуршали шины, и в лабораторию вкатился на кресле-каталке Лаврий. На коленях его покоился поднос с разложенными инструментами. Ловко подрулив к столу, калека переставил груз на столешницу.
– А чему тут радоваться? – скорбно спросил Авель, взглянув на Доцента. – У меня отобрали всю мою жизнь, и ладно бы только это: у меня отобрали даже тело! Я не хочу быть излишне очевидным, но, вообще-то, прямо сейчас я – голова на подставке с проводами. Никчёмный инвалид! У которого нет возможности даже свалиться со стола, и этим покончить с собой!.. – Авель отвёл взгляд.
– О… Пробовали? – сочувственно спросил Шлау. В ответ Авель молча шевельнул желваками на скулах.
Лаврий потянулся за томиком Святого Писания, воткнутым в карман сбоку кресла. Пролистав страницы, нашёл нужную.
– «А я же говорю вам: воистину, не впадайте во грех уныния», – выразительно прочёл он. – «Ибо сим усомнитесь вы в том, что каждый из вас шестерня в механизме Высшего Замысла, и без единой шестерни вся махиния вразлад пойдёт…» Откровение Матери Моторов акринфянам.
– Религиозная чепуха, – сквозь зубы процедил Авель чуть слышно.
– Религия, дорогой коллега, есть защитный механизм разума! – возразил Шлау. – Который бессмысленно ставить во главу угла, но и игнорировать его глупо и опасно. Чик-чик!.. А что до инвалида, то скажите, кто из нас здесь не таков? – он усмехнулся, и постучал пальцем по своему глазу-объективу.
Авель потянулся губами к соломинке, и втянул глоток чая из кружки.
– На самом деле, я должен вас поблагодарить, – через силу сказал он. – За то, что заботитесь обо мне, за книги… За то, что я могу хотя бы пить чай, даже с этим вместо тела! – он показал глазами на подставку.
– А-а, пустое: это была наименее трудная задача! Наш желудок вообще переусложнён, мы могли бы сократить его до компактной камеры при полной функциональности – сколько места освободилось бы в теле… Будь мы хоть немного смелей, чтобы отступить от проверенных, но устаревших на века схем.
– Да уж, я наслышан о ваших опытах! – приободрившись, усмехнулся Авель.
– Представляю, что вы там слышали. Не верьте ничему: как всегда, газетчики раздули из мухи ездовую жабу!
– Я читал интервью с парнем, которому вы встроили в голову часы. С кукушкой!
– Вот же мерзкий клеветник, нажаловался-таки прессе. Никакая не кукушка, а всего-то маленький будильничек, вделанный в висок! Между прочим, по его собственному заказу. Чтобы жужжал и предупреждал о важных делах: этот тип был рассеян, как белка! Тик-так, тик-так – дррррр!.. И что же? Он все равно остался недоволен, потому что-де от вибраций будильника у него «испортился музыкальный слух», а он любил играть на скрипке… в выходные по утрам на балконе. Ти-ли-ли!.. Да его соседи, поди, до сих пор ставят в церкви свечки духам за моё здравие!
– Да уж… А что насчёт хорошей новости?
– О-о! – Шлау широко ухмыльнулся. В своё время его студенты успели заучить эту улыбку, и знали, что в такие минуты нужно либо быть готовым к чему угодно… либо бежать из аудитории сломя голову. – Хорошие новости, коллега, заключаются в том, что Канцелярия расщедрилась-таки и прислала пневмоприводы! Так что очень скоро вы сможете не только ходить, но и бегать!
– Машинные духи! Вы собрались пересадить меня на тело Дороти?
– Увы, не получится. Но обещаю: ноги я вам дам! Тум-турум!.. Ну, как сказать – «ноги»…
В этот миг Дороти вкатил в лабораторию железный столик, на котором громоздилось нечто большое и угловатое, укрытое простынёй.
– А вот и ваше новое тело! – Шлау скрипуче рассмеялся. – Что ж, коллега, предлагаю приступить немедля! Это будет быстро. Закройте-ка глаза… Хотя лучше я их вам завяжу.
– Что? Зачем?
– Чтобы не испортить сюрприза, конечно… Ну, и чтобы вы не начали вопить истошным голосом, когда я сниму простыню! Ха-ха!
– Эй! Как?.. Нет! Стойте! Я передумал! Мне и так хорошо! Не на-а…!
– …Ну, вот и всё! – голос Шлау был отвратительно радостным. – Я же говорил, делов на пару минут! Как вы, коллега?
– Ы-ы-ээ… – Авель не сразу смог пошевельнуть челюстями. – Ч-что ссссо… мммной?
– У вас теперь новое тело, с чем вас и поздравляю! Бабах!.. – доцент снял перчатки и отступил на шаг, любуясь работой. – Ну-ка, попробуйте пошевелить рукой!
– Ка-кой ещ-щё ру… Ааа! – доктор неосознанно попытался выполнить приказ, и тут же его вдруг мотнуло из стороны в сторону.
– Эй, осторожней, коллега, не свалитесь со стола! – Шлау кинулся вперёд и поддержал Авеля. Доктор заморгал. Ощущения ниже шеи вернулись, но они были такими…
Авель взглянул вниз – и потерял дар речи.
– О, ну, да: вы же хотите полюбоваться со стороны! – доцент достал из-под стола подготовленное зеркало. Некоторое время доктор беспомощно хлопал глазами.
– Доцент… что это? – наконец выдавил он. – За что?
– Как я и обещал, ваши ноги! Понимаю, вы ждали несколько иного, однако…
– «Ноги»?!
– Ну-у, не совсем, конечно, – Шлау выглядел бессовестно довольным. – Точнее даже, совсем не. Сами слышали нашего милейшего инспектора Моржа, нынче ноги дефицит. Так что пришлось сократить схему до минимума… Но это временно!
– Я… но… как…
– О, поверьте, вы адаптируетесь быстрее, чем думаете! Ну-ка, попробуйте встать. Повернитесь направо… налево…
– Но зачем?! – наконец вырвался из Авеля страдальческий вопль. – Зачем так?!
– Ради науки, коллега! Ради науки! Кар-кар!..
*Интерлюдия третья*
Гадалка стоит у окна и смотрит вдаль. Рассветный ветер треплет её волосы, выбившиеся из-под капюшона.
Клубящееся туманное море за окном подёрнулось розовым: заря уже расцветила далёкий горизонт, тронула золотом парящие облака. Над чёрными утёсами, вздымающимися из дымки, на ранних утренних ветрах кружат лёгкие, крылатые тени. То неспешно вьют петли виражей, то стремительно падают вниз – чтобы, скользнув над самой гранью тумана, воспарить вновь.
Женщина мудро и печально улыбается. Блаженны те, кто ищет в жизни риска, не зная настоящих бед и страхов…
Она запрокидывает голову, глядя на последние звёзды, уже почти растаявшие в небесах – и отходит от окна. Час, благоприятный для гаданий, уже на исходе. Скоро судьба вновь закроется от пытливых взоров… Но есть ещё время на один расклад.
Подойдя к столу, гадалка смотрит на две карты, которые выпали ей последними, впридачу к пяти прежним. Две карты, неуловимо схожие друг с другом. Одна изображает мальчишку, стоящего на краю горного уступа. На ногах паренька разорванные цепи, на руки надеты пернатые крылья. Взгляд его обращён к звезде, сияющей в ночных небесах.
«Звезда». Надежда и благие перемены – для того, кто не убоится сделать шаг. Женщина вновь косится на окно.
Вторая карта – колесо, увитое цветами и катящееся по зелёным холмам. К колесу привязан распятый лягух: но, судя по довольной морде, его это не заботит. Немудрено: тот, кого олицетворяет «Колесо Фортуны», беззаботно следует дорогой судьбы, не оглядываясь назад и не загадывая наперёд.
Гадалка решительно перетасовывает колоду, рассыпает её на столе рубашками вверх. Поводив рукой наугад, выбирает три карты. Выкладывает в ряд, открывает одну за другой – и губы её поджимаются. Посередине уже знакомая ей черноволосая «Жрица»; а вот по сторонам от неё…
Левая карта изображает затянутую туманом равнину. И фигуру в сером, драном плаще. Под надвинутым капюшоном зияет пустыми глазницами лягушачий череп. В руке у зловещего призрака зажат острый железнодорожный костыль, рыжий от ржавчины: на плече у него сидит огромный, пушистый, белёсый мотылёк… Нет, гигантская моль.
«Смерть». Тут не нужно и толкований, смысл карты очевиден. А вот другая, та, что справа…
Гадалка прикусывает палец в раздумье. Двух более разных карт нельзя и представить – но обе они следуют за «Жрицей».
Как интересно.
На лестнице раздаются тихие шаги, и в проёме двери показывается девушка-кукла. На ней тоже плащ с капюшоном и длинноклювая маска – но не из цветного стекла, а простая, белая. В руке у девушки кованый фонарь.
– Всё готово к церемонии, Мать, – почтительно говорит она, приложив к груди руку. – Твои дочери ждут тебя.
– Иду, – отвечает женщина, смешивая карты. Она берёт со стола маску, надевает, и лишь после этого оборачивается к послушнице. Протянув руку, снимает с полки фонарь: старинный, бронзовый, с узорчатыми стёклами.
Две женщины спускаются по лестнице, и вскоре скрип ступеней затихает внизу. Комнатка на вершине башни вновь погружается в тишину. Лишь лёгкий ветерок просачивается в окно, слегка колышет карты на столе – и переворачивает одну. Ту самую, которая выпала третьей, вместе со «Смертью» и «Жрицей».
Мастерская. Наклонный стол, окружённый механизмами, с боков торчат железные лапы с инструментами. А на столе кукла: голая, лысая, безликая. Заготовка, в которую только что вдохнули жизнь. Кукла приподнимается на локте, запрокинув слепое лицо – и с надеждой тянет руку вверх, навстречу лучу света, озаряющему её.
«Воскрешение».
Глава 10: Город Великого княжества
Алиса проснулась. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям. Койка под ней легонько подрагивала: «Икар» опять был в пути. И, судя по всему, ехал по хорошему шоссе, без ухабов и выбоин. Вдобавок, шёл под парусами – не было привычного шума двигателя.
Надо же. Прошло всего-то около трёх недель, а девушка уже научилась чувствовать автобус. Алиса с удовольствием поняла, что «Икар» стал ей настоящим домом.
Она потянулась в постели, вспоминая, что ей снилось. Это оказалось нетрудно – то же, что и каждую ночь. Пустыня; янтарный песок с охристыми разводами, далёкие гребни красных гор. Жаркий ветер, несущий песчаное марево. И, главное – зависшая в небе над пустыней глыба…
Нет, скала. Гигантская скала необычной, перекрученной формы. И сверху из неё росли сверкающие, будто стеклянные, островерхие башни, соединённые ажурными стенами. Оно приковывало к себе взгляд, как будто было центром всего. Пейзажа, пустыни… Мира.
Эпицентр, вспомнила Алиса дневник отца. Что такое «эпицентр»?
«Знамо дело, барышня!» покровительственно усмехнулся Полковник. «Если что-то взорвать, то место взрыва эпицентр и есть! Ну, не только взрыва. Камень в воду кинь, круги будут: вот из эпицентра они идут, понятно?»
Место, откуда всё началось… Вот, значит, как.
Алиса свесила ноги с верхней койки и привычно, легко соскользнула на пол. За окном светлело утро и проплывала мимо степь; проносились частые телеграфные столбы и редкие рощицы.
Милашка ещё спала, отвернувшись к стене. Алиса ласково взглянула на подругу, склонилась и аккуратно поправила простыню на её голом плече. И, перекинув через руку полотенце, вышла из каюты.
Санузел на «Икаре» был достаточно просторным – чтоб мог вместиться даже медведь. И состоял из умывальника с зеркалом под мутным оконцем, душа с занавеской и шкафчика. За узкой дверцей находились также «особые удобства» для лягухов. Автобус предусмотрительно был рассчитан на самых разных пассажиров.
Алиса выдавила на щётку немного чёрной, блестящей пасты, и почистила зубы. Струйка воды из крана зазвенела о жесть раковины. Прополоскав рот, кукла взяла из стаканчика тонкий, как игла, щуп с маленьким фонариком в рукояти – и старательно, по очереди, прочистила слюнные протоки во рту. Завершив утренний туалет парой капель защитной смазки в глаза, Алиса широко улыбнулась своему отражению.
– С добрым утром, госпожа Икс! – весело сказала она, припомнив своё первое в жизни пробуждение, и рассмеялась. – И всем вам, господа, конечно же! – добавила она.
Ей захотелось принять душ. В этом не было нужды, куклы обычно мылись по вечерам, чтобы смыть пыль и грязь дня перед постелью. Просто Алисе нравилось ощущение воды, текущей по телу. В этом было что-то… необычное, но приятное.
«Примите к сведению, милочка», заметила Доктор. «Возможно, это ещё одна подсказка к вашему прошлому. Может, раньше вам этого не хватало».
Струйки воды брызнули сверху; ручейки потекли по синим, будто бы стеклянным узорам, впечатанным в кожу куклы. Алиса блаженно закрыла глаза. Наскоро ополоснувшись и вытершись, она завернулась в полотенце… И, откинув занавеску – столкнулась с вошедшим Кванзо, державшим в лапах щётку и мыльницу.
– Ах! – лягух шарахнулся и стремительно отвернулся. – Ох, кваспажа Алиса!..
– Доброе утро, Кванзо, – Алиса быстро совладала с собой. – Извините. Я сейчас…
– Нет, нет, это вы простите вели-квадушно! – лягух усиленно пялился в стену. – Не ква-тел квас смутить! – при волнении акцент Кванзо звучал сильнее.
Алису это позабавило. Гром относился к лягуху на борту враждебно, Роджер – с недоверием. Немудрено, учитывая их военное прошлое: к тому же, Кванзо был вчерашним канцелярским, а значит, вполне возможным врагом… Но Алиса не могла с собой ничего поделать: ей лягух скорее нравился.
– Кванзо, всё в порядке, – сказала она. – Мы разные существа. Вам нечем смутить меня, а мне – вас.
– Сущес-ква мы, кванечно, разные, – согласился Кванзо. – Кваднако же, нормы приличий для всех квадни! Квак бы мы ни различались, в кванце кванцов, нас квабъединяет цивилизо-кванность. Раз уж мы, такие непохожие, квабречены существо-квать в квадном мире, лучшее, что можно – кватнаситься к другим настольква у-кважительно, наскольква ты хочешь это-ква к себе.
– О! Как мудро сказано.
– Можно уже? – Кванзо развернулся к Алисе. – Спасибо. Квагда я был пацаном, в Квамаххо, мы иногда сбегали слушать кукольных проповедни-квав. Вот и нахватался всякваго…
– Ваши родители, наверно, были очень вами горды, – улыбнулась Алиса.
– Сомне-кваюсь, – пожал плечами лягух. – Никвагда их не знал.
– Ох, простите. Вы сирота?
– Лучше бы да, – Кванзо издал урчащий смешок. – Меня с рождения продали.
– Что? Как?
– Да квак и всех, – развёл лапами Кванзо. – За долги предквав! Мы квак из икры вылупились всем выводквам, так уже кваму-то квабещаны были: в слуги, или ещё куда!..
Алиса пробормотала неразборчивое извинение, и выскочила в коридор, кусая губы от стыда. Всё-таки у Кванзо нашлось, чем её смутить!
***
Когда автобус замедлил ход и остановился, Алиса выглянула в окно каюты… И, вскочив, опустила раму и высунула наружу голову. Милашка, грустная, как обычно, подняла голову – и тоже привстала с койки, удивившись.
– Брештлав, девушки! – сообщил Роджер, заглянувший в каюту. – Выйдите, полюбуйтесь, не пожалеете!
И он не соврал. Алиса сбежала по ступенькам и застыла на нижней, восхищённая. Милашка высунулась через плечо подруги.
Брештлав стоял над рекой Ледь, которая служила южной границей меж Свендией и Страной Кукол. И был городом историческим во всех смыслах слова. Казалось, когда-то давно уходящие Средние Века присели отдохнуть на бережку… Да так и остались, вросли в крутой берег стенами замков и крепостей.
Тут и там холмы опоясывали древние укрепления. Камень стен пятнал чёрный и золотистый лишайник, кое-где пробилась трава. Высились крепостные башни, выщербленные как прошедшими веками, так и попаданиями древних камнемётов. По гребням стен прогуливались яркие группки туристов, оживляя величественно-мрачный пейзаж.
Заросшие оборонительные сооружения взбирались ступенями по склонам, навстречу городским кварталам. Над домами возвышались фигурные колоколенки церквей с куполами-луковками. Но ещё больше было замковых башен, с острыми крышами, с коваными флюгерами на шпилях.
Замок в Брештлаве был не один. История разбросала по долине Ледьи несколько штук – одни сохранились лучше, другие хуже. Даже на одном из островков, зеленеющих посередине реки, высились зубчатые стены и гранёные башенки очередного замка, нарядного, как игрушка.
И, конечно же, самой поразительной достопримечательностью Брештлава был мост. Огромный, древний, каменный, на могучих опорах-быках. Арочные пролёты были столь высоки, что под сводами моста свободно могли бы проходить парусные корабли – да так, наверно, и было в старые века.
– Нравится? – Роджер был так доволен, будто лично приготовил мост как сюрприз пассажиркам. – Работа Джиньяно Беньолли! По легенде, ни разу за всю историю через этот мост Мгла переползти не смогла. Второй такой только в Гремучих Лесах есть, в Большом Жужеле: там на мосту целый замок выстроен. После Беньолли так разучились, ушёл секрет…
Новое время превратило мост в таможенный коридор: и странно смотрелся пограничный пост, размещённый на берегу – с навитой на ограждения колючей проволокой, будкой и воротами. К мосту тянулась очередь грузовых мобилей, упряжных экипажей и сухопутных парусников.
– Нам тут ожидания часа на два, не меньше, барышни, – прикинул Роджер. – Может, прогуляемся немного по округе?
– Милашка, пошли? – обернулась Алиса к подружке. Но та уныло покачала головой, мотнув рыжим хвостиком на затылке:
– Н-нет. Ты… иди, я тут побуду. Что-то не х-хочется…
Алиса огорчилась, но принуждать Милашку не стала. И вместе с Роджером, отойдя от автобуса, направилась в сторону крепостных стен…
Оставшись одна, Милашка походила вокруг «Икара». Посмотрела на реку, замковые шпили, поглазела на транспорты в очереди – некоторые парусники были даже более причудливы, чем «Икар»… И, наконец, села на нижнюю ступеньку лестницы.
У КПП прохаживались пограничники. На высоком флагштоке лениво колыхался на ветру флаг Свендии, зелёный с золотым восходящим солнцем в венке. На другой стороне моста реял бело-красный канцелярский флаг; и при виде него у Милашки сердце сжало тоской.
Сколько раз она сама с гордостью отдавала честь этому знамени? А теперь… Теперь её единственная семья, самая большая на свете, была потеряна для неё навсегда.
Утешения Алисы притупили боль, терзавшую Милашку изо дня в день – но не до конца. К тягучей печали и стыду перед командой примешивалось ещё и беспокойство за Ханну. Не было ни дня, чтобы Милашка не вспоминала о соседке, оставшейся дома.
Единственным утешением было то, что удалось отправить Ханне весточку. Роджер сдержал обещание. Ещё в Наковальне, на обратном пути с гор, он предложил Милашке воспользоваться «крысиной почтой» контрабандистов и пиратов. Собирались в спешке, но девушка успела накатать письмо:
«Ханни, привет. Я жива, со мной всё в порядке. Я не одна, со мной Алиса. Случилось очень много всякого, но мы со всем справились. Ханни, если тебе будут говорить про меня что-то плохое – не верь. Я не преступница, и Алиса тоже. Но всё очень сложно и странно: просто так не объяснишь. Расскажу при встрече. Извини, что заставила волноваться; постараюсь вернуться как можно скорей. Честно. До свидания. Не волнуйся за нас, пожалуйста. P.S. Я тебя очень люблю.
Твоя М.»
Вышло сумбурно: как-никак, это было самое первое в Милашкиной жизни письмо – до этого писать было просто некому. Если б у неё было время перечитать и обдумать, она бы, наверняка, сгорела со стыда… Но времени, к добру или к худу, не оказалось.
Роджер уверял, что письмо непременно дойдёт. И теперь Милашка время от времени мучила себя мыслями: а если не дошло? А если Ханни не поверит? А вдруг даже не станет читать, потому что ей уже сказали, что Милашка преступница, и теперь она презирает бывшую подругу?..
От самокопания Милашку отвлекли тихие шаги. Йон стоял на верху лестницы, держась за поручень.
– О. Я т-тебе мешаю? – Милашка привстала со ступеньки. – Хочешь выйти, п-посмотреть?
– Нет, спасибо. Я… не знаю, смогу ли.
– Почему?
Подросток сошёл на ступеньку ниже и выглянул наружу.
– У вас всё такое… плоское, – признался он. – Куда ни глянь… Как вы так ходите?
– О, – Милашка слегка удивилась. С другой стороны, конечно, Йон родился и вырос в горах, привык к обрывистым склонам и пропастям. – У нас есть верхняя п-палуба, на крыше. Там повыше, если т-тебе так нравится…
Йон кивнул, и ушёл внутрь.
Милашка с несчастным видом подпёрла щёки кулаками. Лучше бы и вправду пошла с Алисой, чем сидеть тут и кручиниться. Но подруга выглядела такой весёлой… Не хотелось портить ей день своим унынием. Сильнее, чем уже испортила жизнь всем остальным.
Когда-то в детстве Милашка любила книги о древних веках. О храбрых рыцарях, изысканных дамах, чудовищах и пророчествах. Там всё было так красиво, не то, что в жизни. И особенно сладко ей было читать про героев и красавиц, которых предали и отправили в изгнание. Они скитались вдали от родины, в бедности и лишениях: женщины скрывали свою красоту под обносками, а рыцари прятали свои гербы под нищенским рубищем… Но не сдавались, и всегда хранили благородство – и, в конце концов, возвращали себе титулы и доброе имя.
А вот теперь Милашка сама себя могла назвать изгнанницей. И как же это оказалось тяжело!
…Алиса и Роджер прогуливались по крепостной стене. Капитан показывал девушке укрепления, и рассказывал о тех временах, когда на них ещё стояли часовые. Когда Брештлав был столицей Княжества.
– Вертепольского? – уточнила Алиса, вспомнив учебник истории, прочитанный по пути на север.
– Великого княжества Вертепольского и Латунского! – уточнил Роджер. – Да, впрямь великая держава, от гор и до моря. Суровые времена, дикие предрассудки; но были в них и честь, и благородство!..
Увлекшись, Роджер стал в лицах описывать великие битвы, гремевшие в своё время у стен крепости. Казалось, он знал историю каждой обрушенной башни, каждой щербины от каменного ядра в стене! Алиса слушала, позабыв про всё остальное.
Туристы, прохаживавшиеся неподалёку во главе с унылым лягухом-гидом, тоже стали прислушиваться к рассказу капитана. Лягух поначалу пытался возмущённо квакнуть, но потом и сам притих: как-никак, рассказывал Роджер не в пример интересней.
– …И вот, – вещал капитан, – войска Позолоченного Герцога пошли на приступ. Железная лавина поползла на стены, ощетинясь пиками, под золотыми знамёнами с чёрной шестернёй. Ударили катапульты – и взрывы сотрясли крепость: о, да, алхимик Ганс фон Вольфхром переметнулся к Герцогу, и выдал ему тайну! Взрыв обрушил Петушиную башню. Погиб расчёт стреломёта – пять славных рыцарей; и с ними прекрасная Анка Бронзоволосая, командовавшая артиллерией. Но нет, не дрогнул князь Сигмар. Бестрепетной рукою послал медвежьих ратников на Ласточкину стену!..
Кончилось тем, что вся группа с разинутыми ртами тащилась следом за Роджером и Алисой; а гид сам что-то черкал в блокноте. Когда Роджер завершил рассказ, туристы дружно захлопали.
– Здорово! – искренне восхитилась Алиса. – Ты под конец прямо почти стихами заговорил, только без рифмы.
– Это называется «ритмическая проза», – польщено усмехнулся Роджер. – Рад, что тебе понравилось.
– Ты столько всего знаешь. И рассказываешь так хорошо… – Алиса не стала развивать, но капитан понял.
– Ну, так я же учился на историка у себя в Желтогорске! Ещё давно, при Конфедерации. Может, если б не война, сейчас бы с кафедры преподавал… Не срослось. Но память, как видишь, не совсем ещё заржавела!
– Да… А скажи, почему такие названия – Ласточкина стена, Петушиная башня?
– Это древняя традиция. Знаешь, на чём раствор для стен тогда месили? На птичьих яйцах!
– Ой.
– Ага. Представляешь, сколько уходило?.. Зато такая кладка, считай, вечная. И с давних пор повелось, что в каждом замке, в каждой крепости хоть что-то одно непременно в честь птиц назовут – вроде как в благодарность… А вон на том бастионе статуя орла есть; пойдём, посмотрим!
На зелёном склоне под стенами расположилась компания кукол и мишек в ярких, старинных одеждах и с музыкальными инструментами. Вот один музыкант лениво пробежал пальцами по струнам лютни, и заиграл. Ему вторил медведь на рожке; следом вступила гитара…
Алиса прислушалась к музыке, плывущей над берегом – а потом улыбнулась, и одним прыжком вскочила на гребень стены. И, вскинув руки, начала танец.
Туристы испуганно и восторженно заахали. Роджер дёрнулся было вперёд, но остановился. Прикрыв глаза, черноволосая кукла изящно и плавно танцевала на каменном зубце. Шажок, другой, взмах рукавами, пируэт – и Алиса перескочила на соседний. А там и на следующий зубец, не прерываясь ни на миг.
Алиса протанцевала всю стену, до самой надвратной башни, прежде чем стихла музыка. Девушка опустила руки, улыбнулась – и, под восторженные вопли и аплодисменты, раскланялась и спрыгнула с зубца. Прямо в руки Роджера.
– Ты сумасшедшая, – восхищённо сказал капитан, придерживая Алису под локти. – И потрясающая. Тебе говорили?
Они поднялись до бастиона, полюбовались на статую орла, хищно раскинувшего крылья над долиной реки. Зашли в сумрачную церковь, где Алиса восхитилась витражами, изображавшими кукольных святых с утончённо-печальными лицами в окружении узорных нимбов. Прогулялись по галереям замка, где в нишах стояли доспехи древних рыцарей, сжимая в латных рукавицах боевые клевцы, кистени, алебарды. На истёртых щитах красовались гербы: сплошь циркули, шестерни, горящие колёса, и прочие славные и грозные символы…
На выходе стоял сувенирный автомат. Роджер бросил монету; металлический ящик позвенел – и выплюнул круглый медный жетон с отчеканенным гербовым щитом.
– Колесо и молния! – сообщил Роджер, рассмотрев блестяшку. – Движение, вечный путь… и, кажется, воинская доблесть. Ну, допустим.
Алиса тоже опустила монету. На этот раз металлический ящик звенел и дрожал дольше, прежде чем в ладонь кукле выкатился кругляшок.
– А мой что значит? – весело спросила Алиса.
– Машина их каждый раз в случайном порядке чеканит. Дай взгляну. Так, тут у тебя восходящее солнце. Это означало возрождение, красоту… ну, или просто восток. Затем ключ: не гаечный, дверной. Надёжность, безопасность, а ещё – власть.
– А это что за штука? – пригляделась Алиса. Третьей фигурой на гербе был крылатый посох, обвитый двумя молниями.
– Кадуцей! Священный жезл, символ врачей, ещё с Бронзового века. Довольно точно, да? Ну, а четвёртое… – капитан почему-то задумался.
– Ага, значит, не всё-таки знаешь? – задорно улыбнулась Алиса.
– Да нет. Просто редкий знак. Даже не припомню его на гербах, – капитан провёл пальцем по выбитому машиной значку. Полумесяц рожками вверх, и в нём язык пламени.
– Это «чаша огня». Какой-то очень древний символ; не помню даже, где о нём читал. Кажется, он означал… ожидание и верность. Благородные дамы его вышивали на покрывалах, когда ждали своих рыцарей из походов.
– Почему ожидание?
– В упор не помню. Может, это вроде как огонь на маяке для заблудшего в ночи. Или огонёк на окне, знак, что в доме кого-то ждут… – Роджер пожал плечами. Потом усмехнулся, и подставил Алисе отогнутый локоть.
– Леди Алиса?.. – шутливо предложил он. Девушка рассмеялась, и изобразила реверанс.
– С радостью, сэр Роджер! – сказала она, взяв капитана под руку. И вдвоём они пошли обратно, вниз по склону. Вовремя: когда дошли до «Икара», как раз подоспела их очередь на досмотр.
…Офицер таможни с сомнением изучал штабель картонных коробок в трюмном отсеке, облепленных ярлыками – «Не бросать», «Хрупкий груз». Служебные собаки успели по два раза обнюхать упаковки, и отошли, не учуяв ничего подозрительного.
– Лампочки, – повторил таможенник.
– Именно! Вот же, накладная, – Роджер вновь показал планшетку с листом бумаги. – «Лампы электрические вакуумные», по сто штук!
– Ну-ка, дайте… – офицер раскрыл нож и взрезал ленту на коробке. Задумчиво повертел в пальцах одну лампочку, взятую из плотно уложенного слоя.
– Всё по-честному, – заверил Роджер.
– Хм… А остальные проверить?
– Да без проблем! – кивнул капитан. – Расписку только черканите сперва.
– Какую такую расписку?
– А от своего имени. За то, что вы вскрывали, и груз ворошили, – спокойно пояснил Роджер. – Лампочки-то дело тонкое: вон, видите, какие предупреждения? Стряхнёшь волосок, и всё, выкидывай. А получатель-то за некондицию мне предъявит!
Таможенник в сомнении покривил нос, и всё-таки подписал документы. «Икар» стронулся с места, проехав раздвижные ворота, и покатил по мосту над водами Ледьи. Свендия осталась позади.
Зная дотошность свендийской таможни, их коллеги на другой стороне моста обленились и работали спустя рукава. Служащий даже не стал заглядывать в трюм, лишь проверил накладные и пожелал удачного пути. И автобус под парусами въехал на землю Страны Кукол.
– Вот за что я родину люблю, – ухмыльнулся Роджер. – На словах все строем ходим и чай пьём по часам; а на деле, чуть отъехал от столицы – и всё, закон пустошь, койот прокурор!
– Ну, так скажи, в чём ты… мы схитрили? – требовательно спросила Алиса. – С лампочками этими?
– Схитрили? Мы?
– Ну, не делай такое невинное лицо, будто я тебя не знаю! – засмеялась Алиса. И с лёгким удивлением поняла, что и вправду, успела узнать капитана.
– Да всей-то хитрости!.. Чуточку с накладными помудрили. У нас в трюме электровакуумные лампы, а в накладных – «электрические вакуумные»! Ну, и верхним слоем в пару коробок положили, чтоб не придирались.
– А есть разница?
– Ты что, ещё какая! Те-то лампы простые, осветительные. А электровакуумные – это для вычислительных машин!
– Как их… мыслемашин? – припомнила Алиса оговорки капитана в горном храме.
– Не… Настоящих мыслемашин после Кризиса не осталось.
– Теперь только ламповые вычислители, максимум транзисторные, – подтвердил Петрович, заглянувший в рубку. – И слава духам! А то опять доиграемся, того и гляди…
«Второй раз уже эти думающие машины поминаются в связи с Кризисом», сообщила Доктор. «Возьми на заметку. Чувствую, скоро все карты раскроются».
– Теперь мы в Гаражи? – спросила Алиса. Ей было жутковато, но больше интересно увидеть место, откуда началась загадочная катастрофа.
– Век бы их не видеть! – пробурчал Петрович.
– Обязательно. Но не сразу, – Роджер вывернул руль, и таможенный пост в боковых зеркалах уплыл назад.
– Сперва – на запад. К морю!
Глава 11: Лабораторные мыши и музейная пыль
– Друзья, пора пить чай! – жизнерадостно позвал доцент Шлау, взобравшись на диван. – К столу, к столу! Мы тут все занятые куклы, надо соблюдать режим! Динь-динь!
Заскрипели колёса, и в гостиную вкатился на инвалидном кресле Лаврий. Дороти уже расставлял на столике чайный сервиз, разливал по чашкам чай, ловко орудуя всеми четырьмя руками.
– Отличная координация, – заметил Шлау. – Видно, не позабыл-таки я прежних навыков… Лаврий, друг мой, что ты делаешь?.. А, ну, да.
Подъехав к столу, Лаврий с серьёзным видом сложил руки и зашептал молитву машинным духам. Шлау терпеливо подождал окончания, затем взглянул куда-то вниз:
– Доктор Авель, а что же вы? Присоединяйтесь!
– Поставьте мне на пол, – раздался мрачный голос из-под стола.
– Ну, что за глупости! Тирлим-бом-бом! Залезайте, коллега, чай стынет!
Снизу высунулась рука и ухватилась за край стола. За ней другая, следом… третья. А потом весь доктор Авель одним движением вскарабкался на стол.
Бывшие коллеги и друзья сейчас шарахнулись бы от Авеля Кувье в ужасе. Голова доктора теперь крепилась на полусферическом основании из стали и бронзы, усаженном лампочками, приборными шкалами, торчащими цилиндрами. Снизу из этой конструкции выходили шесть кукольных рук, на которых Авель ползал, подобно гигантскому механическому пауку. Ещё две руки, поменьше, располагались спереди – судя по размерам, они предназначались скорее подростку.
– Отлично двигаетесь, коллега! – одобрил Шлау. – Я гляжу, вы быстро адаптируетесь. Вжик-вжик!.. Как вы себя чувствуете?
– Странно, – неохотно признался доктор, взяв в передние руки чашку с блюдечком. – Как будто мне ниже шеи приставили одну сплошную руку с восемью пальцами, а потом у каждого ещё и выросли свои пальцы… Ржавь! – он пронёс чашку мимо рта и плеснул чаем на стол. – Я никогда не освоюсь!
– Освоитесь, коллега, и намного быстрее, чем думаете, – с добродушной беспощадностью заверил Шлау. – Разве что советую вам бегать не на пальцах, а на кулаках: так износ мелких суставов будет в разы меньше!
Между тем Дороти подлил Авелю чаю. Доктор поблагодарил его осторожным кивком – точнее, наклонился вперёд.
– Ну, вот! Даже Дороти способен стать лучше. Бум-бурум!.. Всего пару недель назад мне требовалось задавать чуть ли не каждую команду, переключая комбинации тумблеров. А теперь – видите? – развились выученные реакции… Что уж говорить о вас!
– До сих пор не понимаю. Как вы этого добились? – Авель осторожно пошевелил одной из рук-ног.
– Всего лишь пара добавочных разветвителей на моторные пучки в шейном отделе, коллега! Ничто не ново, в конце концов: вы знаете механатомию не хуже меня – первичные пучки делятся на основные стволы, а те дальше, вплоть до каждого пальца!.. Я просто внёс пару дополнительных звеньев в систему.
– Но нижние пучки не рассчитаны на такую же тонкую моторику, как и руки! А тут… – Авель поочерёдно сжал и разжал все свои кулаки по кругу. – Вы не могли просто так приконтачить к мозгу ещё несколько пар рук! Он на это не рассчитан!
– Зачем к мозгу? Достаточно перемкнуть разветвители между собой, по перекрёстному типу! Клик-клак!.. Таким образом, произойдёт функциональное дублирование по принципу обратной связи за счёт когерентных токов, и…
Увлёкшийся Шлау окунул ложку в варенье и стал чертить на салфетке схему. Доктор следил, вполголоса задавая вопросы. Когда доцент закончил, Авель осмотрел результат – и потрясённо покрутил головой. Точнее, попытался: а вместо этого переступил на месте туда-сюда.
– Я не представляю, какой ум надо иметь, чтобы дойти до такого…
– Чтобы дойти до такого, достаточно практиковаться, – возразил Шлау. – Вы поразились бы, как в этом мало сложного – если начать мыслить чуточку шире, чем учат в академиях! В войну я приделывал солдатам и руки вместо ног, и вторую пару рук…
– Духи машинные. Это ужасно!
– Да нет, это военные будни! Когда запчастей мало, и выдают их непредсказуемо, время от времени приходится использовать материалы от павших товарищей. А в случае особо тяжёлых травм – импровизировать. На фронтах всё было так гибло, что командование не интересовало, сколько у солдата рук-ног: важно, чтобы он был в состоянии выполнить боевую задачу. А морализаторство, и все эти сказки про безумного гения со стаей искалеченных уродцев в подвале – развлечение для мирного, сытого времени.
– Я… должен извиниться, – признал Авель после недолгого молчания.
– За что, коллега? За то, что читали всю эту газетную галиматью? Фьють!.. Полноте. Вы не плохой; вы такой же, как все. И, поверьте мне, в наше время это большая удача – уметь быть «как все».
Лаврий, до этого молча потягивавший чай, взглянул на Авеля. Доктор напрягся: за проведённое здесь время он не разобрался толком, как относиться к странному, безногому парню на коляске – и втайне считал его тихопомешанным. Чего стоило то, с каким благоговением он время от времени поминал эту Алису (чтоб её Мгла расколола!..)
Но Лаврий смотрел спокойно. А потом открыл своё Писание, с которым был неразлучен, и пролистал до нужной страницы.
– «Тогда поставили перед Ней троих», – прочёл он. – «И был один хром, другая слепа, а третий безрук. И сказали: вот те, кого коснулась Мгла, порченые и проклятые – сотри же их с лица земли!.. Отвечала Сестра-Индукция: «Истинно говорю вам, слепая больше зряча, чем вы, коли взор вам застит злость к слабым и сирым. И хромой внидет в чертоги небесные прежде вас, ибо вы с пути праведного свернули во тьму греха…»
Авель пристыжено отвёл взгляд. А потом, поколебавшись, неловко протянул безногому калеке одну из рук. Лаврий улыбнулся, и ответил рукопожатием.
– Добро пожаловать в наш клуб увечных, коллега! – хохотнул Шлау, потянувшись и положив ладошку поверх сцепленных кистей Авеля и Лаврия.
А секунду спустя сверху легла ещё одна рука – обшарпанная, с выжженными на пальцах узорами тюремных «перстней». Вряд ли Дороти понимал, что творится вокруг: но, видимо, в распотрошённом и выгоревшем мозгу бывшего налётчика что-то на миг щёлкнуло и соединилось как надо.
Доктор улыбнулся, чувствуя, как в глазах поневоле защипало. Никогда в жизни он не представлял себя в таком положении, как сейчас… И уж точно не думал, что его примут как своего.
– Доцент… Коллега. Вы, наверно, зря думаете, что вас запомнили, ну, только так. Ведь те солдаты, они наверняка поминают вас добрым словом. В конце концов, вы их поставили на ноги… ну, или на руки. Простите, не удержался!..
– «На руки»! – Шлау рассмеялся дребезжащим голосом. – Бесы ржавые, надо запомнить! Оп-ля!..
Авель стыдливо усмехнулся.
– Что ж. Может, вы и правы, коллега. Ха-ха, динь!.. Какое-никакое, а утешение. К тому же, у меня были хорошие ученики. И кое-кто, как мне сообщают, даже не бросил науку. Надеюсь, я не слишком сломал ребятам жизнь. По крайней мере, не всем…
Улыбка на лице Доцента потускнела, он умолк и как-то стушевался. Авель понял всё без слов.
– Вы про Кипятка? – с сочувствием спросил он.
– Кипяток… Да. Мой вечный укор. Сколько лет прошло, а я не перестаю спрашивать себя: где я ошибся? Что сказал, что сделал такого, отчего парень свернул на тропу безумия?.. Знаете, коллега, у меня никогда не было детей – но я всякий раз чувствую себя скверным отцом, упустившим сына.
Шлау достал из кармана халата фляжку и плеснул немного себе в чай. Поколебавшись, налил также Авелю и Лаврию.
– Я знаю, кого сделали из него газеты. Чик-чак… Но помню его совсем другим. Пытливым, смелым, дерзким – других я в своём кружке испытателей не держал. Но тот студент, которого я запомнил, никогда не пошёл бы на то, что… что сотворил! Он был добрым, и мечтал, что его знания будут помогать другим!
Доцент шумно отпил чаю, пролив при этом на халат: руки его подрагивали.
– А потом он исчез. Просто исчез почти на год. А вернулся уже чудовищем… Понять не могу, с каким злом он столкнулся?!
– Может, «мглистое бешенство»? – осторожно предположил Авель.
– О, нет! Он не стал туманником, поверьте моему опыту. Туманники сильны организацией, когда их много. Поодиночке они не контролируют себя, и уж точно не могут так убивать: расчётливо, изобретательно… Но, главное – не могут так рассуждать.
– Простите?
Шлау скривился, будто от застарелой, привычной боли. Вся обычная его дурашливость куда-то делась: сейчас доцент казался просто усталым, несчастным стариком.
– В газетах об этом уж точно не писали. Но мне дали свидание с ним. Полчаса… Я, признаться, не выдержал и десяти минут. Это был уже не мой ученик, а какой-то демон в кукольном теле. А то, что он говорил… Наш дорогой друг Лаврий, думаю, назвал бы это кощунством; а я – бредом величия с признаками дереализации.
– Дереализации?
– Ну, да, – неохотно сказал Шлау. – Он всё время повторял одно и то же: «Не надо о них скорбеть, они жили не взаправду! Мы все ненастоящие. И вы; и я…»
***
Длинный, чёрный пневмобиль катил по улицам Пустого города, мимо слепых окон и распахнутых подъездов. Кое-где в окнах колыхались шторы, и настороженные взгляды провожали машину.
Пневмобиль подрулил к крыльцу внушительного здания с треугольным портиком над входом. На замусоренных ступенях потягивала пиво стайка ободранных подростков-кукол. Они уставились было на машину хищными взглядами, но тут же помрачнели, увидев на дверце канцелярскую шестерню.
А уж когда с переднего сиденья вылез дюжий медведь с шипастой дубинкой на поясе, и встал у машины, сложив лапы на груди – уличные крысёныши тихо убрались прочь, прихватив недопитые бутылки. Нет, с такой тачки колёса не скрутишь: найдут, и самому голову скрутят… И как бы не свои же товарищи по банде, боясь возмездия Канцелярии!
…Госпожа Директор и Джагго вышли из машины. Следом за ними кое-как выбрался старый, седой лягух в твидовом пиджаке: выцветшая и посеревшая шкура обвисла тонкими складками, подслеповатые глаза щурились сквозь очки. Опершись дрожащими лапами на трость, старик окинул взглядом здание – и застонал при виде колонн, исписанных непристойностями.
– Квакое кварварство! – проскрипел он. – Здесь, в храме культуры!..
Катерина досадливо поморщилась, а Джагго вздохнул. У них ушло полдня на то, чтобы разыскать в столице дряхлого музейного смотрителя, давным-давно оставшегося без работы и доживающего свой век в пригороде – и объяснить перепуганному старикашке, что от него требуется.
– Велеслав, жди здесь.
– Слушаюс’…
Госпожа Директор и её зам поддерживали старичка-смотрителя под локти, пока тот с трудом взбирался по ступенькам, и потом долго звенел ключами на связке. Скрежетнули замки, заскрипели рассохшиеся двери. Все трое замерли на пороге, вглядываясь в темноту коридора.
– Вот тут… – старик пощёлкал выключателем, но ничего не произошло. – Ну, вот. Квак я и думал, даже проводку скрутили!
– Ну, кватчего же, – Джагго включил фонарик и принялся шарить лучом по стене. – Где у квас тут кваварийный щиток?..
Клацнул рубильник, и под потолком разгорелись редкие лампы. Старый смотритель горестно квакнул – и теперь госпожа Директор вполне могла его понять. Война и последующие годы заброшенности нанесли музею тяжёлый ущерб.
Просторные музейные залы были расположены по географическому принципу: в соответствии с регионами Медноречья, от дальнего севера до Болотного царства. Потускневшие таблички-указатели любезно сообщали, каким путём стоит пройти гостю, чтобы ознакомиться с тем или иным пластом культуры. Стены и потолки украшали богатые росписи, повсюду высились стеклянные саркофаги витрин для экспонатов…
Но теперь почти все витрины пустовали. Многие и вовсе были разбиты: осколки стекла усеяли запыленный, рассохшийся паркет. Часть экспонатов после войны разошлась по архивам и запасникам. А что-то так и осталось в музее, и было разворовано – судя по выбитым наружным окнам, здесь успели похозяйничать грабители. Прекрасные фрески пошли безобразными пятнами от сырости, и местами обвалились.
– Не-квасполнимая потеря для культуры! – горестно разливался смотритель, ковыляя по залам. – Только взгляните, ведь тут была квартина!.. «Царевна Квасилиса и Гадский Квароль»! Блистательная копия Квазимира Кваменского!.. И где она теперь? А полный квамплект палисандрийского оружия двадцать пятого ве-ква? А кваллекция нингонских священных масок из зала Очарованных Островов?..
Госпожа Директор взяла со стойки журнал с каталогом, и на ходу листала выцветшие страницы. На удивление, старик не ошибался, указывая дрожащей лапой, где прежде было то или иное сокровище. Наверное, в жизни смотрителя не осталось ничего, кроме памяти о любимой работе…
Этим он и был ценен. Потому что ни Катерина, ни Джагго не представляли, что именно нужно искать в музее.
– А ведь скольква раз я пода-квал прошения о защите историчес-кваго наследия! – страдал лягух. – Двадцать лет! Двадцать лет я пишу письма в Шпиль, квадно за другим! Пытаясь добиться квасстановления музея, донести кважность квапроса!.. И хотя бы квадин кватвет! Вне вся-кваго сомнения, это происки завистни-квав! Непримиримых врагов культуры!
– Или же он просто пишет не в тот Департамент, – полушёпотом поделился с начальницей Джагго. – Тилихент квабинетный!
Катерина кивнула.
– Послушайте, почтенный! – прервала она словоизлияния старика. Тот рассеянно заморгал: похоже, успел подзабыть, что его кто-то слушает. – Мы здесь по делу. Давайте договоримся так, я обещаю лично способствовать тому, чтобы ваши прошения были рассмотрены… в обмен на вашу помощь.
– А?.. Да, да. Кванечно, кваспажа!
– Так вот. Вам что-нибудь известно об этом? – и Катерина предъявила лягуху копию бланка из кабинета доктора Авеля: кукольная фигурка, разрисованная кругами и линиями.
Смотритель поправил очки, прищурился. Госпожа Директор не надеялась на внятный ответ – но взгляд старика вдруг просветлел.
– А! О, да, квак не помнить! Прошу, за мной! – и старичок бодро заковылял по коридору, стуча тростью.
– То есть, вам знаком этот рисунок? – воодушевилась Катерина, шагая следом за смотрителем. Её охватил азарт, который она уже успела подзабыть на начальственной работе.
– Кванечно же! Пре-квасходный экспонат!
– Что? Экспонат?..
– Ну, разумеется! Квак жаль, что он, скварее всего, тоже утерян!.. Вот здесь, – старик остановился на пороге самого отдалённого зала.
Поражённая словами смотрителя, Катерина подняла глаза. Вывеска над дверью зала гласила:
«ПУСТЫНЯ СНОВ».
«Память наша, знаете ли – пустыня, овеянная иллюзиями и миражами…», прозвучало в голове госпожи Директора. Шлау, старый ты поганый болотный гриб!..
Катерина переступила порог и осмотрелась. Единственная лампа под потолком неровно мигала и озаряла стены, расписанные пустынными пейзажами: янтарные волны песчаных барханов. Здесь похозяйничали воры – тут и там разбитые витрины скалились осколками. Не вынесли, похоже, только те предметы, ценности которых ворам было не понять. Например, древние клинописные таблички. Или ветхое знамя на стене с выцветшим рисунком: словно бы округлённая буква «Ш»…
– Ну вот, квак я и полагал! Квакие мерзавцы!
Старик со скорбным видом указывал тростью на постамент в центре зала, накрытый здоровенным стеклянным ящиком витрины. В отличие от прочих, его не разбили, а аккуратно вскрыли. Из стенки чем-то острым вырезали громадный круг стекла – достаточно большой, чтобы проникнуть внутрь.
Госпожа Директор пролистала каталог, нашла страницу зала Пустыни Снов… И, отыскав взглядом нужный экспонат – не поверила своим глазам.
С минуту она не могла оторвать взгляда от фотографии рядом с коротеньким текстом. Потом, не слушая брюзжанья старика, Директор на негнущихся ногах подошла к витрине и опустилась на колени. Провела пальцем по табличке у витрины, стирая налёт пыли – и в прыгающем свете прочла последнее слово в надписи:
«…Эсператов».
Глава 12: "Летать"
«Икар», поймав попутный ветер, мчался на всех парусах, будто стремясь догнать солнце, катившееся по небосводу на запад.
Девушки глазели в окно на степь, величаво проплывавшую вдали – и стремительно мелькавшую вдоль обочины. Сказать по правде, Алиса с куда большим удовольствием поднялась бы на верхнюю палубу, но не хотела оставлять Милашку одну. Подруга в последние дни почти не покидала каюты; как догадалась Алиса, чтобы пореже встречаться с Громом.
А вокруг расстилалась земля, даже более историческая, чем Брештлав – Латунская провинция. Место зарождения, расцвета и упадка первой великой кукольной цивилизации!.. Хотя, сказать по правде, черты упадка были заметны больше всего остального. То и дело мимо проплывали древние руины, вросшие в траву и склоны холмов. Уж этого добра Алиса насмотрелась и в землях северного Захолустья.
И всё же, отличия были заметны. Степь сменила оттенки, запестрела новыми цветами. На склонах и берегах рек росли сосны: не северные, строгие и прямые – а другие, с прихотливо изогнутыми стволами и густыми кронами, с виду плотными, как мох. Всё чаще попадались островерхие кипарисы, похожие на застывшие языки зелёного пламени.
А ещё – были статуи. Иногда среди развалин виднелись мраморные изваяния кукол: одни на постаментах-колоннах, другие – перекошенные и погрузившиеся в землю. Многие в натуральный рост, другие намного больше. У некоторых не хватало рук или голов. Те же, что сохранились, поражали красотой и мастерством каменной резьбы. Воины в старинных шлемах, красавицы с кувшинами на плече, философы со свитками… Прорезаны были даже линии шарниров на сгибах рук и ног (конечно же, ведь в прежние времена кукол делали проще и грубее, чем сейчас).
– В древности все эти статуи были покрыты пластинами латуни, – рассказывала Милашка. – Рабы их начищали, чтоб они сияли на солнце. Древние путешественники писали, что в те времена вся здешняя земля, как там… «средь бела дня сверкала россыпями звёзд» – куда ни глянь, статуи блестели издалека.
– Ага, – кивнула Алиса. – Я читала, что после завоевания всё ободрали, когда Бронзовой Империи металл для машинных деталей понадобился. Странно, что сами статуи не растащили!
– Нет, это вроде как считалось дурной приметой. Для древних латунцев статуи были священны, даже бронзовики этого изжить не смогли…
«Икар» проехал мимо одинокой каменной руки, торчащей из холма. Девушки проводили её поражёнными взглядами: высотой ручища была в рост Алисы, не меньше.
– «Orichalcum clarior fulgebat quam sol, sed defluxit gloria eius», – процитировала Милашка. – «Ярче солнца латунь сияла, только слава её померкла».
Алиса в который раз мысленно поразилась своей подруге. Как она умудрялась, так много зная – при этом настолько низко себя ценить?..
…На закате «Икар» остановился неподалёку от обрыва. Тяжело скрежетнули тормоза; зашелестели спускаемые паруса на крыше.
Девушки, растянувшиеся на койках с книжками в руках (Алиса с отцовским дневником, Милашка – конечно же, с унылым видом листавшая свои «Правила») подняли головы. Алиса принюхалась к ветерку, тянущему сквозь приоткрытое окно. К привычному дорожному запаху пыли и трав примешался какой-то новый: пронзительный, солёный, немного едкий… А ещё, прислушавшись, кукла уловила странный шум – мерный, тяжёлый, шелестящий плеск.
Алиса спустилась по трапу. Роджер, стоящий у обрыва, повернулся и взглянул на неё через плечо.
– Ну, как? – спросил он со странной улыбкой.
За обрывом кончалась земля. В прямом смысле слова. Дальше до горизонта раскинулась бескрайняя, пугающе плоская равнина: серо-стальная, с тёмной полосой у горизонта, отливающая на солнце медью. И странно живая – вся она шла рябью… Несколько секунд Алисе понадобилось, чтобы понять, что это вода. И ещё секунда – сообразить, что она видит.
«Мо-оре!..» с благоговением прошептала Плясунья.
«Море», спокойно констатировал Полковник.
«Море, милочка!» с иронией подтвердила Госпожа Икс.
– Море, – просто сказал Роджер.
Алиса подошла ближе. Невольно взглянула под ноги, и тут же схватилась за руку капитана. Внизу, под обрывом, волны разбивались о нагромождения прибрежных валунов, шипели меж них белой пеной. В Турбинных горах Алиса повидала и более бездонные пропасти – скорей всего, сказалась неожиданность.
«Или же в прежней жизни ты жила в равнинной местности», предположила Доктор. «Без гор, обрывов и тому подобного».
Левее, к югу, берег плавно понижался: там виднелись крыши городка, сбегающего по склону к морю извилистыми улочками. Над водой носились белые изломанные силуэты – Алиса сообразила, что это и есть чайки (которые, вроде как, обязательно должны быть там, где море).
Закатное солнце уже почти кануло в волны. Облака над горизонтом казались почти чёрными, и лишь по кромке сияли золотом. Лучи солнца пробились сквозь них, и раскинулись короной на полнеба.
– Ну, как тебе? – довольно спросил Роджер.
– Море… – выговорила Алиса, не отрывая взгляда от бескрайнего простора. Всего одно слово, но как много эмоций оно вместило!
Не сразу восхищённая девушка смогла обернуться и взглянуть на «Икар». Кванзо тоже вышел наружу, и разглядывал море, опершись на колесо с бывалым видом. Конечно же, как лётчик, он и не такое видал! На крыше Алиса заметила Йона: мальчишка стоял, держась за перила, и смотрел потрясённо. Кукла мимоходом порадовалась, что юный загорец наконец-то вышел из своего равнодушного оцепенения. Потом сообразила, что по-прежнему держит за руку Роджера – и смутилась…
Как вдруг её внимание привлёк странный шум изнутри автобуса. Сначала по ступенькам сбежала Милашка – при этом пошатнувшись и схватившись за поручень, будто её вытолкнули силой. Следом вылетела и упала на траву сумка, затем скомканный мундир. Наконец поверх всего этого, раскинув страницы, плюхнулась книга «Правил».
Волшебство момента рассыпалось без следа. Алиса чуть ли не бегом бросилась к автобусу:
– Гром!!!
Медведь неспешно сошёл по ступеням. И встал у трапа, с независимым видом сложив лапы на груди.
– Громобой, что за хлябь? – сердито выкрикнул Роджер, опередив Алису. – Ты что творишь?
– Мусор выбрасываю, капитан, – спокойно ответил Гром. Он демонстративно смотрел мимо Милашки – которая стояла, зажав руками рот, и с отчаянием разглядывала свои выброшенные вещи.
– Не смей! – Алиса встала перед медведем, вся напрягшись, словно готовая броситься в драку. Громобой взглянул на неё с удивлённой насмешкой.
– Гром, ты перешёл все границы, – Роджер подошёл к Алисе. – Ты немедленно прекратишь это, и…
– Прекращу, конечно, – перебил медведь. – Как только она с корабля уберётся!
Он ткнул пальцем в сторону Милашки. Рыжая кукла дёрнулась, будто её ударили, но не подняла взгляда.
– Я своего слова не меняю, капитан. Я на одном корабле с предательницей не буду. До Страны Кукол мы добрались – вот пускай теперь и проваливает, куда ей вздумается! Уж тут, поди, не пропадёт.
– Она не предательница! – почти выкрикнула Алиса.
– На моём корабле это так и называется! – рыкнул Гром. – И, клянусь пчёлами, если тебе…
– На «твоём» корабле, Гром? – прервал его Роджер. Капитан держался всё так же спокойно, но голос его показался Алисе холодней, чем обычно.
– Кажется, я упустил момент, когда этот корабль стал «твоим». Хотя всегда был «нашим». И, если ты не забыл, на его борту пока что я отдаю приказы.
Медведь запнулся. А потом замотал головой, яростно зарычал – и шагнул вперёд, нависнув над Роджером. Капитан не дрогнул, не попятился; лишь двинул плечом, оттолкнув Алису назад.
– Ну, так прикажи мне, лейтенант! – рявкнул Гром. – Прикажи, чтоб я её рядом с собой терпел! Ты ж можешь! Ну?!
Капитан сощурился, глядя на медведя снизу вверх. Лицо его сделалось непривычно жёстким, угловатым.
– Ты говоришь вещи, о которых сам потом будешь жалеть, Гром, – сказал он. – Хватит. Не испытывай нашу дружбу…
– Эм, кваспада, с квашего позволения, – осторожно подал голос Кванзо. Никто не обратил на него внимания.
Алиса отступила на пару шагов, переводя взгляд с разъярённого медведя на пугающе спокойного Роджера. Похоже, конфликт между капитаном и его первым помощником назревал давно – и выходка Грома стала всего лишь спичкой, чиркнувшей на кухне, где случилась утечка газа.
«Спокойно, душечка», предостерегла Госпожа Икс. «Наш милейший капитан не зря вас отодвинул: не лезьте меж двух огней. Прежде, чем вам в голову придёт их мирить – подумайте лучше, что вы можете сделать для себя!»
«И для Милашки!», возмутилась Плясунья.
«Ну, да, конечно…»
Прикрыв глаза, Алиса мысленно сосчитала до пяти. А потом отошла назад, и взяла Милашку за руку.
– Капитан Роджер! – громко сказал Алиса. – Мы благодарны вам за всё, что вы для нас сделали. Правда, очень. Но, если нам не рады на борту… мы уйдём.
Роджер резко обернулся, будто забыв про Грома. От взгляда капитана у Алисы сжалось сердце; но она вздёрнула подбородок и обняла Милашку за плечи, прижав к себе. Рыжая девушка изумлённо захлопала ресницами.
– Алиса!.. – начал капитан, и беспомощно умолк.
– Если Милашка уйдёт, то я вместе с ней, – твёрдо ответила Алиса. – Я… не хочу, чтобы вы ссорились из-за нас. Не переживайте, вместе мы не пропадём.
Кукла почувствовала ещё один взгляд. Йон, перевесившись через ограждение палубы, смотрел на неё в шоке. Алисе сделалось ещё тоскливей – при мысли о том, чтобы покинуть мальчишку, который явно доверял ей больше остальных. И автобус, ставший для неё почти настоящим домом. И…
Повисшую паузу разорвал протяжный, хриплый выдох. Гром сморщил бархатную морду, медленно сжал и разжал кулаки.
– Вот так, значит, – процедил он. – Ну, всё ясно. Бывай… лейтенант!
И, повернувшись, медведь тяжело зашагал вдоль обрыва. Туда, где в сгущающихся сумерках уже зажигались городские огни. Роджер проводил его взглядом, но не окликнул.
– Роджер! – Алиса подошла, ведя за собой Милашку. – Я, правда, не хотела! Может…
– Не надо, – перебил Роджер.
– Но…
– Всё в порядке. Пусть идёт.
Вид у капитана сделался усталый, будто поединок взглядов меж ним и Громом отнял последние силы. Развернувшись, он поставил ногу на ступеньку трапа.
– Думаю, – не оборачиваясь, сказал Роджер, – нам всем имеет смысл пойти отдохнуть. Сегодня был долгий день. Доброй ночи, Алиса… и тебе, Милашка.
***
Глубокой ночью, в своей каюте, Милашка тихо откинула покрывало и села на койке. Прислушалась, не разбудила ли она Алису, спавшую на верхней полке… А потом встала – и неслышно выскользнула в коридор.
Одетая в одну ночную сорочку, Милашка сошла по ступенькам автобуса. Ночной ветерок взъерошил её короткие волосы. Травы под луной неслышно колыхались на ветру и шли рябью. А за обрывом раскинулась до горизонта тьма ночного моря – посеребрённая лунным светом, могуче и мерно дышащая, сливающаяся вдали со звёздным небом.
Медленно ступая, будто завороженная, Милашка подошла к обрыву. Далеко под ней волны бились о берег, вода хлюпала и рокотала меж валунов. Какое-то время рыжая кукла смотрела вниз.
Может, так оно будет проще. Один шаг – и всё кончено.
И всем станет лучше… Не будет ссор между Громом и капитаном. И Алиса сможет остаться с ними, и найдёт своего отца. А она, Милашка… Кто о ней вспомнит? Алиса, да ещё, может, Ханни. Её подруги. Единственные настоящие подруги за всю жизнь.
Милашка стиснула зубы, чувствуя, как на глаза навернулись слёзы. Они, конечно, поплачут о ней, но их боль пройдёт. У них будет хорошая, удачная жизнь… А её собственные боль и стыд никогда не пройдут: и вместо жизни так и будет череда ошибок и позорных неудач!
Сама не до конца понимая, всерьёз она или просто так, девушка закрыла глаза, развела руки в стороны – и занесла ступню над пропастью…
– Ты тоже об этом мечтаешь?
Милашка с криком шатнулась назад, отпрянув от обрыва.
– Извини, – Йон, сидевший на краю, обернулся и тревожно взглянул на девушку. – Я тебя напугал?
– Й-й… й-я!.. – Милашку заколотила дрожь.– О ч-чём… м-м-мечтаю?
– Ну, как же, – удивился Йон. – Летать!
Секундное наваждение отпустило. Коленки у девушки подкосились – стоило ей подумать, что всего миг назад она готова была шагнуть в пропасть.
– А… Летать. Д-да! – немного опомнившись, кивнула Милашка. – А ты что тут д-делаешь?
– Сижу. Смотрю, – Йон вновь повернулся к морю. Кусты у обрыва колыхались почти вровень с его головой, и частично скрывали фигуру подростка: вот почему Милашка не сразу заметила его в неверном лунном свете.
– Какое оно огромное, – беспомощно сказал Йон. – И… пустое. Не понимаю… – он вновь замялся, подбирая слова. – Не понимаю, зачем оно.
Милашка не смогла придумать ответа. Со дня бегства из Турбинных гор, она почти не общалась с юным загорцем. Йон с самого начала замкнулся в себе. Когда Алиса хлопотала вокруг него, он принимал её заботу покорно, но молча и без эмоций. Самой же Милашке было не до того.
– Ты скучаешь п-по дому, да? – сочувственно спросила рыжая кукла, подойдя поближе.
Йон кивнул.
– Я живой… – невпопад, как в первое мгновение показалось Милашке, ответил он. – А чувствую себя так, будто умер.
– Что ты! З-зачем так говорить?
Подросток наморщил лоб. Разговоры с чужеземцами для него были так же непривычны, как и виды чужих краёв.
– Я летел, – заговорил он. – Потом загорелся и упал. Когда очнулся, и увидел Алису – подумал, что она небесная дева. Потом оказалось, что я выжил. Что она… вы с Алисой меня спасли. Но потом понял: я всё равно, что умер.
Йон поднял руки, осмотрел их, будто тщетно ища на них крылья – и уронил на колени.
– Я больше не увижу своих гор. Своих друзей, соседей, наставницу Сирше. Никогда больше не поднимусь в небо… Чем это не смерть? Только ещё хуже. Я, когда принял Алису за небесную деву, сперва обрадовался, что я и вправду погиб.
Милашка против воли ойкнула, прижав руку ко рту.
– Я думал, что в Стальных Небесах снова встречу маму и отца, – тоскливо договорил Йон. – А так… Жизнь, что у меня была, кончилась – а новую я не знаю, как жить. И зачем, тоже не знаю.
Девушка закусила губы от нахлынувшей жалости. Всё это время она была слишком поглощена своим горем и стыдом; и даже не могла подумать, что кому-то рядом, оказывается, намного хуже, чем ей.
Милашка подошла к Йону и очень осторожно села с ним рядом. Босые ноги девушки и паренька повисли рядом над пропастью, где вздыхал и бормотал прибой.
– Т-твои родители… Как это случилось?
– Глупо, – сквозь зубы выговорил Йон. – Они были летунами. Хорошими, говорят… В тот день им приказали послание доставить, равнинникам в Красную Скалу. На такое летунов парами шлют. Чтобы если с одним, ну, что-то случится – второй уж точно задание выполнил.
Ну, и вот. Была непогода, встречный ветер. Отец и мать на склон приземлились, переждать. А тут вдруг… Патрульный летун рассказывал, он издали видел. Камнепад сошёл; не иначе, от бури. Они просто не успели взлететь – обоих со склона в пропасть смело, как языком слизнуло. И… всё.
Я долго не верил. Я же столько всяких историй читал! Там, если у героя родители погибали – то как-нибудь отважно, красиво. Спасая кого-нибудь, или там в бою, или… Не просто так вот! Вот я и верил, что, может, это ошибка, и они выжили. И ждал, так ждал… – подросток запнулся.
– А потом понял. Понял, что для смерти ни чести, ни справедливости нету. Она не ждёт, не выбирает, она… просто случается. Со всеми. И больше ничего.
Паренёк замолчал. Милашка сморгнула набежавшие слёзы. Что она могла сказать на это? «Мне так жаль»? Какая пошлость!
– П-послушай, – потянувшись, она накрыла руку Йона своей. – Твои папа и мама, они… – девушка замешкалась, лихорадочно пытаясь подобрать слова. – Вам п-повезло друг с другом.
Йон повернул голову и озадаченно посмотрел на Милашку.
– Я хотела сказать вот что. Твои родители м-могли бы гордиться тем, что их сын решил п-продолжить их дело. И стал х-хорошим летуном. Умелым и храбрым. Ты ведь такой, иначе не решился бы летать ночью!..
По правде говоря, на её взгляд, ночной полёт Йона (о котором он скупо рассказал Алисе, а сама Милашка слышала краем уха) отдавал не храбростью, а глупостью. Но мальчишке сейчас нужно было услышать другое.
– А ты, Йон… Ты грустишь – но, знаешь, у тебя были родители, которые п-подали тебе достойный пример. На которых ты бы хотел быть похож! И тебе есть кого любить и о ком скучать. А говорят, что лучше любить и потерять, чем никогда никого… Чем если бы тебя никто никогда не любил.
Милашка потупилась. Йон какое-то время молчал, потом развернулся к девушке:
– Погоди. «Никто не любил»? Ты, это… прям вот настолько с родителями не ладила?
– У м-меня их никогда не было.
– Как это «не было»?
Милашка поколебалась, а затем рассказала, как. Всё то, что совсем недавно говорила Алисе – разве что покороче. Йон слушал, не отрываясь, кажется, даже не моргал.
– Ветры злые!.. Ну, вы и дикари, – дослушав до конца, подросток встряхнул вихром чёрных, наполовину обгоревших волос. – У нас такого сроду нет, чтоб ребёнок был ничей! Хоть кто-то, да приютит.
– Это п-потому, что у вас меньше детей производят, – возразила Милашка, слегка задетая за живое.
– Это потому, что мы по правильным заветам живём! – горячо возразил Йон. – От Ветра-Отца и Мамки-Горы завещано: чтоб всем родом-племенем к плечу плечом стоять, против бури и Мглы! А вы, равнинники, походу, друг другу такие друзья, что не больно лучше врагов!
– М-мы не… я… – Милашка смешалась, насупилась и отвернулась.
– Эй! Ну, ты чего? – спохватился Йон. – Это… извини! Я ж не про вас. Вы хорошие: и ты, и Алиса, и все!
– Я н-не «хорошая», – сдавленно ответила рыжая девушка. – Я всех К-канцелярии заложила. И теперь м-меня все п-презирают…
– Неправда. Алиса тебя любит!
– Ну, м-может…
– Не «может», а точно, – убеждённо сказал Йон. – Я же вижу. Она тебя любит больше своего сердца.
– Д-да, – Милашка против воли улыбнулась, чувствуя, как к глазам снова подступили слёзы: на сей раз, не от грусти. – Она т-такая добрая. Самая добрая, кого я знаю!
– Как небесная дева!
– Да. К-как ангел.
– Она… Вы же с ней никуда не уйдёте? – в голосе Йона прозвучала тревога.
– Н-не беспокойся, – с улыбкой покачала головой Милашка.
– Спасибо… Старый мастер тоже к тебе хорошо относится. И капитан не думает, что ты плохая.
– К-капитан?
– Ну, да. Он строгий, но, если бы не хотел тебя видеть, то просто ссадил бы с корабля. Ведь он тут главный! И уж не защищал бы перед Громом.
– Гром, – тихо повторила Милашка. Она не могла сердиться на Громобоя за его жестокие выходки. Ей было жгуче стыдно при мысли о том, как она подвела их только-только начавшуюся дружбу с большим, суровым, но добрым мишкой…
– И лупоглаз с тобой нормально держится, – продолжил Йон. Милашка не сразу сообразила, что он про Кванзо: ну, да, ведь паренёк до этого никогда в жизни не видел лягушек. – Ну, и я тоже не считаю, будто ты предательница!
– П-правда? – последнего девушка никак не ожидала. В глубине души она считала загорцев диким, угрюмым народом. И думала, что понятия о чести у них будут такими же непримиримыми, как и у медведей.
– Конечно. Я ж не дурак, я всё слушаю и понимаю. Ты дала клятву, и лишь хотела быть ей верна… Ты как царевна Эстле!
– Кто? – Милашка рассмеялась от неожиданности. – Ц-царевна? Я-то?
– Не знаешь? Это наше старое предание, времён Войны Каньонов, – Йон шевельнулся, устраиваясь поудобней на краю. Милашка даже вздрогнула: как уверенно парнишка чувствовал себя на крутом обрыве!
– В те времена Загорье не было ещё едино, – заговорил Йон мечтательно: должно быть, рассказ в мыслях возвращал его домой. – Красное и Серое царства воевали, а разбойные Вислые Ущелья грабили тех и других. И вот случилось так, что серые войска сожгли Кленовый Терем, замок Красных владык на утёсе над Медвяным озером. Их летуны забросали его огненными шарами. В пожаре погибла вся царская семья. Выжила только царевна Эстле, младшая дочь. Сердце её было полно горя и ненависти – но она не сдалась. И задумала отомстить Серым владыкам…
Теперь уже Милашка заворожено слушала увлёкшегося паренька. Раньше она думала, что Загорье – варварская страна, где ничего сложнее крыльев из бамбука делать не умеют… А сейчас неспешный рассказ Йона рисовал перед ней целую цивилизацию, сокровенную и богатую. Осколок древнего, великого и ныне позабытого народа, в незапамятные времена заселившего северные горы и построившего там детфабрики, исток жизни. За столетия загорцы многое позабыли, что-то утратили – но сохранились. Их народ часто пополнялся переселенцами, уходившими с семьями в горы от набегов. И так мало-помалу сложилась их поразительная культура, прошедшая через века.
Милашка вся погрузилась в историю про страну, где почти нет дорог, зато есть неукротимые ветры. Где селения и города строят террасами на горных склонах. Где летают на шёлковых крыльях и разят врагов с небес огнём и копьями… И про царевну Эстле. Как она скиталась по горным селениям, притворяясь бродячей певицей и лелея месть. Как прознала, что Серый царевич Вейльхе питает любовь к летунам – и, переодевшись в рваную лётную куртку, притворилась летуньей, сбитой врагами. Как втёрлась в доверие к царевичу и очаровала его. Как при дворе Серого рода, радушно принявшего возлюбленную сына, ненависть её стала понемногу сменяться чем-то иным…
– …И вот на заре свадебная процессия тянулась по горной тропе к храму, – говорил Йон. – Эстле и Вейльхе, молодожёны в свадебных уборах, стояли рука об руку в повозке. Когда они проезжали над самым крутым обрывом, над пропастью – Эстле, счастливая, взглянула вдаль. И вдруг ветер разогнал облака, и там, вдалеке, за гребнями гор, искрой блеснуло Медвяное озеро. И над ним чернел опалённый пожаром утёс… Вот тогда Эстле опомнилась.
– Ч-что же п-потом?..
– Эстле выхватила из причёски спицу, усыпанную алмазами. И ударом вонзила Вейльхе в висок – и столкнула царевича с повозки в пропасть. А потом, прежде, чем все опомнились, раскинула руки и прокричала: «Бери меня, ветер!» И бросилась в пропасть следом.
– Ох… – только и смогла выговорить впечатлённая Милашка сквозь подступивший к горлу ком. История оказалась позабористей самых душераздирающих романов про рыцарей и принцесс!
– Вот так нам рассказывали, в общем, – Йон улыбнулся немного смущённо. – Ты тоже такая же, ну… верная. Просто немного запуталась. Хотела быть верной своим – а вот для них ты «своей» никогда не была.
Довольно долго Милашка молчала, покачивая ногами над обрывом. Потом, наконец, подняла взгляд на парнишку.
– Йон… С-спасибо тебе.
– Да ладно! Тебе спасибо. Вам с Алисой. Извини, что разнюнился тут… – Йон встал и протянул Милашке руку. – Может, пошли уже спать?
– П-пошли!
Девушка и подросток поднялись в полутёмное нутро автобуса. Йон ушёл к себе, а Милашка остановилась посреди коридора, чувствуя, что от впечатлений не уснёт. Может, чаю успокаивающего сварить?
На камбузе, не зажигая света, девушка ощупью поставила на электроплитку чайник – и полезла в шкафчик. Баночки-коробки, все на ощупь похожие в темноте.
– Где же он? – пробормотала Милашка под нос. – Тимьян, душица…
– Слева в глубине посмотри.
Милашка взвизгнула и подпрыгнула от раздавшегося за спиной голоса. Шарахнулась к двери, хлопнула по выключателю ладошкой – и под потолком вспыхнула лампочка в абажуре.
– Иии!.. К-капитан!
– Прости, что напугал.
Роджер сидел за столом. Рубашка расстёгнута, волосы, обычно собранные в хвост, распущены по плечам. А ещё на столе Милашка заметила рюмку и квадратную бутылку: и миг спустя почуяла запах джина.
– Ч-что вы тут?..
– Пью, – спокойным и пустым голосом сказал Роджер. – Присоединишься?
– А, н-нет… Спасибо.
Наверно, стоило уйти; но Милашка не смогла. Больно было видеть капитана, всегда неунывающего и находчивого, таким… таким. А особенно потому, что во всём была виновата она сама.
– К-капитан…
– Что такое? – Роджер без интереса взглянул на девушку.
– Я… я… – Милашка сосчитала до пяти. – Капитан простите. Мне, п-правда, очень жаль.
***
Алисе снился сон. Впервые в жизни, для разнообразия – не пустыня с дворцом.
Во сне была дверь. Высокая, узкая, застеклённая дверца. Что за ней, рассмотреть не удавалось: мешал налёт инея на стекле – а ещё лёгкая, морозная дымка, клубившаяся… внутри. Перед глазами.
В какой-то момент Алиса поняла, что ей снится. Она видела себя стоящей внутри часов, откуда вышла. Это её не удивило и не напугало: наоборот, девушка тихо обрадовалась. Может, и отец где-то рядом? Может, сейчас она вспомнит, как оказалась в часах?
Вот что-то изменилось. Стекло потемнело, за ним сгустилась невнятная тень. Как будто кто-то подошёл к часам снаружи.
– Па… па, – неслышно прошептала девушка заиндевелыми губами. Отец! Он всё-таки тут!..
Тень шевельнулась. А потом сквозь изморозь проступила, прикоснулась к стеклу рука… Нет. Суставчатая, механическая лапа с когтём на конце.
«Папа… па-па-па…»
– …ПАУК! – с приглушённым криком Алиса вскинулась на койке. Несколько секунд она комкала простыню в пальцах, уставившись в темноту; и лишь потом расслабилась.
– Ох! – выговорила она сквозь зубы. И приложила руку к груди, где всё ещё колотилось сердце, понемногу смиряя бешеный такт поршней. Вот и первый в жизни ночной кошмар… А может, и не первый – кто знает, что было в её жизни до того, как она пробудилась внутри часов?
Паук… Не стоит полагать, будто Алиса не вспоминала о неожиданном (и страшном, чего уж!) спасителе, явившемся к ним на помощь в горном храме. Вспоминала, и задумывалась не раз – но эти мысли постоянно заходили в глухой тупик непонимания.
Даже Роджер и Гром, за годы путешествий повидавшие немало всяких чудес и чудовищ, недоумённо разводили руками. Когда же осторожно расспросили Жестянкина, единственного, кто не был в пещере и не видел механического монстра, то старый механик сделал круглые глаза – а потом замотал головой и отвернулся. И всякий раз, когда затрагивали эту тему, старик угрюмо отказывался говорить.
А ещё – то, что паук определённо следовал за ней, Алисой. Как бережно гладил он девушку своей страшной лапой по щеке… Вспомнишь, жуть берёт! И больше всего от того, что ничего не понятно. Просто взял и явился, будто в древнем латунском театре, про который Алиса читала в учебнике: там в конце пьесы появлялся «Бог-машина», награждал героев и карал виновных. Конечно же, в те времена ещё не умели выдумывать нормальные сюжеты…
Алиса постаралась отогнать мысли о кошмаре. Кем или чем бы ни был загадочный паучий механизм – всё равно, скорей всего, он не пережил взрыва в пещере и обвала. А значит, о нём можно забыть, как и о кошмарной Директорше… Напрасно вскочила посреди ночи. Ещё, наверно, и Милашку разбудила!
– Милашка! – шёпотом позвала Алиса. – Ты спишь? Прости, я… Эй?
Она свесила голову с койки… И тут же буквально слетела на пол. Постель подруги была пуста!
Алиса выскочила в коридор, озираясь в панике. Где Милашка? Один раз она уже сбегала с «Икара» в отчаянии – что, если снова?!
Девушка приметила слабый свет наверху лестницы на третью палубу. Взбежала наверх, едва касаясь ногами ступенек… И замерла, расслышав голоса из кают-компании. Говорил Роджер, и… Милашка.
От сердца у Алисы отлегло; она покачнулась и привалилась к стене коридора. Немного опомнившись, девушка поневоле прислушалась к разговору.
– …Капитан простите. Мне, п-правда, очень жаль.
– Нет, – помедлив, отозвался Роджер. И у Алисы уже болезненно сжалось в груди («Не простит!»), когда он добавил: – Нет, это ты прости меня.
– Я? З-за что?
– Мне давно следовало с тобой поговорить о… случившемся. Но… Видимо, я всё-таки плохой командир.
«Неправда!» Алиса прикусила пальцы, чтобы не вырвался вскрик.
– Н-неправда! – поразилась Милашка. – Вы прекрасный к-капитан, и, и!..
– Ты много их знаешь? – Роджер невесело хмыкнул. – Ну, возможно, капитан… А вот командир из меня вышел хреновый.
Алиса вытянула шею, стараясь остаться незамеченной. Она увидела плечо и спину сидящего за столом Роджера – и Милашку, стоящую у плиты. К счастью, подруга смотрела на капитана, а не в сторону коридора.
– Не г-говорите так, – дрогнувшим голосом попросила Милашка. – Это всё из-за м-меня! Мне так жаль, что Гром ушёл; м-может…
– Да не переживай, он вернётся, – оборвал её капитан. – Если б захотел уйти насовсем, то забрал бы всё своё оружие и броню. Перебесится – придёт, не в первый раз. А насчёт «из-за тебя»… Присядь, хорошо?
– К-конечно. К-как скажете!
– И можешь на «ты», не надо этого вот. Разговор есть.
Ступая на цыпочках, Алиса подошла к двери и прижалась снаружи к переборке. И вся обратилась в слух, готовая, чуть что, вмешаться.
– Насчёт Грома, ты не переживай. Мы с ним уладим. Просто у него с этим тяжко. А я… – судя по звону стекла, капитан плеснул себе ещё и выпил залпом. – В общем, чтобы ты знала: я не считаю тебя предательницей.
– Ик!.. П-правда?
– Правда. Понимаешь, я сам знаю, каково это – нарушить присягу. Знаю, как это тяжело даётся: и что потом ещё больней, только уже на всю жизнь. И Гром тоже знает, потому и… мда.
Алиса напряглась, и даже палец прикусила от волнения.
– Вы… т-то есть, ты? – голос Милашки дрожал. – Я не понимаю…
– Эх! Ладно. Завари себе, наверно, чаю; и садись, послушай. Давай я расскажу тебе, что с нами было на войне. Про битву при Камышовой Пади…
Глава 13: Битва при Камышовой Пади (I): Стояние на сухой реке
В этот поздний час припортовая таверна была почти пуста, и поэтому погружена в полумрак: хозяева погасили почти все огни. Лишь пара плафонов, похожих на морские раковины матового стекла, неярко светили. С открытой веранды тянуло прохладой ночного моря – и огни в плафонах колебались; отсветы дрожали на стенах, красиво выложенных мозаикой в виде морских волн.
Несколько запоздалых гуляк звенели стаканами за столом. На маленькой сцене три девушки в широких матросских штанах и тельняшках пританцовывали под старый, довоенный мотив:
…В Клоптаунском порту С какао на борту «Джульетта» надставляла паруса!..
Гром, по обыкновению, выбрал себе стол в самом тёмном углу; и хмуро потягивал из кружки подогретое вино с мёдом пополам. Что за извращение…
Втянув в себя опивки, медведь хлопнул по столу лапой. Вскоре подошла разносчица и поставила перед ним ещё одну кружку на подносе. Гром не поблагодарил, напротив, сердито насупился. Кукла была рыжей – яркие прядки торчали из-под её белого чепца: и мишке почудилась в этом насмешка судьбы.
Всё из-за этой предательницы. Чтоб её Моль обглодала! И всю Канцелярию с ней заодно!.. И, до кучи, Роджера с его дурацкими играми в рыцаря. Если бы в тот вечер они с капитаном не задержались в столичной кантине, эти девки не попали бы к ним на борт. И тогда…
И тогда всё было бы по-старому. Вечная дорога, вечные скитания из одного конца Медноречья в другой. Бегство от того, кем они когда-то были, без надежды и цели.
Гром приложился к кружке. А когда опустил её – то узрел перед собой два знакомых лица. Петрович и Кванзо стояли перед его столом; и взгляды их сразу же не понравились мишке.
– А вы тут чего забыли? – пробурчал он.
Механик и лягух без предупреждения отодвинули стулья и сели.
– Ну, и чего ты творишь? – осуждающе спросил Петрович.
– Тебя спросить забыл! А этот что тут делает?
– Квасмелюсь заметить, кваспадин старший помощник, – спокойно возразил Кванзо, – что сам квапитан разрешил мне присутство-квать на борту «Иквара». Если вам угодно кваспаривать его при-квазы…
– Вот именно, что «на борту»! Там и сиди, а сюда не…
– Гром, хватит, – вмешался Петрович. – Неподчинение капитанским приказам, это уже чутка через край!
– Да твоё какое?..
– А такое, что мы одна команда. И тебе, кроме меня, никто больше не скажет. Заигрался ты, Гром!
Медведь хватил кружкой о стол – так, что опивки взлетели вверх. Компания гуляк, весело гомонивших за столом, враз притихла.
– Заткнись, старый гнус! – рявкнул Гром. Он привстал, упершись кулаками в стол. – Не суй свой нос, куда дятел клюв не суёт! А то, ей-же!..
Жестянкин слегка втянул голову в плечи, но не отшатнулся.
– Ты, мишутка, не больно-то на меня пузом напирай, – недобро сказал он. – Поди, не напугаешь. Я весь свой страх в Гаражах избоял.
Гром сердито засопел.
– А ты чего? – рыкнул он, обернувшись к Кванзо.
– Вы, кваспадин медведь, кванечно, меня квадной лапой прихлопнуть можете, – напряжённо ответил лягух; зоб его подрагивал. – Тольква поглядел бы я, квак бы вы в квасьмибалльный шторм термоплан бы в горах посадили!
– Ишь, храбрые пошли… – буркнул Гром, и тяжело упал на свой стул. Гуляки, поняв, что драки не будет, вернулись к застолью.
– Ну, чего вам от меня надо-то? – с угрюмой тоской спросил медведь, заглядывая в пустую кружку. Подошедшая разносчица остановилась в шаге от стола, опасливо глядя на буйного посетителя. Петрович улыбнулся ей:
– Нашему другу повторить заказ, барышня. А мне содовой с малиновым сиропом, будьте добры.
– И кружечку лёгкваго эля с лимоном, пожалуйста!.. Кваспадин старший помощник, мы пришли просить квас вернуться на «Иквар».
– Вправду, Гром. Кончай ерундой страдать.
– «Ерундой», – повторил Гром. – Это тебе ерунда, а мне вопрос чести!.. А ты вообще не понимаю, зачем с Петровичем увязался, – мрачно добавил он, покосившись на Кванзо.
– Не стоит считать меня глупцом, кваспадин Громобой, – с достоинством заметил лягух. – Увиденно-ква и услышанно-ква мне было вполне достаточно, чтобы сделать вы-квады. Квачевидно, что квас и квапитана связы-квает общее прошлое. «Лейтенант», верно?
– Что б ты понимал… Да. Он мой лейтенант, а я – его сержант. Навсегда!
Принесли заказ. Гром отхлебнул из кружки; помедлил, глядя куда-то сквозь механика с лягухом.
– Ладно уж, слушай, – пророкотал он. – Может, тогда поймёшь. Это было в семь тысяч пятьсот шестом. В Камышовой Пади…
***
– Семь тысяч пятьсот шестой год, – спокойно сказал Роджер. – Второй год войны. Лягухи наступают по всем фронтам. Конфедерация Свободного Приболотья и Страна Кукол бок о бок бьются с болотной заразой…
Милашка молча, боязливо слушала, зажав в ладонях кружку с чаем. Алиса в коридоре вжалась лопатками в переборку, застыла на цыпочках, боясь выдать себя движением.
– Лягушачьи армии заняли юго-восточное Приболотье. Комаххо под оккупацией. Беженцы рассказывают страшные истории о массовых казнях, об угнанных в рабство семьях… Приболотье оказалось в блокаде: королевство Крут поддержало царя Амфибрахия Второго – крутский флот взял в осаду морские порты Конфедерации. Поступают донесения об успехе лягушачьей операции «Квармен», о прорыве царских войск и перекрытии реки Медь в среднем течении. Конфедерация отрезана от поставок – но сражается изо всех сил…
На всю жизнь запомнила Алиса эту ночь. Мягкий свет лампы под абажуром, ровный голос капитана – и две девушки, заворожено слушающие его: одна лицом к лицу, вторая тайком.
– И вот в середине весны, в месяц Никеля, – продолжил Роджер, – наш Четвёртый армейский корпус, также называвшийся Желтогорским, получил приказ удержать фронт на линии Камышовой Пади. На нас двигался кваманданте Джуно – и за ним следовало войско, подобного которому мы ещё не видали…
…Предрассветный туман тянулся над степью, мягко стекал по склонам. При желании можно было вообразить, что по дну низины вновь бежит река – по давным-давно пересохшему руслу.
Роджер Витриоль, шедший через лагерь, на мгновение замедлил шаги и взглянул через овраг. Противоположный берег был наполовину скрыт туманом, и сквозь него в сумраке белели частые, островерхие силуэты. Будто зубы сказочного дракона, или паруса морского флота…
Но это, конечно же, были всего лишь палатки. Бесчисленные палатки вражеского войска. Куда больше, чем по эту сторону оврага.
Лагерь вокруг Роджера двигался и приглушённо шумел в редеющем сумраке. Звучали отрывистые команды, лязгал металл, фыркали кони. Мелькали в тумане тени: и кукольные, и громадные медвежьи, и приземистые лягушачьи. Откуда-то донеслось бормотание, и Роджер различил слова торопливой молитвы. Чувствуя близость сражения, некоторые из солдат молились – машинным духам, Кецалькойотлю, пресвятой Эволюции… Кто кому горазд.
Откинув полог штабной палатки, Роджер шагнул внутрь.
– А, лейтенант! – командарм Марш поднял голову. – Ну, что? Есть новости?
– Тишина, командир, – Роджер покачал головой.
– От канцелярских, значит, отзыва не было? – Марш распрямился от расстеленной на столе карты. Единственный глаз командарма – второй скрывала чёрная повязка – блеснул в свете лампы. Рыжие бакенбарды расчёсаны волосок к волоску, и Роджер не мог припомнить, чтобы Хэммет Марш был любителем прихорашиваться с утра. Значит, не ложился со вчерашнего дня…
– Ни звука. Радист с вечера наушников не снимал… Нет ответа.
– Кор-розия! – Марш взял трубку, которой был придавлен край карты. Длинную, с изогнутым чубуком и резной головой беса, держащей в пасти круглую стеклянную колбу. Солдаты, прошедшие с командармом огонь, воду и болотную топь, не привыкли видеть Марша без этой трубки.
Закурив, командарм затянулся паром. Лейтенант преданно ждал. Для своих нашивок Роджер Витриоль был неприлично молод: русые кудри, стянутые в хвост, ещё не выгорели на солнце, из голоса и движений не до конца исчезла юношеская порывистость. В армию пришёл прямиком с военной кафедры Желтогорской академии – а за неполные два года уже лейтенант! Кто-то наивный предположил бы, что стремительным взлётом Роджер обязан своим военным талантам. Циник ехидно возразил бы: не иначе, связи в командирских кругах…
А правда была куда проще и печальней. Быстрые военные карьеры случаются там, где велики потери – только и всего.
– Молчат, – наконец повторил Марш. – Значит, прокинули нас с подкреплением. С-союзнички…
Роджер дисциплинированно промолчал, хотя на сердце у него стало черно. В последнюю неделю только и надежд было на подкрепление от войск Страны Кукол. Вышли на связь с канцелярской механизированной бригадой полковника Сельникова, занятой в северных предгорьях. Сельников обещал, что отправит солдат и машины на подмогу…
Но уже третьи сутки, как союзники перестали отвечать на вызов – будто отрезало. И всё больше было хмурых взглядов, всё чаще звучали мрачные шепотки среди солдат. Особенно учитывая то, что подкрепления подошли только к лягухам: за последние дни палаток на другом берегу оврага прибавилось.
– Ладно. Иди к своим, лейтенант. Чую, зададут нам сегодня работы мухоеды!..
Полог палатки хлёстко откинулся в сторону. Вошёл уланский подполковник Бачилло: как всегда, безупречный, в чёрно-красном мундире, с нафабренными усами, рука на эфесе тесака в ножнах.
– Господин командующий, моё высокое почтение! – он приложил два пальца к козырьку стальной каски в конфедератском приветствии. – Разрешите доложить: эскадрон построен, и к бою готов. Прошу соизволенья выдать перед боем по чарке из запасов – за родину, победу и президента!
При этом Бачилло не преминул бросить высокомерный взгляд на Роджера. Конфедератская кавалерия с её закоснелыми традициями, восходящими ещё к аристократической Первой Кукольной Республике, никогда не скрывала презрения к другим родам войск. Как к пехтуре, месящей ногами грязь – так и к механизированным войскам, ибо «настоящий солдат от боя за броню не прячется».
– Вольно, подполковник. По чарке, не больше, – утомлённо ответил Марш. – Лейтенант, можете вернуться к своим.
…Роджер вышел наружу. За палатками в тумане мерцали огненные вспышки, и медленно вздымалась огромная, плавно колышущаяся тень, понемногу обретая округлые очертания. Там надували разведывательный воздушный шар, которому предстояло подняться в небо и обозреть позиции врага.
По пути лейтенант, не удержавшись, заглянул к связисту. Молодой лягух, обернувшись, сдвинул на шею бакелитовые наушники. Роджер нахмурился, увидев, что глаз радиста заплыл.
– Об квасяк ударился! – жалко усмехнувшись, сострил лягух. Скверно. В последние дни недоверие и враждебность к солдатам-лягушкам усилились. Несмотря на то, что все они были гражданами Конфедерации – в них норовили увидеть шпионов и перебежчиков…
– Ну, как?
– От Сельниквава ни слуху, ни духу, – вздохнул радист. – С ночи кванцелярских вызы-кваю, уже акквамуляторы подсели; но – тишина.
– В ставку командования доложил? – помрачнел Роджер.
– Пробо-квал… Не получается! По всем кваналам тольква шорох, будто метель. Попрошу квантенну на шар прицепить, может, дальше докричаться сможем. Я уже станцию перебрал, всё исправно – не пойму, кваткуда помехи!..
***
Когда-то на месте Камышовой Пади бежала настоящая река. Потом в степь пришла Вторая Республика, осушавшая моря и срывавшая под корень горы ради своих великих планов и строек. Реку перегородили плотиной. В степи разлилось озеро, и от него протянули во все стороны каналы, вдоль которых зазеленели поля. Один из таких каналов и сейчас тянулся через степь далеко позади конфедератского лагеря: по берегам его бурно и беспорядочно разрослись всходы пшеницы, за которыми некому было ухаживать.
Бывшее же речное русло пересохло и превратилось в падь: длинную, извилистую балку, уходящую на северо-запад. И много лет это никого не беспокоило…
А потом началась Третья Лягушачья война. И метки на картах вдруг обрели новое значение, превратившись в укрепрайоны и оборонительные рубежи. В войне с амфибиями каждое озеро превращалось в плацдарм врага, каждый ручей или река – в потенциальный маршрут наступления. И Камышовая Падь в этом смысле представляла опасность.
В штабах командиры постукивали карандашами по картам и хмурили лбы: если лягухам удастся взорвать плотину, старое русло вновь наполнится. Тем самым обеспечив врагу прямой водный маршрут к предгорьям Москитных гор на запад от Комаххо, где пока удавалось держать оборону. А это контроль над перевалами, и, значит – путь вглубь страны.
Вот почему Четвёртый Желтогорский корпус был брошен на передовую с единственным приказом: сдержать врага на Камышовой Пади до подхода основных сил. И вот почему этим весенним утром на другом берегу балки разворачивалось для наступления войско кваманданте Джуно. Вдобавок, усиленное Особым Его Царского величества Научным батальоном…
…Приложив к глазу подзорную трубу, Джуно подкрутил кольца. Он разглядывал не вражеский лагерь, не строящиеся конфедератские шеренги. Нет, его интересовал далёкий тыл врага. Где сквозь зелёную поросль пшеничных всходов поблескивали воды оросительного канала.
Кваманданте ждал. И вот, наконец, с облегчением увидел, как из зарослей, трепеща крыльями, взлетели птицы. Две чёрных и одна белая. Лишь тогда Джуно отнял окуляр от глаза.
– Пре-квасходно, – негромко сказал он.
– Что, кваманданте, наши ребята на позициях? – обернулся к нему старшина-снайпер Гримджо. Ему-то, конечно, никакая труба не требовалась.
За время войны кваманданте Джуно привык к бесцеремонности солдат из Особого Научного батальона – но привыкнуть к внешности Гримджо не мог. Старшина-снайпер был низкорослым, сутулым, с широченной пастью (которой сейчас жизнерадостно ухмылялся) и отвислым чуть не до земли бледно-жёлтым зобом под челюстью. Но тошнее всего были выпученные глаза: зрачки не как у всех лягухов, овальные – а крестообразные чёрные прорези.
В подробности плана был посвящён только кваманданте. Но немудрено, что Гримджо догадался. Непростая задача – подать сигнал из вражеского тыла, когда нельзя использовать ни дымы, ни цветные ракеты. А вот птицы…
– Именно так, – сдержанно ответил Джуно.
– Ну, кваабще молодца… О, гляньте-ква, гляньте!
Над позициями конфедератов в светлеющее небо медленно всплывал воздушный шар на привязи. Под круглой тенью, мерцая, вспыхивал и опадал огонёк газовой горелки. Значит, решились на разведку…
– Прикважете уронить, кваманданте? – загорелся Гримджо.
Джуно кивнул. Старшина с готовностью раздвинул сошку, воткнул в землю и положил в развилку трубку духового ружья. Трубка была под стать самому снайперу: длиной чуть не в две сажени, из железного бамбука – да ещё и затянутая в тугую металлическую сетку. Чтобы не разорвало давлением при выстреле.
Гримджо прищурился. По бокам его головы поднялись и распушились два гибких, перистых розовых уса, похожих на жабры аксолотля. Джуно передёрнулся. Живые «антенны» подрагивали, ловя малейшее движение воздуха.
– Поправква на ветер… – бормотал Гримджо, наводя ружьё. Зрачки-крестики его стянулись и превратились в перекрестья прицелов. – На два градуса ква-стоку… на кваласок выше, выше, вы… Есть!
Снайпер вдохнул – немыслимо долгим вдохом. Зоб-мешок его раздулся, сам превратившись в огромный шар, чуть не в обхват. Гримджо припал к мундштуку и выдохнул с такой силой, что чуть не подпрыгнул. Хлопок выстрела раскатился над оврагом… А спустя секунду – в небе над конфедератским лагерем вдруг полыхнул, взбух клубок огня. Воздушный шар колыхнулся, накренился и стал падать. Он вспыхнул весь, ещё не коснувшись земли.
– Ха! – потряс кулаком Гримджо. – Прямо в газовый баллон! Квак квам, кваманданте?..
– Объявляю благодарность с занесением, старшина.
Джуно привык к тому, что армия Болотного Царства активно использовала солдат, изменённых Мглой. Но когда к нему на усиление был придан Особый Научный полк, состоящий из одних только флюков…
«Зверинец!», помнится, ругался он. Сейчас, после нескольких месяцев войны, первое презрение сменилось уважением – и, пожалуй, лёгкой опаской.
Как же эта война оказалась непохожа на все, что были раньше!..
Глава 14: Битва при Камышовой Пади (II): "Плохая война"
Палатка с меткой Научного полка была побольше остальных: целый шатёр. Джуно вошёл – и будто попал в сказку про колдуна! Кругом мерцают россыпи сокровищ, журчат фонтаны, а в глубине шатра, озарённые голубоватым светом…
Да, страшная бы вышла сказочка!
Конечно же, мерцали всего лишь огоньки приборов; а журчание издавали трубки, по которым сочились неведомые жидкости. Назойливо гудели батареи.
– Кваманданте! Моё почтение!
Доктор Нептуро оторвался от приборов и обернулся к командующему. Морду пожилого, тощего лягуха перечёркивали три старых, белёсых шрама, будто кто-то когда-то прошёлся когтями. На переносье блестели сложные очки со сменными линзами. Из кармана засаленного белого халата торчал надкусанный бутерброд.
– Есть успехи, доктор?
– И ещё квакие! – закивал Нептуро. – Наши парни пре-квасно справляются!
В глубине палатки высились три огромные – в два лягушачьих роста – колбы: круглые, с высокими горлами. И в них, подвешенные на ремнях, плавали в голубоватой жидкости три лягуха. Впрочем, на первый взгляд они мало походили на детей гордого болотного народа… Скорее, на какие-то заспиртованные экспонаты в столичной «Кунстквамере»!
Тела у всех троих усохли, руки и ноги скрючились: зато головы были огромны, бугристо раздуты, будто безобразные грибы. И усажены присосками и нашлёпками, от которых наружу через горла колб вели трубки и кабели. Глаза уродцев скрывали шоры, рты – чёрные резиновые маски с ребристыми шлангами.
– Тольква взгляните! – Нептуро тыкал пальцем в непонятные командующему лампочки и шкалы. – Квакой эффект! Всего двадцать кубов «Стимулокса» кваждому, и мы имеем усиление квактивности мозговых волн на порядок! Уже сейчас они генерируют зону радиопомех квахватом шире, чем в первых опытах! Если бы нам выделили ещё хотя бы кваднаго, бьюсь кваб заклад, помехи бы покрыли радиус кватсюда и до самого Квамаххо!..
– Я впечатлён.
– О, это не всё! Позвольте… Элейли, дет-ква, прибавь-ква второму ещё пять кубов в красной фазе!
Из-за нагромождений аппаратуры выскользнула девочка-лягушка, в белом халате не по размеру, подметавшем пол. Она умело и уверенно принялась что-то нажимать и подкручивать. Жужжание батарей усилилось, жидкости в нескольких трубках забурлили.
– Молодое по-кваление подрастает? – усмехнулся Джуно. Однако улыбка тут же исчезла, как только девочка повернулась к нему. Глаза на нежно-зелёной мордашке были необычного, ярко-синего цвета. Но куда больше Джуно поразила та недетская холодность, с которой Элейли смотрела на него.
– Дочурква! – с нежностью кивнул Нептуро. – Ну, вот. Если всё верно, то мы сможем получить… радиопере-кват!
Стрелки на шкалах качнулись. Лягух во второй колбе зашевелился. Из ребристого шланга, выведенного от маски наружу через стенку, донёсся хриплый кашель.
– …Приём. Приём, – заговорил голос, совсем не похожий на лягушачий, без тени акцента. – Вызываем штаб Четвёртого корпуса! Говорит Тимур Сельников, командующий шестой механизированной бригады «Кнехт»! Вы нас слышите? Повторяю, мы готовы отправить вам войска на подмогу! Уточните ваше текущее расположение! Повт…
Речь прервалась гортанным бульканьем. Лягух в колбе задёргался. Нептуро нахмурился, уставившись на приборы.
– Прр… пр-ри – ёк… Вввыыынсслщ…. Как ращённый коралл ориентированный прихватит так и котелка иронично пронзает водопроводу по укатанному догадайся травяным досадном!.. Ёк! Йёк! Й-йкх…
Уродец скорчился – и обмяк. Из ноздрей его вытекли, расплылись в воде два облачка крови. На нескольких шкалах стрелки свалились на ноль.
– Сгорел на работе! – недовольно квакнул доктор. – Ниче-кво, кваставшихся двух кватит!.. Элейли, десять кубов кваждому в жёлтую фазу!
Оказавшись снаружи шатра, Джуно вздохнул. И в который уж раз пообещал себе, что после победы непременно попросит отставки. Все эти новомодные научные фокусы не для него. То ли дело старая, честная война!..
Тем более, она тоже богата на сюрпризы.
Джуно проводил взглядом двоих солдат с повязками химвойск, которые как раз проволокли мимо длинный, матерчатый рукав – точь-в-точь как у пожарной машины. И с усмешкой взглянул туда, где, скрытые за палатками, на длинных подводах круглились под мешковиной продолговатые туши газовых цистерн…
***
На рассвете с запада пришёл ветерок. Он встревожил заросли вдоль канала, пробежался рябью по степным травам – и приподнял, заколыхал знамёна над обоими лагерями. Конфедератское, зелёно-красное, разделённое косой золотой полосой. И болотное: на поле из четырёх квадратов, двух зелёных и двух чёрных – золотая лягушачья морда в короне, со стрелой в пасти.
Роджер оторвал взгляд от лягушачьих порядков, строящихся на противоположном берегу оврага. Обернулся и посмотрел на конфедератское войско, готовое к битве. Ровными рядами выстроились пехотинцы: над воротниками одинаковых мундиров, под полями одинаковых касок – лица, разные, но все сурово напряжённые. Руки сжимают клевцы и копья. Шеренги стрелков держат наготове шнепперы, дальнобойные самострелы: приклад, ложа с трубкой ствола на конце, и короткие, мощные «плечи» лука с натяжной тетивой. Да, не так удобно, как рогатка, зато из такого можно прицельно положить лягуха хоть через овраг…
Это навело Роджера на мрачные мысли. И не его одного. Надо отдать лягушне должное: гибель воздушного шара с дозорным посеяла тревогу в рядах конфедератов ещё до начала битвы. Должно быть, каждый солдат в строю сейчас поневоле ждал смертельного выстрела неведомого снайпера!
Вид медвежьего строя немного успокоил лейтенанта Витриоля. Мишки стояли сомкнутым порядком – как живые осадные башни: все в броне, морды скрыты забралами шлемов. Боевые молоты и глефы покоятся на железных плечах. Настоящий бронехирд: далёкие северные сородичи одобрили бы.
И, конечно, больше всех в преддверии битвы горячилась кавалерия. Уланы в сёдлах открыто усмехались, перебрасывались шуточками. Все, как один, бравые усачи: ещё одна традиция – каждый кавалерист непременно приделывал себе усы. Мундирные пуговицы и стальные каски сверкают острыми вспышками в лучах восхода. («Солнце нам в глаза, плохо», мимоходом отметил про себя Роджер). Пики покачивались над плюмажами.
Четвёртый корпус – по крайней мере, то, что от него осталось после череды боёв и унизительных поражений – готов был встретить врага.
Взгляд Роджера упал на полкового барабанщика. Мальчишка, ещё даже не подросток, белобрысый и светлоглазый, с большим не по росту барабаном на ремне. С каким-то обречённым отчаянием смотрел паренёк на позиции лягухов, сжимая в руках палочки. Как его зовут, отчего-то попытался вспомнить Роджер. «Санчо», «Санто», что-то такое…
– Страшно, боец? – негромко спросил лейтенант.
– Ага… простите, так точно, – стыдливо признался барабанщик. – Они вон какие, и вон их сколько. А мы…
– Ничего. Про пропорцию потерь слыхал? Наступающие всегда втрое больше обороняющихся теряют. Пускай идут, тут и лягут.
Подполковник Бачилло гарцевал на коне перед своими молодцами, орал что-то бравое… А у Роджера из головы не шёл эпизод с шаром. То, как он поднимался над лагерем, и дозорный из корзины мигал фонариком, спешно передавая на землю увиденное. А потом – вспышка, взрыв, огонь…
И последним словом, которое успел передать солдат, было «газ». Почему газ?
Да, лягухи любили использовать химическое оружие, усыпляющие и ядовитые газы… Но против конфедератской армии подействовало бы только на таких же лягушек: мишки куда устойчивей к ядовитой химии, а кукольные солдаты вообще не дышат! И пустить газ на конфедератов у них тоже не выйдет – встречный ве…
На стороне врага взревели трубы. И лягушачьи шеренги зашевелились, заколыхались полковые знамёна. Пехота поползла по склону в низину.
– Стрелки, к бою! – приказал Роджер сержантам. Резко стало не до пустых раздумий.
– Заряжай!
Сотня рук разом послала свинцовые шарики пуль в стволы шнепперов. По рядам пронёсся тугой скрип взводимых самострелов.
– Готовьсь… цельсь… Бей!
Залп хлестнул по лягушачьим солдатам. Живые переступили упавших, стоптали их. И над оврагом в сотни глоток грянула лягушачья строевая песня, до тошноты знакомая конфедератам и заученная чуть не наизусть:
Идёт аист по болоту – Раз-два, раз-ква! Жрёт лягушек и ужей – Раз-два, раз-ква! Разбегайтесь все по норам, Чтобы не было хужей! Идёт аист по болоту: Перья – сталь, и клюв – копьё! Мы – болотная пехота: Всех врагов порвём в тряпьё! Всех порежем, всех убьём, Баб и злато заберём! Раз-два, раз-ква – КВА!
Ещё один залп. Лягушачьи шеренги, уже достигнувшие дна оврага, дрогнули и смешались в толпу. Армия Царства вечно брала числом, расплачиваясь плохой подготовкой…
Тут со стороны уланов затрубил рожок. Бачилло, привстав в седле, махнул рукой:
– Ребята, вперёд! – донёсся до Роджера его крик. И кавалерия стронулась с места, устремилась вниз по склону. Проклятье! Что они делают? Ведь не было приказа!..
Уланы с гиканьем мчались на вражескую пехоту, сбившуюся в стадо. Вот колышущийся лес пик разом опустился, нацелившись на врага.
И на секунду Роджер вдруг понадеялся, что лихость, сорвавшая уланов в атаку, всё переломит. Вот сейчас кавалерия вонзится в толпу лягухов, прочесав её гребнем пик, а потом вылетят из ножен тесаки – и пойдёт лихая рубка…
Он верил в это ещё миг. Прежде чем земля под конскими копытами взорвалась.
От грохота всколыхнулась земля. Дым и огонь перечеркнули склон полосой взрывов; взлетели в воздух каски, пики, изломанные фигурки. Кони, взбесившиеся от страха, вставали на дыбы и сбрасывали седоков. Задние кавалеристы врезались в передних – и полетели наземь…
Роджер потрясённо уставился туда, где только что встретили свой конец уланы. Дым расползался над неровной траншеей, пересекшей склон. Тут и там темнели тела, присыпанные землёй; торчали скрюченные ноги лошадей – некоторые ещё подёргивались… Кто-то кричал, слабо, но прерывисто и страшно.
«Как?», тупо стучала в голове Роджера мысль. Как взрывы оставили такую траншею?..
«Идиот», спокойно сказал кто-то (вероятно, он сам). «Это же подземный ход. Их сапёры заранее подготовили ловушку: незаметно прорыли тоннели-сапы на вашем пути… А теперь пустили в тоннель взрывчатый газ – и взорвали под кавалеристами! Тупица, ведь такое уже было в битве у Малых Лужиц!..»
Всё ещё кричал раненый. Но его вопли уже заглушала нарастающая песня.
Роджер рывком обернулся к своим солдатам.
– Без паники! – выкрикнул он. – Строй держать! Копейщики, в первую линию! Они не пройдут!.. – и, выхватив из ножен штык, вскинул над головой. – Под знаменем Жёлтых Скал!
Рядом с лейтенантом встал мальчишка-барабанщик («Санни, вот как», вдруг вспомнил Роджер). Кепи с его головы снесло, в глазах стоял ужас. Но, взглянув на лейтенанта, паренёк решительно зажмурился – и палочки взлетели в его руках. И под стремительную дробь сомкнулись ряды солдат; навстречу врагам поднялся частокол пик.
На позициях заработала немногочисленная конфедератская артиллерия. Взметнулись рычаги требушетов, снаряды прочертили за собой шлейфы дыма и пали в низину. Взрывы разметали лягухов – но на смену убитым и раненым, сквозь расползающийся дым, почти сразу устремились новые солдаты, с глазами навыкате, истошно горланящие проклятую песню…
Дозорные, выставленные на берегу канала редкой цепью (на передовой был нужен каждый солдат), не успели среагировать, когда из воды перед ними вдруг косо поднялись какие-то палки. Дружно хлопнули выстрелы – духовые трубки выплюнули стальные дротики. Ещё не успел упасть наземь последний убитый дозорный, а на поверхность уже вынырнули пучеглазые головы и поплыли к берегу.
Вскоре зелёная поросль заколыхалась, и на открытое место выбралось несколько лягухов. У всех была красно-бурая шкура, странно надутые щёки, а ещё круглые, как мячи, зобы в кожистых шипах. Тела их прикрывали лохматые маскировочные накидки. Оглядевшись, один из лягухов указал лапой – и диверсанты, укрываясь в траве, поползли в сторону позиций артиллерии…
– …Заводи!
Зашелестела лебёдка, натягивая трос. Нижний конец рычага, отягощённый тяжёлым грузом, медленно поднялся вверх, готовый рухнуть вновь.
– Заряжай! – скомандовал артиллерист. Двое заряжающих поспешно ухватили ядро взрывного снаряда из устланного сеном ящика, уложили в люльку рычага.
– Гото-овьсь… – сам себе бормотал под нос артиллерист, щуря глаз и мысленно рассчитывая траекторию выстрела. Рука его уже легла на пусковой рычаг.
Подобравшийся к боевой машине с тыла лягух-диверсант приподнялся из травы. Один из заряжающих, в последний миг почуяв движение, обернулся и встретил взгляд выпученных глаз с овальными зрачками. Он ещё успел схватиться за рогатку на поясе…
Лягух вдохнул, и дунул что есть сил. Огневой состав из защёчных мешков вырвался наружу распылённым потоком брызг – и вспыхнул, соприкоснувшись с воздухом.
Струя огня окатила позицию. Дико закричали, заметались охваченные пламенем солдаты; один покатился по горящей траве.
Языки огня лизали рычаг и станину. Вот занялось сено в ящиках, трещащее пламя охватило снаряды… И взрыв поднял позицию на воздух. А затем, с задержкой в несколько секунд, грянули новые взрывы. Артиллерия Четвёртого корпуса перестала существовать.
И, словно дождавшись знака, заросли вдоль канала пошли волнами, и из них полезли новые и новые диверсанты: все такие же красношкурые, с раздутыми огнемётными зобами. У каждого на спине был выведен краской номер.
В это же время за палатками лягушачьего лагеря раздался сухой, нарастающий треск – и в воздух взметнулись крылатые силуэты. За первой волной вторая, третья… Стоящий у шатра доктор Нептуро проводил их восхищённым и гордым взглядом:
– Полетели, птички мои! – прокричал он вслед.
Флюки-летуны, конечно, совсем не походили на птиц. Скорее, на огромных стрекоз. За горбатыми спинами трепетали прозрачные перепончатые крылья; длинные, суставчатые хвосты и отвисающие лапы помогали рулить в полёте. Огромные, выпученные глаза отражали перевёрнутое небо, выгнутый берег оврага, охваченный сражением.
Летуны пронеслись высоко над кипящей битвой, над лагерем конфедератов, над дымящимися руинами артпозиций и серебром канала. Старший звена качнул крыльями, и флюки заложили вираж, спикировав навстречу краснокожим диверсантам. Каждый подхватил «своего» солдата – и затрещал крыльями, поднимая в небо.
… – Воздух!
Запоздалого крика никто не расслышал за шумом сражения. А миг спустя кричавший солдат получил по голове боевой колотушкой.
Лягушачья армия билась о берег оврага, как бурный прибой. Лягухи лезли чуть не по головам друг друга («Как на буфет», мелькнуло в голове у Роджера невесть откуда взявшееся, и тут же вновь забылось) – а конфедераты столь же яростно теснили их, пытаясь сбросить обратно. Взлетали и падали молоты, булавы, клевцы; жала копий искали цель.
Кое-где болотная пехота прорвала ряды конфедератов и вскарабкалась на откос… лишь для того, чтобы попасть под гвоздящий град пуль и стрел-болтов. Стрелки на земляных укреплениях разряжали шнепперы и рогатки, тут же отходили на перезарядку – а на смену им у валов вставали новые. Лягухи отплёвывались дротиками из духовых ружей, но вразнобой и без успеха.
Крепче всех стоял бронехирд. Закованные в железо мишки, поддерживаемые стрелками, браво разили напирающих лягухов молотами, рубили секирами и глефами. У многих в нагрудниках уже торчало по нескольку засевших дротиков, а у одного, с сержантской насечкой на наплечнике, в шлеме и вовсе завяз чекан – но гигантов это не смущало.
«Нам бы таких молодцов ещё сотню!», подумал мимоходом Роджер. «На них бы лягухи и кончились…»
Он огрел боевой кочергой очередного лягушачьего пехотинца. Удар пришёлся точно меж жёлтых глаз – которые сразу закатились, солдат выронил булаву и завалился назад. Тут же на Роджера с истошным воплем вылетел в прыжке другой лягух, замахиваясь копьём.
– Ржавь!.. – лейтенант едва успел взмахнуть кочергой по дуге: изгиб гранёного прута сцепился с наконечником у основания. Этого не хватило, чтобы остановить или отбить удар – лишь слегка отклонить его, так, что копьё царапнуло бок, прорвав мундир. Лягух по инерции налетел на Роджера и сбил его наземь.
Фехтованию лейтенант учился у тренера барвисской школы: в отличие от тальянской, всегда предпочитавшей технику обоерукого боя «эспада-и-дага». Так что в левой руке Роджер всё ещё сжимал штык: и этот штык он тут же вонзил в навалившегося на него врага. Раз, другой, третий – пока не свалил с себя обмякшее тело и не выпрямился.
Взгляд Роджера пал на траншею после взорванного тоннеля. Ему почудилось в ней какое-то движение: неужто один из кавалеристов уцелел?.. А в следующую секунду из траншеи полезли новые противники. Голые, пузатые лягухи со склизкой чёрно-зелёной шкурой и гребнем длинных шипов вдоль затылка и хребта. Глаза их скрывались под выпуклыми очками на ремешках.
Не страшно, успел подумать Роджер: что против нас эти уродцы?.. А «уродцы» скачками взобрались на край оврага. Один из кукольных солдат с бравым криком развернулся к шипастому, замахиваясь клевцом. Лягух отклонился назад, надулся – и плюнул струёй мутной жидкости.
Боевой клич перешёл в страшный, прерывистый вопль. Солдат зашатался, хватаясь за лицо. Мундир на нём задымился и стал расползаться клочьями; кожа лица и рук потемнела, пошла трещинами. А шипастые твари уже ринулись в гущу битвы, сея вокруг себя кислотные плевки.
Один из плевальщиков встретился взглядом с Роджером. Надул горло для плевка, и лейтенант очень ясно понял, что не успеет ни дотянуться, ни уклониться… Но не успел лягух: он вдруг отшатнулся и опрокинулся навзничь. В глотке его, пробив зоб, торчал штык – только что брошенный чьей-то рукой.
– Цел, лейтенант? – рявкнул кто-то в самое ухо, и огромная лапа схватила Роджера за плечо. Это оказался медведь: тот самый, с сержантским наплечником. Он сорвал с головы пробитый чеканом шлем, и на Роджера взглянула круглая морда, охристо-жёлтая с синими узорами на шкуре.
– Да. Это ты?.. – Роджер кивнул в сторону лягуха, убитого броском штыка.
– Я, я! Что это ещё за дрянство, а? Сколько воюем, я таких страховидлов ещё не видал!
Роджер хотел было ответить, что он тоже – но тут расслышал приближающийся треск. Над головами сражающихся, рассыпавшись цепью, пронеслись флюки-летуны. И красношкурые огнемётчики особой роты «Саламандра», повисшие в хватке их лап, дружно выдохнули горючую смесь.
Трепещущая завеса огня растянулась в воздухе… И, осев, накрыла конфедератскую армию.
И не стало ни армии, ни даже поля боя. Вместо него настал хаос мечущихся, охваченных огнём теней – и криков, от которых рвались уши. Пламя не щадило никого: оно липло к телу, сжирало мундиры и волосы, огненными струйками затекало в щели медвежьих доспехов. Кто-то с визгом катался по земле, кто-то брёл вслепую, охваченный огнём и выставив перед собой руки – пока, наконец, не падал наземь…
И разноголосицу диких воплей непобедимо заглушал истошный боевой рёв лягушачьих глоток. Болотные солдаты накатывали волной, вспрыгивали на укрепления, крушили беспомощных, горящих врагов молотами и клевцами. Зашаталось и пало пылающее конфедератское знамя над редутом.
Роджер не сразу понял, что ещё жив: огонь не коснулся его. Мишка-сержант потрясённо смотрел на разверзшийся вокруг кошмар – а потом заревел так, что даже пламя вокруг, казалось, полегло, будто от ветра. И бросился навстречу лягухам. На доспехе его плясали язычками огня несколько случайных капель огнесмеси, но сержант этого даже не замечал...
А дальше всё для Роджера слилось в череду мучительных, как в кошмаре, моментов-вспышек. Куда-то отдалились, стихли крики и лязг битвы, окружающий мир выцвел, стал тягучим и вязким.
Вот скачет куда-то уланская лошадь без седока; грива её охвачена огнём… Вот пылающий мишка – дым окутывает гиганта, сочится из глазниц шлема – всё ещё крушит лягухов взмахами молота на длинной рукояти… Вот из дыма вырывается лягушачья рыцарская кавалерия, всадники в блестящих доспехах и с пиками наперевес, верхом на жабах, тяжело переваливающихся на бегу… А вот он сам, Роджер Витриоль, рыча проклятия сквозь оскаленные зубы, поднимает на копьё краснокожего огнеплюя; флюк пучит глаза, хрипит, жидкое пламя каплями брызжет из его пасти, поджигает маскировочную накидку…
А потом был удар по голове. Вроде и не особо сильный, но руки и ноги Роджера враз куда-то подевались. Лейтенант мягко повалился вперёд – но не коснулся земли, а так и продолжил падать дальше, вниз, вниз, вниз, в милосердную темноту…
…Кваманданте Джуно споткнулся обо что-то, и упал бы наземь, если б его не подхватил под локоть адъютант.
Недовольный подпорченным моментом триумфа, Джуно осмотрел неподвижного парня-куклу, втоптанного в землю вниз лицом. На плече мундира ещё можно было различить лейтенантскую нашивку; светлые волосы, собранные в хвост, перемешались с грязью. Кожа на темени поверженного противника была содрана лоскутом, обнажив гладкий, тусклый металл черепа.
– Квакая преквасная смерть! – с чувством сказал Джуно.
– Вы правда так полагаете, кваманданте? – вопросительно взглянул на него адъютант.
– Кванечно, мой друг, – Джуно выпрямился, глядя, как мимо него, сквозь дымящиеся позиции разгромленной конфедератской армии, тянется нескончаемая толпа лягушачьих солдат. – Смерть всегда преквасна… квагда умирает враг.
Тело под его ногой дрогнуло. Откинутая рука лейтенанта слегка шевельнула пальцами, загребая землю.
– Поглядите, кваманданте! Кважется, он ещё тикает!
– Живой? Ну, и пре-квасходно… Прикважи его вязать. Может, ещё дотянет до допроса.
Глава 15: Лягушачье гостеприимство (I): Болотные игры
Тишина повисла в кают-компании. Роджер пальцем крутил на скатерти рюмку, рассеянно глядя, как остатки выпивки в ней колышутся и плещутся по стенам. Милашка замерла напротив него, вцепившись пальцами в край стола. Алиса за дверью прижала к груди стиснутые кулаки, и чуть ли не дрожала.
– Т-так вы… П-попали в п-плен?
– К сожалению, да, Милашка, – с невесёлой улыбкой ответил капитан. – И не просто в плен. Остатки нашего корпуса угнали на восток, где уже прочно окопались лягушачьи оккупанты. Под Комаххо…
– …Концентрационный лагерь под Комаххо, – тяжело сказал Гром. – Поганое было местечко. Лягухи там всё перерыли: куда ни глянь, сплошь лужи да канавы.
– Квапали укрепрайоны? – со знанием дела уточнил Кванзо. Петрович уже знал эту историю, и все равно слушал, не перебивая.
– Не только. Где лягушня… Кхм, – кашлянул медведь, покосившись на Кванзо. – Где лягушки, там всегда болото! Со светла дотемна – долби киркой, маши лопатой… Но не только, – медведь неприятно усмехнулся. – Начальником лагеря там был такой кваманданте Брауге. Большой затейник, с-сучья шкура…
***
…Кваманданте Брауге шевельнулся, устраиваясь поудобней на своём месте: отчего его брюхо, туго обтянутое мундиром, перекатилось на коленях. Прокашлявшись, лягух взял в лапу рупор:
– Дамы и кваспада! – провозгласил он. – Приветствую квас на нашей арене для поединквав! В нашем, не побоюсь это-ква слова… Квализее!
Публика ответила нестройным шумом. Наполовину офицеры из ближайшего гарнизона, мающиеся от безделья; на четверть их дамы, которых скучающие лягухи притащили за собой; остальные – лагерная охрана, чья смена ещё не наступила. Все они вольготно расселись на грубо сколоченных трибунах, окружавших большую яму. Переговаривались, делали ставки, пожирали сушёную рыбёшку из газетных кульков… И жадно поглядывали в сторону ямы.
Куда бы ни приходили лягушки, за ними неизбежно приходило болото. На захваченных землях болотный народ воссоздавал привычную среду обитания – будто стремясь утвердить, что они здесь навсегда. Сотни и тысячи пленных под надзором рыли каналы, возводили плотины, прудили ручьи и реки… Никто не разбирался в ирригации лучше лягухов. Лучшие инженеры Первой и Второй Республик когда-то учились у болотных племён.
Но кваманданте Брауге, на беду заключённых, был лягухом с богатой фантазией. По его приказу, здоровенный котлован, не вписавшийся в инженерный план, расширили ещё сильнее, прорыли несколько дополнительных тоннелей, окружили трибунами…
И превратили в бойцовую арену.
Кваманданте величаво передал рупор своему денщику, по совместительству – комментатору состязаний.
– Итак, почтенная публиква! – зачастил денщик. – Сегодня на арене неравный бой. В зелёном углу – два квандидата на титул чемпиона!
Деревянная решётка на выходе из траншеи, ведущей в яму, медленно поднялась. На арену вытолкнули двоих мужчин-кукол, голых по пояс и грязных. Один испуганно озирался, другой смотрел мрачно, исподлобья.
– Смогут ли они пережить битву? – разливался лягух. – Ведь в чёрном углу сегодня… – он выдержал нарочитую паузу.
На земле арены лежало оружие: клевец и «шкуродёр» с двумя лезвиями на коротком древке. Первый «гладиатор» поспешно схватил клевец; второй подобрал шкуродёр. Как раз в этот момент решётка на траншее с другой стороны ямы тоже поползла вверх.
– Герой арены! Наш любимец! Чемпион всех поедин-квав последних трёх месяцев… Гро-о-ом!
Под радостное кваканье публики, на арену выступил здоровенный плюшевый мишка. Охристая шкура с вышитыми синими узорами посерела от грязи. На великане были одни только боевые рукавицы из толстой кожи, проклёпанные бронзой.
– Гром! Гром! – орали лягушачьи голоса. Медведь поднял голову и обвёл трибуны пустым, неживым взором.
Боец с клевцом не выдержал. Завопив отчаянно и яростно, он ринулся на медведя. Взмах – и заточенный зуб оружия вонзился в плюшевое плечо.
Гром повернул голову к противнику. Под его взглядом колени у бойца подкосились: он выдернул клевец, и тут же новым взмахом всадил в бок мишке, рванул на себя, пытаясь вспороть шкуру. И вот тогда Гром нахмурил брови, а глаза его, только что пустые, полыхнули яростью. С рёвом взмахнул он лапой, и отшвырнул противника.
Второй гладиатор уже бежал на медведя, замахиваясь «шкуродёром». В последний миг Гром с необычным проворством отпрянул в сторону, извернулся, пропустив тычок сдвоенными лезвиями мимо бока – и, продолжая движение, сомкнул пальцы на затылке противника.
Мишка поднял гладиатора, отчаянно сучащего ногами, в воздух за голову. Уронил наземь, но тут же нагнулся – и вновь выпрямился, уже держа поверженного противника за ноги.
– Нет! Нет!.. Брат-солдат! Пощ…
Не обращая внимания на крики, медведь шагнул к первому поверженному врагу. Тот со стонами возился на земле, пытаясь подняться – и не в силах опереться на выбитые из плеч руки. Незадачливый гладиатор поднял голову, и успел вскрикнуть… Прежде чем медведь размахнулся, и с рёвом ударил его вторым противником, как дубиной. И ещё раз. И ещё.
Лягухи орали от восторга. Они ждали этого: обожаемого ими мига бесконтрольной ярости. Того, что делало мишек такими страшными врагами на поле боя (и даже для своих же, когда гнев брал верх над дисциплиной)… И таким увлекательным зрелищем – в бойцовой яме.
Ослеплённый, взбешённый медведь лупил одного врага телом другого. Уже раздался тошнотворный хруст корпусов, уже раскатились в грязи выбитые зубчатые колёсики и подшипники – а он всё бил и бил. И в такт ударам со всех сторон неслись выкрики разгорячённой публики:
– Гром! Гром! Гром!..
***
Квартирный вопрос для пленников лягушки решили весьма простым способом. Зачем тратить силы на возведение бараков, если земля окрест изрыта бесчисленными траншеями – будущими каналами, которые однажды неизбежно превратят этот край в привольные болота?
По сторонам длинной траншеи вырыли закутки-камеры: достаточно глубоко, чтоб не допрыгнул до верха даже лягух. Сверху, вместо крыши, мостки и настилы из досок с зазорами в шаг, по которым прохаживаются стражники. Тут же высятся деревянные краны с блочными системами – для подъёма тяжёлых решёток, перекрывающих выходы из камер.
В каждом закутке из удобств лишь охапка прелой соломы на полу. Если будешь послушным, ещё и кус брезента – укрыться от дождя. Дожди на юго-западе идут часто, особенно сейчас, когда близится осень… Полы вырыты с уклоном, и всё равно, в камерах нередко стоят лужи. Вечная промозглая сырость, с досок каплет, от земляных стен тянет холодом. Сверху ходят охранники, в любой момент могут посветить фонарём. Никуда не деться, ничего не скрыть, и мощную деревянную решётку не выбить из косяков… Даже если ты медведь.
…Свет фонаря прорвался меж досок, окатил камеру, озарил слипшуюся, мокрую груду на соломенной подстилке. Помедлив немного, стражник распрямился и прошлёпал дальше. Камера вновь погрузилась в ночную темноту.
Гром лежал, свернувшись и уставившись в стену. По ней ползали какие-то многолапые насекомыши. Счастливые, но не понимающие своего счастья; им-то ничто не мешало выбраться наружу…
Мишка пошевелился. Тяжёлая, набухшая непроходящей сыростью шкура чувствовалась непривычно. Скоро в плюше заведётся плесень – а потом проникнет внутрь, в набивку. И тогда конец. Скорей бы.
На душе у Грома было пусто и холодно: ещё холодней, чем снаружи. Уже почти полгода минуло с поражения при Камышовой Пади. Пять месяцев, как они трудились в грязи и сырости, превращая сушу в болото… И три месяца, как его стали выгонять на арену.
Кваманданте Брауге, скотина, умел найти слабину в каждом. Одним за победу была обещана свобода из плена; другим – жизнь и свобода для родных, угодивших в другие лагеря. У господина кваманданте были широкие связи, и он постарался, чтобы его маленькая забава обрела популярность и поддержку.
Мишка помнил одного гладиатора отбросившего мачете и возмущённо отказавшегося драться «со своими». Тогда Брауге с ухмылкой швырнул вниз что-то блестящее. Боец подобрал это – женскую брошку, рассмотрел Гром. Приглядевшись, переменился в лице, губы его задрожали… А потом с обречённым видом взял клинок, и повернулся навстречу медведю.
Гром убил его. Как и многих других.
Он ведь не хотел!.. Первый раз, когда его выставили на арену, против него оказался солдат из Желтогорского корпуса. Как же его звали, не вспомнить… Гром тогда отвернулся и гордо сложил лапы на груди, выражая презрение. И не сразу поверил, когда вдруг ощутил тычок – и обнаружил, что в ногу ему вонзился трезубец.
«Прости», чуть слышно сказал тогда солдат. «У меня жена, сын дома… Прости!»
Он пырнул снова, и тогда Грома охватила ярость. Зарычав, он отмахнулся лапой, зацепил солдата по голове – и тот, попятившись, повалился на арену. Гром вырвал трезубец из своего тела, размахнулся и ударил с такой силой, что пробил твёрдый кукольный торс, вбив три острия в механические потроха… А потом стоял, в оцепенении глядя на то, как вчерашний сослуживец умирал у его ног, подёргиваясь в механических конвульсиях. И публика гортанно орала от восторга, раздувая зобы.
Вспомнив это, Гром тихо зарычал. Он посрамил себя. Предал Конфедерацию, предал честь клана… В третий раз за свою жизнь.
Впервые это случилось тогда, в далёком детстве, на далёком севере. Гром запомнил немногое. Тень отца – по топору в каждой лапе – перегородившая коридор, озарённый сполохами пламени; зычный рёв «Нисса, уводи детей!» И бешеную скачку на лосе через ночной лес. И бегство по тоннелям под Железными Горами, когда мать тащила под мышками маленького Громобоя и перепуганную Златку… Четырнадцать лет минуло с той страшной ночи – а Гром всё никак не мог изгнать мысли, что должен был тогда остаться с отцом. Как мужчина, как воин.
Второй раз он покрыл себя позором, когда попал в плен. Надо было пасть в бою, не даться лупоглазым тварям! Но Гром, как это с ним бывало, утратил разум от ярости. И крушил направо и налево, пока сразу десяток арканов не захлестнули его, не повалили наземь. Ну, а третий… Третий раз он лишил себя чести, когда убил соперника на арене. Убил своего. После чего уже не было пути назад.
Трижды опозорен. Такое уже не смыть. Даже мама с сестрой отвернулись бы от него… И никак не свести счёты с жизнью! Единственный способ гарантированно убить мишку – сжечь его: а огня в здешней слякоти остро не хватало.
Завтра ещё один отвратительный день. И снова Грома забьют в колодки, и запрягут в тележку, гружёную землёй – катай с рассвета дотемна. Или, может, опять выгонят на арену. Если б он мог позволить себя сразить, и покончить с этим… Но медвежья свирепость раз за разом брала верх.
…Мысли Грома прервало прикосновение к его шкуре. Что-то легонько стукнуло мишку в спину; потом ещё раз. Медведь завозился, перевернулся – и третий камушек прилетел ему в нос. Гром сердито рыкнул.
– Тише, – раздался приглушенный голос из-за решётки напротив. – Тише, сержант!
Из темноты возникла рука, взявшаяся за решётку; потом – грязное лицо, слипшиеся светлые волосы. Гром присмотрелся:
– Чего тебе? – тихо рыкнул он.
– Слушай, сержант, – в тихом голосе незнакомца послышалась усмешка. – Тебе не надоело здешнее гостеприимство?
– Не называй меня так. Я больше не сержант!..
– Отчего же нет. Сдаётся мне, нам пока никто не дал отставку!
Наверху заскрипели под шагами доски. Гром тут же притворился спящим, и дождался, пока пройдёт охрана.
– Ну, так что же? – вновь раздался шёпот. Гром наморщил морду. Где он видел этого типа?..
– Ты… Я тебя помню. Лейтенант, да?
– В точку. Роджер Витриоль.
– Гром, – тихо проворчал мишка после паузы. Назваться полным именем он теперь не посмел бы.
– Рад знакомству. Так что, ты ещё не устал развлекать мухоедов?
– Чего тебе нужно? – огрызнулся Гром, в душе заподозрив провокатора.
– Твоё участие. Есть шанс выбраться отсюда.
– Тихо, ты! Услышат же!
– Нет. Я уже выучил, как охрана ходит. Вот, сейчас…
Они переждали, пока над головами пройдут стражники – и вновь приникли к решёткам.
– Нету шанса, – хрипло шепнул Гром. – По-твоему, я сам не думал?
В этом он солгал. Думал мишка в основном о том, как бы покончить с собой, бросившись на факелы стражи или опрокинув на себя масляную лампу.
– В одиночку нет, конечно, – хмыкнул Роджер. – А вот вместе…
– Вдвоём?
– Не только. Один из охранников проговорился, что в ближайшие дни Брауге планирует большую забаву. Настоящий турнир, две команды друг на друга. Теперь слушай. Есть несколько ребят, мы с ними уже кое-что обсудили. Ты обращал внимание, как трибуны расположены?..
Гром почувствовал злость на себя самого. Вот как. Пока он всё это время глодал себя – лейтенант, оказывается, разведывал обстановку, составлял план, наводил связи!.. А следом вспышкой пришла надежда. Побег! Может, это его шанс? Шанс достойно пасть в бою с лягухами, прикрывая остальных!
Мишка вздохнул, и взялся лапами за решётку:
– Что я должен делать?..
***
– …А теперь, дамы и кваспада! – денщик-комментатор надрывал глотку в рупор. – Квас кважидает совершенно квасобенное зрелище!
День выдался ясный для южной осени: солнце пробивалось сквозь серое марево облаков. Кваманданте Брауге расселся на своём месте под большим зонтом. Публика возбуждённо гомонила, дамы жеманно прикрывались пальмовыми веерами.
Совсем недавно состоялась «квазнь проклятых рене-кватов». На арену выгнали лягухов из конфедератской армии, дав им ржавые тесаки – и выпустили на них крокодилов. Теперь на земле чернели пятна лягушачьей крови. Ещё несколько крокодилов ждали в загоне: после главного зрелища, на сладкое, Брауге хотел спустить их на того кукольного мальчишку из пленных. Кукол дрессированные твари ломают дольше и увлекательней…
– Наш кватвет куклам с их Вертепом!.. Тольква для вас – настоящий гладиаторский бой!
Брауге был доволен. Язык у денщика подвешен что надо, не только мух ловить годится! Хорошо, что не отдал его пропагандистам: те хотели припрячь парня делать радиопередачи для врага с призывами сдаваться…
Кваманданте расстарался с программой развлечений. Как-никак, сегодня они принимали особого гостя! Барон Грабенджо, начальник нового Министерства Ирригации Присоединённых Территорий. Сейчас он восседал на почётном месте, выложенном подушками – важный, с лорнетом в лапе. До начала представления Брауге с бароном распили по рюмочке комариной настойки, Грабенджо поделился столичными новостями, и даже под строгим секретом («Сами понимаете, друг мой, кваенная тайна, хо-хо!») показал кое-что из планов. Дух захватывало: на месте Приболотья и Страны Кукол – каналы, сложнейшие сети каналов, плотины поперёк Меди. И болота, бескрайние болота…
– Выпусквайте бойцов!
На арену высыпали гладиаторы. Две команды, с зелёными и чёрными повязками. В основном куклы, пара лягухов… А в меньшей команде – Гром, конечно же! Сегодня медведь выглядел куда бодрей, чем обычно. Когда отбирали бойцов, сразу с десяток вызвались добровольцами, и даже Гром шагнул вперёд. Сказалась-таки дрессировка… Брауге довольно зажмурился.
Прозвучал сигнал к атаке, и бойцы двинулись друг на друга. Вооружены они были разнообразно: у кого клевец, у кого кистень. Усатый улан (ему даже вернули драный мундир поручика) вообще держал длинную пику с пламевидным наконечником. Гром ярился, взрыкивал, стучал кулаком в ладонь.
Раздались первые крики, сталь зазвенела о сталь. Публика довольно заквакала: особенно когда на Громе повисли сразу двое бойцов-кукол, вцепившиеся ему в руки. Медведь с рычанием закружился на месте, пытаясь их стряхнуть.
– Да-вай! Да-вай!
– Разбей их друг кваб друга!..
Мишка сделал пару шагов, крутанулся… И – с разворота метнул одного из противников на трибуны. И тут же, вторым взмахом лапы, отправил в полёт ещё и Роджера.
Первый брошенный гладиатор рухнул на скамьи меж зрителей. Лейтенанту повезло больше: бросок был метким – он врезался прямо в оторопевшего кваманданте Брауге, свалив его с сиденья. Двое охранников по бокам замешкались; и этого Роджеру хватило, чтобы вскочить на ноги и схватить зонт.
Щелчок – и тот сложился. Лейтенант с маху двинул одного охранника рукоятью в морду (тот заверещал, схватившись за выбитый глаз), а второму воткнул острие в разинутую пасть… И тут же вновь нажал на рычажок раскрытия.
Всё это произошло в считанные секунды, и лягухи просто не успели среагировать. А когда, наконец, завопили – гладиаторы на арене уже бросились врассыпную. Уланский поручик на бегу упёрся в землю пикой, оттолкнулся… И взбежал по стене до края ямы.
– Лезьте! – выкрикнул он, тотчас протянув древко пики вниз. Подбежавшие охранники с размаху огрели его дубинками: удар, другой – но поручик лишь сцепил зубы. И выиграл драгоценные несколько секунд, которых Грому хватило, чтобы вцепиться в древко, вскарабкаться по пике и выбраться на край арены. После чего крики сменились истошным визгом.
На трибунах вскипела паника. Лягухи заметались, кто-то полез по скамьям и чужим головам. Вырванной скамьёй Гром в три взмаха сокрушил охранников, спрыгнул на землю – и, упёршись плечом в основание одной из трибун, подналёг. Крякнуло дерево, медведь зарычал, напрягся так, что шкура на плечах затрещала… И трибуна вместе со зрителями, под вопли и хруст, обрушилась в яму арены. Секунду спустя по обвалившейся конструкции полезли наверх гладиаторы.
То, что началось дальше, будто сошло с киноэкрана – причём с исторического фильма про восстание Струбцины. Одни пленники сцепились с охраной, другие бросились к тюремным тоннелям, освободить всех остальных. Кто-то по ошибке дёрнул рычаг подъёмника: решётка поднялась – и на арену поползли крокодилы. Голодные рептилии шевелили гребнистыми хвостами и с интересом поводили зубастыми мордами.
Кваманданте Брауге, скуля от ужаса, попытался было заползти под скамью – но застрял. А затем огромная ручища сгребла его за мундир и вытащила на белый свет.
– Нет! – завизжал кваманданте, когда понял в ослепляющем ужасе, что болтается в лапе Грома. Глаза мишки бешено блестели: в такой ярости Брауге не видел его ни в одном бою. – Не надо! Кватпусти!..
– О-о, уж отпущу! – рыкнул мишка. И, повернувшись, швырнул господина кваманданте в яму.
Брауге шлёпнулся наземь, как мешок с навозом. Охая и кряхтя, приподнялся, вскрикнул от боли… И тут же подавился, когда узрел прямо перед собой маленькие глазки крокодилов. И широченные, очень зубастые улыбки.
…Когда ворота лагеря распахнулись, и наружу повалила толпа пленников – на арене два крокодила всё ещё теребили, тянули друг у друга из пастей клочья мундира.
Глава 16: Лягушачье гостеприимство (II): Долог путь до Желтогорска
– Теперь я, кважется, понимаю, – сказал Кванзо. – Действительно: квайна, кванцлагерь, а потом, благодаря квапитану, вы совершили побег… Квас многое связало.
– Да если б это всё! – в сердцах ответил Гром. Отставил опустевшую кружку, поднял было лапу, подозвать разносчицу… И опустил. Хватит с него на сегодня. Он и без того слишком часто поддавался чувствам, и никогда это не кончалось добром.
– Если б всё, – повторил он. – Ну, сбежали мы, то да. Думали, на том и всё… – мишка помолчал. – Да вообще-то, ни пса мы не думали. Просто бежали, пока бежится! А как остановились…
– …Только тогда мы обнаружили, что нас совсем немного, – продолжил Роджер. – Понимаешь, весь наш побег был рывком на удачу. Первый и последний шанс… И никакого дальнейшего плана у нас не было. Когда ворота открылись, все просто бросились куда глаза глядят, лишь бы подальше.
– Но в-вы м-могли, ну… З-захватить лагерь?
– И что? Держать оборону против всего лягушачьего гарнизона, который подтянулся бы в ближайшее время? С пленными, большая часть которых вообще была нонкомбатантами и не умела воевать? К тому же, концлагерь не крепость – он создан, чтобы удерживать пленных внутри, а не держать оборону извне. Я не знаю, что стало с большей частью освобождённых. Надеюсь, хоть кто-то ещё смог пробраться к своим…
– А в-вы?
Роджер помолчал. Затаившаяся Алиса мысленно увидела капитана: вот он сидит, глядя на скатерть, и тихо постукивает пальцами по столешнице рядом с пустой рюмкой…
– Нас было семеро. Гром и я. Поручик. Лягух Твайло, следопыт; лишь благодаря ему мы ушли так далеко. И ещё…
***
…Костерок трепетал, отбрасывая длинные тени на крутые земляные стены. Его развели на дне пещерки в отвесном речном берегу. Дотемна выбирали место – шли вдоль русла, по колено, а то и по пояс в воде, сбивая со следа ищеек. Повезло: густые папоротники скрывали пещерку, так что никто с реки не разглядел бы огня в ночи.
Семеро беглецов собрались у костра, прижавшись друг к другу. Пламя озаряло их грязные лица, слипшуюся шкуру мишки, потрёпанную униформу. Пятеро кукол, один медведь и лягух.
– Чаёк готов! – хрипло сказал Михай, сняв с костра жестянку. В побулькивающем кипятке плавали, чертили узоры веточки болотной травы.
Банку обернули оторванным рукавом мундира, и куклы по очереди отпивали из неё, передавая по кругу. Морщились, поругивали – и всё же нетерпеливо ждали каждого нового глотка. Отвратная замена чаепитию, но лучше, чем никакой.
– С-спасибо, – негромко сказал Санни, когда Поручик передал ему банку. Мальчишка скрючился между Громом и уланом, съёжившись под драной курткой (её в первый же день одолжил Санни сердобольный Михай).
Для Роджера было сюрпризом, когда среди беглецов, увязавшихся за ними, оказался юный барабанщик. («Я вас увидел, за вами и бежал», кратко пояснил Санни). Как выяснилось, мальчишке сказочно повезло. На момент побега он ждал смерти за решёткой арены – после боя на него должны были спустить крокодилов, чтобы те разломали его по суставам на потеху лягушне.
Отпив свой глоток, Роджер вручил банку с остатками чаю Грому. Мишка поблагодарил молчаливым кивком, и бросил в банку горсть раздавленных ягод. Взболтал – и выпил. Слабая сладость ягод хоть как-то подкрепляла его силы.
Огромной удачей было то, что во время бегства кто-то из них прихватил здоровенную банку фруктовых консервов. Опустошённая в первый же вечер (плоды – куклам, сироп – Грому), она теперь служила котелком. А ягоды и травки собрал Твайло. Пожилой лягух лучше всех остальных ориентировался на болотах. Благодаря ему, они уже третий день уходили всё дальше от лагеря, не нарвавшись на патрули и ягд-команды.
– Ладно, – сказал Гром, опустив банку. – Так это… Что делать будем, лейтенант?
Беглецы взглянули на Роджера. Кроме них с Громом, лишь двое в маленьком отряде были военными. Более того, из их Желтогорского корпуса. Барабанщик Санни – и уланский поручик. Тот самый, что помог выбраться Грому, а значит, обеспечил и весь остальной побег.
Но двое других, Михай и Джулс – гражданские; а Твайло… с ним всё мутно. Говорил, что служил в егерях, но Роджер подозревал в нём скорее браконьера. Важнее другое: на кого из них можно положиться? Последние дни они просто бежали, но Роджер знал, что когда-то настанет время такого вот разговора.
– Здесь нам рано или поздно конец, – твёрдо ответил он. – Предлагаю выбираться из окружения.
– Куда? – нервно возразил Джулс. Дёрганый, с косящим глазом, он внушал Роджеру больше всего сомнений. За что он попал в лагерь, Джулс не говорил, но создавалось нехорошее впечатление, что на каторге он сотрудничал с администрацией. – Болота ж кругом!
– К своим, вестимо, – буркнул Гром.
– Кому где свои, – высказался рыжеусый и бровастый Михай. – Я так с Золотых Полей, мне до «своих» далеконько…
– Я говорю, назад в Приболотье. Других своих ближе нет.
– Далеквавато, кваднако, – с сомнением покачал головой Твайло. Он жарил на прутиках над углями пару рыбёшек. Лягуху было проще всех, он мог найти себе пропитание чуть не в каждой луже. – А поква дойдём… квак бы ещё дальше не стало.
Как ни жаль, но он был прав. За месяцы в лагере все успели наслушаться рассказов от новых пленных. О том, как обрушился фронт, и лягухи подступили к Москитным горам. О взятии перевалов. Об осаде Желтогорска, обстрелах столичных кварталов и бегстве правительства… Верить в это было невыносимо.
– Во! – закивал Джулс. – Я про что и говорю! Найдем где-нибудь деревеньку, да заляжем тихо!
– И сколько ты так прятаться собрался? – усомнился Михай.
– Ну… Знамо, до победы…
– До чьей? – недобро спросил Роджер. Косоглазый неловко заёрзал и опустил голову.
– Неквабязательно даже деревню, – возразил Твайло. – На болоте спрятаться можно так, что квавек не найдут!
– Тебе можно, – сказал Роджер. – Ни мы, ни Гром тут долго не протянем. Слишком сыро, а скоро ещё и сезон ливней. У нас ржавчина в суставы вступит, а то и мозги перемкнут: у Грома плесень шкуру поест… Или ты решил уйти, Твайло? Сразу говори.
Лягух в сомнении уркнул горлом; прикрыл глаза веками, будто задумавшись.
– Да ну, квакое там, – пробурчал он. – Квадиночку не дело. Выберемся, так вместе, а пропадём так за квампанию!
Роджер постарался не выдать облегчения. Следопыт (или браконьер, какая разница?) им невероятно пригодился бы.
– У нас нет другого выхода, кроме как к своим, – сказал он с нажимом. – Лагерь лягухи нам не простят: будут болота прочесывать, пока всех беглых не выберут… Кто как, а я иду на запад.
– Мы идём, – рыкнул Гром.
– Мы все! – неожиданно подал голос Поручик. До этого момента улан был молчалив; теперь же, будто проснувшись, вскинул голову.
– Я вообще не вижу, о чём здесь спорить, – продолжил он. – Вы разве не слышали рассказы наших товарищей по плену? Пусть Желтогорск в огне, пусть даже правительство бежало, как крысы – Приболотье не сдалось! Там, на западе, наши всё ещё сражаются. Мы нужны там; каждый, кто может держать оружие, нужен! А вы всерьёз рассуждаете о том, не спрятаться ли от войны в чьём-то погребе?
Глаза Поручика сверкали. Под этим взглядом Санни невольно прижал кулак к груди, Михай кхекнул и выпрямил спину.
– Вы настоящий офицер, лейтенант, – сказал улан, обернувшись к Роджеру. – Почту за честь идти с вами. Моя рука и моё оружие – ваши!
И отсалютовал двумя пальцами по-конфедератски. Роджер повторил его жест – и при этом впервые заметил на грязном виске кавалериста тонкий излом чёрной линии. Не похоже на прилипшую прядь волос…
– Поручик, – негромко сказал он позже, улучив момент, когда остальные не могли слышать. – У вас висок треснул.
– Да? – улан коснулся пальцами головы. – Видно, тогда дубиной приложили… Ничего, не страшно!
***
Вначале им неслыханно повезло. Твайло вывел их к деревушке в три десятка дворов, где о недавнем побеге из лагеря даже не слыхали. Местная оккупационная администрация в лице лягуха-квапрала счастливо находилась в запое – и вторые сутки храпела в задней комнате старостиной избы.
Сам староста, дрожа, принял Роджера и Твайло, постучавшихся к нему в дверь поздно вечером. И без разговоров согласился поделиться припасами. Собирать по соседям, конечно же, не решился – мало ли кто донесёт лягухам.
– Чем богаты, камрады партизаны! – шептал он, стягивая верёвками одеяла в скатки. По лицу его было видно, что он готов на всё, лишь бы страшные гости убрались поскорей. – Всё берегли, наших поджидали! Уж звиняйте, оружьем поделиться не могём, оружье всё лягва изъяла, уж год как…
– Сволочь, – тихо, зло сказал Роджер, когда они пробирались назад, сквозь густые камыши за околицей. – «Наших». Да ему кто в деревне стоит, те и «наши»!
В сумерках на стене деревенского дома светлел агитационный плакат лягушачьей армии, подрагивая отклеившимся углом. Лягух в каске, с копьём в лапе, грозно указывал перепончатым пальцем на зрителя. Лозунг внизу плаката призывал: «ЛЯГВА! НА ФРОНТ!»
– Всякваму жить хочется, лейтенант…
Разобрав припас, беглецы немного повеселели. Твайло знал, что выбирать. Пара пачек сухих галет, банки консервов, свёрточек чаю, соль и спички, несколько одеял, моток верёвки, три ножа… И жестянка с колотым тростниковым сахаром. При виде неё Гром воспрянул. Он нуждался в сладком больше, чем кто-либо ещё.
– Идём на северо-запад, – постановил Роджер. – Среди пленников говорили, на севере в предгорьях партизаны орудуют; лягухам туда ходу нет.
– Правда ли? – усомнился Михай.
– Ну, судя по тому, что за такие слухи надсмотрщики вдвое злей били – правда!
– Мало ли, слухи… – проворчал Твайло. – Я вон сквазки про Большого Белого Билла слыхал; квак будто им верить стоит!
– Кого?
– Гигантского квакодила. Белого, квак облако! Местные его вправду боятся: говорят, в южных болотах живёт, и даже сюда заплы-квает…
И вот, в предрассветных осенних сумерках, маленький отряд двинулся на север, сквозь заросшие камышами протоки. Твайло вёл всех за собой, уверенно выбирая путь; замыкал Михай – ставить в арьергард Джулса лейтенант отчего-то не захотел.
Это была земля равнин и редких холмов, переплетённых речушками и ручьями. Заросли тростника качали на ветру лохматыми кистями голов. Много встречалось папоротников – раскидистых, порой чуть не в кукольный рост высотой… Ещё не топи, но их преддверье. К юго-востоку от Комаххо начинались озёра и болота, где граница с лягушачьим царством – довольно условная – в мирное время обозначалась не верстовыми столбами, а пограничными патрулями на челноках и баркасах.
И, что особо скверно, болота отчасти заходили и на север. Между Комаххо и северными Меловыми холмами пролегали топи. Взглянешь на карту – совсем недалеко… Но то на карте, а попробуй-ка пройти это своими ногами!
А в особенности, когда карты и вовсе нет. И когда идёшь, скрываясь и пряча следы, то по руслам ручьёв, то укрываясь в папоротниках.
Шли гуськом: у всех на ногах были накручены копны травы, будто бесформенные башмаки – чтобы не оставлять чётких отпечатков. Идти старались на рассвете и на закате, когда милосердный сумрак скрывал их. Несколько раз беглецам приходилось прятаться по многу часов, залегши в зарослях и перелесках (в грязи, порой под моросящим дождём) – когда вдали показывались лягушачьи патрули. Иногда случалось идти ночью, когда луна позволяла различить тропу: тогда старались держаться длинных теней от деревьев.
Роджер не уставал мысленно благодарить машинных духов. А пуще того, умения Твайло (всё-таки браконьер, точно… да и плевать!) и чутьё Грома. Из всей компании у мишки был самый острый слух, и самый чуткий нос. Пару раз он издалека улавливал чавкающие шаги и гортанную речь лягушачьих патрулей. А однажды учуял дымок – и отряд свернул. И аккуратно обошёл мерцающий в тумане костерок, разведённый лягушачьими солдатами.
Об одном сожалел лейтенант – почти ни у кого не было оружия! Лишь Поручик нёс с собой кавалерийскую пику, с которой не расставался с самого побега. И на редкие насмешки Михая и Грома – мол, куда с таким дрыном – лишь отшучивался с усмешкой…
…Удача изменила им на четвёртый день.
Должно быть, ягд-команда уже давненько следовала за ними. И зашла с подветренной стороны – так, что не учуял даже Гром. В предрассветном тумане слитный хлопок духовых ружей прозвучал приглушенно – и шедший последним Михай вдруг охнул, подломился и повалился наземь.
– Никваму не двигаться!
Фигуры лягухов возникли из тумана одна за другой. Трое, четверо… ржавь! У троих были копья, у двоих – плевательные трубки, и сейчас они вгоняли в них новые дротики. Ещё пара лягухов держались позади.
– Кваружие в землю! Если хоть квадин…
Гром сбросил с плеч тяжёлую поклажу: не успела она коснуться земли, а мишка уже с рёвом рванулся к солдатам. Роджер схватил за плечо Санни, оттолкнул за спину… И вовремя – потому что из-за спин лягухов навстречу Грому, раздвигая траву, метнулись два длинных, приземистых тела на коротких лапах.
Крокодилы! Ну, ещё бы их не выследили. У ручных рептилий нюх острей, чем у гончих псов!
Медведь споткнулся, когда первый крокодил сомкнул огромную пасть на его лапе. Куклы и мишки для крокодилов были несъедобны; но тварей, натасканных на охрану и преследование, это не смущало. Их выучили хватать за ногу – и тут же переворачиваться на бок, валя жертву наземь и выворачивая ногу из сустава.
– Санни, на дерево! – заорал Роджер. Второй крокодил повернулся к нему и разомкнул челюсти…
Роджер сам не понял, как у него получилось с бегу подпрыгнуть так высоко, чтобы перемахнуть через крокодила. И броситься на лягухов.
Ближе всех оказался солдат с копьём. Лейтенант вцепился в древко, рванул на себя; секунду-другую они перетягивали оружие, пока Роджер не сообразил двинуть лягуха коленом в живот. Завладев копьём, лейтенант развернулся – и тут же всадил наконечник в бок стрелку с духовым ружьём.
Раздался отчаянный крик. Кричал Санни. Мальчишка не залез на дерево: вместо него на ветки с причитаниями карабкался Джулс. А барабанщик стоял со здоровенной, подгнившей веткой в руках, и замахивался ей на крокодила. Но стоило рептилии распахнуть пасть – мертвенно-жёлтую, с перепончатым провалом зева и шеренгой острых зубов… Как подбежавший Поручик с разбегу вогнал пику ему в глотку.
Агония рептилии была чудовищной. Крокодил забился, заходил ходуном, мотая башкой и чуть не скручиваясь в кольцо – так, что вцепившегося в древко пики Поручика даже подкинуло в воздух. И лишь спустя несколько секунд ящер вытянулся во мху, ударив пару раз хвостом-веслом, и околел.
Роджер вертелся на месте, тычками копья держа лягухов на дистанции. Уцелевший стрелок с трубкой вскинул было оружие. Но тут же споткнулся – лежащий Михай, отчаянно извернувшись, обхватил его ноги.
Грома спасло то, что он, как и все, был «обут» в две здоровенные копны травы. Которая забила крокодилу рот, не дав ему разорвать медвежью шкуру. Мишка стряхнул обувку с ноги, вместе с рептилией – и миг спустя уже вцепился обеими лапами в крокодильи челюсти, раздирая ему пасть. Будто легендарный Медведь-Пращур из северных легенд, выручавший проглоченное солнце.
Крокодил извивался, мотал хвостом. Гром зарычал, напрягся; мерзко хрустнуло… Мишка выпрямился, размахнулся и швырнул обвисшего ящера в лягухов, сбив с ног двоих разом.
Дальнейшая схватка была короткой и безжалостной – и завершилась в несколько ударов. Один из лягухов с истошным верещанием устремился широкими скачками куда-то сквозь папоротники; но Гром выхватил из рук Поручика пику и метнул, поразив бегущего меж лопаток. Последний солдат, отбежав в сторону, в отчаянии сорвал с шеи свисток… Но тут за спиной врага возник Твайло. Миг – и загонщик осел на колени и повалился наземь, так и не свистнув. Браконьер невозмутимо вытер нож об его мундир.
– Ты… – Роджер обернулся к Санни: мальчишка смотрел на него выкаченными глазами. – Ты чего не убежал?
– Т-так их вон сколько… а вы… а вас… – Санни осёкся, задрожал и наконец-то выронил дубинку.
Беглецы собрались вокруг Михая. Дело было безнадёжным. Один из лягушачьих дротиков засел сзади в коленном суставе – не выдернешь. Смазочное масло, машинная кровь, пропитало штанину. Михай с земли обвёл лица товарищей мрачным взглядом, и скрипнул зубами.
– Так, потерпи, – заговорил было Роджер. – Мы сейчас. Носилки из копий сде…
– Какие носилки, лейтенант? – оборвал Михай. – Брось. Скоро сюда лягушня сбежится: их ящуры кровь учуют… – он кивнул туда, где чёрный ручеёк крови расплывался пятном в воде у берега. – Уходить вам надо.
– А ты?
– А я… – Михай заворочался, и скривился от боли. – Ржавь!.. Костылик мне сладьте какой-никакой. Я их в сторону уведу. Уж сколько смогу…
– Они поймут по следам, что ты ушёл один! – возразил Поручик.
– Ничё. Всё равно сначала за мной дёрнутся, когда увидят, как мы ихних дружков приветили, – Михай кивнул на мёртвые тела. – Давайте. Не медлите!
Роджер молча кивнул. Тяжело было понимать, что другого выхода нет. Михай при помощи товарищей поднялся на ногу, оперся на костыль из обломленной Громом ветви. Взглянул на Роджера – и как будто понял:
– Ничё, лейтенант. Ничё… Если… то есть, когда дойдёте, скажите… – он замешкался, потом махнул рукой. – А-а, в хлябь: никому не говорите! Пусть верят, что живой…
В тяжкой тишине Михай неловко пожал всем протянутые руки – и, повернувшись, захромал на костыле прочь сквозь заросли. Роджер не стал дожидаться, пока чавкающие шаги затихнут в тумане, и обернулся к остальным:
– Пошли. Пора!..
Благодарение туману – они смогли уйти. Если ягд-команды и пошли за ними, то потеряли их след… Джулс на ходу кряхтел и тихо ныл, что устал. На него никто не обращал внимания; лишь когда он повысил голос, Гром обернулся и выразительно рыкнул, показав кулак. Стукач испуганно смолк.
Спустя два или три часа, когда беглецы были уже далеко – Гром вдруг замедлил шаг, поднял лапу и шевельнул круглыми ушами. С той стороны, куда ушёл Михай, сквозь туман до него долетели слабые отголоски хлопков, будто ударил бич. Раз, другой…
– Лягуховы плевалки, – сказал медведь. Ответом ему было подавленное молчание.
…На ночлег устроились поздно вечером, в овражке под сенью папоротников. Костер Твайло развёл по-партизански, в яме с отнорком для дыма. Санни ёжился у огня, кутаясь в куртку.
– Эй, парень, ты как? – тихо спросил Роджер. Дурацкий вопрос, но молчаливость мальчишки начинала напрягать лейтенанта. Он видел, как вот так, в молчании, ломались даже бывалые солдаты…
– Куртка, – после паузы проговорил Санни. – Михай мне к-куртку дал… Она осталась, а он… он…
Барабанщик заморгал, затрясся – и слова хлынули из него вместе со слезами. Разговор у костра враз утих.
Санни плакал навзрыд, а Роджер неловко придерживал его за трясущиеся плечи. И слушал сбивчивый, рваный рассказ мальчишки. Единственный сын в семье, сроду любви не знал и доброго слова не слыхал. Мать потерял ещё совсем мальцом – как-то там она погибла… Отец ненавидел, винил в смерти матери: ну и пил, само собой. Это из-за него Санни пошёл в полковые барабанщики («Армия тебе, сучонку, мозги-то вправит»). А потом – плен, каторга, и это… вот это всё…
– Ну, парень, ну, – приговаривал Роджер. – Всё образуется. Мы вернёмся, мы дойдём! Вон сколько уже прошли.
– Ага, – поддержал Твайло. – Чутква уже квасталось.
– Главное, не падай духом, солдат, – ободряюще сказал Поручик. – Мы с тобой! – и протянул Санни руку, сжатую в кулак. Барабанщик утёр слёзы, и с улыбкой ткнул своим кулачком в кулак кавалериста.
– Вот именно, – Роджер оглядел товарищей по побегу, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. – Мы дойдём до своих, если будем держаться вместе; помните это. Клянусь своей присягой!
Глава 17: Лягушачье гостеприимство (III): "Мы не вернулись"
На шестой день пути страна рек начала сменяться страной болот. Сначала блестящей воды кругом стало больше, а потом – исчезла разница между землёй и водой. Теперь отпечатки шагов быстро превращались в лужицы, а каждый шаг приходилось делать осторожней, чем раньше.
Никуда не делись папоротники; разве что теперь они не стелились по земле, а росли из воды стоячими веерами листьев. Зато куда меньше стало деревьев, вместо рощиц – одинокие, могучие древа с раскидистыми ветвями и арками боковых корней. Одну ночь беглецам пришлось провести под таким деревом, как в шалаше.
Гром тащил за спиной связку наломанных жердей, из которых на ночлеге складывали лежанку, накидав сверху папоротника. Спать на голой земле на болотах нельзя даже лягухам, не говоря о мишках и куклах. На рассвете уходили, зарыв костровые ямы.
Твайло на ходу учил прочих, как выжить на болоте. Как прятать следы лёжки, как определить скрытую трясину по болотным цветам… И всё же Роджер не уберёгся. Когда надёжная с виду земля вдруг расступилась под ногой, он невольно вскрикнул; а в следующий миг – уже погрузился выше колена в холодную, затягивающую зыбь. К счастью, почти сразу навстречу ему протянулось древко пики.
– П-поручик… – не сразу выговорил Роджер, когда его вытащили на сушу. – Беру назад всё… что говорил о вашем выборе оружия!
…На восьмое утро пропал Джулс. Ему выпало дежурить перед рассветом – и, проснувшись, остальные не обнаружили его. Как быстро выяснилось, с Джулсом исчезла и добрая часть припасов, а также одно одеяло.
– Сука, – приглушённо рычал Гром, когда маленький отряд устремился по следам. (Благо, Джулс не больно-то слушал уроков Твайло, и шлёпал как попало, торопясь уйти). – Попомните мои слова, к лягухам побежал! Сдать нас решил, Молев сын!
– Догоним, разберемся, – строго отрезал Роджер.
Они ушли не так уж далеко, когда откуда-то из тумана вдруг донёсся испуганный вскрик. А сразу за ним – дикий, надрывный вопль… оборвавшийся на высокой, грызущей ноте. Санни испуганно вцепился в рукав Роджера.
Когда они подошли, всё было кончено. На поверхности трясины с бульканьем лопались пузыри, колыхая ряску. Лишь край пёстрого одеяла ещё торчал наружу – медленно утягиваясь в чёрную жижу.
– Ну, скватина! – нарушил общее молчание Твайло. – И припасы при нём квастались!..
Утренний туман быстро поредел и растаял без следа, обнажив заболоченную равнину под серым небом. Среди чахлой рыжей травы и папоротников тут и там проблескивали зеркальца воды.
– Вот хорошо, – обрадовался Санни. – Видно будет, куда ступить!..
– Не больно-то, парень, – возразил Поручик, опираясь на пику. Голова его была обмотана оторванным рукавом. – Мы теперь тоже видны, как мухи на скатерти.
– И не тольква, – мрачно добавил Кванзо, глядя в небо. – Квагда туман рано редеет, это плохой знак… К дождю.
И как в лужу глядел. Ещё не миновал и полдень, а небеса потемнели. С запада наплыли тяжёлые, синевато-сизые брюхастые тучи. Порывы ветра морщили воду озёр, заросли тростника колыхались и гнулись к земле.
Когда день померк раньше времени, шедший последним Гром обернулся – и нахмурил брови. Далеко, в сгустившихся сумерках, на болоте мерцали редкие огни. И, кажется, двигались.
– Лягухи, – сказал Роджер.
– Да уж не светлячки, – хмуро сострил Поручик. – Ржавь, как не вовремя-то! – он взглянул в набрякшее близким дождём небо. Тучи на миг озарились дрожащей вспышкой; раскат грома лениво перекатился по небу от края до края.
Твайло оглянулся на огни, затем посмотрел в темнеющую даль. И решительно вздохнул.
– У нас квадин шанс! Квани будут ждать, что мы заляжем, затаимся переждать… Уйдём по дождю! – он скинул с плеча моток верёвки и обвязался вокруг пояса.
– Беритесь. Если кто-то увязнет – квастальные вытащат!..
Отряд двинулся дальше, гуськом, держась за верёвку. Поручик шёл с пикой на плече, Роджер и шагавший впереди Твайло прощупывали дорогу древками копий, как слегами. Гром то и дело оглядывался на далёкие огоньки и приглушённо бранился, поминая Моль.
Вечернее солнце ненадолго прорвалось сквозь облака веером лучей, озарив болота. Меж мрачными, грозовыми небесами и серо-бурой равниной свет показался каким-то болезненным, тревожного, грязно-жёлтого оттенка… А потом солнце исчезло. Сильный порыв ветра ударил навстречу, принёс первые тяжёлые капли, простучавшие по головам и плечам. И хлынул дождь.
– Шагайте! – раздался голос Твайло сквозь шелест и шипение дождевых струй. – Не квастанавливайтесь!
Пригибаясь, трое кукол, лягух и медведь брели вперёд. Вокруг бушевала мгла, била порывами ветра, секла дождём. Холодные ручейки бежали за шиворот, заливали глаза. Санни, несущий банку-котелок, зачем-то пытался прикрыть её поло́й – будто боялся, что дробь от колотящих в донышко капель выдаст их.
Роджер защищал глаза рукавом. Плащ-палатки бы, мелькнула досадливая мысль. Жаль, что у перебитых загонщиков их не нашлось – лягухи ими не пользуются, для них дождь самая благодать… Видимость сузилась до верёвки, уходящей в пелену ливня. Блеснула молния, и на миг высветила впереди тёмную, очерченную белым фигуру Твайло с копьём в руке.
Роджер старался не думать, что под ними сейчас болотная зыбь. Что каждый неверный шаг может стать последним… Тут под ногами захлюпало сильней, а потом верёвка в руке дёрнулась, натянувшись.
– Левей квазьмите!
Маленький отряд выбрался на твёрдую землю – насколько это было возможно на болоте. Все неосознанно схватились друг за друга, чтобы не потеряться: Санни прижался к Грому, прячась от ливня. Твайло, опершись на копьё, вглядывался в дождевую мглу.
– Кват дождя вода поднялась, – проговорил он. – Мы на квастровке вроде квак… Кважись, вон там деревья! Может, найдём, где ливень переждать.
– Хорошо бы, – прохрипел Гром. – Я уже от воды набух, хоть на прищепки вешай!
– Ну-ка, кватпустите верёвку подлинней. Пойду, тропу разведаю! – с этими словами Твайло скрылся в дожде. Верёвка потянулась, заскользила в руках Роджера. Не сбежал бы, почему-то подумал лейтенант…
И вдруг сквозь стену ливня прозвучал страшный, истошный крик. Верёвка резко натянулась, заходила ходуном – а потом рванулась так, что обожгла Роджеру ладони. Лейтенант полетел в грязь, на него повалились Санни и Поручик. Гром напрягся, пытаясь удержать верёвку, но пятки его скользнули по грязи, и мишка с проклятием упал на зад.
Все они увидели, как в дождевой тьме проступило нечто огромное… и белое. Страшный крик оборвался, верёвка обмякла. Зато, перекрывая шум дождя, прозвучал звук, от которого поршневые сердца кукол замерли, а у Грома волокна набивки зашевелились под шкурой. Низкий, утробный наполовину рык, наполовину мычание. Голос, знакомый им всем – так рычали крокодилы… Но такого громкого никто ещё ни разу не слыхал.
А потом тяжело плеснула вода, и всё стихло.
…Наконец беглецы осмелились сойти с места и приблизиться, выставив перед собой копья. Да так и замерли. Верёвка на конце была оборвана и измочалена. А при высверке молнии они на миг разглядели в грязи огромные – больше, чем у Грома – отпечатки лап, наполовину залитые дождём.
***
Грязь и влага.
Грязь была везде. Она въелась в одежду, в кожу, в волосы; пропитала собой плюшевую шкуру медведя. Проникала в обувь и скатывалась в липкие катышки. Забивалась под ногти, в ноздри, в уши. Даже, казалось, просочилась в суставы – отчего с каждым днём руки, ноги и пальцы гнулись всё хуже.
И влага тоже была повсюду. Она хлюпала под ботинками, мерзко липла к телу с отсыревшей одеждой. Проливалась с небес дождём – и распахивалась под ногами коварными пропастями трясины, затянутыми ряской. Висла в воздухе пеленой тумана, затягивая округу и сбивая с пути… Вода и грязь были врагами.
Других врагов беглецы давно уже не встречали: но от этого было не легче. Лишившись проводника, отряд совсем замедлился. Теперь приходилось обдумывать чуть ли не каждый шаг. Местность сменилась, а с ней – и приметы болота, которые они успели выучить. Деревья с корнями-арками стали выше, на их стволах росли гигантские пластинчатые грибы: иногда метровой ширины, а то и больше. Под такой многоярусной грибной крышей они однажды пережидали дождь, разведя в корнях костерок.
– Ничего, – бормотал Роджер, протянув руки к огню. – Главное, на север идём, всё верно. А там до своих рукой подать… до Желтогорска… – говорить о том, что столица может быть уже под оккупацией, никто не хотел. – Слышь, сержант, ты где живёшь?
– В квартале Красных Папоротников, – нехотя проговорил Гром. Шкура его от грязи сделалась однотонной, так, что узоров было не различить.
– Серьёзно? А я на бульваре Президента Павлушенкова. Почти соседи, выходит!.. У тебя семья-то есть?
– Да. Мама и Златислава, сестра… – Гром шумно вздохнул. Живы ли родные, а если и да, сможет ли он теперь назвать себя их сыном и братом? – А у тебя, лейтенант?
– Конечно! Мать, отец, братья. Все под одной крышей живём: видел бы ты, какие у нас каштаны перед домом… – Роджер улыбнулся. – После победы в гости тебя жду. И вас, поручик… Поручик? Поручик!
– А? – улан, неотрывно глядевший в пламя костра, встрепенулся и помотал головой. – Я… э… задумался что-то. Который час?.. То есть, вы о чём?
Досадно, подумал Роджер. В последние дни поручик стал как-то молчалив и рассеян. У лейтенанта были нехорошие опасения, но он гнал их от себя.
Один Санни молчал. Он втиснулся меж лейтенантом и Громом – и дремал, угревшись и привалившись к плечу Роджера.
«К бесам всё», думал лейтенант, косясь на мальчишку. «Не знаю, кто там его отец, но добьюсь, чтобы этого ублюдка прав лишили! Таких к детям подпускать нельзя. А там… Захочет пацан – сыном назову. То-то мать с отцом порадуются, а то всё о внуках вздыхают…»
Вряд ли кто-нибудь смог бы сказать, сколько дней уже они шли через болота. Чёрная муть ночью, серая туманная муть днём. Мучительно медленный путь вперёд, шаг за шагом. И неуклонно тающие припасы: на каждом привале заваренный в банке чай делался всё жиже, а галеты делили напополам. Даже на Громе, казалось, обвисла шкура – будто отощавшая набивка съёжилась.
От скудного пайка (а может, и вечной сырости) Роджер ловил себя на том, что утрачивает чувство времени. Всё слилось в какой-то вязкий полусон. Иногда лейтенант напряжённо вглядывался в туман, где ему чудились очертания то ли деревьев-гигантов, то ли городских башен… но потом всё исчезало. И вновь была лишь зыбкая земля и хлюпанье влаги во мху под ногами.
…Роджер неосознанно привык к ритму их шагов. И когда тот внезапно нарушился – лейтенант рывком обернулся:
– Поручик?
Кавалерист застыл, опершись на пику и глядя куда-то в туман. При звуке голоса Роджера, Поручик повернул голову – странным рывком, взглянув искоса.
– Враг, – сказал он.
– Чё? – Гром заозирался. Но нет: ни огней, ни силуэтов, ни чавканья чужих шагов. Лишь туман, клубящийся над зелёной гладью ряски.
– Вр-раг, – повторил поручик, дёрнув челюстью. Глаза его были пусты, как стеклянные пуговицы. – Эскадр-рон!.. Тесаки из ножен – до-лой!
Роджер застонал сквозь зубы. Всё-таки это оно… Влага нашла-таки дорогу через трещину в виске улана – и перемкнула тому мозги.
– Поручик, очнитесь! – он шагнул к кавалеристу. – Прошу, идёмте!..
– Пожалуйста! – подхватил Санни дрожащим голосом. Но улан уже отвернулся:
– Эскад-рон, смир-рна! Р-равненье на знамя! – он вскинул пику обеими руками, как штандарт. – Здр-равжлаем, господин генер-рал! Р-рысью – марш!..
И он размашисто зашагал вперёд. Гром бросился было следом, удержать и не пустить… но отпрянул, когда его лапы начали вязнуть в сыром мху. А Поручик уже зашёл по колено в колышущуюся ряску – и захлюпал дальше, в туман, беспорядочно выкрикивая команды. На ходу он становился всё ниже, погружаясь в болото.
– Лейтенант… я это… – пробормотал Гром. Роджер лишь отмахнулся и отвёл взгляд, прижав к себе трясущегося и плачущего Санни.
Он заставлял себя не смотреть, когда выкрики становились всё глуше. Стиснул зубы и зажмурился, когда они оборвались… И лишь потом поднял взгляд.
И сквозь туман различил наконечник пики, всё ещё торчащий на поверхности, и судорожными рывками чертящий по ряске, словно перо. Как будто Поручик всё ещё пытался маршировать по дну…
***
Когда мох под ногами сперва перестал влажно хлюпать, сделался упругим, а потом и сменился редкой травой – они не сразу поверили, что топи наконец-то закончились. Гром от радости упал на колени, облапив первое же попавшееся дерево.
Теперь вокруг царил привычный осенний южный лес, почти родной после бескрайних унылых топей. Кроны деревьев сплетались над головами; осеннее солнце превращало листву в витражи из зелени, золота, багреца. Листья опадали, мягко кружась на лету, и ложились в шуршащий под ногами ковёр.
Беглецы шагали весело, чувствуя себя почти дома. Гром нарвал с кустов подсушенных поздних ягод – и вечером у них был крепкий, ароматный чай. Даже Санни наконец отжил, и улыбался в ответ на шутки старших товарищей. На закате он забрался на вершину дерева, и углядел вдали силуэты лиловых гор, над которыми в облаках гасло солнце.
– Верно идём, – убедился Роджер. – Бодрей, ребят! Скоро к нашим выйдем!
…Гром издалека расслышал шорох чужих шагов. Лес был для него чуть ли не домом – и поэтому он насторожился. А миг спустя выругался шёпотом, когда услышал ещё и гортанные голоса:
– Лягушня! В кусты, живо!
Роджер с Громом скатились в ближайший овражек, заросший кустарником. Санни, отставший от них, растерянно дёрнулся туда-сюда – а потом метнулся за дерево и залёг в корнях. И вовремя: едва перестали качаться ветки, как меж стволами показались фигуры лягухов.
Затаившийся лейтенант пригляделся. Судя по лохматым маскировочным накидкам, не простая пехота («раз-два, раз-ква», чтоб её), а лесные егеря. Один с копьём-рогатиной, двое с короткими луками. Погано...
– …А я сквазал вам, что они там были, – раздражённо говорил один из лягухов.
– Думаешь, квани перешли бы топи? – сомневался другой.
– Ещё квак! Я слышал, их там десят-ква два, и все до кваднаго – опытные диверсанты! Смерть ква плоти!..
– Тихо! – вдруг прервал их тот, что с копьём. Он опустился на колено, поднял с земли листок, повертел перед глазами.
– Что? Следы? Квани были здесь?
Копьеносец оглядел поляну, прищурив жёлтые глаза.
– Квани и есть здесь, – тихо сказал он.
Лучники тут же выхватили стрелы, наложили их на луки. И не простые стрелы, хитрые: на глазах у Роджера, один из лучников дёрнул шнурок у основания наконечника – и обмотанная каким-то волокном стрела мигом задымилась, а потом занялась трещащим пламенем. Хуже некуда… Знали, что среди них медведь – и вооружились как следует.
Не шевелиться, приказал себе Роджер. Даже не моргать… Один из лучников мягким шагом двинулся прямо к их кустам, проклятье! Рядом напрягся Гром – и лейтенант понял, что даже если мишка бросится навстречу врагу, то не опередит горящую стрелу…
И тут позади егерей поднялся Санни. Мальчишка был растрёпан, глаза его сверкали; банку-котелок он зажал под мышкой.
– Э! – обернулся лучник. – Квакова змея?..
В руках у барабанщика появились два сучка. Он вскинул их, как палочки – и по лесу разнеслась жестяная дробь, в которой Роджер узнал конфедератский марш. Зажмурившись, Санни решительно пошёл на лягухов.
– Ты чё, пацан? – растерялся копейщик. – Ну-ква, стоять, не дви…
Один из лучников повернулся – и спустил тетиву. Горящая стрела ударила Санни в грудь, сбила с ног и отбросила на шаг. Банка покатилась по листве.
– Ты что, квахренел?! – опешил другой егерь.
– У меня из-за такого же сопля-ква брат погиб! – процедил лучник. – Квабманули, да зарезали. Партизаны их, «Хамелео…»
Это были его последние слова. Кусты буквально взорвались: выметнувшийся из них Гром с рыком схватил лягуха за башку, сжал – и только череп хрустнул. Второй егерь с воплем вскинул было лук, но подскочивший Роджер подбил его руку снизу…
Схватка завершилась в несколько страшных секунд. Оставив последнего егеря издыхать, прибитого к дереву собственным копьём – Роджер кинулся к маленькому барабанщику, упал рядом на колени.
– Санни! Ты слышишь меня? Да что ж ты… Санни!
– Лейтенант? – голос мальчишки прозвучал тихо и будто сонно. – Всё… хорошо. Только как-то легко… и руки не слушаются почему-то.
Роджер в отчаянии ударил кулаком по земле. Ржавь и Мгла! Стрела пробила грудь и засела в начинке механического тела Санни: а это могло значить… что угодно. Одним машинным духам (да ещё лекарю, которого здесь взять неоткуда) известно, что будет дальше. Если наконечник повредил маслопроводы, или заклинил что-нибудь жизненно важное…
– Пошли! – он поднял Санни на руки, стараясь не потревожить стрелу. – Всё хорошо, малец. Не бойся, мы пойдём, сейчас пойдём… Ты молодец, герой…
…Они шагали до темноты. А когда спустилась темнота – шли дальше: разве что Гром, хорошо видевший в темноте, зашёл вперёд и указывал дорогу лейтенанту.
Роджер тащил Санни на руках, прижав к себе и невольно прислушиваясь к механическому пульсу – ритму щелкающих колёсиков внутри маленького тела. Иногда он спотыкался, и обмирал: не навредил ли он пареньку?
На ходу лейтенант говорил с Санни. Шёпотом подбадривал его, рассказывал какие-то наполовину выдуманные истории из жизни и службы; обещал пригласить к себе в гости, в дом с каштанами у крыльца… Лишь бы слышать его голос в ответ. Санни отзывался тихо и через раз, а к рассвету примолк.
Когда Роджер споткнулся в очередной раз, чуть не упав – его ухватила за плечо сильная, мягкая лапа.
– Лейтенант, – прогудел Гром. – Давай-ка, передохни; я мальца возьму.
– Я сам… Ты и так… поклажу тащишь…
– Да брось ты, лейтенант. Я этого птенца одной лапой унесу!
Когда Роджер бережно переложил Санни в колыбель медвежьих лап, барабанщик слегка пошевелился и приоткрыл глаза.
– Хорошо… – тихонько проговорил он.
– Да? – Роджер поспешно склонился к пареньку.
– Хоро… шо… что так всё… было… – Санни наморщил лоб, будто вспоминая слова. – Что не в… плену…
И больше ничего не сказал. Роджер сжал зубы, и жестом позвал Грома за собой. Только бы успеть дойти до своих… Где эти «свои», Роджер представлял слабо, но уверил себя, что там непременно найдётся врач для парня, и мёд для Грома, и кружка чаю. И всё будет хорошо. Главное – дойти.
Местность понемногу повышалась. Они сами не заметили, как начались предгорья. Роджер шагал, не глядя по сторонам и бездумно переставляя ноги… Так, что когда вдруг что-то свистнуло в предрассветном полумраке и глухо воткнулось в ствол сосны рядом с ним – он даже не сразу остановился.
– А ну, стоять! – прозвучал голос из-за укутанных туманом деревьев. – Руки!.. Кто такие?
Роджер скосил глаза. В стволе сосны засела короткая стрела; и это была не стрела из лука, не дротик из лягушачьего духового ружья… А знакомый болт из рогатки-«стрелобоя».
– Лейтенант… Витриоль, – боясь поверить, выдавил Роджер. – Четвёртый Желтогорский… корпус.
Туман несколько секунд молчал.
– Что? – наконец донёсся оттуда дрогнувший голос. – Желтогорский? Эй, ты… ну-ка, под каким знаменем, э?!
– П-под знаменем… Жёлтых… Скал…
– Сестра-Индукция… Не врёшь ведь. Эй, парни, это свои!
Лейтенант судорожно кхекнул. Затем ещё раз.
– Свои… – повторил он, и засмеялся дребезжащим, не своим смехом. – Свои! – радостно выкрикнул Роджер, обернувшись к спутникам. – Дошли! Санни, Гром, дошли! До…
И осёкся, встретившись глазами с Громом. Медведь по-прежнему держал маленького барабанщика на руках – но что-то в его взгляде, в поникших плечах заставило сердце Роджера дать перебой.
– Санни? – тоном ниже повторил он, приблизившись. – Санни, мы дошли, эй! Ну же…
Он замолчал. Потом поднял дрожащую, грязную руку и приложил два пальца ко лбу по-конфедератски.
– Санни…
***
– Да, – вздохнул Кванзо, сморгнув непрошеную слезинку. – Квайна поганое дело. Квагда всё кончилось, мне едва пять лет сравнялось, но помню всё. Голодуху, разруху…
– Вот так, короче, – подытожил Гром. – И Роджер… он с тех пор такой. Лезет во все заварухи, всё-то ему кого-то спасать да выручать надо. Никак не забудет, что обещал до дому довести – и не сберёг…
– Что же ты тогда, Гром? – с укоризной сказал Жестянкин. – Возьмёшь, и просто капитана бросишь?
Мишка сердито фыркнул, и поднялся из-за стола.
– Да чего там! – пробурчал он. – Ясен мёд, не брошу. Без меня он, поди, на своих подвигах башку сломает… – он полез в кошель на ремне, и хлопнул о стол несколько купюр.
– Вот и славно. Пошли, давай.
– …А всё-таки, – подал голос Кванзо, когда они втроём шли к автобусу над ночным берегом, где шелестели о камни морские волны. – В кванечном итоге, квак я понимаю, вы примкнули к партизанам. А потом? После войны, вы же вернулись домой?
Гром, уже поставивший лапу на ступеньку «Икара», остановился.
– Нет, – угрюмо ответил он. – Мы… Никто из нас не вернулся.
– …Вот так и вышло,– с грустной улыбкой сказал Роджер. – Никто не вернулся домой. Хоть мы и дошли до своих, ничего на этом не кончилось. Впереди было ещё полтора года войны, сражения за каждый шаг своей земли. А когда война кончилась-таки, и мы возвратились в Желтогорск… В общем, Гром не решился вернуться к семье. Сказал, что должен сначала искупить свой позор. А я… – он замолчал. – Ладно, в другой раз. Боюсь, я и так тебя слишком уж расстроил.
Милашка уронила голову на скрещенные руки и всхлипывала: плечи её тряслись от рыданий. Алиса за дверью прикусила пальцы, чувствуя, как по щекам её горячими ручьями текут слёзы.
– О-он… – прохлюпала Милашка. – Он… Санни… б-был п-похож на Йона, д-да?
– Что? Да нет, не думаю… Впрочем, какая разница, – капитан встал и взял со стола бутылку.
– С-стойте! П-плесните мне… немножко…
Роджер подлил Милашке джину в остывший чай. Младшая служащая зажмурилась и осушила кружку.
– Фух! Сп-пасибо…
– Было бы за что. Ладно… Ты, пожалуй, иди к себе. Ночь на дворе. И, знаешь, извини за всё это…
– Д-да что вы! Ну… Сп-покойной ночи, к-капитан… И, п-пожалуйста… вы это, не п-пейте больше?
– Даю честное капитанское, не буду! – судя по голосу, Роджер улыбнулся. – Доброй ночи, Милашка.
Алиса вжалась в угол, но заплаканная Милашка проскользнула мимо неё, не заметив. Черноволосая кукла выждала немного, тихонько сошла с места и пошла к лестнице, на ходу обернувшись. Роджер стоял у шкафчика, спиной к ней.
– И тебе доброй ночи, Алиса, – спокойно сказал он, когда девушка уже наполовину сошла вниз. Алиса вздрогнула – и сбежала по ступенькам, чувствуя, как от стыда по коже под ночной сорочкой пробежали электрические мурашки…
Глава 18: Одна ночь и три одинокие женщины
…Дзинькнул звоночек, и госпожа Директор вышла из лифта. Двое служащих Силового Департамента, шедшие по коридору, остановились и дружно отдали ей честь. С того дня, когда Катерина Новашек вошла в кабинет Канцлера оборванной замарашкой под конвоем, а вышла опять с директорским значком на груди – почтение к ней среди «чёрных мундиров» негласно выросло.
Директор прошла между силовиками, не ответив на приветствие; и даже, кажется, не заметила их. Вид у неё был такой, будто её только что посетило откровение… или будто бы врач сообщил ей, что у неё «мглистая коррозия». Выпученные глаза незряче смотрели перед собой, в руках Катерина сжимала зашнурованную папку. Лишь перед дверьми кабинета женщина немного опомнилась и встряхнула головой.
– Проходите, госпожа Директор, – не поднимая головы, пригласил Канцлер. Он склонился над столом, на котором лежала газета.
– Прибыла по вашему вызову, мой Канцлер…
– Ознакомьтесь, – Рейнхард развернул газету к Катерине. Женщина присмотрелась – и брови её взлетели ещё выше, чем до того. Она беззвучно зашевелила губами, вчитываясь в текст… Да так и упала на табурет.
Газета оказалась изданием Полынных Земель, с кичливым названием «Вести-БУМ»; в шапке был изображён летящий по рельсам поезд. Всю первую полосу занимала статья, пестрящая восклицательными знаками и сопровождённая большой фотографией. Площадь какого-то захудалого городишки, над крышами ветряк; по центру, похоже, здание банка… А вот заголовок буквально бил ногой под колено.
«КАНЦЕЛЯРСКАЯ БУНТАРКА ПОМОГАЕТ БЕДНЯКАМ!
Как стало известно нашей редакции, события в городе Сухой Ручей, о которых мы сообщали выпуском ранее, обернулись неожиданной стороной.
Напомним, что городской шериф сообщил о заурядном налёте на банк (событие, увы, столь привычное для окраин нашей провинции, вдали от столицы и железной руки порядка). Расспросы жителей, однако, явили нам историю в духе кинофильмов о благородных разбойниках!
Группа лиц, изъявшая деньги из банка, совершила беспрецедентный поступок. Согласно показаниям свидетелей, во время бегства они рассеяли похищенные деньги с моста над крышами рабочего посёлка! Это благородство было сполна оценено рабочим населением, трудящимся в невыносимых условиях.
Это, однако, далеко не всё. Как удалось выяснить нашему журналисту, группу возглавляла ни кто иная, как сотрудница Канцелярии в ранге младшей служащей. Свидетели единодушно описывают её как молодую, рыжеволосую девушку по имени…»
– …«Милашка», – неживым голосом прочла вслух госпожа Директор.
– Обратите внимание на стиль статьи, – отстранённо сказал Канцлер. – Заметно, на чьей стороне симпатии редакции, не так ли? Не банда налётчиков, а «группа лиц», не ограбление – а «изъятие». Ну, и это: «вдали от железной руки порядка»… Вполне понятно, на кого намёк, – он взглянул на собственную руку и пошевелил пальцами. – Покусывают слегка. Хоть и не так откровенно, как Эйзек Хант, но всё же. Плохой знак: народ недоволен, порядка мало на местах.
– Нет… – выдавила госпожа Директор. – Нет, нет! Невозможно!
– Разумеется. Учитывая, что в Турбинных горах вы устранили Милашку как неблагонадёжную. Ведь так?
– Духи машинные, конечно! Своей рукой! Уж до трёх-то я считать ещё не разучилась! – Директор покрутила пальцами у своей шеи, будто поворачивая стопорный ключ.
– Личный жетон предъявила, значит… – Канцлер, не глядя, дотронулся пальцем до газеты и безошибочно указал нужную строку. – Госпожа Директор, а вы не помните, был ли жетон на Милашке при вашей, хм, последней встрече?
– Нет… Нет, простите, не помню. Это какой-то бред.
– Может, жетон остался в пещере? И его кто-нибудь мог вынести? Скажем, эта загадочная Алиса и её беглые спутники? Или это существо, описанное вами?
– Не знаю. Я не изымала жетон у этой… этой неудачницы, – Катерина немного пришла в себя, и подняла взгляд на Канцлера. – А что это даёт расследованию?
– Если предположить, что жетон был вне пещеры, то его могло вынести оползнем вниз, на какую-нибудь горную тропу. А вот если он был в пещере… То это значит, что местные могли раскопать завалы. И, допустим, найти останки той аппаратуры, о которой вы говорили…
– Невозможно! – замотала головой Катерина. – Слишком большой объём работ, и слишком малочисленное местное население.
– Что ж, хоть это успокаивает, – задумчиво кивнул Канцлер. – Рассмотрим иную версию. Как вы полагаете, Милашка могла бы выжить?
Директор прикрыла глаза. Перед глазами её вновь встал призрак уносящегося в вышину термоплана; и опять показалось, что на миг она углядела там, над бортом, знакомую рожицу и встрёпанные рыжие волосы… Нет, нет, бред истощённого мозга. Забыть, забыть!
«Её больше нет. Её не должно быть!»
– Мёртвые не возвращаются, мой Канцлер, – дрогнувшим голосом сказала она. – Это одно из немногого на этом свете, в чём я ещё уверена.
Зря она сказала такое. Но что поделать. Катерина и без того была выбита из колеи после дневного похода в музей – не каждый день узнаёшь такое… И газетная новость её доконала.
Ладно, хотя бы за Лауру можно не беспокоиться. Она сегодня ночью отбывает в Приболотье. И госпожа Директор позаботилась о том, чтобы обеспечить ей надёжное сопровождение…
– Вы… допускаете, что это вправду Милашка?
– Я допускаю всё, госпожа Директор, что на текущий момент не опровергнуто фактами.
«Подозревает меня в том, что я некачественно сработала? Не доверяет? Плохо…»
– Если допустить, что это вправду она, чисто гипотетически, – задумчиво говорил Канцлер, – то это выстраивается в складную версию. Девочка, разочарованная до глубины души в том, чему посвятила жизнь – переметнулась на другую сторону закона. И, как это обычно бывает, ударилась во все тяжкие. А беглецам нужны средства: на еду, топливо, снаряжение, информаторов и укрытие.
– Звучит так, будто у них есть организованный план.
– Не сомневаюсь, что есть. Один из немногих положительных итогов вашей инициативы с полётом на Север – мы безошибочно выяснили, что Алиса действительно в компании Роджера Витриоля.
Да, мысленно согласилась Директор, это наконец-то удалось установить точно. Проклятье, системы обмена сведениями всё же ненадёжны. Радио, телефон, телеграф и бумажные архивы, вот и всё; а Департамент Информации не справляется. Да и, что говорить, слишком много ценных кадров пропало во время путча тридцать седьмого года и прихода Рейна… Канцлера к власти.
Будь у них мыслемашинная база данных, как во Второй Республике – насколько проще было бы выслеживать и ловить преступников!.. Увы, всё унёс Кризис.
– И вы знаете, что он далеко не простой контрабандист, – продолжил Канцлер. – Знаете, кто он такой, и насколько давно он на карандаше у Канцелярии. Не сомневаюсь, у него немало путей отхода.
– Но чтобы наша дура подалась в криминал? Не верю. Тут пишут, что она возглавляла банду, а она… она же всегда была неудачницей!
– Мне это известно. Я запросил по ней сведения.
Запросил сведения? Директор непонимающе посмотрела на Канцлера. Зачем? Ведь он сам прекрасно… Или нет?
«Рейн… О, Мать Моторов, неужели ты больше не помнишь?»
– Главной её могли выставить более опытные подельники, для отвода глаз. Ну, или девочка в самом деле нашла своё призвание… Мне интересней другое: куда они теперь направятся. А для этого нужно понять их мотивы.
Канцлер оперся подбородком о сцепленные пальцы рук.
– И, конечно, остаётся третий вариант, – жёстко сказал он. – И заключается он в том, что под нас копают изнутри. Кто-то, имеющий доступ к данным сотрудников – и свой план, пока неведомый для нас… Проработаем и эту версию тоже. Кстати, я вижу, вы пришли ко мне с документами. Есть какие-то подвижки по делу Алисы?
Директор лишь теперь вспомнила о картонной папке, которую принесла. Она взглянула на неё – и покачала головой:
– Нет, господин Канцлер. Эта… информация пока в разработке.
Слишком невероятным было то, что скрывалось внутри. Слишком неправдоподобным, чтобы озвучивать при Рейне…
…Поздно вечером секретарша Мейви обошла пустые, тёмные кабинеты, проверяя, везде ли выключены приборы. И замерла при виде полоски света из-за одной двери.
– Госпожа Директор? – робко позвала она, заглянув.
Директор сидела за столом, склонив голову на руки и запустив пальцы в волосы. Она смотрела на лежащие перед ней бумаги: раскрытый номер газеты – и какие-то листы из картонной папки.
– Мейви, – сдавленно сказала Директор, подняв голову. Лягушечка вздрогнула и чуть не попятилась: такого взгляда у начальницы она не видела никогда. – Ты же верующая?
– К… конечно, госпожа Директор! – удивилась секретарша. – Я чту Пресвятую Эволюцию!
– Скажи, Мейви… – голос Директора звучал так, будто она была в шаге от истерики. – Что твоя вера говорит о воскрешении из мёртвых?
Служба в Канцелярии приучила Мейви сперва исполнять, а потом задумываться. Она прикрыла глаза, вспоминая символ веры.
– Жизнь есть вечная борьба, – решительно сказала она. – Когда же в жизни нет борьбы, ей на смену приходит страдание ненужности… Смерть есть желанный, милосердный покой, сон усталого путника на закате тяжёлого дня. Она прощает все долги, отменяет все сожаления, примиряет всех. Смерть дарует нам ценность жизни, учит любить каждый вздох, славить её каждым ударом сердца!..
Увлёкшись, Мейви сложила лапки перед грудью треугольником.
– …И несть вечной жизни, – завершила она, – кроме той, что вечно вершит свой круговорот, из которой мы рождены, и в которую канем вновь, чтобы дать начало жизни новой, лучшей и светлейшей.
– Да. Да, ты права… – кивнула Катерина.
– Эм… госпожа Директор, я могу помочь?
– Нет. Иди, свободна…
Оставшись одна, Катерина ещё раз пробежала глазами документы. А потом вдруг, будто испугавшись, сгребла их в папку, захлопнула и так туго затянула завязки, что чуть не порвала.
«Мёртвые не возвращаются», повторила она про себя. «Не могут. Иначе… это значило бы, что и Кипяток может вернуться!»
Директор вновь увидела, как наяву, тот день шестнадцатого года. Место казни. Толпа жмётся, вдавливаясь в улицы – подальше от ослепляющего жара ковша с металлом, высящегося посередине площади. Палач в зеркально блестящем костюме, в колпаке-шлеме с затемнёнными окулярами, опускает рычаг. Цепь крана разматывается, медленно опускает с высоты в рдеющий ад плавильни связанную фигурку на крюке. Рыжие волосы Кипятка бьются в потоке восходящего жара, будто пламя уже охватило его голову – но он хохочет, всё так же жутко, как на допросах…
«Ха-ха-ха! Ненавижу! Всё это бред! Дурной сон!.. Ждите Возвращения! Помните мои слова!..»
Катерина оттолкнула от себя газету – так, что та соскользнула со стола, разлетевшись по кабинету птицами-листами.
«Мёртвые не возвращаются! Иначе…»
Женщина уронила голову на руки, уткнув лицо в ладони.
«…Иначе мой Рейн вернулся бы ко мне».
***
– …И готово! – Карима отсчитала последнюю банкноту и аккуратно уложила её в пачку. Полтора десятка таких пачек уже были разложены на столе веером. Пираты её команды – пятеро кукол и один мишка – внимательно следили, как атаманша откладывает каждому свою долю, будто раздавая карты за столом.
Конечно же, никому в здравом уме не пришло бы делить добычу на равные части: это для глупых книжек и фильмов. Кодекс сухопутных пиратов был не менее строг, чем у морских разбойников. Три равные доли капитану, две – первому помощнику. Две – Ведьме: Кариме и в голову не пришло бы её обделить, да и команда не позволила бы. (В суевериях сухопутные волки были столь же тверды: ведьму обидишь – не видать тебе удачи…) По одной доле прочим в команде. Остальное – в общак: «ремонтный фонд», «харчевой фонд»… Бухгалтерия не хуже, чем в банке!
Воспоминание о банке навело Кариму на невесёлые мысли. Да, команда сорвала нехилый куш – но всё равно, в глазах у всех (кроме, пожалуй, вечно отстранённой Ведьмы) читалось одно и то же: что они могли бы сейчас держать в руках ещё больше.
Если бы не этот проклятый расфуфыренный петух, который пустился за ними в погоню – и выдернул половину добычи у них из-под носа.
– Тут кой-чего лишнее, – с намёком сказал Роско, кивнув на угол стола. Там виднелась маленькая кучка десятибалловых купюр, прижатых парой монет.
– По-другому никак не разделить, – заявила Ведьма. – Мы взяли сто пятьдесят тысяч семьдесят семь баллов; а это простое число.
– Ржавь моя мать, ничего себе «простое»! – возразил один из матросов.
– Простые числа это такие, которые ни на что, кроме себя, не делятся, – пояснила Ведьма. Глаза её блеснули знакомым, странным блеском: – Два, три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать-семнадцать-девятнадцать-двадцатьтридвадцатьдевятьтридцатьод…
– Хватит, хватит! – вскинула руку Карима. С Ведьмы сталось бы перечислять без умолку, до утренней зари и до какого-нибудь мильона. – Эй, команда, как насчёт выпивки на всех, за победу?
Команда ответила одобрением. Атаманша похлопала в ладоши; скоро к столу подошёл официант.
– Хорошего грогу каждому. Того, что по одиннадцать баллов! – Карима сгребла со стола лишние семьдесят семь баллов и вложила официанту в руку. После чего обернулась к Роско с улыбкой на лице: – Ну, Роско, думал, я их прикарманю?
– Я такого не говорил, – сдержанно ответил кряжистый пират. Но весь его вид, тон, взгляд – всё выдавало скверные мысли.
Карима знала, что Роско ей недоволен. Когда он только пришёл в команду, девушка сочла его выгодным приобретением. Старый разбойник, бывший каторжник, пиратствовавший с самим Вилли Безукой – доверился молодой атаманше, лишь недавно собравшей свою первую шайку! Его решимость и жестокость (особенно к канцелярским: «крысиные мундиры» Роско ненавидел прямо-таки патологически) не раз помогали команде – как и его серьёзные знакомства в преступном мире…
Но теперь, после нескольких лет, Роско начал позволять себе слишком много. Часто бывал недоволен, в любом решении Каримы искал противоречия с пиратским кодексом, а порой не стеснялся критиковать атаманшу. И это было уж никак не отеческое напутствие ветерана молодому поколению – а пристальное внимание волка, ждущего, когда промахнётся вожак.
Короче говоря, Карима не без оснований подозревала, что Роско метит на её место. И теперь любая неудача была для неё рискованна вдвойне.
Принесли грог. Ведьма поблагодарила кивком, после чего всыпала в свою кружку что-то из пакетика. Покачала в ладонях, разбалтывая.
– Э! Угостишь? – наклонился к ней мишка Здебор.
– Могу тебе насыпать, но не советую, – равнодушно протянула Ведьма. – Порошок позволяет видеть мир… Иначе. Не знаю, как на твоё восприятие подействует.
Карима подняла кружку, стукнувшись с командой. Здесь они могли без страха обсуждать дела, говорить об украденных суммах. Таверна была своя, проверенная.
Верхнюю галерею, на которой сидела команда, строители вырубили прямо в отвесном склоне горы: так, что за перилами открывался живописный вид на городские огни и ночные прерии вдали. Столы вдоль перил были расставлены подальше друг от друга и разделены перегородками – ради приватности посетителей. Внизу, на освещённой фонарями площадке, пировала за столами простая публика – та, кого «наверх» не допускали.
– Что ж, – веско сказала Карима. – Дело выгорело, и нас больше ничто на юге не держит. Завтра поднимем паруса – и гайда! Надо пустить деньги в ход, мы не буканьеры, чтоб клады по островам закапывать… Роско, твои надёжные завязки в Ауфценбергском герцогстве по-прежнему живы?
– Предлагаю корабль сменить, – подал голос Здебор; и кивнул в сторону городской Гавани, окутанной ночью, где ждала их колёсная яхта. – Старуха «Попрыгушка» уже не вытягивает. Хорошую шхуну: две мачты, на бак стреломёт, на ют катапульту…
– Я прошу тебя, Карима, завернуть в Фонарные Леса, – сказала Ведьма, наклонившись вперёд, так, что её длинные, белые волосы упали на стол. Закачался на шее девушки кулон, выскользнувший из-за воротника: крошечный фонарик с цветными стёклами. – Грядёт день Осеннего Фестиваля, и мои сёстры соберутся со всего Медноречья в священный круг. Я слишком долго не получала благословения Матери нашей!..
Просьба Ведьмы не удивила атаманшу. Все ведьмы на свете родом из Фонарных Лесов, самого загадочного и небывалого места во всём Медноречье. Оттуда и происходят их таинственные силы…
Остальные тоже заговорили наперебой: кто предлагал задержаться и взять подешевле груз кактусовой водки, кто желал обновить арсенал… Но в общем гомоне Карима ясно различила многозначительное покашливание Роско. Старый пират отставил пустую кружку:
– Тебе решать, капитан. Только, по моему опыту – сейчас бы наглухо залечь, и ухо выставить. И молить машинных духов, чтоб тебя за него не сцапали.
– Не припомню за тобой такой осторожности ранее, Роско, – заметила Карима.
– Потому что раньше тебе не приходило в голову выдавать себя за канцелярскую.
– Снова-здорово, – пиратка раздражённо качнула вихром рыже-красных волос. Ей стоило больших трудов раздобыть настоящие канцелярские мундиры; но ещё бо́льшим испытанием было убедить Роско надеть ненавистную униформу. – Если ты не заметил, мой план помог нам взять банк. Что тебе опять не нравится?
Роско насупил брови.
– Мне не нравится многое, капитан, – негромко сказал он. – Не нравится, что мы оставили в банке свидетелей: надо было перерезать лягушне глотки, пацану открутить башку, и трупы в тот сейф затолкать!
– Не-а, не вышло бы, – задумчиво сказала Ведьма. – Кубатура сейфа относительно объёма тел…
– Не нравится, что ты зачем-то засветилась ещё и перед тем попом, из-за чего нас заметили. Не нравится, что за нами поэтому была погоня, и теперь на нас отягчающими висит ещё и крушение буера с жертвой. Наконец, не нравится, что ты продолжаешь светить этой цацкой, хотя давно стоило бы выкинуть её в самый глубокий каньон!
Карима только сейчас обнаружила, что бездумно крутит в пальцах канцелярский жетон. Нахмурившись, она хлопнула плоский кусочек серебра о стол.
Проще всего было бы избавиться от Роско, подумала она мимоходом. Но, проклятье – его старые криминальные связи были слишком полезны для команды.
– А мне, первый помощник, – жёстко сказала она, – не нравится твой тон. Надеюсь, ты всего лишь перебрал. Потому что, если ты решил выразить несогласие с капитаном, то, надеюсь, у тебя для этого есть основания!
Тут она попала в точку. Роско смешался, стрельнул глазами по сторонам. Пиратский кодекс регламентировал всё, в том числе, бунт против капитана. Если за недовольным стояла хотя бы треть команды, то он мог выражать свои претензии открыто. Если половина, то капитану, как правило, вручалась «чёрная карта» – означавшая, что его больше не хотят видеть на корабле.
Для Каримы это был решающий момент. И она не прогадала: никто в открытую не поддержал первого помощника. Верный Здебор угрожающе уркнул. Ведьма, безразличная ко всему, вообще не обратила внимания. Остальные смолчали, а кто-то и взгляд отвёл.
– Ну, Роско? – продолжила ободрённая атаманша. – Ты хотел сказать мне, что я плохо знаю пиратское дело? Так говори.
Роско помедлил.
– С тобой, Карима, мы не раз брали хорошую добычу, – неохотно сказал он. – С тобой нас ни разу не настигли ни конкуренты, ни милиция, ни крысы. Мы не потеряли ни одного из команды. Ты хорошо знаешь дело… Но ты плохо знаешь серых крыс. Это не жадные шахтовладельцы, которым плевать на жизни горняков. И не дутые приболотские аристо…
Вот это был хороший удар, признала про себя Карима. Два удара. Она ни с кем из команды не откровенничала о своей юности. Разве с Ведьмой, но та не выдаст… Значит, какими-то ещё путями вызнал! Атаманша постаралась не выдать шевельнувшегося в душе гнева.
– Я знаю, капитан. Ты прочла в той газетке, что на буере разбился ихний приболотский виконт. И рада в душе, что на одного ржавьего сына в мире стало меньше. Нет, так-то туда ему и дорога… Но ты не поймёшь. За него если кто и будет мстить, то родня. А вот за обиду Канцелярии… мстит вся Канцелярия! Ты их не знаешь, Карима. Они ненормальные, матьево. Нормальных во власть не берут. У них нет ни родни, ни семьи – только Канцелярия! Слышала, как они поют? «И если я не справлюсь вдруг – за мной придёт другой…»
Пожалуй, нечасто Роско говорил с таким вдохновением.
– Так вот, они реально такие. Уберёшь одного – за ним придут двое, за ними четверо, и так пока… проблему не решат. Поняла? А проблема – это мы! А хуже всего их Канцлер… Ты не представляешь себе, что это такое, – голос первого помощника дрогнул, и, если бы это был не Роско, то Карима могла бы поклясться, что в нём прозвучал страх. – Он реально дьявол…
Карима склонила голову набок, разглядывая помощника, будто в первый раз.
– Вот как, Роско? – проговорила она. – Значит, поэтому ты так ненавидишь Канцелярию… Режим мерзавцев с великой идеей, промытыми мозгами и вождём-чудовищем? В самом деле, ужасно!
Вот этого удара Роско не выдержал. Он вскинулся было со стула, затем опомнился, огляделся – и присел обратно. Но стиснул зубы так, что бакенбарды шевельнулись.
Остальные с недоумением взглянули на старшего помощника. Ничего не поняли… Ну, и прекрасно. Главное, что Роско понял: его тайна – кое для кого вовсе не тайна.
Карима внутренне возликовала. Она знала, что Роско в своё время угодил на канцелярскую каторгу не за грабежи, даже не за убийство. А за то, что состоял в штурмовиках. Банда негодяев во главе с Ярнвольфом, на закате Третьей Республики захватившая власть на востоке, в провинции Ауфценберг; их безумные идеи «сверхкукольной расы», переделочные лагеря с пытками «во имя науки»…
Конец этому положила именно Канцелярия, заодно покончив с прогнившей плутократией Третьей Республики. Группа старорежимных бюрократов и управленцев отодвинула от власти режим «семи магнатов», в краткие сроки мобилизовала страну и за год раздавила ярнвольфовцев. Говорят, остатки банды не стали ни брать, ни судить – просто залили бетоном в бункерах…
Карима, может, и не узнала бы об этом. Если бы однажды, после удачного дела, не вытащила команду в бани. Роско мылся один, даже банщиков брать не стал; и Карима чисто случайно зашла в его душевую, как раз когда из-за занавески высунулась узорчатая ручища старпома, нащупывая полотенце. И на плече его Карима успела разглядеть рисунок, за который от него отвернулись бы даже в пиратском обществе. Эмблему Ауфценбергской диктатуры: волчья морда в шестерне на скрещённых штыках, и под ней буквы: «АУФ!»
– Ты можешь шутки шутить, – прорычал Роско. – Но говорю тебе, Карима: выбрось этот бесов значок поскорей! Затаимся, и будем надеяться, что пронесёт!..
– Кари-Кари, – беззаботным перебила его Ведьма, разглядывая горящие над галереей фонарики. – Там говорят про тебя.
– А?
Карима прислушалась, а потом наклонилась к перилам. Все остальные тоже навострили уши (кроме Ведьмы: то ли ей было всё равно, то ли слышно и так…) Там, на нижней площадке, за столом беседовали двое, по виду – работяги.
– …Я те говорю! – твердил один, потрясая кружкой. – Там был, наверно, мильён, не меньше! А она взяла и расшвыряла его с моста!
– Врёшь, поди!
– Да чтоб Мгла меня поела! У меня шурин там камень колет, он сам видел!
– Ничёсе…
– Ага! Так это ж не всё. На площади пастор деньги для вдов-сирот горняцких собирал. А она, Милашка тоись, ему кабы не целу тыщщу кинула! И говорит ещё: Канцелярия с вами скорбит, во!
– Мировая девка, – уважительно кивнул собеседник.
– Дык! – рассказчик приложился к кружке. – Я вот чё скажу, куманёк… Ты меня знаешь, мне власть не больно мила. Но, ржа мне в нутро – я б этой Милашке первый руку пожал, и кружку поставил! Хоть кто в этой их Канцелярии проржавелой нашёлся, кто за нас вступился!
– Дак не ты один, – покивал второй. – У нас вся улица три дни уж как: Милашка то, Милашка это… Молодца девка, что и говорить! Хорошо, что ушла…
– Э-э, куда там – «ушла»! Уж я кумекаю, она ещё чего-нить учудит. Вот уж славно было б!..
– За Милашку! – с чувством поднял кружку «кум». – Чтоб ей всегда так фартило!
– Во! За Милашку!
– Э, чё? За кого пьём? – окликнули из-за соседнего стола.
– Дак за Милашку!
– Ооо, дело! Э, братва!..
– За Милашку! – грянуло сразу с дюжину глоток. Кажется, подхватили даже на галерее.
Карима секунду-другую смотрела через перила вниз, после чего повернулась к команде. На лице атаманши медленно расплылась улыбка.
– Роско, – протянула она. В глазах Каримы разгоралась знакомая безуминка, означавшая новую гениальную идею. – Ты по-прежнему будешь говорить, что я совершила глупость?
Пальцы её накрыли лежащий на столе серебряный жетон, погладили металл почти с нежностью.
«Красоточка», подумала Карима, вспомнив робкую рыжую девочку из дубравской кантины – и ощутила, как потеплело внутри. «Как же нам всем повезло, что я тебя повстречала!..»
***
– Уважаемые пассажиры! – разнеслось из репродуктора под потолком. – Ко второй платформе прибывает поезд «Красная Гора – Вертеполис». Нумерация вагонов…
Сидевшая за столиком Лаура взглянула на часы в кованой оправе, висевшие в арке входа. Ещё почти час до посадки, её поезд даже не подали… Она перевела взгляд на высокие вокзальные окна. За ними, в желтоватой ночной тьме, расплывчато горели фонари, медленно ползли очерченные масленым светом силуэты локомотивов.
Когда она в последний раз куда-то ехала поездом? Пожалуй, в детстве, ещё с мамой. Рэнди, помнится, хвастливо обещал свозить возлюбленную «на моря» – но потом… Недолго, как же недолго была она счастлива!
Была ли?..
Лаура поморщилась, скорей по привычке. Воспоминание даже не отозвалось болью. Со дня гибели Рэнди всё для неё стало… никаким.
Ни вкус еды, ни музыка, ни кинофильмы и книги – ничего больше не приносило радости, и вообще, не трогало. Жизнь Лауры будто подёрнулась серым пеплом, лишь изредка рдеющим цветами тусклых чувств, когда что-то вызывало её интерес или гнев. С годами она даже стала различать отдельные цвета. Так, раздражение от глупости или хамства окружающих проявлялось тусклыми отсветами грязно-жёлтого вокруг их фигур. Тоска одиночества долгими, тёмными осенними вечерами окрашивала всё вокруг в зелёные болотные оттенки. А когда Лаура входила в кабинет госпожи Директора – мир наливался рдеющим, вишнёвым свечением ненависти.
«Синестезия», постановили на очередном медицинском осмотре. Противопоказанием для службы не является. Жаль… наверно. Или нет. Лаура презирала службу Канцелярии – но несла её так верно, как только могла. Ибо ничего, кроме службы, в её жизни не осталось.
И вот теперь её послали в Приболотье. Эти мысли вызывали в душе Лауры слабые отблески нежно-зелёного интереса. Хотя бы какая-то перемена в жизни, за столько лет. Конечно, миссия могла быть опасной, но, если подумать… чем она рискует?
Собой? Даже не смешно.
Лаура была одета по-граждански. Простое платье, платок на плечах, шляпка с очками на тулье (дурацкая черта, но на ней настоял отдел конспирации: рассеянные дурочки привлекают меньше подозрений). Её легендировали как энтомолога, отправившегося в Приболотье изучать бабочек. Подходящая личина: можно шляться где угодно, хоть в глуши джунглей – и мало найдётся тех, кто мог бы уличить и разоблачить. Кто там разбирается во всех этих букашках…
– …На первый путь прибывает скорый поезд «Штальштадт – Желтогорск». Нумерация вагонов с головы поезда! Повторяем…
Лаура всмотрелась в окно. Вот из тьмы медленно выплыл нос локомотива, окутанный струйками пара; блеснул украшающий его бронзовый герб – восходящее солнце в венке. Поплыли мимо вокзала освещённые окна, замелькали силуэты встречающих…
– Любуетесь? – раздался рядом весёлый голос.
Только сейчас Лаура заметила, что к столу её подошёл незнакомый мужчина. Скрестив руки на груди, он тоже смотрел через окно на поезд поверх круглых тёмных очков на носу.
– Хм? А нельзя?
– Да не, почему же! – усмехнулся незнакомец. – Смотрите… Мне этот поезд стоил глаза!
– Что? – удивилась Лаура. В ответ незнакомец с широкой улыбкой наклонился и сдвинул очки на кончик носа. Глаза у него оказались разные: один зелёный, второй – красный, с ярко-вишнёвой радужкой.
– Ох!..
– Напугал? Простите. Позвольте, я вас в извиненье кофейком угощу! – не спросив приглашения, парень бесцеремонно плюхнулся на стул напротив Лауры и подозвал буфетчицу. Что удивительно, та послушно вышла из-за стойки.
Обескураженная Лаура повнимательней рассмотрела незнакомца. Высокий, узкоплечий, с короткими чёрными волосами и бачками. Точнее, бакенбард у парня был всего один, слева; на правой щеке виднелся ожог – рябое пятно оплавленной кожи. Одет столь же несуразно, в красно-жёлтую «тропическую» рубашку и зелёные брюки. Через плечо толстая сумка, а рядом стоит чемодан в ярлыках… Что за шут?
– Сейчас принесут, – незнакомец довольно закинул ногу на ногу.
– Мы знакомы? – спросила Лаура, начиная раздражаться. Серый, скучный мир затрепетал грязно-жёлтыми отсветами.
– А? Да вроде, нет… – парень пригляделся к Лауре.
«Сумасшедший. Ну, повезло! Подобное к подобному, уж точно…»
– Глаз, говорю, – как ни в чём не бывало, продолжил псих. – Из-за этого поезда я его, считайте, и потерял.
– Вы служили на железной дороге? – напряжённо уточнила Лаура. – Ээ… котёл взорвался? – скорей бы объявили посадку, и можно было убежать!
– Нет. Я о ней писал репортаж! – ухмыльнулся парень. В улыбке его недоставало зуба. – Видели герб на локомотиве? Я поднял неудобный вопрос: если такие средства выделяются из бюджета на модернизацию железных дорог – почему мы до сих пор ездим поездами Второй Республики, ещё из прошлого века? Да некоторым локомотивам уже под сотню лет!
Он снял очки, и по очереди моргнул обоими глазами.
– Ну, был скандалец, конечно. За это железнодорожные воротилы наняли пару амбалов, и те наваляли мне. Глаз выбили; потом заменил – какой уж был по дешёвке…
– А-а. Так вы журналист! – немного расслабилась Лаура. В голове её шевельнулось смутное воспоминание: вроде, она о таком слышала?..
– О, точно! Представиться забыл же! – разноглазый зашарил по карманам, раскрыл потрёпанный бумажник. На выцветшей фотографии в журналистском удостоверении он был ещё с одинаковыми глазами, с двумя бакенбардами – но ухмылялся всё так же нагло.
– Эйзек Хант, – прочла Лаура. – Очень приятно. Лаура, энтомо… – она осеклась. – Погодите. Эйзек Хант? Тот самый?!
– Когда сделают другого такого же, я сам себя спишу на свалку! – хохотнул журналист.
Имя Эйзека Ханта не сходило с газетных полос… и в то же время, говорить о нём в «приличном» обществе было как бы и не принято. Хант был журналистом – но его методы плевали в лицо всем нормам журналистики! Во-первых, он не признавал объективности, даже не пытался изображать беспристрастность, и щедро лепил в каждую статью собственное мнение… а также, нередко, и брань. «Ржавь» и «хлябь» были ещё самым мягким, что сходило с пера Ханта.
А во-вторых – и это было то, за что его терпели и продолжали печатать – он всегда писал лишь о том, что знал, видел и пробовал. В подпольных парокурильнях, в трущобах дефов, в безумном угаре драки футбольных болельщиков: Эйзек Хант был везде. И всегда был участником событий. Затягивался дурманящим паром кальяна, делил с калеками кружку чая и кусок хлеба, крушил стулом озверевших громил в цветных шарфах… А потом из-под его пера молниями били строки – и разили без промаха.
– Я столько вас читала! – оживилась Лаура. И не врала: читала, причём каждая страница мерцала то ядовитой желтизной отвращения от авторской вульгарности, то пурпуром и золотом восхищения. – Это… это ведь после той вашей публикации в «Утреннем Шпиле» власти, наконец, прикрыли магнитные наркопритоны в Полынных Землях!
– Статья «За Полярным кругом», ага, – хмыкнул Хант. – Только не в «Шпиле», они струсили взять такое в печать – а в «Вестях-БУМ», выпуск от месяца Олова. Хоть я тогда сутками был в магнитном дурмане, но это кое-как помню!
В самом деле, это Хант, убедилась Лаура. С другой стороны, если б кто-то решился её обмануть – вряд ли выбрал бы такую личину!
– И что же, вы тут сочиняете репортаж?
– Не. Жду посадки на поезд в Желтогорск; собираюсь в Приболотье. По следам… – Хант сделал паузу и загадочно улыбнулся. Дескать, вот выйдет, и прочтёте.
– О! Я то… – Лаура осеклась и нахмурилась, поняв, как легко её спровоцировали на доверие.
Принесли кофе. Канцелярская служащая сделала глоточек – и удивлённо подняла брови:
– М-м-м!
– Вкусно?
– Ещё как! На вокзалах так разве варят? – похоже, зря она игнорировала путешествия поездом.
– Обычно нет. Но я заказал по своему фирменному рецепту! Так и быть, поделюсь, только тс-с! – Хант наклонился близко к Лауре… и, понизив голос, сказал: – Столик справа. Тот тип за вами следит.
Действительно, за столиком сидел квадратноплечий громила в тесноватом пиджаке и котелке: и старательно делал вид, что читает газету. Но от Лауры не укрылось, как он поднял глаза, взглянув поверх газетного листа, и тут же опустил обратно.
– Хлябь! – раздражённо шепнула девушка.
– Не профессионал, – заметил Эйзек. – Дырки пальцем в газете проткнуть надо… Как я понимаю, это вам не друг. Хотите соскочить?
Лаура прикусила губу. Она не сомневалась, что «котелок» – от Канцелярии. Директорша, седая сука, послала за ней соглядатая, не иначе… Утереть родному Департаменту нос, исчезнув из-под слежки с самого начала и всполошив всех – а потом, как ни в чём не бывало, сообщить о своём прибытии уже из Приболотья? Соблазнительно!
Мир замерцал изумрудными бликами забытого азарта.
– Через пять минут встаньте и выйдите в женскую уборную! – шепнул Хант. – Третья дверь! – и, залпом допив кофе, встал, подхватил чемодан и ушёл.
Выждав положенное время, Лаура с деланной неторопливостью встала. Так, за угол, вот указатель… Третья дверь со знаком кукольной ладони и буквой «Ж».
Уборная оказалась узким закутком с умывальником. Под оцинкованными бачками с мылом и смазочным маслом на стенах блестели потёки… Не успела Лаура задвинуть защёлку, как в запыленное окошко кто-то застучал.
– Держите! Осторожно… – прокряхтел снаружи Хант. В окошко, заслонив свет уличного фонаря, пролез огромный чемодан в ярлыках – Лаура еле удержала его; а следом, подтянувшись, влез и сам журналист.
– Могу я всё-таки узнать?..
– Потом! У нас мало времени! – Хант с азартной ухмылкой распахнул чемодан. Внутри оказались яркие ткани; одежда, туго свёрнутая и сложенная впритык. Какие-то пузырьки, баночки, и… Парики?
…Дастли терпеливо ждал, подпирая колонну вокзала. Младший служащий Силового Департамента, он не привык задавать вопросов. Ему было велено незаметно проследить за дамочкой, накрашенной как кладбищенская плакальщица. Сесть с ней в поезд, проехать до самого Желтогорска, не привлекая внимания; а там обратиться за указаниями…
Но дамочка что-то долго не показывалась из уборной. Вышла пара лягухов, заходивших позже неё. Потом вышла экзотическая красотка-кукла в длинном халате с пионами, с черноволосой причёской, похожей на осиное гнездо и украшенной цветами: набеленное лицо раскрашено, как маска. Дастли проводил её поражённым взглядом – ишь, ты! Настоящая нингё, гостья с Нингона, самого далёкого и западного из Зачарованных Островов…
А цель-то где? Наконец, утомившись ждать, Дастли прошёл к уборной, распахнул дверь… Ржавь! Пусто!
Лапа Дастли автоматически хватнула воздух у пояса, ища кобуру с рогаткой. Как? Куда?!
Растерянный силовик пробежался по вокзалу, озираясь. («Ребёнка ищете, мужчина?», окликнула кассирша). Вылетел на озарённый жёлтым светом фонарей перрон, кинулся к составу. Скорый на Желтогорск уже фыркал, пуская струи пара, и готовился к отправлению.
– Куда?.. – проводник едва успел шарахнуться, когда Дастли, плюнув на конспирацию, ткнул ему в нос жетон и вскочил в вагон. Промчался по коридору, заглядывая в полутёмные купе. Нет!.. Нет!.. И тут нету! Да где же, хлябь-перехлябь?! Пассажиры едва успевали шарахаться, кто-то взвизгнул, кто-то выругался.
Дастли перепрыгивал чемоданы, грохал дверьми тамбуров, пробегая из вагона в вагон. Нету! Вот та самая нингё, сидит у окошка, чинно сложив руки на коленях. А девки нет!.. Но тут на Дастли высунулся какой-то тип в клетчатом пиджаке, с буйной бородой и в квадратных очках.
– Да кхак фи смейт? – заорал он с тяжёлым акцентом. – Кхак смейт трефошть её сфетлейшсть, леди нингёнский тхурист? Фон! Фон отсюда!.. – он вытолкнул Дастли грудью, и захлопнул дверь.
Пробегая предпоследний вагон, Дастли вдруг покачнулся – пол дрогнул под ногами. Огни перрона за окном медленно поплыли назад… Тронулись! Наплевав на всё, силовик отчаянно кинулся в тамбур, вновь отпихнул проводника и соскочил на платформу. Еле устояв на ногах, выпрямился, и с потерянным видом проводил взглядом огоньки поезда.
«Мать моя ржа… Провалил заданье!»
…А в купе Эйзек Хант снял пиджак, обнажив попугайскую рубашку, отцепил накладную бороду и высунул голову в окно.
– Отвязались! – с усмешкой сообщил он, глядя на удаляющуюся фигурку силовика. – Ну, сударыня Лаура, интересно было?
– Мне интересней всего то, – сдержанно ответила Лаура, уже снявшая с головы тяжёлый парик, – почему было просто не вылезти в окно вдвоём… А также – то, как вы очутились в моём купе, которое целиком выкуплено для меня!
– Старые знакомства. Ещё со времён той статьи знают, что мне лучше не возражать… – Эйзек упал на сиденье напротив и подмигнул: – Целиком, да? Всем энтомологам так хорошо платят, или только тем, кто на службе Канцелярии?
– Я… ах! Как? – Лаура не знала, возмутиться ей, или восхититься.
– У вас заученный жест, – доверительно пояснил Эйзек. – Вы, когда представлялись, вот так руку к груди подняли… Слева, где канцелярские носят жетон. Но вы не из Силового Департамента – те, чуть что, по привычке к поясу тянутся, где оружие! Что ж… я рад, что нам с вами по пути, сударыня Лаура: потому что, сдаётся мне, моя поездка стала куда интересней!
Лаура хотела было вознегодовать. Но вместо этого поневоле улыбнулась – настолько заразительно ухмылялся Эйзек.
Под убыстряющийся стук колёс, поезд уносился в ночь.
Глава 19: Пляж
Наутро, когда в окна кают-компании заглянуло солнце – Гром, как ни в чём не бывало, сидел на своём месте. При виде Алисы, поднявшейся к завтраку, он хмуро кивнул в знак приветствия.
– Доброе утро! – сердито бросила девушка, и полезла в шкафчик за кружками.
– И тебе доброе, Алиса! – с улыбкой сказал Роджер, войдя следом в кают-компанию с мокрыми волосами и полотенцем на шее.
– Кватегорически всех приветствую! – жизнерадостно сообщил Кванзо. Как ни удивительно, сегодня он хлопотал у плиты. На сковороде шкворчали в масле оладушки.
Алиса смущённо отвела взгляд, вспомнив, как вчера подслушивала беседу капитана с Милашкой… Но Роджер спокойно прошёл на своё место.
– Гром, – сказал он, сев за стол. – Ты не будешь любезен помочь Кванзо, и налить всем чаю?
Медведь молча встал из-за стола, взял с плиты чайник. И тут на камбуз вошла растрёпанная со сна Милашка. И застыла, как столп, при виде преграждавшего ей дорогу Грома.
Пару секунд мишка и маленькая кукла смотрели друг на друга… А потом Гром досадливо вздохнул, и уступил Милашке дорогу. Младшая служащая поспешно обогнула его, и плюхнулась на свой стул рядом с Алисой. Гром меж тем обошёл стол и разлил кипяток по кружкам– включая Милашкину.
– С-сп-пасибо, – выдавила рыжая кукла. Медведь в ответ что-то неразборчиво фыркнул.
Алиса слегка расслабилась. Гроза вчерашнего дня улеглась, ушла за горизонт… Команда и пассажиры расселись по местам, Кванзо гордо поставил на стол миску оладьев, политых сверху сиропом.
– М-м! Фкуфна! – удивлённо прочавкала Милашка, уминая второй.
– Кванзо, а вы разве не хотите? – Алиса заметила, что лягух не стал прикасаться к своей выпечке.
«Подозрительно!» не преминул подать голос Полковник.
«Подозрительно было бы, друг мой, если б мы с милым Кванзо принадлежали к одному виду», отмахнулась госпожа Икс. «А так, что он может сделать – отравить нас? Ему бы пришлось полить оладьи азотной кислотой, или «Каплями Гадского короля»!
– Квател бы, кваспажа Алиса, но нельзя, – усмехнулся Кванзо. Он завтракал кашей из залитых кипятком отрубей. – Сладквае зубам вредно!
– А у тебя разве зубы есть? – удивился Йон, бывший соседом лягуха по столу.
– Ещё квак, малой! – Кванзо широко улыбнулся пареньку и провёл пальцем по мелким, острым, как крючочки, зубам. – Тольква маленькие. Вот почему, квагда зубы заболят, для нас это таквая беда!
– У лягухов стоматологи три шкуры с клиента дерут, – подтвердил Петрович. – Они ж всё равно, что ювелиры: лягуху зубы лечить – работа мелкая, хуже вышивания…
– Паршиво тобой быть, – заметил Гром. Сам он прихлёбывал сладкий медовый сбитень с травами, к которому пристрастился за время стоянки в Свендии.
– Ква вкусах не спорят, кваспадин Громобой, – возразил Кванзо. – Вы не можете представить жизни без сладкваго, а вот я искренне жалею квас за не-квазможность поймать языком жирную, сочную муху. Пре-квасходная закуска к кружке пива жарким летом!..
– Фу, фу! – рассмеялась Алиса. Милашка подхватила, а за ней после паузы несмело засмеялся Йон. Гром передёрнулся и помахал лапой перед мордой.
Когда с завтраком было покончено, и все утирали салфетками губы – Роджер отставил пустую кружку и сложил руки на столе.
– В свете последних событий, – веско сказал он, – хочу сделать два заявления. Это касается экипажа и пассажиров.
Алиса и Милашка навострили уши, заподозрив, что «последние события» подразумевают вчерашний скандал, а значит, относятся в первую очередь к ним. И не ошиблись.
– Первое. Напомню всем. Состав экипажа определяет и утверждает капитан. Решение о присутствии на борту пассажиров или же их высадке остаётся за капитаном. Решение о зачислении в команду или списании на обочину, – очевидно среди сухопутных путешественников это было равнозначно «списанию на берег» для морских, – принимает капитан. Я выразился доступно для всех?
– Так точно, капитан, – пробурчали «все», уставившись в полупустую кружку со сбитнем.
– А во-вторых… – Роджер обвёл взглядом притихших слушателей, сделал многозначительную паузу, а затем неожиданно спросил: – Кто хочет на пляж?
***
Городок на берегу сверкал под солнцем. Как будто кто-то рассыпал гигантскую коробку сахара-рафинада, а затем присыпал сверху драгоценностями из гигантской же шкатулки.
Аккуратные белоснежные или желтоватые домики спускались к морю терассами. Зелень деревьев гордо прорывалась из-за оград маленьких, уютных двориков. Одни крыши, двускатные, были крыты красной и коричневой черепицей, блестящей на солнце, как глазированные коврижки; другие, плоские – заставлены кадками с растениями и превращены в садики. Кое-где вздымались купола храмов: одни ярко-синие, другие нарядные, мозаичные.
Путь до пляжа оказался неожиданно долгим – до того извилисты были здешние узкие улочки. По пути Алиса с интересом оглядывалась по сторонам. На верандах, под увитыми цветами аркадами, бездельничали в креслах горожане. Протяжно перекрикивались через заборы хозяйки в полосатых головных платках. С весёлыми криками носилась по улицам босоногая ребятня, пинала мяч, скакала по клеткам классиков.
– Они и вправду тут все светлые! – заметила Алиса. Действительно, у здешних кукол кожа была очень светлой, как у неё самой; волосы у многих почти белые, реже русые или рыжеватые. Большинство женщин носили платья в синюю полоску и повязки на волосах.
– Ну, да, – подтвердил Петрович. – Тех, кто в жарких районах живёт, их посветлей делают: против перегреву. Белый-то больше солнца отражает!
– Полосатые все, как будто у них тельняшек распродажа! – пробурчал Гром. Он был недоволен тем, что пришлось оставить в автобусе свой плащ: слишком солнечным выдался день, даже для медвежьей набивки.
Йон с любопытством вертел головой… и время от времени запинался при ходьбе. Алиса пригляделась, и поняла, что мальчишка ступает неуверенно; кроме того, иногда вздрагивает и оглядывается, будто высматривая что-то.
– Всё в порядке, Йон? – встревожилась она. Вдруг у загорца запоздалая контузия после крушения.
– А? Да, – кивнул паренёк. – Мне просто, ну…
– Не привык п-по плоскому ходить? – догадалась Милашка, вспомнив их недавний разговор.
– Ага…
Ну, да, поняла Алиса. Подумать только, ведь Йон всю жизнь прожил в Турбинных горах, где ровная местность – большая редкость. Сперва ребёнком, потом подростком, ходил по склонам, где неверный шаг может оборвать жизнь. С детства научился ставить ногу по-другому, чем жители равнин; вздрагивать от звуков, напоминающих приближение ветра, и взглядом искать укрытие…
Алиса улыбнулась, и протянула Йону руку. Подросток смутился, но потом всё же взялся за её ладонь – и пошёл с ней вместе.
На пляж можно было спуститься прямо от «Икара», припаркованного над крутым берегом. Но, как оказалось, купание требует подготовки! Первым делом Роджер повёл компанию к палаткам торговцев на набережной. Здесь продавали купальное бельё.
– Зачем одежда, чтобы в воду лезть? – вполголоса удивилась Алиса, вертя в руках яркую, тянущуюся тряпочку. – Разве для этого не раздеваются?
– Есть и такие пляжи, где совсем голыми купаются, – с усмешкой подтвердил капитан. – Но вообще, это социальная норма. Ещё с Латунного Союза, а потом и Бронзовой Империи. Понимаешь, тогда одежда была признаком свободы и статуса.
– И волосы, кстати, т-тоже, – добавила Милашка. – Тогда свободные парики носили… Голыми и лысыми т-только рабы ходили.
– Правильно. И так тысячелетия. Так что после восстания Струбцины и свержения тиранского режима, когда рабство кончилось, полная нагота табуировалась… ну, стала тем, что не показывают при всех. Так что на пляже самый минимум носят – для приличия, ну, и для моды-красоты.
– А почему… здесь? – Алиса рассматривала лёгкие пластмассовые торсы-манекены на витрине.
– Раньше при купании на крупных суставах носили изолирующие повязки, чтобы вода не просочилась. Тогда качество тел было хуже, сама понимаешь. К тому же, в Бронзовой Империи женщины на груди носили сигилы… ну, отчеканенные на теле знаки рода и статуса, как у нас сейчас номера.
– Я читала! П-первые четыре знака показывали п-полис, из которого кукла родом, ещё четыре – д-детфабрику, и только п-потом имя.
– Правильно, Милашка. А в банях и купальнях их прикрывали – считалось, что там все равны. У мужчин сигилы на лбу чеканились, но от головных повязок со временем отказались…
Купальное бельё, выбранное девушками, состояло из двух узких, эластичных повязок: одна поперёк груди, вторая на бёдра. Йон и Роджер ограничились плавками, а Петрович вообще пришёл на пляж в своём – в широченных, но лёгких шортах с дельфинчиками. К тому же, вечный картуз старик сменил на белую фуражку с якорьком.
Дальше Милашка потащила Алису к другой палатке, большой и закрытой. Внутри был здоровенный, подсвеченный цилиндр с водой – этакий стакан выше кукольного роста с лесенкой.
– Раздевайся и залезай, – велела Милашка. Алиса, скинув одежду и ботинки, забралась по лесенке и погрузилась в «стакан». Ступни её коснулись дна; волосы распустились, расплылись в воде пышным, чёрным цветком. В воде Алиса открыла глаза – и добрую минуту смотрела за тем, как размытый силуэт Милашки снаружи зачем-то ходит вокруг «стакана». Наконец подруга постучала в стекло.
– А зачем?.. – поинтересовалась Алиса, вынырнув и высунув голову.
– Так делают, если раньше никогда не купался. Чтобы п-проверить, нет ли где трещины в корпусе: тогда пузырьки будут… Давай ты мне!
Выбравшись, Алиса в свою очередь проверила Милашку. Подруги переоделись в купальники, накинули на плечи полотенца и вышли на солнце.
– Ну, девушки, готовы покорять волны? – весело спросил Роджер.
– Конечно. Только… – Алиса внезапно смутилась. (Не в последнюю очередь – потому, что слишком пристально разглядывала капитана в одних плавках: до этого она в жизни никого не видела без одежды, кроме себя самой в зеркале – и это оказалось… странно). – А что, если другие на пляже меня увидят? Ну, вы понимаете, узоры, – она обвела себя рукой.
– Проблем-ква, – задумчиво квакнул Кванзо. На лягухе была набедренная повязка и яркая рубашка в пальмах, на голове панама. Рядом стоял Гром с парой сложенных пляжных зонтов на плече.
– Нет проблемы, – уверенно возразил Роджер. – Пойдём!
Они нашли себе отдалённый уголок пляжа за волнорезом, где не было купальщиков кроме них. Алиса наконец-то скинула полотенце, с удовольствием подставив себя солнцу и морскому ветерку. Пляжная галька похрустывала под ногами, одновременно податливая и жёсткая: было и чуть больно, и приятно.
– Возьмите, – Роджер достал из сумки бутылочку масла. Как оказалось, натереться маслом перед купанием – ещё одна обязательная процедура, защищающая от лишнего отсыревания суставов.
– Готовы? П-пошли!
Первая волна лизнула ноги Алисы холодом; но стоило зайти на шаг глубже, и он сменился приятной прохладой. Шаг, ещё шаг. Алиса заворожено смотрела сквозь прозрачную воду, как её ноги вязнут в донном песке, и на них пляшут узоры света. Каждая волна приятно, упруго толкалась.
Она зашла по пояс… А потом на очередном шаге дно вдруг ушло из-под ног – и Алиса забарахталась, окунувшись с головой.
– Эй! – Роджер выловил девушку из волн.– Осторожней. Ты же не умеешь плавать?
– Пфф… тьфу! – Алиса судорожно замотала головой, вытряхивая воду из носа и ушей. – Не знаю!
– Ну, давай попробуем… О, Милашка, а ты отлично справляешься! Раньше бывала на море?
– Ни… ког… да! – в такт движениям радостно выкрикнула младшая служащая, уже рассекавшая волны гребками.– Нас в академии, в бассейне учили! Там и машина для волн была!
– Смотри, Алиса, – капитан взял девушку за талию (заставив вздрогнуть). – Ложишься грудью на воду, не бойся. Руками делаешь вот так, и одновременно – гребок ногами…
– …Я не смогу! – жалобно заявила Алиса, сплюнув воду в третий раз. – Как вообще можно в воду лезть? Мы же тяжёлые!
– Ну, не такие тяжёлые, как предки, – возразил Роджер, помогая девушке выйти на берег для отдыха. – Во-первых, наши тела ведь из сплавов и полимеров, а не чистого железа. Во-вторых, не монолитные: в них и полости есть. В-третьих, если руки сложить, тогда, конечно, утонешь – так что надо двигаться. Как и всегда, в общем!.. И вообще, мы единственный разумный вид, умеющий плавать в море.
– Как? – удивилась Алиса. – А лягушки?
– В квазёрах и реках, кванечна же, нам равных нет, – согласился Кванзо, который блаженствовал под зонтом со стаканом лимонада. – Но не в море. Море для нас смерть: мы же квамфибии! Морсквая квада нам через кожу всю соль вытяги-квает!
– В Болотном Царстве даже казнь такая есть, – Петрович, плескавшийся на мелководье, вышел на сушу и теперь отжимал бороду. Тело старика выглядело тронутым возрастом: кожа кое-где за долгие годы растянулась и провисла складками, суставы шишковато выпирали.
– «Солёный квагурец», – мрачно кивнул Кванзо.
– Почему огурец?
– А потому. Кидают тебя в стеклянный чан с солёной квадой. Стенки гладкие, не вскварабкаться, вот и барахтайся… А сверху палачи. Ставки делают, квагда ты кваслабнешь и кванцы отдашь. Будешь квак квагурчик: зелёный и дохлый!
– Ужас! Извините...
– А мы вообще для воды не скроены! – добавил Гром. Мишка строил из булыжников и гальки пляжный замок. – Шкура с набивкой набухают, мы и тонем. Баловство это!
– Ну, ходить по морю на кораблях и мишки, и лягушки могут, – возразил Роджер. – Есть клопландские белые медведи, есть лягушачьи племена далёких островов. Лягухи-буканьеры, конечно же.
Алисе вспомнилась этикетка на бутылке рома, которым приправляла кофе Ханна. От воспоминания стало грустно и хорошо разом. Подумать только, ведь это было всего несколько недель назад – а кажется, будто несколько лет.
– Но в целом, да: мы, куклы, главный мореходный народ мира! – хвастливо завершил Роджер. – Потому, собственно, и совершили большую часть Великих Географических Откры…
– Эй! См-мотрите все! – раздался лихой крик. Милашка стояла на солярии: дощатом помосте, поднятом над волнорезом на сваях. С конца помоста выдавался над морем трап с перильцами для прыжков. Младшая служащая махнула всем, потом развела руки, вскрикнула – и побежала, всё быстрее и быстрее. Добежав до самого края, девушка прыгнула, в воздухе ловко скрутилась в комочек – и бултыхнулась в море.
Алиса встревожено уставилась на волны, ища вынырнувшую рыжую голову. Потом вскочила, торопливо зашла в море по грудь… И тут подплывшая под водой Милашка коварно схватила её за ноги – и Алиса с визгом рухнула в прибой.
…Они плескались, дурачились, сохли на солнце и вновь бежали в воду – и так до самого вечера. В какой-то момент Алиса с радостным удивлением поняла, что уже держится на волнах без рук Роджера. Капитан одобрительно кивнул, и поплыл рядом, подбадривая её:
– Вот так! Руками – раз, два. А теперь попробуй на спину лечь. Не пугайся, просто подгребай слегка…
Йон поначалу смотрел на море с благоговейным ужасом. Но понемногу осмелел настолько, что зашёл в прибой и бродил вдоль берега, с воинственными вскриками пиная волны. Море отомстило дерзкому парнишке – и очередная волна коварно выгребла у него из-под ног песок. Йон упал в воду, замолотил руками, вопя и брызгаясь. Подплывший в несколько гребков Роджер со смехом подхватил юного загорца и поставил на ноги. Вода оказалась Йону чуть выше пояса.
– Я-я не испугался! – опомнившись, вспылил паренёк. – Я не трус!
– Конечно, нет, – заверила его улыбающаяся Алиса, выйдя из воды вслед за капитаном. – Трус бы на крыльях над горами не летал!
Глава 20: Свет в глубине
…Когда солнце покатилось на закат, компания расположилась на берегу. Гром притащил с «Икара» жаровню, разжёг, и теперь варил на решётке грог в ковшике. Кванзо куда-то отлучился, но прежде, чем команда успела напрячься, что удрал – вернулся с мокрой, каплющей авоськой моллюсков. Проворно очистил их, перемешал с давленым лимоном и специями, и поставил мариноваться. Сейчас лягух жадно принюхивался к кастрюльке, и гонял от неё веткой любопытных крабов.
– Ну, как тебе? – тихонько спросила Алиса Милашку. Рыжая девушка сидела, обняв колени и погрузив ступни в прибой. И смотрела, как алый солнечный диск рдеет над морем, чуть расплюснувшись о горизонт нижним краешком.
– Хорошо, – Милашка откинула с лица волосы и улыбнулась. – Я… я тут подумала, знаешь что? Если бы не… ну, в-вот это всё… Я ведь н-никогда бы такого не увидела! П-путёвок от Канцелярии на море служащим тринадцатого ранга не дают…
– А в отпуск ты, конечно же, не решилась бы пойти, потому что ты вся такая правильная! – завершила Алиса. Подруга фыркнула, и обе рассмеялись. Казалось, море наконец-то смыло с Милашки тоску-печаль.
– А ты раньше видел море? – меж тем допытывался Йон у Кванзо.
– Кванечно, паренёк! – лягух насаживал маринованных моллюсков на шпажки. – Я ж пилот. На небе тольква и раз-кваворов, что о море, знаешь ли… – он задумчиво взглянул на тонущее в волнах алое солнце.
– Серьёзно?
– Кванечно! Кват моря же ветра зависят: разницы кватмосферного давления. Уж кваму, квак не тебе, знать, квак ветер важен!
– Неужели вы совсем не романтик, Кванзо? – мягко укорила Алиса.
– Квак же нет? Тольква по-другому, – лягух мечтательно взглянул на парящие в вышине облака, розово-сизые от заката. – Кваттуда, с неба, всё по-другому видно. Квак, помню, в детстве мечтал до кванца радуги добежать, да кватёл с золотом под ним найти! И тольква с небес увидал, что нет у радуги кванца, что это круг в кваблаках…
Солнце утонуло в море, пали лёгкие, летние южные сумерки. Команда зажгла лампу, принесённую Петровичем с «Икара». Жарили гренки, поливали сиропом и ели, запивая чаем. Потом Кванзо поджарил на углях моллюсков на шпажках и принялся аппетитно уминать. Щедро предложил по паре штучек остальным. Алиса попробовала; было странно – всё же подобные кушанья в обычную кукольную диету не входили – но не сказать, чтобы противно.
Роджер откупорил пару бутылок вина, и вечер стал веселей. Разливали по кружкам за неимением бокалов. Досталось даже Йону, отчего мальчишка взбудоражился и заблестел глазами.
– …Нет, скажи, скажи! – лез он к Кванзо. – Вот ты летать любишь, а? А?
– Ну, квак же не любить, дружок?
– Неее! – качал пальцем Йон. – Ты, ты, ты пойми, это… это ж не полёт! Эти ваши пузыри с винтами… они по небу ползают, а не летят. Лететь – это когда у тебя крылья на плечах, и ветер тебя держит, а ты его ловишь, и, и!..
– Тебе видней, малой, тебе видней, – посмеивался лягух.
Далеко на пляже кто-то тоже праздновал. Там горели огоньки костров, доносилась музыка из радиоприёмника, извивались и прыгали тени танцующих… Жестянкин покосился туда, а затем обернулся к Роджеру.
– Капитан, – хитро сказал он. – А сыграй, а?
– Не-не, – шутливо замотал головой Роджер. – Ты ж знаешь, я не больно хорош. Да и за гитарой ходить…
– Зачем ходить, я уж притащил! – коварно хмыкнул Гром, и поднял крутобокий чёрный чехол. Роджер лишь рассмеялся:
– Ладно, ладно, но только одну! – он расчехлил гитару и положил на колено. Алиса заметила вытертый рисунок на корпусе: ухмыляющийся во всю пасть пёс с радужными крыльями и хвостом. Кецалькойотль, бог странствий, вспомнила она.
Роджер попробовал струны, задумчиво покачал головой. Подтянул колки; пробежался по струнам пальцами раз, другой… А потом переборы вдруг сложились в мелодию.
Ночь пригрела на груди ветра усталые, Костерок степной к рассвету догорит. Вьются искры в небеса, как звёзды алые… В путь-дорогу подниматься до зари.
Снова за спину суму, и в руки – посох, Как бродяга, пилигрим или пророк… В путь манит чудна́я небыль: Даль распахнута, как небо, И сияет пыльным золотом дорог!
Команда молча слушала. Даже гомон веселящейся компании на дальнем конце пляжа как-то поутих; а чуть погодя беззаботно игравший радиоприёмник вдруг всхрипнул и смолк.
По горам-холмам, речными перекатами, Там, где сосны задевают облака, И роняет в степи звёзды ночь крылатая, Но твоя звезда – всё так же далека…
И опять тебя зовёт с собою ветер – Легкокрылый пёс, бродяг игривый бог: Подмигнёт лукавым глазом, Позовёт – и сгинет сразу, И растает в пыльном золоте дорог!
Петрович тихонько покачивал бородой в такт. Милашка прижалась к Алисе, склонив голову ей на плечо. С другого боку Алиса почувствовала Йона: мальчишка привалился к ней, и она с улыбкой приобняла его рукой.
Снова снятся по ночам края безвестные: Лес плетёт узоры солнечных лучей, И бежит за горизонт дорога песнею, И звенит-смеётся ласковый ручей.
А когда-то заречёшься и забудешь: Плащ – на гвоздь, камин, ни шагу за порог… Но однажды на рассвете Постучится в сердце ветер – И поманит пыльным золотом дорог!
Вновь поманит пыльным золотом дорог. Снова манит пылью золото дорог…
Музыка угасла, и Роджер умолк. Несколько секунд был неподвижен; а потом вдруг открыл глаза и улыбнулся. Команда, будто опомнившись, захлопала в ладоши. От далёкого костра, где тени уже не плясали, а замерли, слушая – донеслись одобрительные вопли и свист.
– Ну, мальчики и девочки, будет, – сказал капитан, поднимаясь. – Давайте-ка, по койкам. Завтра снова в путь…
Труднее всего оказалось не дотащить вещи вверх по берегу до автобуса – а уложить потом Йона в кровать. Мальчишка был возбуждён, и порывался вскочить.
– …Слушайте, слушайте! – твердил он, попеременно хватая Алису и Милашку за руки. – Я ж вам так… так и не сказал спасибо! Вы ж меня, вы… – он запнулся. – Вы даже и не знаете, какие вы!..
– Знаем, знаем, – рассмеялась Алиса, укрывая паренька по шею. – Спи.
– Не-ет. Не знаете, – пробормотал Йон. – Вы такие… Одна добрая, но смелая… а вторая – смелая, но добрая!.. – и затих, напоследок почмокав губами.
Девушки переглянулись в полумраке каюты.
– Ну, и кто из нас кто? – улыбаясь, спросила вполголоса Алиса.
– Н-не знаю, – хихикнула Милашка. – Пошли спать?
***
Но заснуть Алисе удалось не сразу. Она долго ворочалась, переполненная впечатлениями прожитого дня. Потом свесила голову с койки, осторожно – чтобы не разбудить Милашку – отдёрнула шторку, и выглянула в окно. И застыла.
Ночное море отливало зеленоватым серебром, мерцая рябью волн. Взошла луна, и свет её протянулся до берега зыбкой дорожкой… И Алисе вдруг показалось, что сама вода сияет изнутри по бокам от лунной дороги, наливаясь трепещущим, разноцветным свечением.
Девушка тихо вышла из автобуса – и вздрогнула, увидев совсем неподалёку тёмную, озарённую луной фигуру. Капитан повернулся к ней:
– Тоже любуешься? – спросил он.
– Да… Что это?
Роджер ответил не сразу.
– Хочешь, покажу? Только давай полотенца возьмём…
Алиса и Роджер спустились по берегу на пляж. В ночной тиши захрустели под босыми ногами камушки. Не говоря друг другу ни слова, девушка и капитан молча сняли одежду. Роджер плеснул на ладони Алисе немного масла, и принялся намазываться сам.
«Наверное, надо бы застесняться», подумала Алиса, когда руки капитана натирали маслом её спину. «Но потом… как-нибудь потом!»
– Давай. Пошли. Не пугайся, и держись меня…
Вдвоём они вошли в воду и поплыли, взмахами рук дробя на брызги лунное серебро. Алиса оглядывалась через плечо на удаляющиеся огни берега; потом Роджер взял её за руку – и они нырнули.
Под водой Алиса открыла глаза. Снизу морская гладь походила на гибкий, текучий металл; сквозь неё проникал голубоватый лунный свет. А под ними, как кроны леса, тянулись замшелые, чёрные валуны, уходя во тьму глубин.
Роджер кивнул, и они поплыли глубже, скользя над дном. Проступил и снова сгинул во тьме ржавый, заросший морской травой остов затонувшего баркаса. Испуганно порскнула в иллюминатор стайка рыбок. А потом Алиса разглядела, как впереди понемногу разгорается свет: радужный, мерцающий, как…
Девушка и мужчина переплыли через подводный риф – и окунулись в это сияние.
В первую секунду Алиса даже не поняла, что она видит. Сперва решила, что они очутились в каком-то волшебном подводном дворце с тысячью колонн; потом – в не менее волшебных подводных джунглях… А потом сообразила.
Это были медузы. Тысячи медуз: от маленьких, с орешек – до огромных, как пляжные зонты. Мерно пульсирующие купола, пузырчатые колонны тел, реющие кружевные вуали. И, конечно, настоящая чаща тонких щупалец, колышущихся и тянущихся в глубину.
И всё это светилось. Мерцало и вспыхивало всеми цветами радуги, переливалось, перемигивалось огоньками по краям куполов. Казалось, гости с суши заплыли на какой-то безмолвный, торжественный праздник.
Алиса и Роджер плыли по этому чудесному лесу, задевая лианы щупалец. Одни отдёргивались от прикосновений; другие, наоборот, шёлково касались Алисиных рук и ног, обвивали их, будто в ласковом приветствии – и тут же отпускали. Несколько крошек-медузок даже поплыли рядом с ними, и отстали только тогда, когда гости устремились наверх…
…Они вынырнули на поверхность, разбив головами лунную дорогу – и Алиса не сдержала восторженного крика. Голос её понёсся над ночным морем, вспугнув дремлющих на волнах чаек.
– Понравилось? – довольно улыбался Роджер.
– Это… ты… я… – Алиса запнулась, и рассмеялась.
– Нам повезло. Такое всего пару дней в году бывает, грех упустить было… Ну, поплыли, – Роджер кивнул туда, где в ночи темнела и переливалась огнями суша.
Они вышли на берег, всё ещё держась за руки. Алиса обернулась к Роджеру, пытаясь найти слова – и встретила его взгляд.
Капитан молча смотрел на неё: белую в лунной темноте, всю облитую собственными атласными, блестящими чёрными волосами. А девушка разглядывала его. Не считая телосложения и её узоров, их с Роджером нагота совсем не отличалась. Плоский живот, гладкая грудь (разве что у Алисы чуть более выпуклая, что-то ведь она читала в атласе о конструкционных особенностях…).
Почему же она не могла оторвать от него глаз?
А потом Роджер бережно привлёк её к себе – и поцеловал.
Алиса широко распахнула глаза. В момент поцелуя она отчётливо почувствовала, как что-то произошло. Как будто электрический разряд сверкнул меж их губами и языками; кожу Алисы обдало искрами мурашек… И всё преобразилось.
Ночь перестала быть тёмной. Всё вокруг налилось призрачными красками. Галька на берегу заискрилась, как россыпи самоцветов; Алиса даже различила среди блеска движущиеся комочки жизни. (Каким-то глубинным чутьём она в этот миг понимала, что это «каменные крохи», незримые жители берегов, ищущие что-нибудь полезное среди вынесенного приливом мусора). Ночное небо засияло текучими вихрями света, завивавшимися вокруг звёзд. Над морскими волнами возникли полотна игольчатого, колышущегося сияния – Гром рассказывал, что такое бывает далеко на севере…
Это длилось долгое, долгое мгновение. А потом их губы разомкнулись, и наваждение прошло. Алиса вздрогнула и подалась назад, упершись ладонями в грудь капитана. Роджер удивлённо взглянул на неё; потом на лице его проступило разочарование.
– О. Прости…
– Нет! – вымолвила Алиса. – В смысле, нет, в-всё хорошо… Я просто, ну, это было…
«Непонятно? Неестественно? Что, вообще, это такое?»
– Н-неожиданно, – нашлась она, наконец.
– А… Ладно, – Роджер быстро вернул себе самообладание, и даже улыбнулся. – Не пугайся. Я не должен был…
– Да нет, я не, в смысле… – Алиса окончательно потеряла нить, и сконфузилась. И уткнулась взглядом себе под ноги; пока Роджер не собрал одежду и не протянул ей руку, мягко приглашая идти.
По откосу девушка вскарабкалась, почти не опираясь на Роджера. В коридоре «Икара» они неловко пожелали друг другу спокойной ночи, и разошлись. Алиса привалилась к переборке, потерянно уставившись в темноту.
«Что это было? Может, у меня впрямь какой-то непорядок с головой? И… неужели я всё испортила?»
***
…Утром с моря повеял бриз – и «Икар» подняв паруса, устремился на юг.
Алиса вышла на верхнюю палубу, и теперь стояла, держась за снасти. Ветер трепал её волосы, уносил прочь ночные сомнения и тревоги. Слишком много всего произошло за последние сутки.
За завтраком Роджер был, как обычно, улыбчив и обходителен. Будто ничего и не произошло… Но теперь, думая об этом, Алиса не знала, что ей чувствовать – то ли облегчение, то ли возмущение! И, встречая улыбку капитана, невольно думала: было ли в ней лишь обычное дружелюбие, или… что-то ещё?
К её удивлению, Йон тоже выбрался на палубу. Мальчишка озирался по сторонам, провожая взглядом пейзаж. Алиса задумалась – и в голову ей пришла идея.
– Эй, Йон! – весело позвала она. – А хочешь вперёдсмотрящим побыть вместо меня?
– Кем?
– А вон, видишь, на мачте «воронье гнездо»? Я там часто сижу. Хочешь нам дорогу высматривать?
– Ну, давай…
Мальчишка взобрался на мачту и устроился в «гнезде». Уставился вдаль… И вскоре Алиса с радостью заметила, как лицо юного загорца понемногу прояснилось, а потом на нём блеснула улыбка. Может, это и не был столь любимый им полёт – но, по крайней мере, на верхушке мачты он чувствовал себя выше всех!
– Эй! – радостно прокричал Йон, перегнувшись через бортик. – Что делать?
– Докладывай обо всём, что увидишь! – отозвался Гром, возившийся со снастями.
– Ладно… слушаюсь! – Йон раскинул руки, как крылья. – Вижу селение с колокольней слева, на десять часов!
– На корабле говорят «вест-норд-вест», юнга! – поправил Роджер, появившись из люка. – На северо-запад, то есть! – он одобрительно взглянул на Алису. – Это ты придумала? Молодец.
Алиса невольно потупилась. Роджер взглянул на Грома, занятого такелажем, и подошёл к девушке.
– Алиса, всё в порядке. Мы немного выпили, бывает. Ничего особенного не случилось.
– «Ничего особенного?» – повторила Алиса. От её взгляда капитан смешался и неловко усмехнулся:
– Ну, мне показалось, что я тебя напугал. Я просто хочу, чтобы…
Но капитан не успел договорить, а Алиса – собрать нужные слова, чтобы объяснить, что она не испугалась, просто случилось нечто вправду странное… Их прервал ликующий вопль Йона:
– Паруса по левому борту, эээ… на норд-вест! Капитан, там такой же корабль, как у нас!
Действительно, параллельным курсом, поднимая шлейф пыли, весело катил другой автобус. Такой же здоровенный, как «Икар», но раскрашенный куда ярче – в какие-то немыслимые разводы (живо напомнившие Алисе её ночные грёзы). И под столь же пёстрыми, разноцветными парусами.
– Интересно! – заметил Роджер с одобрением. – Сколько мы ездим, а такую же модель под парусом чуть не впервые вижу.
– Хочешь их остановить и поболтать? – Алиса обрадовалась возможности уйти от неловкого разговора.
– Зачем? Пускай едут себе. Мы…
– Пыль по левому борту! – старательно прокричал Йон. – Там этот, как его… кузовик!
– Грузовик, – поправила Алиса. Вдали и вправду пылил грузовик: огромный многоосный дальнобой с длинным кузовом, с решёткой из труб на радиаторе.
Они уже не раз встречали подобные на трассах. Но почему-то Алиса напряглась. Может, ей не понравилось то, каким потрёпанным выглядел грузовик. А может, то, как целенаправленно он следовал за автобусом под цветными парусами. Или то, как…
И тут грузовик протяжно взревел сиреной. А затем борта его длинного кузова откинулись в стороны, чуть не до земли. Раздался многоголосый рык моторов – и по бортам, как по аппарелям, понеслись наружу мотоциклеты. Всадники на чадящих стальных конях рассыпались по сторонам от грузовика. Некоторые с воплями привстали в сёдлах, крутя над головой цепями.
– Да мать моя коррозия! – выругался Роджер. – Тревога! Туманники!
Глава 21: Сражение
Туманники, лютые пираты Мглы… Алиса запомнила их по ночному абордажу; и при свете дня они совсем не стали краше! Страховидные, грязные, скудно одетые – зато обильно украшенные заклёпками, болтами и выжженными по коже узорами. У многих лица скрывали безобразные маски. Сальные патлы и косы трепыхались по ветру.
На каждый мотоциклет приходилось по два туманника. Водители пригнулись к рулям и гнали стрекочущие машины вперёд – тогда как «вторые номера» орали какие-то дикие боевые кличи и размахивали оружием. И вся эта трещащая, вопящая и дымящая стая, проигнорировав «Икар», устремилась вслед за автобусом под цветными парусами.
– Петрович, туманная тревога! – заорал Роджер, перегнувшись через ограждение. Старый механик, бывший за рулём, тут же дал два длинных гудка. Два тире – две буквы «Т» в телеграфной азбуке…
На «расписном» автобусе явно услышали: на далёкой палубе забегали фигурки экипажа. Но было поздно. Мотоциклы обогнали жертву, вырвались вперёд – а спустя секунду «расписной» вдруг дёрнулся, завилял, пошёл юзом и ощутимо сбросил ход.
– Падлы! – рявкнул Гром. – «Чесноку» им сыпанули!
– Чего?
– Шипы из гвоздей! – бросил Роджер. – Колёса пробили!
– Ч-что с-случилось? – из люка показалась Милашка. Увидев туманников и поняв всё с первого взгляда, младшая служащая изменилась в лице и юркнула вниз.
– Роджер, что делать? – Алиса схватила капитана за руку. Тот мельком взглянул на девушку, потом вновь на туманников…
Но прежде, чем Роджер успел что-то сказать, Милашка вновь показалась из люка и выбралась на палубу. В руке у рыжей куклы была рогатка, на поясном ремне кисет с шариками-пулями, а в глазах – решимость. Капитан смерил её взглядом, и скрипнул зубами:
– Команда! К оружию! Гром, взять рифы!..
С лязгом рухнули на окна бронированные щиты, погрузив коридоры автобуса в полумрак. Панель на стене кают-компании отъехала в сторону; открылась оружейная. Алиса схватила с крюков уже знакомую по первому сражению колотушку на длинной рукояти, взвесила её в руках, вспоминая боевую тяжесть.
– Так, – Роджер уже опоясался кочергой и штыком. – Петрович за рулём. Я, ты, Милашка с Громом – итого у нас четыре бойца…
– Пять! – звонко выкрикнул Йон. Подросток стоял в дверях, сжав кулаки.
– И не вздумай! – возмутилась Алиса. – Не высовывайся, пока всё не закончится!
– Я загорец! Я не трус, и не дитё!..
– Юнга, не обсуждается! – отрезал Роджер. – Закройся в каюте, и кроме нас никому не отпирай! Значит, четыре…
– И всё-таки, позвольте квазразить, квапитан: пять, – вмешался ещё один голос. Кванзо прошёл в кают-компанию. – Квазможно, у квас что-то для меня найдётся?
– Стрелять умеешь? – после секундного колебания спросил капитан.
– Я из Кванцелярии. Кваенную подготовку получил, квак любой…
– Отлично, держи сарбакан! – Роджер снял со стенда и вручил Кванзо духовую трубку-ружьё; из чёрного дерева, украшенную орнаментом. Вместе с ней – подсумок с короткими оперёнными дротиками.
– Эва квак! – хмыкнул Кванзо, рассмотрев узоры. – Не просто сарбакван; кваружие группы лягушачьих армий «Центр», если не квашибаюсь. Трофей?
– Эхо войны. Давай на ют, будешь кормовым стрелком!
– Капитан! – разнёсся по коридору рёв Грома. – Тут парочка этих ублюдков к нам в гости нацелилась! Живей!..
Алиса и Роджер выскочили на палубу. В самом деле, несколько мотоциклов отделились от основной стаи, уже кружившей вокруг расписного автобуса – и теперь неслись к «Икару», вздымая пыль и подпрыгивая на буграх.
Гром уже успел взять рифы – то есть, зарифить паруса, частично убрав их. «Икар» сбросил скорость и остановился, будто покорно поджидая пиратов.
Мишка с грохотом ссыпался по трапу вниз, в трюм. Роджер перегнулся через перила:
– Петрович! Полный газ!
Взревел мотор, и «Икар» сорвался с места. Он взрыл колёсами траву, круто поворачивая навстречу туманникам.
Пираты прыснули в стороны. Но один из мотоциклов не успел разминуться с мощным задним колесом автобуса, вынесенным на пилоне. Удар, хруст, автобус тряхнуло – Алиса едва успела схватиться за поручни. Сквозь рык моторов до неё долетел лихой вопль из окна кабины.
Пускай Петрович был тихим, добродушным старичком, предпочитавшим одиночество и возню с механизмами… Но вот водил он как полнейший псих.
Опомнившиеся туманники заложили лихие виражи, развернув мотоциклы, и помчали за «Икаром». Может, они хотели пропороть колёса автобусу – двое «вторых номеров» потрясали короткими копьями; может, просто обогнать и засеять дорогу перед ним «чесноком»… Но почти сразу один из водителей завалился вбок, получив пулю в лоб. Мотоцикл кувыркнулся через руль, расшвыряв седоков.
– Молодца, Милашка! – ликующе прокричал Роджер. Милашка, стоящая у поручней, поспешно перезаряжала рогатку. – Гром, на левый борт!
Медведь как раз появился из люка, вооружённый как целое войско. На сей раз, кроме верного боевого молота, при нём был самострел: громадная механическая дура, больше похожая на баллисту. С плеча свисал колчан с торчащими из него оперёнными древками стрел, на поясных крючках – несколько квадратных пластин, каждая с прорезными краями и дырой по центру.
Очередной мотоцикл, дав газу, вырвался вперёд и поравнялся с «Икаром». Туманница с длинными, грязно-синими косами выхватила какую-то бутылку, рванула зубами пробку – из горла тут же повалил дым – и, размахнувшись, швырнула.
Раздался хлопок, и Алису окатило мгновенно дохнувшим с носа корабля жаром. По палубе расплескалось трещащее, бьющееся пламя.
– Ржавь! Паруса! – Роджер кинулся к пожарному ящику. – Алиса, брезент хватай!
Встав у борта, Гром взвёл рычагом тетиву. Туманник за рулём мотоцикла расхохотался и показал мишке непристойный жест. Длиннокосая за его спиной азартно вопила, и уже раскручивала пращу с ещё какой-то дымящейся (и, несомненно, горючей) дрянью…
Отогнав пугающие мысли о пожирающем плоть огне, Гром вложил в желоб короткую, мощную стрелу-срезень с широким наконечником в виде заточенного полумесяца. И выстрелил, почти не целясь.
Стрела пришлась в шею лихой огнеметательнице. Отсечённая голова взлетела в воздух; косы бились по ветру. Обезглавленное тело качнулось, и праща с огненным снарядом ударила в плечо водителя. Миг, и туманник вспыхнул вместе со своей машиной.
Ещё два мотоцикла при виде гибели товарищей сбросили скорость. Но тут же раздался звонкий хлопок. Один из мотоциклов мотнулся и завалился набок, взметнув пыль. Второй завилял зигзагами, надеясь уклониться от выстрела…
Кванзо на площадке юта дослал ещё один дротик в духовую трубку. Прицелился, сощурив глаз – не в пригнувшихся туманников, а в колесо. Надул зоб, и выстрелил. Его расчёт оказался верным: лягух целился в заднее, но в момент выстрела мотоцикл вновь вильнул – так, что оба колеса оказались на линии полёта дротика.
– Низ-ква полетели, – пробормотал Кванзо, полюбовавшись на то, как мотоцикл закувыркался, давя седоков. – Видать, к дождю…
Алиса и Роджер не дали огню добраться до парусов: вдвоём они задушили пламя, забили брезентом. Вовремя – со стороны подбитого «расписного» автобуса донеслась песнь рога. И по сигналу почти все оставшиеся мотоциклы, кружившие вокруг жертвы, развернулись и помчались к «Икару». Похоже, вожак туманников рассудил, что корабль с пробитыми колёсами и так никуда не уйдёт – и решил заняться более зубастой добычей.
Подбежавшая к борту Алиса даже разглядела этого вожака. По крайней мере, он мчался впереди кавалькады туманников, и в руке сжимал рог. В заплатанной кожаной куртке, со стоячим гребнем красно-чёрных волос; рожа разукрашена мазутом и перекошена яростным весельем. Второго туманника за его спиной девушка не смогла разглядеть – лишь развевающуюся гриву пепельно-серых волос, да худые руки, обхватившие вожака со спины.
«Икар» закладывал широкий круг, мимо подбитого «расписного» автобуса. Алиса не сводила глаз с мотоциклов, несущихся за ними. Этот бой с туманниками отличался от прошлого. Там были три драккара, пытавшихся взять «Икар» на абордаж: здесь же – множество вёртких целей.
Ещё один огненный снаряд ударил в борт «Икара», полыхнул и растёкся по броне ручейками огня. Пламя сорвало встречным ветром.
– Д-дай я его! – Милашка прицелилась было, но огнеметатель круто взял в сторону и ушёл за корму. – Ржавь! Гром! – выкрикнула рыжая кукла. – Там од-дин с огнём!..
– Не уйдёт, падаль! – рявкнул медведь. Он как раз выпустил очередную стрелу и не успевал перезарядиться; поэтому сорвал с пояса одну из квадратных пластин. Примерился, размахнулся и швырнул. Заточенная пластина, раскручиваясь, как метательная звезда, описала плавную дугу и острым углом вонзилась туманнику в висок.
Остальные пираты взяли в стороны, отдалившись от автобуса. Добыча оказалась даже более кусачей, чем они думали. Как-никак, на «Икаре» было целых три стрелка!..
Ну, уже два. Кванзо пришлось пригнуться и укрыться за бортом кормовой площадки – зашедшие в тыл автобусу туманники раскручивали пращи. Броня зазвенела от ударов камней и тяжёлых гаек… Несколько мотоциклов прошли вплотную к «Икару» – и «вторые номера» из-за спин водителей перепрыгнули на корабль. Кванзо поднял голову, и увидел юркие фигурки, карабкавшиеся по канатам расчалок, что вели от колёсных пилонов к мачте.
– Чтоб квас Мгла расквалола! – прошипел лягух. Он выстрелил; один из туманников вздрогнул, схватился за бок, в котором торчало оперение дротика, но потом выпрямился и полез дальше…
Йон метался по кают-компании, как по клетке. Он разрывался между понятным страхом (никогда ещё не приходилось ему бывать в бою) и досадой за то, что остальные там, наверху, сражались, а он!.. При каждом приглушенном ударе снаружи о броню он вздрагивал, будто стукнули его самого.
Наконец, презрев капитанский запрет, подросток схватил самое тяжёлое, что смог найти – разводной ключ, забытый Петровичем за завтраком у ножки стола – и ринулся вверх по трапу.
Он выскочил под небо и гудящие на ветру снасти, как раз в тот момент, когда туманники вскарабкались на палубу «Икара». Первый пират вскочил на ограждение палубы, прямо перед Йоном. За миг поражённый подросток рассмотрел его удивительно отчётливо: одного из тех кошмарных порождений Туманной Погибели, о которых до этого слышал только из рассказов Алисы, Милашки и капитана об их приключениях!
Пират был гол по пояс – в одних шортах из обрубанных джинсов – и бос. Ветер трепал его длинные, пепельные волосы. Лицо скрывала грязная, белая маска: прорези глаз, решётка-улыбка, да длинный, как штык, заострённый нос. С пояса свисал нож, пугающе острый даже с виду, и ещё какие-то штуки.
Туманник спрыгнул с борта, оказавшись с ним лицом к лицу. Йон успел понять, что они с носатым одного роста; а потом завопил и замахнулся ключом… Но пират удивительно ловко пригнулся, коснувшись палубы ладонью – и, выбросив вперёд в выпаде ногу, зацепил подъёмом стопы щиколотку Йона и рванул.
Юный загорец так грянулся спиной о палубу, что мир в его глазах перетряхнулся. Когда же проморгался, то увидел ухмылку белой маски. Над Йоном стоял пепельноволосый туманник.
– Йон! – истошно вскричала Алиса. Но тут же вынуждена была вскинуть колотушку, отражая удар: ещё несколько туманников спрыгнули на палубу – и Алиса с Роджером были первыми, кто встретил их оружием.
Гром заметил, что мальчишка попал в беду, и зарычал. Оставив самострел, он схватил молот. При виде вооружённого мишки длинноносый туманник вздрогнул – но не побежал и не отпрянул, а выхватил из поясной петли нож.
– Чо́гало на вы́гало! – хрипло и ликующе прокричал искажённый голос из-под маски. С этим непонятным заклинанием, туманник шагнул навстречу Грому, переступив через Йона. (Загорец, опомнившись, хотел схватить его за ногу, но не успел).
Гром дико взревел и взмахнул молотом. Удар должен был разнести корпус пирата на осколки и шестерёнки… Если бы в последний миг туманник не пригнулся с неожиданной ловкостью: так, что би́ло молота с гулом рассекло воздух прямо над его затылком, взметнув пряди пепельных волос. Вёрткий пират кинулся вперёд, проскользнув между широко расставленных ног мишки ему за спину.
– Ах, ты, тр-руха! – медведь рывком развернулся, собираясь достать ловкого врага вторым ударом… Вот только левая нога вдруг куда-то делась из-под Грома, и от неожиданности он повалился на палубу. Молот вылетел из его лап, громыхнув по настилу.
– Э?.. – ошеломлённый мишка взглянул вниз. Нога его была почти отпорота от туловища по паховому шву, одним стремительным и беспощадным ударом пиратского ножа. Белая, волокнистая масса набивки вылезла наружу.
Туманник в белой маске подступил к поверженному великану. Из прорезей личины сверкнули глаза, широко распахнутые – и полные радостного безумия. Пират вскинул вверх руку с чем-то блестящим в пальцах; щелчок… И над зажигалкой вырос язык пламени.
Гром оцепенел, уставившись на этот маленький, дрожащий на ветру лепесток. Он не боялся смерти, и был к ней готов… Но вдруг понял, что не готов к тому, что будет между ней и жизнью. К тому мигу кошмара, когда вспыхивает беззащитная набивка, и весь ты превращаешься в одну сплошную, невообразимую боль.
– Нет! – против воли закричал мишка, бестолково заслоняясь лапой. – Нет, нет! Не на…
Милашка, уже вложившая пулю в клапан рогатки для очередного выстрела, обернулась на крик. У неё было всего мгновение, чтобы среагировать. Рыжая девушка гибко развернулась в талии, ещё в движении натягивая тетиву – и выстрелила.
…Щелчок тетивы. В свете ламп тира натянутый в рамке лист-мишень вздрагивает, и в жёлтом круге рядом с сердечком-«десяткой» появляется аккуратная дырочка. Рыжеволосая девочка у барьера накладывает на тетиву новый шарик, прикусив губу, прицеливается. Ещё щелчок – и красный кружочек «десятки» становится чёрным, продырявленный меткой пулей. Звучит гонг, и молчаливая доселе трибуна взрывается криками одобрения. «Молодец, Милашка!» «Ты лучшая!..» Госпожа Замдиректора, вскочив со своего места, хлопает в ладоши над головой. Господин Рейнхард молчалив, но его улыбка говорит сама за себя: «Браво, кадет Крошка!» И девочка, опустив рогатку, растерянно улыбается в ответ…
Пуля ударила аккурат в зажигалку над пальцами туманника, выбив смертоносную железячку из руки.
«Белая маска» взглянул на свою пустую ладонь. Потом на Милашку, которая уже выхватила новый шарик из кисета… И, не приняв боя, отпрянул и скрылся за снастями.
Йон вскочил на ноги. Алиса и Роджер на корме схватились с туманниками; капитан умело фехтовал кочергой, девушка без особого умения, но свирепо охаживала врагов колотушкой. Мальчишка и так чувствовал жгучий стыд за своё поражение – а тут ещё и понял, что Алиса защищает, в том числе, его самого!
Он огляделся – и вздрогнул. На левый борт, оставшийся без защиты Грома, взбирались ещё несколько туманников. Сейчас они зайдут в тыл Милашке и Алисе с капитаном!..
Пригибаясь, Йон метнулся к ящику с инструментами у фальшборта. Распахнул его, ища что-нибудь потяжелей – и замер, уставившись на болторез, закреплённый снутри крышки. Потом вскинул голову к снастям.
Как раз в этот момент «Икар» плавно вошёл в поворот. Косой парус, не зарифленный до конца, поймал ветер и напрягся, удерживаемый натянутым шкотом. Натужно скрипнул гик (Йон уже усвоил, что так зовётся горизонтальный брус, к которому крепится нижняя часть паруса)… Секунды мальчишке хватило, чтобы сообразить. Схватив болторез, он кинулся к дрожащей от напряжения верёвке – и, сдвинув рукояти, перекусил её.
Туманники не успели среагировать. Освобождённый парус рванул гик за собой, тот описал полукруг – и ударом смёл пиратов за борт.
В этот миг вновь затрубил рог. И это явно была команда к отступлению: потому что те немногие туманники, что ещё оставались на ногах, мигом бросились к ограждению и попрыгали за борт. С палубы видно было, как они поднимаются и бегут к затормозившим поодаль мотоциклам, готовым их подобрать.
Незакреплённый парус мотнуло из стороны в сторону – и Йон вдруг увидел на нём знакомую фигурку. Туманник в носатой маске ловко балансировал на гике, держась за край; длиннющие волосы его развевались, будто флаг.
– Эй! Стоять! – прокричал Йон. Пират обернулся, вытянул руку и показал загорцу незнакомый, но уж явно неприличный жест… А потом, оттолкнувшись, прыгнул за борт, широко раскинув руки в падении.
Йон кинулся к ограждению. И успел увидеть, как почти впритирку с бортом «Икара» пронёсся рычащий мотоцикл с водителем, чья голова была увенчана чёрно-красным гребнем. Пепельноволосый туманник упал аккурат на заднее сиденье, и тут же крепко схватился за вожака. И ревущий железный скакун унёс обоих прочь.
«Икар» сбавил скорость, а потом и вовсе остановился. Преследовать туманников не было смысла: все видели, как уцелевшие мотоциклисты съехались обратно к грузовику – и очень скоро тот, приняв всех на борт, дал протяжный гудок, развернулся и погнал куда-то в степной простор.
***
– Йон! – Алиса подбежала к мальчишке и прижала его к себе. – Зачем ты?.. Ох, ты такой смелый!.. И такой непослушный! Кому сказано было, сидеть в каюте?!
Она встряхнула мальчика за плечи, и тут же вновь обняла. А когда, наконец, выпустила ошалевшего паренька – тут же от избытка эмоций схватила в объятия подошедшую Милашку.
– Гром, ты живой? – Роджер склонился над другом.
– Нормально, – процедил мишка, угрюмо отводя взгляд. – Честь сильней пострадала… Н-ну, Молье отродье!.. – он завозился, пытаясь сесть.
– Ну, всё в порядке, подлатаем! – Роджер похлопал мишку по плечу, выпрямился и повысил голос: – Команда, все на палубу!
Скоро из люка появились Кванзо и Петрович. Экипаж «Икара» собрался перед капитаном – не считая Грома, который просто не смог бы встать на ноги. Милашка взглянула на медведя с жалостью: Гром в ответ тихо рыкнул.
– Раненых больше нет? – Роджер окинул всех взглядом. – Ну, добро… Молодцы, – с чувством сказал он. – Отлично справились. Кванзо, спасибо тебе, – капитан протянул лягуху руку. – Сомневался, признаюсь; был неправ.
– Не стоит бла-квадарности, квапитан, – Кванзо пожал капитанскую руку. – Мы в квадной лодке, квак-никвак…
– Юнга! – капитан обернулся к Йону. – За находчивость хвалю: ты настоящий матрос. А вот за ослушание приказа… назначаю дополнительную вахту вперёдсмотрящего на мачте!
– Хоть три, капитан! – радостно воскликнул паренёк, которого распирало гордостью. Алиса с улыбкой переводила взор с Йона на Роджера.
– А теперь… Предлагаю наведаться к тем, кого мы спасли.
«Икар» остановился в сотне метров от расписного автобуса. Команда сошла по трапу и не спеша направилась к покосившемуся транспорту: мало ли, как воспримет экипаж незнакомцев!
Их заметили. По ступенькам автобуса спустился медведь – серый в оранжевых узорах, одетый в жилет и широполую шляпу с бахромой на полях. Белая грива, пришитая на его голову, была заплетена в несколько кос. За ним сошёл упитанный жёлто-зелёный лягух в тёмных очках и пиджаке. Две русоволосые, пёстро одетые девушки-куклы – одинаковые, как близняшки, настороженно смотрящие на чужаков…
– Эй, вы кто? – окликнул мишка. В лапах он держал увесистую дубинку с короткими бронзовыми шипами.
– Не волнуйтесь, судари и сударыни, – Роджер издалека приветственно поднял руки. – Мы с миром!
– Да уж попробовали бы с войной, – проворчал медведь. Алиса подумала, что все мишки всё-таки поразительно похожи характерами на Грома: точно так же недоверчивы ко всем, кроме сородичей.
– Погоди, Гризли!– подала голос одна из девушек. – Это же они разделались с туманниками! Если б не вы!..
Милашка, рассматривавшая автобус, вдруг выпучила глаза, дёрнула Алису за руку и ткнула пальцем. Только теперь Алиса различила среди ярких узоров на борту непонятную белую надпись крупными буквами: «QuantQuint».
– Если бы не они, боюсь, мы бы впредь развлекали своей музыкой саму старуху-Мглу! – раздался новый голос, весёлый и уверенный. Из автобуса вышел ещё один: высокий, длинный мужчина в чёрно-белом полосатом костюме. У незнакомца были густые чёрные кудри ниже плеч и столь же пышные усы на улыбающемся лице. Глаза скрывали большие тёмные очки.
– Простите моим ребятам их недоверие, господа! Боюсь, нападение нас слегка напрягло. Благодарю за вашу неоценимую помощь: позвольте предста…
– Ф-Фармози Меркуриум! – дрожащим голосом перебила Милашка. – В-вы Фармози Меркуриум из «К-квантового Квинтета»!
Глава 22: Рыбалка в мутной воде
Цифровой Парк по праву слыл одним из самых крупных и дорогих в Вертеполисе.
Спроектированный и разбитый ещё в золотые годы Второй Кукольной Республики, он был посвящён главной гордости державы – вычислительной технике. Аллеи, клумбы и насаждения выполнены в виде переплетающихся цифр (в чём легко было убедиться с высоты: каждые выходные в небо над парком поднимался яркий воздушный шар на привязи). В узоре плиток на дорожках зашифрованы математические загадки. Красивые павильоны во всех уголках парка, и в каждом – по мыслемашине. Автоматы шахматные, шашечные, литературные… И множество других, для развлечения и просвещения публики.
Центром парка, осью его, служил громадный – с девятиэтажный дом – постамент-колонна. На котором возносилась над городом статуя профессора Тюрина, изобретателя мыслемашин. Учёный, раскинув руки, держал на ладонях огромные Единицу и Ноль. И с улыбкой озирал с высоты парк, воплощение лучших надежд науки и техники.
А потом… Потом грянул Кризис.
Статую Тюрина опутала тросами и свалила с постамента толпа погромщиков, обезумевших от страха. Скольких-то глупцов при падении убило обломками – и их потом лицемерно записали в «жертвы Кризиса». Чёрный дым от горящих павильонов тянулся в небо несколько суток… Чудо, что не выгорел весь парк.
А колонна осталась. Исписанная проклятиями и бранью, она перестояла всё, что принесли с собой последующие десятилетия. Развал Второй Республики. Смутные годы и Вторую Лягушачью войну. Краткое, лихое и воровское правление Третьей Республики… Наконец, установление режима Канцелярии – когда измученная, истрёпанная конфликтами и переделами земля от моря до Заводных гор всё-таки собралась заново, и стала просто Страной Кукол.
Именно Канцелярия, восстанавливая парк (разумеется, уже без умных автоматов…) нашла постаменту новое применение, превратив его в станцию аэротрамвая. На вершине колонны выросла платформа; её опутали переплетающиеся воздушные рельсы – здесь сходились три маршрута. Теперь над парком день напролёт скользили блестящие вагончики, и звон трамвая вплетался в музыку из репродукторов.
А ещё при станции возникло кафе «На Семи Ветрах». Оно прилепилось под платформой, как ласточкино гнездо из сверкающего стекла. И обросло ещё дюжиной малых застеклённых кабинок со столиками на двоих: попасть в них можно было по хитроумным лесенкам, обвившимся вокруг опоры.
Помимо оригинальности и хорошего обзора, у такой конструкции было ещё одно, неявное преимущество. Сидя в одной кабинке, нипочём нельзя было услышать, о чём говорят в соседней. Вполне понятно, что «На Семи Ветрах» быстро приобрело популярность у публики определённого рода.
Тех, кто не хотел быть подслушанным.
…Ханна сошла с трамвая. Одетая в лёгкое платье с ромашками, придерживая рукой шляпку на ветру, она сбежала по ступеням лесенки и вошла в кабинку кафе. Прозрачные стенки отсекли шум станции.
Трикс опаздывал. Сев за столик, Ханна ткнула пальцем в кнопку электрического меню (ещё одна память о славных былых деньках парка) и заказала красный чай с лимоном. В ожидании напитка она прикрыла глаза, стараясь собраться с мыслями.
Она не пошла бы на эту встречу, если бы не тревога за Милашку.
«Эсператы!», повторила она про себя.
Все эти дни Ханна не могла найти себе места. Сначала, когда подруга уехала с этой Алисой (девушка стиснула зубы), ничто не предвещало беды… А потом, спустя пару суток, Ханну внезапно выдернули на допрос.
Поначалу она не могла поверить. Милашка – дезертировала со службы? Спуталась с разыскиваемой преступницей?! В чём обвиняют Алису, кстати, так никто и не объяснил… Но, как минимум, она была виновна в подделке приказа о поездке на север, в Наковальню – который, как оказалось, никто не отдавал.
Нет, Ханна не боялась, что Милашка исчезла без следа. Знала: Канцелярия найдёт любого… Куда больше она боялась, что будет с Милашкой, когда её найдут.
– Алиса… – шепнула Ханна, закусив палец. В который раз гадая: в чём она ошиблась? Когда странная девица появилась на пороге их комнаты – Ханна встретила её со всем радушием. И была доброй, приветливой, гостеприимной…
Именно такой, какими их учили быть.
А сама наблюдала. У каждого из Департаментов своя специфика подготовки. И сотрудников Департамента Информации учили не только втираться в доверие к любому – но и распознавать ложь. По мимике, движениям глаз, паузам в разговоре… и ещё десяткам мелких симптомов, складывающимся в верные признаки.
И, будь всё проклято – она могла поставить семь против трёх, что эта Алиса говорила правду! Или сама верила в это.
Ну, или (эта версия пришла в голову Ханне буквально утром) у Алисы было что-то не так с мелкой моторикой лица. Незаметное для всех, но не для сотрудницы Департамента Информации…
А она не распознала. И отпустила бедную, доверчивую Милашку неизвестно куда – с незнакомой авантюристкой.
Душевные терзания Ханны прервал официант, принесший на подносе чайничек и бокал. Девушка отпила глоток; пряная кислинка чая немного успокоила её чувства.
Она успела выпить пол-бокала, прежде чем на лесенке раздались шаги – и в кабинку вошёл престранный гость. Невысокий, в светлом пальто с поднятым воротником и низко надвинутой шляпе, под которой поблескивали чёрные очки.
– Я вас заждалась, Трикс! – укорила Ханна. На секунду сцена её даже позабавила. Ни дать ни взять, чёрно-белый кинофильм Второй Республики – наивную девушку в кафе обольщает коварный шпион…
– Ну, уж извините, сударыня, – ехидно и приглушённо проскрежетал Трикс. – Мне из Пустого Города до вас пешочком хромать далековато!
Тяжело, будто двигаясь через силу, он сел за стол. Молча заказал на табло цикориевый кофе, дождался заказа… И лишь когда официант ушёл – снял шляпу, опустил воротник и размотал шарф, скрывавший лицо. И Ханну обдало электрическими мурашками. Нет уж… скорее, эпизод из ужастика «Ночь ржавых мертвецов»!
Голова Трикса была целиком замотана в бинты. Из щели поблескивали глаза в растрескавшихся по краям глазницах; левый помутнел, будто расстеклованный. Вокруг прорези рта бинты пожелтели и заскорузли от пятен.
– Знаю, знаю, что с прошлой встречи краше не стал! – судя по голосу, Трикс усмехнулся. Ханна пристыжено потупилась. – Давайте сразу к делу. Вы интересовались «эсператами»?
– Да, – кивнула девушка.
Она действительно вцепилась в загадочное слово, смысл которого попросила выяснить Алиса. Ведь оно осталось её единственной зацепкой. Возможно – последней ниточкой к Милашке…
– И, как я понимаю, не преуспели.
– Верно, – неохотно призналась Ханна. – Я не подавала заявки на поиск по архивам. Начала искать сама, как обычно: по картотекам, по каталогам входящих документов…
– Медленно, однако, разумно, – кивнул Трикс, скрежетнув шеей. – Чтобы никто не донёс, чем вы интересовались. Вижу, я не зря вас учил.
Ханна отвела взгляд. Да, она помнила те времена, когда Трикс был другим – красивым, насмешливо улыбающимся, в мундире с жетоном старшего служащего. Учитель, открывавший перед неопытными учениками поразительный мир архивов, уходящий корнями во тьму веков!.. Задолго до того, как его – поражённого Мглой, медленно превращающегося в дефа – списали со службы. Да ещё и лишили пенсии, когда он обвинил в крахе экспедиции, угодившей во Мглу, нескольких высоких чинов.
Трикс тогда пропал на несколько лет. А когда Ханна вновь вышла на бывшего учителя, он успел стать «чёрным архивистом». Торговцем информацией, добытой самыми разными путями – в том числе, тёмными.
– И, да. Ничего не оказалось. Я полезла глубже. Выглядело всё так, будто архивы тщательно зачистили. Документы, возможно, даже книги – изъяты непонятно кем и куда. А потом… я побоялась идти дальше. Потому что наткнулась на пару выцветших печатей.
– Грифы секретности, – полуутвердительно сказал Трикс.
– Да… Причём, не поверите – ещё до-Канцелярские. Венок с семью звёздами. Кто-то изъял информацию об этих «эсператах» – кем и чем бы они ни были – ещё при Третьей Республике!
– И не удивлюсь, если все эти горы бумаг сгнили где-то в запертых подвалах, – подытожил Трикс. – Обычное дело при всякой смене власти: просто немыслимое количество информации гибнет без возврата!
Чёрный архивист допил кофе, перевернул чашку на блюдце.
– Глупцы полагают, – проговорил он, – что информация есть что-то вечное, не нуждающееся в оберегании. Будто бы это книга, которую сам собой пишет весь мир: горы, травы, камни… Хе! На то они и глупцы. Сколько всего унёс Кризис: по сути, отбросил цивилизацию на добрый век назад! А после был развал Второй Республики, потом приход к власти Канцелярии. И каждый раз – тысячи документов запрещались, засекречивались, отменялись, сжигались, наконец! Мы утратили целые пласты знаний и умений…
Ханна закусила губу. Как будто она вновь вернулась в прошлое, на одну из лекций Трикса.
– И всё же, – скрипнул архивист, – кое-что мне накопать удалось. Всего два обрывка документов. Первое – письмо столичного дворянина Первой Республики своему брату-епископу в Котлованск. Дворянин в нём жалуется, что Святая Машинная Церковь угрожает его фамильной библиотеке. Дескать, монахи повсюду изымают одну-единственную книгу: «Житие святого Кинезия Дубравского». Сомневаюсь, что автор письма её хоть раз открывал, – Трикс хмыкнул, – но возмущён тем, что святоши посягают на наследие его рода, и просит у брата помощи.
Девушка напряглась, предвкушая интересное.
– А теперь о вашем вопросе. Причиной изъятия книги святоши называют, – Трикс сделал паузу, – то, что в ней, дескать, упоминается «нечестивая эсператская ересь». Поняли?
– Но откуда это к вам попало?..
– Из частной коллекции. После краха Второй Республики многие распродавали их за бесценок – все пытались как-то выжить… Письмо потому и сохранилось, что его посчитали забавным курьёзом: возможно, решили, что это ошибка в слове «пиратская», или вроде того.
– То есть, – Ханна возбудилась, почуяв знакомый по архивным поискам аромат тайны, – за информацией об эсператах охотились ещё тогда? Почти два века назад?!
– Именно. Второй же документ значительно ближе к нам… Датирован годами Третьей Республики. И это – опись экспонатов музея Истории и Культуры. Согласно ему, в 7485 году в музей поступил любопытный экспонат. Нечто с далёкого востока, из Пустыни Снов. Отмеченное как «артефакт племени эсператов». Если верить описи, в музей это доставил некий «В.Чернов».
– Как?! – ахнула Ханна. – Все знали? И это там, сейчас?..
– Умерьте пыл, – насмешливо осадил её архивист. – Во-первых, подозреваю, мало кто вообще видел эту вещь, чем бы она ни была. Тогда народу было не до истории с культурой – все стремились побольше украсть да подальше сбежать… А во-вторых, музей закрыт с самой войны.
– Всё равно, это зацепка! – воспрянула духом Ханна. – Вы мне снова помогли, Трикс! Не знаю, как вас благодарить…
– Ну, думаю, вполне себе знаете.
Кивнув, Ханна выложила на стол веер купюр. Архивист пересчитал, и довольно кивнул:
– Отлично! Как раз хватит батарейку заменить…
Он оттянул бинты на виске, и стал виден маленький кусочек металла, прилепленный к голове пластырем. Ханна смутилась, и Трикс это заметил.
– Безмозглая молодёжь балуется магнетитом, чтобы прибалдеть, – сказал он. – А для меня это способ хоть ненадолго забыть о боли, которая меня понемногу крошит в пальцах, как крекер. Вы меня очень обяжете, если не будете ни осуждать, ни жалеть; хорошо?
В раздумьях Ханна вышла из кафе. Спустилась на землю… и на аллее парка чуть не столкнулась с мальчишкой-газетчиком на велосипеде.
– Свежие новости! – выкрикнул паренёк, затормозив перед Ханной, и затрезвонил в звонок. – Громкое ограбление в Полынных Землях! Канцелярия в центре событий! Всего за полцены!
– Ну, давай, – поморщившись, согласилась Ханна. Мальчишка протянул ей свёрнутую газету… Из которой в руку Ханне вдруг выскользнул конверт.
– Крыска на хвосте принесла, – понизив голос, сказал мальчишка. И, вдарив по педалям, умчался прочь, прежде чем Ханна успела его окликнуть.
«Что»? Девушка растерянно рассмотрела конверт без марки и адресов. До этого она только слышала про «крысиную почту».
Ханна развернула газету – «Вести-БУМ». Прочла передовицу… И колени её подкосились. Она едва смогла добрести до скамейки, чтобы рухнуть на неё. И ещё раз, не веря, перечитала.
«Младшая служащая Милашка… ограбила банк?! Нет. Нет, кто угодно, только не она!»
Не сразу Ханна вспомнила о конверте. Дрожащими пальцами надорвав его, вытеребила письмо, развернула – и порадовалась тому, что прочла его после газеты, а не перед ней.
«Ханни, привет. Я жива, со мной всё в порядке. Я не одна, со мной Алиса. Случилось очень много всякого, но мы со всем справились. Ханни, если тебе будут говорить про меня что-то плохое – не верь. Я не преступница, и Алиса тоже. Но всё очень сложно и странно: просто так не объяснишь. Расскажу при встрече. Извини, что заставила волноваться; постараюсь вернуться как можно скорей. Честно. До свидания. Не волнуйся за нас, пожалуйста. P.S. Я тебя очень люблю.
Твоя М.»
«Твоя М.»… Милашкин почерк, вне всяких сомнений! Даже со знакомой завитулькой на «М». Ханна пробежала письмо глазами несколько раз – и, прижав к груди, уставилась туда, где над деревьями парка вздымался далёкий силуэт Шпиля.
«Милашка… О, духи машинные, девочка моя, во что ты впуталась?!»
***
В подъезде не оказалось лифта. Поэтому четвёрка гостей поднималась медленно: госпожа Директор и Джагго помогали магистру Пазуро. Старый музейный смотритель кряхтел и сипел, взбираясь на каждую ступеньку. На втором этаже медведь Велеслав, топавший последним, вздохнул – а потом легко поднял дряхлого лягуха и посадил себе на сгиб лапы.
– Что вы, мой друг! – взволновался Пазуро. – Право слово, не стоило!..
– Сиди, дед, сиди, – буркнул Велеслав.
Они подошли к нужной двери, обитой драным дермантином. Велеслав занял укромную позицию, прижавшись к стене. Директор и Джагго переглянулись, и лягух нажал на звонок.
– Кто там? – раздался приглушённый голос.
– Лейтенант Чернов? Мы по вопросу получения пособия от Фонда ветеранов!
Дверь приоткрылась, звякнув цепочкой. В щели показалось настороженное лицо:
– Какого такого посо…
Велеслав, выбросив лапу, схватил дверь за край и рванул. Цепочка звонко лопнула, дверь распахнулась настежь – и канцелярские ринулись в квартиру.
– Стоят’! – Велеслав схватил за шею хозяина, плечистого мужчину в майке и шортах, и поднял над полом. Пойманный задёргался, замолотил кулаком по медвежьей лапе – вторая рука его почему-то безвольно висела. – Не рыпайс’!
– Т-твари!..
– Молчат’! С Канцелярией говориш’, Молье отродье!
Госпожа Директор огляделась – и встретила исполненный ужаса взгляд. Женщина в полутёмной комнате зажимала рот рукой, а второй пыталась оттолкнуть за спину растрёпанного мальчика; тот высовывался, глядя с недоумением и страхом. Катерина поджала губы:
– Велеслав, поставь его, – сказала она. – Мы не с арестом пришли.
– Нет? – хором удивились Велеслав и висящий хозяин. Помедлив, мишка с неохотой поставил мужчину на пол.
– Поисковый Департамент, – Катерина достала жетон, и глаза хозяина расширились при виде цифры «1». – Винкер Чернов, если не ошибаюсь? Мы к вам с несколькими вопросами.
…Они устроились в комнате. Велеслав уступил диван Директору и Пазуро, а сам сел у стола на пол, скрестив ноги по-степняцки. Винкер сгорбился на табурете, переводя взгляд исподлобья с одного гостя на другого.
– Интересный выбор, – заметила госпожа Директор. Она разглядывала обстановку. Всё как у всех: мебель прошлого века, небольшая библиотека в шкафу, пыльный хрусталь в серванте и фарфоровые единосорожики на телевизоре.
Но замечание Директора вызвали два флага, приколотые булавками к ковру на стене. Знамя Второй Республики, красное, и в центре золотой венок с восходящим солнцем. И ещё одно: белое с тремя красными полосами и синим прямоугольником-крыжом в углу, а в нём серебряный венок с семью звёздами внутри. Пять вокруг одной, и седьмая сверху, созвездие Зубчатой Передачи… Флаг Третьей Республики.
– Двум флагам присягал, – угрюмо ответил Винкер, проследив её взгляд. – Третьему не захотел.
– И поэтому, уйдя из армии, пошли в подручные к работорговцу? – жёстко спросила госпожа Директор. – Не нашли более достойных альтернатив?
– Каких? – огрызнулся Винкер. – С армией тогда сами знаете, что творилось! Куда было идти? В охранные фирмы? Или на север, к баронам с графьями в дружины? Устал я от войны, от этого всего…
– Ага, – хмыкнул Велеслав. – И пошёл туда, где беззащитных надо ловит’ и вязат’!
Катерина с неодобрением нахмурилась. Но Винкер ссутулился ещё сильней, опустив голову.
– Семью только не трогайте, – попросил он сдавленно.
– Что, даже не будете отрицать?
– А чего уж тут… Раз пришли, значит, сами всё знаете.
Госпожа Директор сложила руки на груди. Она уже чувствовала, что Винкер крепко сел на крючок, осталось подсечь.
– Нам известно, – начала она, – что вы долгое время работали на Мадеуса Перванша.
– Да… Как с армии ушёл, сколько-то помыкался, да всё не моё было. А у меня семья… Ну, а потом дружок из бывших армейских встретился. Предложил, мол, давай пристрою хорошо. И пристроил… ржа ему в кадык!
– И шестнадцатого числа вы попытались захватить в Гавани двух девушек.
– Верно. Мадеус привёл. Одна из ваших была… а вторая… – Винкер скривился. – Бесовка!
С неохотой он рассказал всё. Как добыча сама пришла в руки, как вмешался окаянный капитан Роджер. Как он, Винкер, хотел своротить черноволосой девке лицо набок – но сам получил резец в плечо.
– За волосы она меня схватила, – буркнул Винкер, заметив, как поморщилась госпожа Директор. – С детства не люблю, с самого интерната! А теперь вот… – он шевельнул плечом, так, что неподвижная рука качнулась маятником. – И в больницу пойти не решился.
– Что ж, ситуация тяжёлая, – протянула госпожа Директор. – Нападение на сотрудницу Канцелярии, попытка захвата в рабство… Пожизненное в заводногорских рудниках, если не «тринадцатая форма»!
Убедившись, что Винкер окончательно раздавлен, она незаметно толкнула локтём Кванзо.
– Кваднако, – бодро подхватил он, – у квас, Чернов, есть ещё квадин шанс. (Винкер насторожился и поднял голову). Вышло так, что служащая, кваторую вы хотели за-кватить, на тот момент дезертировала. В квампании ква-вантюристки, и, квазможно, шпионки!
– И… эм?
– И если квакажется, – Джагго уже подсёк Винкера, и осталось лишь подставить сачок, – что вы, Чернов, заранее пошли на сотрудничес-кво с Кванцелярией… и пытались не изловить товар для Мадеуса, а задержать разыскиваемых…
– То? – хрипло выдавил Винкер.
– Кватделаетесь условным сроком, – пообещал Джагго. – Если расс-кважете нам всё.
– О чём? – Винкер ожил буквально на глазах. Как будто ледяная тень судейского молотка, нависшего над его головой, отодвинулась.
– Кваб этом! – воодушевлённо вмешался Пазуро. И положил на стол развёрнутый музейный каталог, ткнув пальцем. Винкер склонился, присмотрелся к фотографии… и вздрогнул.
– Нет, – пробормотал он. – Не может быть… как же?.. – он сглотнул, потёр лицо здоровой рукой. – О, духи машинные. Но это… невозможно…
– Узнали? – уточнила госпожа Директор. Винкер помедлил, прежде чем ответить.
– Да, – выдавил он. – Теперь узнал. Эта девка… бесовка… Я всё думал, где же видел такой взгляд? А теперь…
Директор возликовала. Дело сделано: пойманная рыба заплескалась в ведре. (Рыбалкой Катерина никогда не интересовалась, но несколько раз ездила на речку с Джагго, который пытался найти успокаивающее хобби для своего босса – так что ей было с чем сравнивать).
– Расскажите нам, лейтенант Чернов, – мягко, но настойчиво сказала она. – Вы были там, вы видели всё. Расскажите об эсператах!
Глава 23: "Квантовый Квинтет"
– …Нет, – угрюмо сказал Гром. – Не эту. Бери побольше.
Милашка послушно взяла кривую парусную иглу из коробочки. Отмотала с катушки дратву, попробовала на разрыв; и, удовлетворённо кивнув, вдела в ушко.
– Давай уже, – пробурчал медведь. Он лежал на верхней палубе, пристроив морду на скрещённые лапы и хмуро уставившись в сторону. Весь его вид выражал оскорблённое достоинство.
Склонившись над Громом, рыжая кукла аккуратно принялась зашивать разрез на его лапе. Стежок-назад-петля-ещё стежок… От усердия она прикусила кончик языка, стараясь, чтобы ни одно волоконце набивки не вылезло наружу.
– Ну, ты там долго ещё? – спустя какое-то время рыкнул медведь. – Вас, канцелярских, что, не учат первую помощь оказывать?
Милашка нахмурилась.
– П-первая помощь для того нужна, – обиженно сказала она, – чтобы т-ты смог в тыл дохромать, до медпункта! А я начисто шью! Д-для тебя стараюсь, не для себя!
Гром фыркнул, но не ответил. Милашка закончила шов, и взялась за нить зубами.
– Ха! Это ж парусная нить, её не перегры… – медведь осёкся, когда младшая служащая перекусила нить. – Ого.
– Я же из К-канцелярии. У нас всех п-пара зубов заточены, к-как б-болторезы – чтоб из в-верёвок выб-браться, если схватят… Г-готово! – она похлопала Грома по бедру.
Мишка поднялся на ноги. Потоптался на месте, проверяя, крепко ли держится лапа. Подпрыгнул раз-другой. Сделал несколько стремительных выпадов, как на ринге, с громким уханьем пробивая кулаками воздух… И лишь после этого взглянул исподлобья на Милашку. Видно было, что ему больше всего хотелось бы придраться, но к чему – он не находил.
Днём-другим раньше Милашка, пожалуй, пристыжено отвела бы взгляд и скрылась в недрах корабля. Но сейчас она поджала губы, и заставила себя выдержать взгляд медведя.
– Не за что! – сказала она. – Всегда п-пожалуйста!
Гром низко, рокочуще заурчал. Но потом, насупив брови, шумно выдохнул.
– Ты зачем зажигалку из руки у того урода пулей выбила? – спросил он. – А если б промахнулась? Легче было просто в голову его вальнуть… Выпендриться хотела?
– Я н-не «выпендриваюсь». Если б я его п-подстрелила, он мог б-бы зажигалку уронить… И п-прямо на тебя.
Медведь поневоле вообразил себе, как трепещущий огонёк, переворачиваясь, падает на него. Прямо в беззащитную, вылезшую из разреза набивку. И та вспыхивает, как тополиный пух от спички хулигана…
– Признаю, – неохотно сказал он. – В бою ты показала себя хорошо. Ты меня… Ты помогла нам. Но это не значит, что я стану теперь доверять канцелярским!
– Я и не нап-прашиваюсь, – бросила Милашка, отвернувшись.
– Чего ты тогда хочешь? Чтоб я тебя вот так взял и простил?!
«Да». Милашка сглотнула. «Да, больше всего на свете. Я хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня с ненавистью… или, того хуже – сквозь меня. Хочу, чтобы мы снова были друзьями, чтобы ты опять смеялся, и хлопал меня по спине – а мне от этого казалось, что из меня сейчас все шестерёнки выскочат…»
– Д-даже и не п-подумала бы, – ровным тоном сказала она. – Какой смысл, т-ты же всё равно меня и слышать не хочешь.
– Ты ничего не понимаешь, – в голосе Грома отчётливей зазвучали рычащие нотки, означавшие, что медведь гневается всё сильней. – Не понимаешь, что такое Север! Традиции, которым тысячи лет… Они вшиты в нашу шкуру! – Гром хлопнул себя лапой по изукрашенной синими вышитыми узорами плюшевой груди. – Память рода, честь предков!.. И нет ничего страшней, чем осквернить свой род предательством! Знаешь, что ждёт такого?
Милашка ощутила спиной, как Гром подошёл ближе.
– Ему спарывают все узоры с шкуры. До последней завитушки, до единого стежка… И изгоняют. «Голошкурый» – преступник без рода, имени и чести. Никто, никогда ему не поможет и не приветит. И даже не подарит славного огненного погребения после смерти: где он пал – там и сгниёт, под дождём и снегом… Вот что такое предательство для Севера!
Рыжая куколка обернулась.
– Ты п-пытаешься убедить меня? – тихонько спросила она. – Или себ-бя самого?
Она мгновенно пожалела о своих словах. Гром с приглушённым рыком прянул навстречу попятившейся Милашке, навис над ней. Его морда с разъярённо блестящими глазами придвинулась так близко, что рыжие волосы девушки колыхнуло выдохом из мишкиной пасти. Она оцепенела, как перед грузовиком за миг до столкновения…
Но Гром сдержал себя. Лишь сжал и разжал пару раз кулачищи. А потом фыркнул носом и отвернулся.
– Хватит, – тяжелым голосом сказал он, пока Милашка пыталась подобрать хоть какие-то слова. – Я… пойду к кэпу и остальным. Чего доброго, Роджер без меня опять нас всех во что-то впутает, ха…
И спустился по ступенькам. Милашка несколько секунд растерянно смотрела ему вслед, после чего схватила коробочку со швейными принадлежностями – и побежала за мишкой.
***
…Встреча между тем была в разгаре. Экипаж спасённого корабля вытащил из недр своего трюма пару раскладных походных столов. Сейчас за ними собрались обе команды, и куклы-близняшки уже расставляли посуду. Захлопали пробки винных бутылок.
– А, вот и вы! – при виде подошедших Грома и Милашки, капитан Роджер махнул им рукой. – Давайте сюда! Позвольте вам представить: Громобой Пламенный-Сокрушитель-Врагов…
Гром недовольно засопел, но смолчал.
– …или просто Гром: наш старший помощник и парусный мастер! – про «абордажную команду» Роджер на сей раз умолчал. – И Милашка: наш… бортовой стрелок!
Милашка при этих словах невольно приосанилась, и коснулась пальцами кобуры с рогаткой на поясе.
– Так, значит, именно меткости этих славных героев мы обязаны, в том числе, своим спасением? – Фармози Меркуриум с улыбкой встал из-за стола. – Примите нашу благодарность. Если бы не ваша отвага – боюсь, сегодня музыка понесла бы великую утрату!
Он пожал лапу Грома – и, склонившись, поцеловал протянутую Милашкину руку. Милашка выпучила глаза и тихонько пискнула. Алиса рассмеялась в ладошку при виде подружкиного смущения.
– Что ж, первый тост за наших спасителей! – дождавшись, пока близняшки наполнят стаканы и кружки, провозгласил Фармози. – Степан, ты тоже иди за стол.
– Да я ж за рулём… – возразил было механик-водитель, рыжеусый парень с очками-консервами на лбу.
– Брось! Колёса в клочья, куда мы сегодня поедем?
За столом состоялось знакомство. Помимо Степана, все остальные пятеро были музыкантами одной группы. (Милашка знала весь «Квантовый Квинтет» поимённо – но, как оказалось, из всего экипажа «Икара» она одна была фанаткой джабз-музыки).
– Гризли, – представил Меркуриум серого медведя с белой гривой. Тот коротко кивнул. – Наш ударник. Хорош как с барабанными палочками, так и с дубиной, смею заметить!
Гром пристально посмотрел на Гризли, насупив бархатные брови. Алиса заметила это… И страстно пожелала, чтобы от неожиданного знакомства не было проблем! Она уже заметила, как старательно Гром сторонится сородичей-медведей – и теперь, после ночного рассказа Роджера, хорошо понимала, почему… А вдруг окажется, что Гром и Гризли – из двух враждующих кланов, и между ними случится драка?
– Тина и Лена! – повёл рукой Меркуриум. – Наши скрипка и кларнет. Не спрашивайте, кто из них кто, всё равно они каждые пару дней именами меняются…
Близняшки-куклы вскочили, и с преувеличенной торжественностью поклонились, держась за руки. Обе практически неотличимые: русоволосые, с хорошенькими, зеленоглазыми личиками, будто отлитыми в одной форме. Различали их только яркие платья, да ещё цветные бусы на шеях и в волосах.
– Рэнзо, – сам представился дородный, солидный лягух в дорогом костюме. – Рубен Рэнзо, квашим услугам. Квантрабас!
– Виртуоз, кваких мало, – добавил Меркуриум. Рэнзо слегка шевельнул уголком широкого рта в скупой улыбке: похоже, эта незатейливая шутка была ему привычна. – Ну, и ваш скромный слуга!
– «З-Золотой Саксофон» п-пяти джабз-фестивалей п-подряд! – взволнованно выговорила Милашка.
– О! Следите за нашими скромными успехами, сударыня? – улыбнулся Фармози Меркуриум. Тёмные очки он снял: взгляд его был добрым, без капли недоверия.
– У м-меня все в-ваши кассеты есть… Ну, п-почти все. Я ещё ДжиДжи Старбакса слушаю, и Анну Десперадо, но в-вас особенно, ну… – Милашка окончательно смутилась.
– Что ж. С нас автограф от группы. И билеты на будущие концерты пожизненно всей команде!..
– Так, – решительно вмешался, наконец, Роджер. – Это всё, знаете ли, очень благородно: и всё-таки, позвольте узнать, судари музыканты – какими судьбами вы здесь оказались?
– Справедливый вопрос, капитан, – Фармози ничуть не смутился. – Что ж, признаю: в нашем плачевном положении виновны мы сами. Дело в том, что мы направляемся в Крафтаген. Там, на Градирных Полях, должен состояться большой трёхдневный музыкальный фестиваль. Три дня – три музыкальных направления: крок, джабз и альдри. Мы выступаем в первых рядах, сами понимаете. И запланировали небольшой концертный тур по городам Латунского побережья. Но…
– Но бесы нас дёрнули, – вмешался Гризли, уже успевший опрокинуть пару кружек холодного пива с мёдом и специями, – попереться не нормальными трассами, а просёлочными дорогами! Видите ли, кое-кто, – он подпустил в голос ехидства, – устал от поклонников, которые за нашим автобусом таскаются табунами! И предложил срезать путь, а заодно от них оторваться!
– Я уже сквазал, что это была моя ошибква! – раздражённо квакнул контрабасист Рэнзо. – Скольква ещё мне извиняться?!
– Вообще-то, с нами ехали ещё охранники, – грустно призналась Лена (а может, Тина). – Но в Палисандрии они нас бросили, и исчезли вместе со своим фургоном…
– Мы и подумать не могли, что нарвёмся на этих страшилищ! – жалобно добавила Тина (возможно, Лена). – Откуда они вообще тут взялись? Здесь же не какое-нибудь Захолустье!
– Мгла не разбирает, где ей появиться, – возразил Роджер. – А раз в окрестностях шастают туманники… значит, где-то поблизости возник очаг Мглы.
– Что же, значит, они могут явиться снова?..
– Я бы больше беспокоился, – веско промолвил Роджер, – чтобы не заявилась в гости сама Мгла.
Наступило молчание. Все невольно взглянули туда, где за кипарисовыми рощами едва виднелась чёрточка – колокольня ближайшего городка. До которого было неприятно далеко. А значит, Мгла, любившая необитаемые пространства, и вправду могла наползти откуда-то из-за холмов…
Тина и Лена боязливо переглянулись и взялись за руки. Рэнзо нервно сглотнул – на горле надулся зоб.
– Что вы можете посоветовать, капитан? – спокойно, не теряя самообладания, спросил Фармози.
– В городке наверняка найдутся автомастерская и шиномонтаж, – пожал плечами Роджер. – Но дотащить вас туда буксиром мы вряд ли сумеем. Моё предложение: мы берём вас на борт, бросаем ваш корабль, и уезжаем на всех парусах, пока не стало смеркаться. «Икар» уже не раз уходил от Мглы!
– У нас слишком много багажа, – покачал головой Фармози. – Инструменты, реквизит, сценическое оборудование. Да и «Пегасик», – он кивнул на размалёванный корабль-автобус, жалко перекосившийся на сдутых колёсах, – принадлежит продюсерской компании. Если эти чудовища вернутся и раздраконят его на запчасти…
«Что за глупость», холодно промолвила Доктор в сознании Алисы. «Рисковать своими жизнями ради барахла, не решаясь его бросить?»
«Не просто барахла, милочка!», возразила Госпожа Икс. «А инструментов и реквизита, вы же слышали. От этого, с позволения сказать, «барахла» зависят их карьеры! Да, вот так вот: когда у кого-то становится слишком много вещей, то уже не хозяин управляет ими, а вещи – хозяином. То же и с деньгами. Это мы с милейшим капитаном Роджером вольные пташки…»
Обстоятельства сами решили за путников. Ещё до того, как закончилось застолье – к автобусам рысью подъехали всадники: несколько вооружённых кукол на лошадях. Впереди ехал суровый тип с начищенным медным милицейским значком на куртке. Это оказался помощник шерифа с ополченцами, прискакавший из города.
Как оказалось, горожане углядели грузовик туманников, промчавший мимо на юг. Шерифский помощник ожидал застать обгорелый остов корабля, разграбленного и сожжённого туманниками… И чуть из седла не выпал от удивления – при виде победителей, пирующих среди разбитых мотоциклов и механических пиратских останков.
– Вы, судари добрые, – проговорил он, с опаской оглядывая поле брани, – не из спецназов ли, случаем?
– Всего лишь мирные музыканты! – с улыбкой ответил Фармози.
– А мы торговцы, – спокойно добавил Роджер, хотя Алиса заметила, как он напрягся и подобрался. Впрочем, милицейский чин не стал к ним приглядываться.
– Мать моя коррозия, – пробормотал он, покачивая головой. – Ну и музыканты с торговцами нынче пошли!..
После короткого разговора, один из ополченцев поворотил коня и ускакал обратно в город. Через пару часов прибыли подводы, запряжённые лошадями-тяжеловозами – могучими, мохноногими битюгами. На эти подводы силами Грома и Гризли взгромоздили пропоротые колёса, снятые Петровичем и Степаном с «Пегасика».
– Как сможем, залатаем, – пообещал помощник шерифа. – Но уж если мастерская до темноты не успеет… не обессудьте, только завтра наутро привезём. Говорю я вам, судари музыканты – поезжайте с нами в город, всё безопасней!
– Рыцарь не бросит верного боевого коня, если тот сломал ногу, – с лёгкой улыбкой возразил Фармози, и похлопал ладонью по обшивке «Пегасика». – Мы останемся ночевать на корабле, уважаемый.
Милиционер лишь покачал головой, будто дивясь такой глупости; и вспрыгнул в седло.
Роджер недовольно хмурился. Алиса заметила это, и, улучив момент, взяла капитана под руку и отвела в сторону:
– Мы что же, просто так бросим их? – полушёпотом спросила она.
– Они сами отказались от нашего предложения, – негромко ответил капитан. – Собственно, мы им ничего не должны.
– П-после того, как их спасли? – вмешалась Милашка. – А если н-ночью и вп-правду придёт Мгла, или в-вернутся туманники?
– Помощник шерифа оставит с ними охранников. А нам бы стоило поднять паруса, да уходить прочь, пока нами не заинтересовались…
Неизвестно, что бы он решил. Но Фармози Меркуриум собрал «Квинтет» в кружок, что-то тихонько с ними обсудил – после чего подошёл к Роджеру и Алисе.
– Как я понял из нашей беседы, капитан, – сказал он, – вы тоже направляетесь в Крафтаген: по крайней мере, проездом.
– В этом есть правда, – кивнул Роджер, не стремясь к откровенности.
– И, насколько можно догадаться, – Фармози приспустил очки на носу, проницательно взглянув на капитана, – у вас, как и у нас, были свои причины ехать просёлочными дорогами. Держась в стороне от оживлённых магистралей.
– К чему эти намёки? – слегка нахмурился Роджер.
– О, нет-нет, я не хочу вас обидеть! – поднял ладони джабз-музыкант. – Всего лишь говорю, что мы могли бы помочь друг другу!
– И каким, хочу я знать, образом?
– Это вполне очевидно. Мы остались без охраны, а сейчас, временно – и без транспорта. Но вы… Если вы не против, мы могли бы заключить контракт.
– С какой выгодой для нас?
– Думаю, вполне очевидно, – не смутился Фармози. – Вы по всем документам становитесь нашим сопровождением. И это освобождает вас от любых вопросов со стороны милиции или Канцелярии: почти до самых границ Латунской провинции! Не сочтите за нескромность, но «Квантовый Квинтет» – слишком известная группа, чтобы рисковать, связываясь с ней.
«Вот здорово!» Плясунья хлопнула в ладоши. «Мы остаёмся! И посмотрите только на Милашку: она прямо-таки засияла!»
«Вы слишком восторженны, душенька,» фыркнула Госпожа Икс. «Любое новое знакомство – не обязательно дружба, и как бы от него не было беды… Попомните мои слова: сударь Меркуриум непрост, ох, непрост!»
– Хм, – усмехнулся Роджер, будто вторя мыслям Алисы. Зачем-то осмотрел «Пегасик» от мачт до ступиц снятых колёс, подпёртых камнями. – Хм! А вы, однако, себе на уме… Фармози!
– Я так полагаю, – музыкант блеснул улыбкой сквозь усы, и протянул руку, – это означает, «по рукам»… Роджер?
Капитан помедлил – и хлопнул по подставленной ладони.
Глава 24: Кухонные посиделки
– …Эсператы, – задумчиво повторил Винкер Чернов. – Вот уж не думал, что настанет день – и меня снова кто-то спросит об этих сукиных детях!
Беседа (теперь уже не допрос, а беседа) продолжилась за чаем, который принесла жена Винкера. Женщина трепетала, не смея ни о чём спросить – лишь поглядывала на канцелярских со смесью надежды и страха. Из коридора боязливо заглядывал в комнату мальчуган.
Выставив домашних на кухню, Винкер закрыл дверь поплотней. Зачем-то даже бросил на пол свёрнутый кое-как плед (сворачивать пришлось одной рукой) и затолкал ногой в щель под дверью. Разговор, по всему видно, предстоял серьёзный.
– Н-да… – сев обратно за стол, он взял кружку. – С чего бы и начать, не знаю.
– С начала, – бесстрастно сказала госпожа Директор.
– Ну, ежели с начала… Тогда, значит, с того, как в армию пошёл.
Винкер сделал глоток.
– Перво-наперво, – сказал он, – давайте начистоту: я не всё рассказать могу. Военная тайна, всё такое. Ну, и подписку о неразглашении с нас брали – и никто не отменил до сих пор… А второе: каяться я ни за что не собираюсь.
– Хм?
– Я знаю, что вы, господа Канцелярия, про Третью Республику говорите, – поморщился Винкер. – То понятно: всякая новая власть бывший режим во все корки хает… Но хочу, чтоб вы сперва кой-чего выслушали.
Он допил чай, и отставил кружку.
– Я ж при Второй Республике родился. Пацаном, как все, в красном берете ходил, верил, что в раю земном живём. Одна, общая страна: от северов до югов, от Турбинных гор до Шафрановых. Тогда-то всего было вдоволь: и знали, что завтра будет только лучше, завтра – уже в космос! Какие были мечты… И рудники на Луне обещали, и города на орбите. «Машина нам строить и жить помогает»…
Магистр Пазуро печально вздохнул в такт словам Винкера, должно быть, тоже вспомнив. Велеслав лишь хмыкнул. Госпожа Директор и Джагго остались бесстрастными.
– А потом – Кризис. Я тогда только-только присягу принял, а тут такое. Что ни день – новости одна другой хлеще, чему верить, не знаешь. Кто командует, кто власть? То ли отмобилизовывать армию, то ли нет, а если да – с кем воевать, от кого страну защищать-то?.. А там и страны не стало. Всё, что на века строилось, за какой-то год развалилось. Мда…
Ну, что дальше, сами знаете. Была Республика, да треснула по швам. Армия – в куски. И мотало потом те куски, то есть, нас, как… льдины между кораблями идущими – от борта к борту, с одной стороны на другую. Тогда ж каждый регион в суверенитет заигрался. Пообвешались флагами да знамёнами… Вся нечисть повылезла, все старые обиды друг другу припомнили – то там разгорится, то тут полыхнёт.
Ведь сколько тогда окраин отвалилось: Свендия, Приболотская Конфедерация, герцогство Ауфценберг! Все тогда думали, что так нас, по кускам, и схарчат соседи – лягухи да медведи… Север так вообще крутцы с клопландцами «в аренду взяли»! Наши заводы все выкорчевали, взамен своего оборудования понавезли, своих понастроили. Чтоб, значит, недра наши выпотрошить да высосать до дна. Стальные бароны и угольные герцоги… Да только не поделили землю нашу – вот и развязали войну на пол-Севера!
– Нам это прекрасно известно, Чернов, – спокойно прервала его госпожа Директор. – Вы хотите преподать нам урок истории?
– Я хочу, чтобы вы поняли. Да, Третья Республика была не ахти: «семимагнатовщина», плутократия, воровской режим и всё такое… Но, когда её провозгласили – это была хоть какая-то надежда! Пускай продажный и неказистый, но всё же порядок. Семь провинций, – Чернов кивнул на флаг с семью звёздами в венке, – один флаг, один закон для всех… Поэтому скажу начистоту: я о своей присяге не жалею. И обо всём, что там случилось – тоже. Мы выполняли приказ!..
– Мы здесь не для того, чтобы квасуждать квас, – успокаивающе квакнул Джагго. – Всего лишь кватим узнать: с чем вы столкнулись тогда? В четыреста восемьдесят пятом, в Пустыне Снов?..
– Да. Тот клятый год. Операция «Пламя в пустыне». Тогда Республике потребовалась нефть, и много. Надеялись возродить перегон бензина – настоящего, как до Кризиса; больше не зависеть от клопландских буровых платформ. Нашлись старые, до-Кризисные данные геологоразведки – согласно которым, в Пустыне Снов были большие месторождения. Очень кстати, отыскались и какие-то древние соглашения, по которым мы имели права аккурат на ту область пустыни… – Винкер мрачно усмехнулся.
– То был далёкий юго-восток, самая глубь бескрайних песков. От Котлованска, ещё при Второй Республике, была протянута ветка железной дороги через степь и пустыню. Сперва мы ехали эшелоном, а как кончились пути – на своих двоих. День – привал, ночью – марш. Мы шли, а машины ломались, чинились, догоняли нас, и снова глохли. Красная пустыня, белая пустыня, жёлтая. Камень, песок – и пыль, пыль, пыль из-под сапог…
Взгляд Винкера затуманился прошлым.
– Да… И, ржавым дьяволом клянусь, второй раз я туда бы не сунулся ни за какие сокровища! Эта пустыня – дурное место. Не хуже Полынных прерий с их магнитными призраками, или Фонарных Лесов! Не зря в древности верили, будто ей кончается мир. Там бывает всякое… такое, чего не должно быть.
– Например?
– «Например»! Миражи, заманивающие в пески, на погибель – полбеды. А вы видели когда-нибудь грозу над пустыней? Когда небо, ржавь его мать, кипит тучами, будто его мешалкой размешивают? А молнии шарашат так, что глаза слепнут! От неба до земли, будто мир треснул: ввух! – Винкер рубанул ладонью. – Да мало того: там, где бьют – они сплавляются с песком! И остаются такие… фиговины. Вроде как из стекла, перекрученные, в несколько этажей высотой!..
Он изобразил рукой в воздухе что-то завитое, снизу вверх.
– «Лестницы в небо», – хладнокровно кивнула Директор. – Я видела фотографии. Интересный феномен. Учёные это объясняют, кажется, высокой железистостью песка, подверженного формированию электромагнитных анома…
– Учёные, в топи мочёные! – фыркнул Винкер. – А то, что эти «лестницы» по ночам светятся? Вот так вот, сполохами, вверх-вниз. Как будто они зарядились светом молний – и ночью он в них бродит, ищет выхода… А то, что вокруг них творится?!
– Что ква-рится? – уточнил Джагго.
– Всякое. Не сомневаюсь, что и для этого выдумали какое-нибудь оправдание: магнитные поля там, фотоны-протоны. А только близко к ним подходить мы не решались. Бывало, что и солдаты пропадали…
– Давайте ближе к делу, Чернов.
– К тому и веду, сударыня. Мы шли через всё это, стараясь не рехнуться. Но, дойдя до цели… встретили там тех, о ком не говорилось ни в каких, мать их, документах!
– Эсператов, – тихо проговорила госпожа Директор.
– Расс-кважите, лейтенант! – вклинился вдруг в разговор магистр Пазуро. Старый музейный смотритель подался вперёд, опершись на трость. – Умоляю! Стольква лет жизни в незнании!..
– Вы про что? – не понял Винкер.
– Я же квас пре-квасходно помню, лейтенант Чернов! Вы тогда доставили… экспонат в наш музей. Я ещё сквазал вам сердечное спасибо; и добавил – квак хорошо, что в эти нелёгкие времена даже армия вносит свой вклад в науку!.. – голос смотрителя задрожал. – Но все эти годы экспонат так и кваста-квался для меня загад-квай! Я ничего не смог разыс-квать про эсператов!.. И презенто-квал его публике просто квак «квартефакт затерянно-ква племени», не зная, что кватветить на их квапросы!.. Квакой позор!
Отвислый зоб смотрителя задрожал, на глазах выступили слёзы.
– Прошу, лейтенант… Расскважите нам квабо всём!
Впервые за весь разговор Винкер смутился:
– Да если б я сам всё знал! Мы-то просто шли, куда сказано, и делали то, что велено. Наверно, только особист наш всё до конца знал – да где его теперь сыщешь, особиста-то… Многие наши после того похода пропали… Ну, ладно.
Он наклонился и опёрся локтём здоровой руки о колено в позе рассказчика.
– Эсператы, – сказал Винкер, – это неизвестный нам раньше кукольный народ, живущий в Пустыне Снов. Ну… живший. Понятия не имею, остался ли от них сейчас кто-нибудь.
– Ку-квальный?
– Может, и не только. В руинах мы находили всякое. Дверные проёмы и мебель под стать медведям; бассейны во дворах, занесённые песком – как будто для лягушек. Может, когда-то среди них были и другие… Но, когда мы пришли – мы столкнулись с куклами.
– Квакими они были?..
– Да обычными, – пожал плечьми Винкер. – Никаких лишних рук, или колёс вместо ног, если вы об этом. Те же нингонцы с Очарованных Островов куда страньше выглядят… Нет, они были обыкновенные, как все. Ну, кожа светлая, то понятно, в такой жаре. Ну, одевались странновато… Нет, главное – как они себя вели!
– И квак?
– Презрительно. Коррозией клянусь: до того, как я столкнулся с этими уродами, я не знал, что такое настоящее презрение! Они смотрели на всех нас свысока: им было плевать на наши мундиры, машины, оружие… Вели себя так, будто это не они, а мы – грязные оборванцы, ютящиеся в развалинах!
– В развалинах, – повторила госпожа Директор.
– Да. Это и вправду была их страна. Раньше была. Может, ещё до того, как пустыня стала совсем уж пустыней… Мы видели руины поселений, и даже городов вокруг оазисов. Обломки колонн, мозаики, арки – столько всего! Засыпанные дороги, развалины этих… авокадов?
– Может, акведуков?
– Вот, их! Но, когда мы пришли, то застали последних эсператов: от силы десяток жильцов на какое-нибудь селение.
– Но что они там делали?
– Просто жили среди руин. Черпали воду из древних колодцев, растили что-то в засыпанных садах. Воевали с песком и ветром за каждый кустик. Как будто их время не ушло тыщу лет назад!.. И ждали.
– Чего ждали?
– Да чтоб я знал. Они все повторяли это, от растрескавшихся стариков до баб – детей среди них мы почти не видели… «Мы ждём и верим». Как молитву какую-то, жри их ржавчина…
– Исходя из того, что вы рассказали, – жёстко заметила Катерина, – я предполагаю, во что вылился этот контакт.
– Ну, да. В войну. Пусть они жили в развалинах, но это была их земля… хоть земли там, считай, и не было – гольный песок, хе-хе! Но для них она была священна.
– Квак же так? – горестно квакнул Пазуро. – Уни-квальная, никвагда ранее не известная цивилизация! Неужели нельзя было попробо-квать переговоры?
– О-о, уж не сомневайтесь, переговоры были! – едко ухмыльнулся Винкер. – Что-то вроде такого: свалите в сторонку, со своими тряпками и черепками, и не мешайте нам буровить вашу святую землю, за которую вы цепляетесь тыщи лет – чтобы выпить из неё все соки!.. Добропорядочность кончается там, где начинается нефть.
«А он неглуп», подумала госпожа Директор. И прав насчёт нефти. Нефть – далеко не только бензин, керосин и мазут. Это, в первую очередь, пластмассы и полимеры: в том числе, те, на которых основано производство новых кукол. Кожа, волосы, синтетическая мускулатура – всё это рождается из углеводородов. Если бы у Третьей Республики выгорело, может, история повернулась бы совсем по-другому…
– Да, вот так. Чего мы не ждали, так это того, что война затянется на добрых полтора года!
– Странно. С ваших слов, эти эсператы совсем не выглядели серьёзным противником?..
– Эх. Поначалу и мы так думали, – поморщился Винкер, будто от старой боли. – Всё-таки у нас было оружие, радиосвязь, машины для пустынь. Но, самое главное – у нас была армейская организация и боевой опыт! Мы полагали, что перещёлкаем их, как пустынных блох…
Он замолчал. Затем встал, взял из буфета запыленную бутылку. Обвёл всех взглядом – не хочет ли кто? – и плеснул себе в остывший чай. Потянуло запашком джина.
– У нас всё это было, – повторил он. – А у эсператов… была вера.
– Вера? Во что?
– Меня не спрашивайте. Но, бесы ржавые, это оказалось для нас крепким гвоздём в ботинке!.. Во-первых, хотя на каждое селение приходилось всего по нескольку оборванцев – но вместе их народ оказался не так уж мал. Наши силы же были ограничены, а доставить подкрепления через пустыню та ещё задачка… Во-вторых, с радиосвязью приключилась какая-то бесовщина. Связаться друг с другом стало почти невозможным: то помехи, то… голоса, которых не могло быть.
Директор воздержалась от вопроса. И толкнула коленом Джагго, открывшего было рот.
– Многие списывали это на те трижды проклятые «лестницы». Не знаю. А эсператы… Этим бесам, кажется, вообще не нужна была связь. Сам их уклад, их проклятая вера говорили им, как действовать! Духами машинными клянусь, я ещё не встречал такой ненависти. Мы разбивали лагерь на окраине каких-нибудь вшивых развалин. Местные вели себя спокойно, лишь кивали, что им ни скажи… А утром селение пустое, часовые – мертвы, машины – раскурочены, а колодец – отравлен аккумуляторной кислотой!
– Послушать вас, так не оборванцы, а прямо-таки оперативники из Силового Департамента…
– Мы недооценили их. Недооценили их боевой дух, их злость. И то, что они были на своей земле – и знали в пустыне все дороги и ловушки. На земле и под землёй…
– «Под землёй»?
– Ну, да. Там, под песками – древние подземелья: катакомбы, гробницы или что уж там, не знаю. Эсператы скрывались в них, уходили от нас тоннелями. Сколько разведчиков мы там потеряли… И ещё – мы недооценили их оружие. Похоже, со времён своей цивилизации они сохранили немало игрушек!
Винкер снова встал. Порылся в шкафу, и повернулся обратно со странным металлическим предметом в руке. Нечто вроде плоской, необычно изогнутой буквы «Х». Одна нижняя перекладина была вытянута и служила рукояткой, вторая – изогнута в короткий, кривой шип-клинок, а две верхние увенчаны остро заточенными лезвиями-полумесяцами.
– Ха! – ухмыльнулся Велеслав. – И как такой корюкой воэват’?
– Не верите? Ну, смотрите…
Винкер отошёл к балконной двери. А потом, почти без замаха, вскинул руку. Что-то со свистящим гулом рассекло воздух – и сервант задребезжал посудой. Загадочная «корюка» глубоко засела в его стенке. Велеслав с рыком вскинулся на ноги.
– Спокойно! – остановила его Катерина. – Тихо. Не трожь его… Будь это злой умысел, я бы уже упала с разрубленным черепом!
Медведь с тихим бурчанием опустил лапы. Вовремя: распахнулась дверь, и в комнату сунулась жена Винкера.
– О, духи машинные!.. Винк, ты опять? Господа! – голос её прозвучал умоляюще. – Пожалуйста! Он и так этой штукой сколько раз в стену кидал, когда лишнего на грудь брал!..
– Не волнуйтесь, гражданоч-ква, – успокоил Джагго. – Всё под квантролем! У нас, это… следственный эксперимент!
Шёпотом причитая, женщина скрылась. Велеслав выдернул «корюку» из серванта (заставив его повторно задребезжать), попробовал пальцем остроту, и восхищённо помянул Моль.
– Вот так. Одна из их игрушек. Лягуха убивает наповал, нас – минимум поувечит, а если в башку, то и насмерть. Ну, и медведю крепко шкуру кромсает… А у эсператского воина таких металок штук шесть-семь на боку. Как сделано? – непонятно.
– Слыш’! – оживился Велеслав. – Научиш’ кидат’?
– Это подождёт, – возразила госпожа Директор. – Значит, это и есть эсператское чудо-оружие?
– Если б только оно. У этих пылежоров и не такое было.
И вновь взгляд Винкера изменился: как будто он опять смотрел куда-то в прошлое.
– Вот, было раз… Группа местных наш патруль такими вот железками закидала, и попыталась дать дёру. Мы бросились в погоню, завалили нескольких ржавьих сынов, ещё под одним убили лошадь – но большая часть как сквозь песок провалилась! А пленный, как только его скрутили, стал хохотать – вот так, издевательски. Я думал, у него шестерёнки от ненависти переклинило… А оказалось, он просто заметил, что песчаная буря близился: и радовался, что наш взвод вне укрытий в неё попадёт.
Ну, командир велит окапываться. Зарываемся в песок – и тут один из стрелков находит люк. Бронзовая дура, кило на полста! Вскрыть его смогли, когда уже ветер на нас плащи рвал… Моё отделение в полном составе вниз спрыгнуло, и ещё трое из второго. А затем сверху песок посыпался. До бесовой матери песка!.. Всю каверну, конечно, не засыпало, но от люка нас отрезало.
Винкер взглянул на молчаливых слушателей.
– Там от пещеры тоннель вёл. Явно вручную продолбленный. И пленный наш кидается вглубь. Далеко не убежал: капрал его догнал, схватил где-то на середине тоннеля… А этот ржавий эсперат по полу топнул, ухнуло – и потолок обрушился! До самого поворота: а может, и за поворотом тоже.
Мне потом один сапёр эту фишку объяснил. Заряды крепятся цепочкой вдоль обеих стен, и от одного детонатора разом жахают. Хотя могут и удалённо взорвать: когда вся группа в тоннель войдёт. Мы позже с этим тоже столкнулись, да…
Позже. А тогда пару часов сидели под землёй, и слушали, как наверху ветер воет. С одной стороны гора песка, с другой груда камней. Сидим и думаем, ну всё, похоронило нас живьём… Потом, когда наверху стихло – касками песок отгребли и всё же выбрались наверх. А третьего и второго отделений нет. Ни один бурю не пережил: даже пуговицы от них не нашли. Мы-то думали, что нас живьём погребло – а… Эх.
В наступившей тишине, Катерина молча придвинула Винкеру свою чашку. За ней Джагго, Велеслав, и даже – с опозданием, поспешно – магистр Пазуро. Поняв без слов, Винкер плеснул каждому в питьё джина; выпили, не чокаясь.
– Но всё же, Чернов, – нарушила молчание Директор, – насколько я понимаю, в этой войне вы победили?
– Да если бы… Ну, вроде того. Спустя где-то год беготни по пустыням и единичных стычек, мы всё-таки взяли в окружение их столицу. Город Эспериум. Наверно, последний настоящий, жилой город в их песках.
– И захватили?
Лицо Винкера как-то заострилось, губы поджались.
– Не знаю, – глухо сказал он. – Меня там не было. Пришло сообщение, что столица взята… И больше про это никто не заикался. И те парни, кто брал Эспериум – они почти ничего не рассказывали, ссылались на военную тайну. А потом куда-то очень скоро пропали; и особистов, что с ними говорили – тоже никто больше не встречал…
Впервые за всю беседу, Катерине Новашек вдруг стало немного не по себе.
– Я не знаю, что они там видели, и не хочу знать, – жестко заключил Винкер. – Мне хватило другой работы. После падения Эспериума настало время охоты за разрозненными бандами эсператов. И вот, во время одной из операций…
Глава 25: Пламя в пустыне
…Штабную палатку освещал лишь огонёк керосинки. В ритмично подрагивающем тусклом свете всё убранство то проступало на миг из тьмы, то вновь таяло в тенях: шесты опор, складной столик с разложенными бумагами, собранный вещмешок у стенки.
Живём, как на углях, подумал лейтенант Винкер Чернов, следя за побулькивающим на горелке чайником. Того и гляди, прискачет вестовой – и опять сворачивать лагерь, срываться куда-то. Что за времена пошли, вестовых посылаем: радиосвязь-то всё так же дурит. Скольких уже их поглотила без следа пустыня, этих парней на лошадях…
Война, ребята, война. А если уж по чести, то – даже не война, а бес весть что! Ни тебе лояльного местного населения – все местные, кто ещё не разбежался, только и ждут, чтоб нам головы проломить. Ни тебе вражьего командования, с которым могли бы быть переговоры. Ни даже линии фронта… Ни, главное – хоть какой-то определённости.
Чайник зашипел с присвистом, и Винкер сдёрнул его с горелки, не дав засвистеть в полную силу. Сказалась привычка к скрытности, приобретённая за год войны. Развернул пакет с порошковым кофе: понюхал с отвращением, и достал припрятанную банку импортного, крутского. Тускло блеснула в сумраке палатки гербовая золотая лилия на этикетке.
«Сидим тут хлябь весть, зачем… Ну, то есть, так-то понятно: задачу поставили – «обеспечить безопасность развёртывания нефтяных приисков от партизанских банд». А вот чем мы тут по документам занимаемся, знать бы?.. Хотя, скорей всего, по документам нас вообще тут нет. Генералы уже о победе отчитались, и цацки нацепили: магнаты – бурят скважины и ставят вышки… А про нас никто и знать не должен. Какие-такие недобитые банды в округе? Нету их: сказано же в рапорте – полная победа. Число-подпись-печать…»
Вспомнилась реклама, которую крутили по телевизорам перед самой их отправкой в пустыню. Чёрные контуры вышек и кивающих насосов на фоне заката; победно взлетающие вверх фонтаны блестящей нефти… И девушки-куклы в купальниках, ловящие нефтяные брызги в ладони, и жадно размазывающие по телам. Крафтагенская киностудия делала. А ведь когда-то хорошие фильмы снимали. Мда уж…
Входной клапан палатки колыхнулся, и внутрь пролез сержант Санджо. Безошибочно нашёл раскладной табурет – конечно, у лягухов ночное зрение лучше всех – и сел напротив, тяжело дыша.
– Кофе будешь? – вполголоса спросил Винкер.
– Потом! – отмахнулся Санджо. Даже в свете горелки было заметно, как он сдал: кожа пересохла, потрескалась, дыхание хрипло посвистывало в груди. Пустынные условия влаголюбивый сержант переносил куда тяжелей, чем куклы: и это несмотря на то, что лягухам полагалась двойная норма воды. – Взгляни-ква, что принёс!
Лейтенант склонился над предметом в лапе лягуха. С виду обычная стрела для стрелобойной рогатки: только наконечник необычно сложный, с запаянной металлической ампулой в основании.
– Этой шту-квай подстрелили беднягу Стоуна. В квапсуле – квакой-то электролит: при попадании замы-квается квантакт, и бз-зыть! Разряд!
– Электрическая стрела, – промолвил Винкер. Да уж, убойно хоть против куклы, хоть против лягушки: да и медвежьей набивке, пожалуй, не поздоровится… Что ещё эти ржавые ублюдки припасли против них?
– Кваабрази, лейтенант, квакой в кваружейном деле прорыв! – Санджо был неприлично воодушевлён. – Если учёные шишки сумеют сквапировать… Вернёмся – квазолотимся!
«Тут бы сначала просто вернуться», мрачно подумал лейтенант. Но промолчал: командир, ведущий такие разговоры – последнее дело… Чего это Санджо такой радостный, не «болотным молочком» ли опять закинулся?
Если даже и так, Винкер не мог осуждать своего сержанта. Пустыня была невыносима даже для кукол, что уж говорить о нём. Палящий, гвоздящий зной днём; пробирающий холод ночью; бескрайний простор песчаных волн без ориентиров, сводящий с ума – и меняющийся, текущий под ветром; смертоносные песчаные бури… Да просто вездесущий песок! В одежде, в обуви, в палатках, в постели, в кружках с чаем! Лягушачью кожу он сушит и сечёт, несомый ветром; медвежью шкуру – забивает и загрязняет. А для кукол и вовсе опасен, поскольку абразив.
«У меня этот песок, кажется, уже в мозгах шуршит…»
– Новых директив не поступало?
– Ничего. Всё квак и прежде: «настичь и ликвидиро-квать!» – вздохнул Санджо. – Квамандование молчит. Ну, может, и не молчит, даже квавсю нас матюгами кроет на той стороне – тольква толку-то? Радио шипит, квак гадючье кубло, на том и всё.
И вот так всю войну. Ни связи, ни нормального снабжения… Да ещё – этот эсператский отряд, провалиться им в пески!
Эту кучку подонков никак не удавалось взять. Говорили, они вырвались из-под самого осаждённого Эспериума. Каким-то чудом прошли через кордоны; угробили два патруля; ушли от погони, запутав следы… Командование роет песок копытом и жаждет расправ. По слухам, среди убитых патрульных был младший сын какого-то полковника. (И какого беса лысого ему только было делать на передовой – а не сидеть в тылу и считать денежки с откатов, как все нормальные родственнички командиров?)
– Тут бы не ликвидировать, – задумчиво сказал Винкер. – А проследить сперва, куда это они уходят. Может, там какая-то база, или ещё какое логово… Ведь что-то они наверняка вывезли из столицы. Что-то важное!..
– По уму бы так, кванечно, – вздохнул Санджо. – Но, сам знаешь, приквазы не квабсуждаются… А всё-таки, квамандир, попомни мои сло-ква. Чего-нибудь кватсюда привезти – может, и получится деньжишек малень-ква зашибить! Сам знаешь, квакое время: всё продаётся и покупается!..
– Поглядим. Сейчас бы что-то с этим отрядом порешать. Ищи-свищи ветра в пустыне…
– Так ведь квани рядом, – спокойно сказал сержант.
– Что? Х-де? – Винкер поперхнулся кофе.
– Развед-ква минут двадцать назад донесла. Выследили их стоянку: пяток километров квастоку кват нас!..
– Ах ты ж, жабий сын, и ты молчал? – лейтенант вскочил на ноги. Видно, Санджо всё-таки заправился «болотным молочком»… да и плевать! – Поднимай ребят, выдвигаемся!
Ночью пустыня – царство синего и серого. Глубокая, сливовая синева небес, усыпанных звёздами: чем больше к зениту, тем гуще. И серо-стальной простор песчаных барханов, изузоренных волнистыми узорами ветра. Порой над горизонтом встаёт, разливается зыбкое, голубовато-белое сияние, будто огни далёких городов – но вскоре гаснет. То перемигиваются вдали «лестницы в небо», будто обмениваясь непонятными никому сигналами.
И этот простор не безмолвен, о, нет. Когда поднимается ночной ветер, гоня шуршащую песчаную позёмку – то и дело над пустыней разносится протяжный, трубный звук: будто поют небывалые киты песчаных морей. Это звучат на ветру «поющие барханы», ещё одна тайна Пустыни Снов…
– …Видишь? – вполголоса спросил капрал Сёмин, приподняв голову в панаме над песком.
– Вон там? – шепнул в ответ Винкер, залегший рядом. Он сощурился, вглядываясь в пейзаж. Казалось бы, всё та же расчерченная лунными тенями пустыня – бесконечно переменчивая, но притом столь же неизменная… Но вот глаз лейтенанта выхватил белую чёрточку на гребне соседнего бархана.
Винкер достал подзорную трубу. Прикинул, что луна за их спинами, и не выдаст блеском окуляра, навёл на цель. Чёрточка стала фигурой в белом плаще и головной накидке. Часовой всматривался в ночь, опершись на боевой молот – клювастое, бронзовое би́ло на длинном древке… Несомненно, в виде птичьей головы: Винкер уже не раз видел такие после битв. Длинней, чем пехотный клевец – но легче, чем медвежьи колотухи… Эсперат, вне всякого сомнения!
– Сможешь снять?
Пауль Сёмин молча кивнул, и надвинул на голову капюшон маскировочной накидки – в серо-бежевых узорах пустынного камуфляжа. И ящерицей скользнул через гребень бархана.
Винкер обернулся, разглядывая свои войска в низине. Тёмные фигуры отбрасывали длинные тени на посеребрённый луной песок. Четыре десятка бойцов – в основном куклы, пяток лягухов-стрелков, да один медведь. Из них дюжина кавалеристов: у коней морды обвязаны тряпьём, чтоб не фыркали, не ржали. Даже драндулет подогнали – облегченная платформа на здоровенных колёсах, с тяжёлым стреломётом на станине. Машину пришлось катить вручную большую часть пути, чтобы не выдать себя шумом. Лишь дважды, когда раздавались голоса «поющих барханов» – спешно заводили мотор, и ехали своим ходом, поднимая колёсами пыльные гривки.
Обернувшись назад, лейтенант уже не увидел Пауля. Слился с песком без следа. Что ж, теперь только ждать…
Тянулись долгие, мучительные секунды. Пару раз Винкеру чудилось едва заметное движение на склоне песчаной волны: или то было воображение?.. Капралу Сёмину лейтенант мог верить, как себе самому – лучшего лазутчика в батальоне не было.
Часовой-эсперат на бархане огляделся, не спеша, положил молот на плечо… И тут песок позади него вдруг взорвался. Неслышно подползший Пауль распрямился, схватил часового за шею – и повалился с ним назад, сдёрнув эсперата с гребня бархана.
Они вдвоём скатились по склону, вздымая пыль. На секунду-другую белый плащ и пятнистая накидка сплелись в яростной драке. А потом вдруг случилось неожиданное: эсперат смог на миг вывернуться, и выхватил из-под плаща какую-то трубку. Пыхнуло, в небо взвился тонкий, дымный шнурок… И пески залило дрожащим, красным заревом сигнальной ракеты, вспыхнувшей в вышине.
– А-а, хлябья сыть! – Винкер вскинул руку. – Вперёд! В атаку!
Всё пришло в движение. Серебристая под луной песчаная гладь вскипела мельтешением теней – когда через бархан, обгоняя друг друга, понеслись конники. Следом устремилась пехота. Взревел драндулет, выбросив из стоячей трубы султан чёрного дыма. Машина тронулась с места, когда первые кавалеристы уже выехали на гребень бархана – и тут же столкнулись с подоспевшими бойцами в белых плащах. Эсператы вступили в бой.
Загребая ногами песок, Винкер взбежал-вскарабкался наверх, где уже звенела сталь, звучали крики и брань. С истошным ржанием упала чья-то лошадь, скатилась по склону, оставляя за собой кровавый след: шею ей разорвало брошенной эсператской металкой…
Винкер поднял голову – и тут же вскинул клевец, приняв на него удар. Эсперат не успел второй раз замахнуться боевой колотушкой: лейтенант врезал врагу клевцом в лоб. Как учили, тупой стороной, чтобы не выдирать клюв из пробитой головы и не терять времени!
Он ещё успел разглядеть внизу, за барханом, разбитый лагерь. Всего пять-шесть палаток, одна из них больше остальных, настоящий шатёр. И, если бы даже у него были какие-то сомнения – её вид сразу говорил о том, что это эсператы! Ибо шатёр был украшен уже знакомым, ненавистным орнаментом.
Синие кольца, соединённые прямыми линиями…
– А-а-а, ржавья тварь!
Почти сразу Винкеру пришлось пригнуться, спасаясь от свистнувшего над головой «птичьего молота». Он даже не испугался: коротким клевцом управляться всяко быстрей, чем длинной дурой!.. Жаль только, что враг этого не знал. Эсперат как-то очень ловко перехватил и провернул оружие – и двинул древком Винкеру под колено, сбив его с ног.
В серебристом лунном свете лейтенант до ужаса отчётливо разглядел эсперата, занёсшего над ним молот: белый плащ и головная накидка, серые глаза над лицевой повязкой расширены от ярости… А в следующий миг враг дёрнул головой, и повалился назад – с выросшим из глаза оперением дротика.
– Кха! Ква-валерию вызы-квали?..
Сержант Санджо опустил духовое ружьё и подмигнул Винкеру. И тут же согнулся в приступе лютого кашля. Так, что стал виден эсперат позади него, уже замахнувшийся тесаком. Винкер мгновенно вернул долг: загрёб песку, швырнул его в лицо врагу – и, пользуясь его замешательством, вскочил и достал эсперата ударом клевца в висок.
А внизу, среди палаток, метались кукольные фигуры, мельтешили тени от костра. Оставив клевец, Винкер сорвал с пояса рогатку, натянул и спустил тетиву. У шатра всплеснулся белый плащ – кто-то упал. Попал, нет?.. Ах ты, хлябь! Ещё несколько эсператов с копьями и молотами уже карабкались на подмогу товарищам.
И тут рёв двигателя перекрыл шум сражения. Драндулет вылетел на гребень бархана, лихо развернувшись и взметнув колёсами волну песка. Медведь в кузове, торжествующе хохоча, развернул стреломёт, закрутил рукоятку. Зашипела пневматика, зачастили хлопки выстрелов – и очередь тяжёлых стрел-болтов стеганула по эсператам, прошила, смела их под откос…
…Догорала одна из палаток, подожжённая пирофорной пулей из рогатки. Винкер прошёл по лагерю, переступая через тела в белых плащах. Песок впитал масляную кровь.
Подойдя к пленному – тот стоял на коленях, удерживаемый двумя бойцами – лейтенант сорвал с него накидку и повязку. Лысый и безбородый парень уставился на него полными ненависти серыми глазами. Они у всех эсператов серые: чего-то, видать, не хватает их глазным механикам…
– Кто ты, мать твою коррозию? – требовательно спросил Чернов. – Назови себя!
– О, с радостью, – процедил тот. – Я эсперат; я тот, кто верит и ждёт. А ты ржавый пёс. Отступник и сын отступников, забывших свой исток!..
Винкер двинул его в челюсть. Эсперат лишь покривился и сплюнул.
– Куда вы направлялись? Что вынесли из Эспериума? Сокровище? Какую-то ржавью реликвию?
– Нажрись шурупов, и сдохни в муках, – пожелал эсперат. Но ударить ещё раз Винкер не успел.
– Квамандир! – тяжело дыша, подошёл Санджо. – Кважись, кое-кто ушёл. Мы следы нашли; много следов!
– Ах, ты ж, окалина!
– Квабажди. Тут кой-чево есть… Взгляни-ква!
Оставив пленного, Винкер прошагал к шатру. Ну, сейчас узнаем, что они тащили с собой! Какой-нибудь заветный ковчег со свитками, или ещё какую хре…
Винкер рванул полог в сторону – и замер.
Шатёр был освещён единственной масляной лампой в стеклянном плафоне. И видны были спальные мешки, разложенные рядами… Много маленьких мешков. Не рассчитанных даже на лягуха.
Лейтенант потрясённо огляделся. Потом наклонился и подобрал маленькую книжечку, растоптанную и смятую чьей-то ногой. Очень старую с виду, текст трудно разобрать – но рисунки говорили сами за себя. Замок с цветными башенками, весёлое солнышко с улыбкой, птичка и ящерка пьют чай…
«Дети. Они вывели из Эспериума детей. Уводили их куда-то; спасали от нас. Мать Моторов…»
– Ушли, командир! – в шатёр следом за Санджо заглянул один из кавалеристов. – Ничё, парни уже коней седлают. Часу не пройдёт, догоним. На арканах приволочём!..
– Отставить погоню, – не своим голосом сказал Винкер, сжимая в пальцах книжонку.
– А? – не понял конник.
– Сказано: отставить! Никакой погони!
– Будет исполнено, квамандир, – Санджо всё понял куда быстрее. Кавалерист поглядел странно, но смолчал.
«Донесёт особисту, сука», равнодушно подумал Винкер. «Плакала моя звезда на погоны… А, и ржавь с ней».
– Командир! – догнал лейтенанта окрик, как только он вышел из шатра.
– Что ещё? – раздражённый Винкер обернулся.
– Тут это… такое дело…
Винкер подошёл к группе солдат. Те обступили что-то, и растерянно переглядывались. Вслед за лейтенантом подтащили под локти пленника.
Солдаты расступились: Винкер шагнул в их круг… и резко остановился. За его спиной застонал пленник – протяжно, с тоскливой, невыносимой болью в голосе.
Винкер молча смотрел на то, что было перед ним.
А потом, как будто его внезапно оставили силы, или настигло небесное озарение – опустился на колени.
***
Винкер закончил рассказ. В гостиной воцарилась тишина.
– Значит, – наконец нарушила молчание Катерина, – тогда вы и заполучили…
– Артефакт, – подсказал Пазуро.
– Ну, да. Так уж вышло. Когда вернулся, привёз в столицу… И оказалось, что науке это и на ржавый болт не нужно. Потому как науки в стране тогда, считайте, и не осталось – сами помните, какие были времена… В конце концов, пристроил, куда сумел: в музей. Не на балкон же ставить?
– Да уж…
– И всё же, скважите, – вмешался Джагго. – Почему в кванечном итоге эта кваперация была засекречена? Ведь вы квадержали победу!..
– А потому, – Винкер жестоко ухмыльнулся, – что эти сучьи эсператы оставили-таки Республику в дураках. Всего полгода спустя они устроили диверсию на прииске. Взорвали скважины к ржавьей матери: а от взрывов занялась подземная нефть. Знаете, как горят нефтяные месторождения?
– И как?
– Годами. Они горят годами…
– …Чтоб я больше вот этой хрени не слышал!
Винкер размашисто шагал рядом с носилками. На него сердито шикала спешившая рядом медсестричка-кукла – она несла на вытянутой руке капельницу, и лейтенант ей мешал.
– Слушаюсь, квамандир, – бледно усмехнулся Санджо, укрытый простынёй до самого зоба. – Больше меня ни-квагда не услышишь…
– Я те за такие шуточки язык на кулак намотаю! – твердил Винкер. Он был куклой, и дым не мог щипать ему глаза, но почему-то щипал… – Подлечат тебя чутка, будешь как новый!
– Кванечно, квамандир… кх-х… – Санджо закашлялся, и медсестра поспешно наложила дыхательную маску ему на морду. На прозрачной маске изнутри осели кровавые брызги.
Лягуха-сержанта не достала вражеская стрела, не сразил тяжёлый молот. Доконали его лёгкие, и без того подточенные пустыней – а теперь не выдержавшие едкого дыма.
– Сержант! Слышишь? Эй!..
Спина медведя-санитара заслонила от Винкера носилки. Вскоре в небо всплыл термоплан с зелёным врачебным крестом на белом борту; развернулся, ложась на курс – и почти сразу скрылся в клубах дыма.
Винкер тяжело обернулся. За спиной его не было ни неба, ни земли. Вместо земли – чёрный, закопченный пустынный песок, насколько хватает глаз. Вместо неба – сплошная стена жирного, чёрного дыма, бешено валящего клубами в вышину… И то тут, то там непроглядная тьма озарялась клокочущими фонтанами огня, рвущимися из недр песков вверх. Багровое зарево разливалось над песками, мерцая, но не угасая – будто где-то там всё ещё бушевал бесконечный бой…
А сквозь стелющийся дым и летящий пепел – шли, шли солдаты. В потемневших от гари мундирах и панамах, с закопченными лицами, на которых светлели только равнодушные, опустевшие глаза. Брели, навьюченные пожитками, волоча ноги и увязая в песке. И гулко сигналя, ползли мимо грузовики с хлопающими на ветру тентами.
Армия Третьей Республики уходила. Уходила с позором, не в силах даже оглянуться назад.
– Эй! – заставив себя оторвать взгляд, Винкер повернулся к ближайшему грузовику. – Аккуратней там! Это моё! Уроните, руки отвинчу!
Трое солдат как раз грузили в кузов большой, наглухо заколоченный деревянный ящик…
– …Что со мной теперь будет? – спросил Винкер, опустив голову.
– Ну, что ж, – Катерина уже успела отчасти вернуть самообладание (даже несмотря на то, что история стала ещё более невероятной – с учётом того, что она уже успела узнать…) – Вы, Чернов, оказали ощутимую помощь следствию. В свете этого…
Она обернулась на закрытую, подоткнутую одеялом дверь. Вообразила, как на кухне, съёжившись за столом, покорно и боязливо ждут женщина и ребёнок.
– В свете этого, – жёстко продолжила Катерина, – нам потребуется ваше дальнейшее содействие. Руку вам поправят: обратитесь, куда мы укажем. И запомните, Чернов. Если вдруг кто-то кроме нас ещё заинтересуется этим вопросом; если спросит вас об эсператах, или об… артефакте…
– Да ясно дело! – воодушевился Винкер, почуяв, что призрак наказания отступил. – Никому ни слова: рот запаял – паяльник потерял!..
– О, нет, Чернов. Вы им расскажете. В разумных пределах, конечно; не вызывая подозрений. И без необоснованных догадок… А потом – немедленно доложите нам. Вот по этому номеру, записывайте.
Винкер слушал, кивая. Когда же Директор закончила инструктаж и встала, собираясь уходить – её остановил голос лейтенанта:
– Госпожа Директор, а это… Девка-то. Я ж… Я ж её узнал. По глазищам узнал, тут не ошибёшься. Что же это, а? Как так может быть-то?..
Впервые за весь разговор, Винкер смотрел растерянно и беспомощно. И во взгляде его Директор прочла страх. Страх перед прошлым, которое нежданно настигло – спустя много лет.
…Эсперат в белом плаще и накидке, озарённый лунным светом, заносит для удара птицеглавый молот. В его серых глазах – смерть.
…Пленный, скрученный и брошенный на колени, но не сломленный, цедит слова ненависти. И щурит серые глаза на захватчика…
…Черноволосая девушка, заслонив собой перепуганную рыжую подругу, сжимает в кулаке резец – который только что воткнула в плечо врага. И серые глаза её сверкают яростью битвы…
Катерина сумела сохранить бесстрастное выражение лица.
– Не волнуйтесь ни о чём, Чернов, – спокойно сказала она. – Канцелярия контролирует ситуацию. И непременно выследит эту… самозванку.
После неловкого прощания (Велеслав напоследок уговаривал Винкера научить его швырять эсператскую металку-убивалку, а Пазуро – упрашивал пожертвовать её музею), незваные гости вышли на лестницу. Спустившись на пролёт, Катерина остановилась и обернулась.
– Думаю, – сказала она вполголоса, – никому не надо напоминать о государственной тайне. Магистр, вам, надеюсь, всё ясно?
– Ох, что вы, кваспожа Директор! Кванечно! Ква чём разговор: толь-ква один факт причастности квашему расследованию, к такой квасхитительной тайне!..
– Вот именно. Если хотите узнать окончание этой истории – молчок.
Прозвучало, пожалуй, как угроза. Но охваченный вдохновением престарелый интеллигент, конечно же, даже не заметил двусмысленности.
«Жизнь злая сука», подумала Катерина, когда они вышли из подъезда. Её посетил миг мрачного юмора, что с ней случалось очень редко. «Почти как я сама; и шутки у неё такие же. Помнится, я думала, что история пошла бы по-другому, если бы у Третьей Республики выгорело с нефтяными приисками?..
Что ж. У них в самом деле выгорело!»
Глава 26: Мужские беседы и девичьи секреты
Закат на юге пылает ярко, но догорает быстро. Солнце ещё не кануло в море, а небосвод с востока уже окрасился в фиолетовые сумерки. Из степей повеяло ветерком, и он принёс с собой запах трав…
И тревогу. Собравшиеся у двух автобусных кораблей путники то и дело поглядывали вдаль, в простор темнеющих холмов.
С приближением темноты Роджер забрался в кабину и завёл мотор. Зарычал двигатель. Тяжело переваливаясь на ухабах и покачивая мачтой, «Икар» подъехал как можно ближе к потерявшему ход «Пегасику». И встал, почти соприкасаясь с ним бортами: так, что при желании можно было перепрыгнуть с верхней палубы одного корабля на другой.
– План следующий, – спрыгнув на землю со ступенек, сообщил Роджер подошедшему Фармози Меркуриуму. – Выставляем наблюдателей посменно. Если вдруг ночью явится Мгла – сигналим туманную тревогу. Вы, судари музыканты, хватаете ноги в руки, перебираетесь на «Икар», и мы даём по газам. Вопросы-предложения имеются?
– Никак нет, капитан! – с улыбкой ответил Фармози. – Я ведь не ошибся, раз угадал за вами военное прошлое по вашим манерам?
– Вполне, – холодновато бросил Роджер. Оглянулся, убедившись, что никто их не услышит – Алиса и Милашка что-то оживлённо обсуждали с близняшками Тиной и Леной поодаль – и шагнул ближе к музыканту.
– Может быть, – понизив голос, сказал он, – пока не поздно, нам расчистить место в трюме «Икара»?
– Для чего?
– Для того груза, который у вас на борту «Пегасика», – спокойно ответил Роджер. – Что-то достаточно большое, чтобы его нельзя было унести с собой. Достаточно серьёзное, чтобы его не должна была увидеть милиция… И достаточно ценное для вас, чтобы вы остались на борту, не бросив свой корабль.
Впервые улыбка сползла с лица Фармози.
– Мне нет дела до того, что вы там везёте. Всё, что мне нужно знать – то, что оно не будет представлять угрозы для моей команды и корабля. В противном случае, считайте, что наша прекрасная дружба закончилась, не начавшись: в одностороннем порядке.
– Клянусь вам своей репутацией, капитан, – напряжённо сказал Фармози. – Клянусь, что у нас на корабле нет ничего такого, что угрожало бы вашему кораблю, вашей команде… Или вашей чести!
– О. Даже так…
– Вы верно догадались, почему мы не бросили «Пегасик». Но, заверяю вас: мы не провозим ни наркотиков, ни контрабанды, ни рабов в кандалах! Если вы пожелаете знать, этот груз – дело чести для меня лично. И я несу за него всю ответственность, не волнуйтесь.
– Ну, ну. Я ни в чём вас и не обвинял!
– Хорошо. Позвольте пока не затевать перенос… груза. Надеюсь, нам удастся этого избежать…
– Всё в порядке, уважаемый, – успокаивающе кивнул Роджер. – Каждый имеет право на свои секреты. Я всё же распоряжусь насчёт места в трюме, на всякий случай.
…Гром проверял оружие. С наступлением сумерек он вынес из корабля пару зажжённых ламп, расстелил на траве у колеса рогожу. Разложил на ней весь свой богатый арсенал, вытащенный из каюты – а рядом поставил открытый рундучок с точильными камнями, оружейными смазками и всякой мелочью для ухода. И теперь перебирал по одному: проверял остроту, чистил, затачивал…
Всё для того, чтобы успокоиться.
Разговор с Милашкой оставил медведя в хмуром настроении. Но оно меркло, стоило лишь вспомнить о недавнем унизительном поражении. Проклятый мелкий туманник (ведь подросток паршивый, одной лапой прихлопнуть можно!) чуть не погубил его. Да не в честном бою – а подло, как трус, ударил в незащищённое место!..
«Сам виноват», мысленно возразил себе Гром. «Носи броню, и не фыркай! Больно уж привык, что ты сильнее всех. Единосорог вон самый здоровый, а маленький слепень в ухо залезит да укусит – сбесится!»
Он супил брови, сердито сопел – но не мог отрицать, что прав… задним умом. Другие медведи носили боевые юбки из броневых пластин; а Гром привык в бою обходиться одним лишь кожаным нагрудником, и повсюду ходил в привычном килте. Вот и довыделывался!
Сегодня он мог умереть. Эта мысль снова и снова посещала его. Вот так вдруг – просто, бесславно и глупо, проиграв ничтожному врагу…
Он мог умереть. А эта рыжая – его спасла.
Думать об этом было тяжело. Так что Гром вернулся к оружию. Каждый предмет он бережно брал, осматривал, проверял заточку. Прежде всего, конечно, любимый боевой молот с острым, слегка загнутым «клювом» на одном конце головы.
Затем – старый, испытанный пехотный штык, хранимый с самой армии. Обмотанная шершавой, истёртой кожей рукоять, гранёный клинок в локоть длиной, выкованный из лучшей стали. (Ну, лучшей в Приболотье – конечно, сам Гром предпочёл бы добрый северный булат от сородичей-медведей)…
Самострел, сослуживший ему сегодня такую хорошую службу. И дуга, и тетива – нингонская «чёрная сталь», единственный сплав, который Гром поставил бы выше северного оружия. Ходят слухи, будто это вообще не сталь: будто нингё какой-то древней алхимией получают её из морских водорослей (хотя чего только ни рассказывают про Нингон!..) Как бы то ни было, сила натяжения у неё такова, что стрела из ручной «баллисты» Грома могла бы пробить навылет единосорога. Конечно, стрелы тоже были здесь, разложены рядком: и обычные, и «срезни» с наконечниками-полумесяцами.
Метательные квадраты с заточенными уголками. Память о тех временах, когда они с Роджером партизанили в приболотских джунглях. От соратников-«Хамелеонов» Гром и научился управляться с этими штуками. Сначала воевали против чужаков-лягухов, потом – против своих. Когда вчерашние союзнички оказались оккупантами.
Кистень. Не простой, каким орудуют и куклы, и лягухи – а шипованное ядро величиной чуть ли не с кукольную голову, на длинной цепи. Никому, кроме мишки, такой дурой не махать! Трофейный двузубец-шкуродёр – память о стычке с Канцелярией в Турбинных горах (Гром никогда не пренебрегал хорошим оружием). Пара северных охотничьих ножей, с рукояткой под медвежью лапу: длинный и короткий, в парных ножнах с тиснёными оленями и ёлочками…
И, наконец, последнее, но самое ценное оружие. Гром бережно снял его с кронштейнов за стенной панелью в своей каюте, где оно хранилось наособицу. «Вдовья Скорбь»: медвежья секира. На длинном древке по плечо медведю, с широким, изогнутым лезвием-секачом, изукрашенным гравировкой, а на верхушке древка – острый крюк. Лезвием в бою рассекали медвежью шкуру, крюком – цепляли всадника и сдёргивали с боевого лося наземь, или же раздирали края разреза на шкуре.
Для Грома «Скорбь» была довольно лёгкой: одной лапой орудовать можно. Но кукле или лягуху хватило бы одного хорошего удара с лихвой.
Мишка достал из рундучка пару точильных камней. Сперва прошёлся по загнутому лезвию крупным, затем полирнул кромку мелкозернистым. Скрипучий посвист не раздражал – а успокаивал, привычный и родной…
– Ого. Да ты, я погляжу, прямо виртуоз-универсал, парень!
Гром, конечно, слышал, как подошёл Гризли. Но до последнего момента не подавал виду.
– Долго же пришлось столькому учиться, сынок? – медведь-музыкант смотрел на разложенное оружие, восхищённо покачивая головой.
– Всю жизнь, – сдержанно ответил Гром.
– Ну, да, я б и не подумал, что ты этакую коллекцию просто для красоты собрал. Такие, как ты – другой породы: нашенской, северной…
Прозвучало с намёком на беседу. И Гром, вздохнув, поднял голову.
– «Гризли»? – спросил он.
– Сценическое имя, понятно, – хмыкнул старший медведь. (Между собой мишки безошибочно чувствовали, кто старше, кто младше, даже не глядя на шкуру: на уровне тончайших оттенков запаха…) – Так-то я Гремислав!
– Отказаться от своего имени, и назваться другим… – процедил Гром.
– Ну, знаешь, всякого жизнь по-своему выворачивает, – ничуть не обиделся Гризли. – Я так гляжу, ты тоже не больно любишь, когда тебя по-полному зовут?
Гром насупился и промолчал. Но Гризли смотрел без враждебности:
– Скажи, тебе сколько лет?
– Тебе так важно?
– Брось, парень, не дичись. Клянусь пчёлами, я тебе не враг.
«Не враг, да. Это я любому честному медведю – враг. Потому что опозорился в войну: в плен попал, да ещё и своих убивал. После такого трудненько шкуру дочиста отмыть!»
– Тридцать девять, – нехотя бросил Гром. Он не любил вспоминать свой возраст. Хотя не так и много: по меркам медведей, живших века по полтора – уже не юноша, но молодой мишка.
– И «Пламенный Сокрушитель Врагов»… Клан Огненного Молота, так? Твоего отца зовут Бьёрни Пылающая Кувалда?
Гром тяжело засопел. Лапы его неосознанно сжались крепче на древке «Скорби».
– Ну, ну, паренёк, – успокаивающе качнул Гризли белыми косами. – Тише.
– Да, – рыкнул Гром. – Его звали так!
– Ох, дружок…
Гризли тяжело сел рядом, скрестив ноги:
– Я просто хочу, чтобы ты знал. Моё полное имя – Гремислав Шестидрев.
– Клан Шести Сосен, значит, – протянул Гром. – Один из старейших…
– Ну, да. И, когда всё это случилось – мы не поддержали войну против твоего клана!
«Не поддержали, верно. Просто остались в сторонке, когда нас пришли убивать и жечь. Когда мама со мной и Златкой бежала через тайгу…»
– Пойми, тогда такое было время, – неловко проворчал Гризли. – И так-то все друг на друга ополчились, а твой батя слишком многим был как заноза в лапе. Чуть новые Огненные Времена не случились, а ещё одной гражданской войны мы б не пережили… Все радовались, что малым пламенем обошлось.
– Раз ты урождённый северянин, почтенный Гремислав, – Гром постарался говорить спокойно, – почему же ты сейчас здесь? А не на севере, среди верных друзей и с кубком мёда?
Теперь нахмурился Гремислав.
– Потому, – процедил он, – что потом уже я сам не поддержал свою семью. Когда всё опять пошло кубарем! Сам, поди, знаешь…
– Не знаю, – отрезал Гром. – Газет не читаю, канцелярской пропаганде не верю. И что сейчас на севере, знать не хочу.
– Серьёзно? Ох, сынок… От пожара под одеялом не спрячешься! В общем, когда власть взял Торгейр…
– Как? – удивился-таки Гром. – Торгейр Пьянчуга? Из клана Трёх Топоров? Я-то думал, врут!
– Упаси тебя пчёлы припомнить ему старое прозвище! – вздохнул Бьёрни. – Моль знает, как он пролез наверх; но при нём Гремучие Леса будто с ума посходили! Я сам уж лет двадцать как в Мельниченске живу. У меня вообще-то раньше свой бизнес был. Мёд ввозил, с семейных пасек – у меня ж пол-семьи в Гремучих Лесах. А барабанил я так, для души: с друзьями в гараже собирались, концерты давали… Ну, вот. А потом вдруг родня моя мне писать перестала. На год почти, будто отрезало. А как, наконец, письмо прислала – я так и сел.
– Что там было-то?
– Всё было, сынок. И что-де захватчики мы… ну, Страна Кукол, в смысле: провинцию Медвежий Угол, мол – «исконно медвежьи земли» – под себя подгребли.
– Э? – озадачился Гром. – С какой-такой радости они исконно медвежьи?
– У них спроси. И что, мол, тыщи лет мы «свободный медвежий народ угнетали»! Историю с культурой-де у них всю покрали. Что, мол, куклы при дедах ещё Гремучие Леса оккупировали, и Старый Жужель – ну, древнюю столицу, то есть – с землёй сровняли, а взамен своё нагромоздили…
– «Оккупировали»? – Гром аж привстал. – Да мне прадед рассказывал, как триста лет назад по берегам Медовушки избы кривые стояли! Большой Жужель кукольные инженеры при Второй Республике строили!
– Ты знаешь, и я знаю… А вот у них теперь вот так. И много чего ещё. Про «возрожденье нации», про дух «истинного медвежества»…
– Чего-чего? – окончательно растерялся Гром.
– Даже и спрашивать не стал. Только мне от всего этого как-то не по себе. Сам бы хотел не знать, что там на Севере мутится – а только неспокойно. Как бы не вышло нам беды…
– «Нам», это в смысле Гремучим Лесам, или Стране Кукол? – уточнил Гром, стараясь не показывать, что слова Гризли встревожили и его.
– Да всем, дружок. Что тем, что этим…
***
– …Поверить не могу! – возбуждённо воскликнула Тина.
– Как вы могли?! – вторила ей Лена.
– Ну, я как-то ни разу не пробовала, – с извиняющейся улыбкой развела руками Алиса.
– А я всегда п-при испол… – Милашка запнулась. – Ну, т-то есть, на работе. П-перед кем мне там красоваться?..
– Это не оправдание! – чуть ли не хором возмутились близняшки. – Как можно ни разу в жизни не пользоваться косметикой?!
Алиса с Милашкой переглянулись, и лишь пожали плечами. За каких-то полчаса беседы с Тиной и Леной они успели узнать о самих себе много нового. В частности – что они обе совсем не умеют быть женщинами!
– И ни одного платья на смену! – ужасалась Лена. – Вы ни разу по магазинам не ходили? Наряды не выбирали?!
– Да не до того было… – Алиса вспомнила милашкин шкаф в общежитии, где висела одна лишь униформа и единственное платьице.
– Ну как так? – укоризненно надула губы Тина. – Вы же такие хорошие подруги, по вам сразу видно! Лучшие!
Милашка и Алиса вновь переглянулись, теперь уже с лёгким смущением.
– И такие красавицы, как с картинки! – подхватила Лена. – К тому же, так друг друга оттеняете!
Алиса потупилась; Милашка зажала между коленей сцепленные руки.
– Мы этого так не оставим! – решительно, наперебой заявили близняшки. – Завтра же с утра приходите к нам на «Пегасик»! Будем вас всему учить!..
«Какая прелесть!» восхитилась Плясунья.
«Слушайте этих девочек, душечка», снисходительно сказала госпожа Икс. «Может, хотя бы они наконец-то научат вас вести себя как леди!»
«Верно», неожиданно поддержал Полковник. «Искусство камуфляжа никогда не лишнее! Мало ли, как повернётся…»
Едва отделавшись от бойких сестричек, Алиса с Милашкой сбежали подальше от кораблей, в степь. Здесь Алиса оглянулась, взяла подругу за руку и завела за обломок древней стены.
– Слушай, – сказала она. – Можно с тобой поговорить?..
– К-конечно! О чём?
– О женском! – Алиса смущённо усмехнулась при виде того, как округлились Милашкины глаза. – Нет, не о помадах с румянами!
Она присела в траву под стеной: прямо под кривой надписью «ФЕТИДА – РЖАВЬЯ ДОЧЬ», выдолбленной невесть в каком веке.
– Тут такое дело… Со мной кое-что случилось.
– Ч… что?
– Сама не знаю.
И Алиса, смущаясь и запинаясь, рассказала о прошлой ночи. О том, как они с Роджером плавали в море. Как потом, на берегу, он её поцеловал. И как на эти несколько секунд мир вдруг стал другим: окрашенным в невероятные электрические цвета, волшебным и кружащим голову…
– …В общем, вот так, – пристыжено завершила она. – Что это было: может, у меня с головой что-то не так? – и лишь тогда взглянула на подругу.
Милашка не выглядела ни растерянной, ни напуганной. Вообще-то, она таращила на Алису глаза, а на лице её потихоньку расплывалась улыбка до ушей.
– Т-ты… П-погоди. Ты серьёзно?
– Да! Что со мной не так?
– Ох! П-прости. Я забыла, что т-ты не помнишь… То есть, с тобой никто никогда о магнитиках не говорил?!
– О чём?
– Н-ну, медведи своим медвежатам п-про пчёлок и цветочки рассказывают… А мы – п-про полюса магнита, – Милашка с предвкушающим видом уселась поудобней. – Т-так вот. Т-ты знаешь, п-почему нас на детфабриках мальчиками и девочками делают?
– Ну, нет?..
– В общем, есть такая штука, как п-полярность мозговых токов. Что-то там научное… Ну, п-проще говоря, к-когда мозг собирают, подают на него ток и оживляют – то п-получаются одни мозги со знаком минус, а другие со знаком плюс. Мальчики и девочки, короче. Не то, что одни умнее, а другие нет: просто разные.
– Я об этом, кстати, думала, – призналась Алиса. – Вроде как, если мы все одинаково устроены, то почему одних растят как мужчин, а других как женщин…
– Потому что исторический оптимум, – пожала плечами Милашка. – За тысячи лет это дольше всего работает. В древности по-всякому пробовали. Были царства, где мужчины воевали и правили, а женщины только хозяйство вели. В других наоборот, парни только на кухне хлопотали, а девушки на войну ходили. Были и такие, кто пытался одних мальчиков делать: и одних девочек тоже – Женоцарство Фемазонок, например… Ну, и где они теперь все? – она кивнула в сторону степи с белевшими вдали обломками колонн.
– Да… Как ты там говорила? «Латунь сияла…», и всё такое.
– Ага! Ну и, короче. Мы не мишки, и не лягухи. У нас, как его… процесс наслаждения отделён от процесса размножения! Детей мы по науке делаем, конвейерно. А вот когда две куклы друг друга лю…
Алиса вздрогнула. Милашка хихикнула:
– Ох! Н-ну, ладно. Когда двое друг другу симпатичны, и это взаимно… В общем, у нас в мозгах электричество. И, к-когда эти двое рядом, близко, очень близко…
При воспоминаниях об объятиях Роджера, кожу Алисы обожгло электрическими мурашками.
– …То их мозговые токи синхронизируются. И дают на мозги д-друг другу взаимные электрические наводки. К-которые щекочут центры наслаждения! – Милашка улыбнулась так многозначительно, что Алисе впервые в жизни захотелось подругу чем-нибудь немножко стукнуть.
– Ну, и, всё как в магнитах. Два полюса п-притягиваются; и, к-когда встречаются… – рыжая девушка свела указательные пальцы. – То это Единение. Лучшее, что мы можем испытывать.
– Так это нормально?..
– Это н-не п-просто нормально! Это здорово! – Милашка восхищённо схватила Алису за руки. – Я так рада! Ты влюби… мммфф!
– Тихо! – перепугавшись, Алиса поспешила зажать Милашке рот. – Я не знаю! Пока не знаю… Всё так сложно, и непонятно, что завтра будет, ну, и… – она смущённо отвела взгляд. – Не говори никому пока, ладно?
– Слово К-канцелярии! – торжественно поклялась Милашка, прижав руку к сердцу. – Рот з-запаяла, п-паяльник потеряла!
И всё же, когда они шли в сумерках назад к кораблям – она то и дело бросала на Алису косые взгляды, пряча улыбку в ладонь.
Глава 27: Туманные перспективы
…Дежурить с десяти до полуночи выпало Йону. Мальчишка с серьёзным видом принял из рук Роджера подзорную трубу и сигнальный рог.
– Смотри в оба, – веско сказал капитан. – Завидишь, что сгущается туман, и в нём огоньки пляшут – труби в рог, что есть силы. Не будет в тумане огоньков… тоже труби. Как говорят, лучше перебдеть, чем на паперти дефом сидеть.
– Будет исполнено, капитан!.. Ай! – Йон попытался браво отдать честь, и свисавший с запястья на ремне рог тюкнул его по голове. Роджер усмехнулся и потрепал паренька по плечу.
– Держи, – Алиса сунула в карман мальчишеской курточки ещё и термос со свежесваренным кофе. – Чтоб не спать! Осторожней там, – и крепко обняла Йона.
– Да ну, ладно… – смутился мальчишка. Вскарабкавшись на мачту «Икара», он устроился в «вороньем гнезде».
– Лучше б-бы я полезла, – сказала Милашка, когда они уже раздевались в каюте. – Ст-только всего за день п-приключилось, не знаю, усну ли…
– Йон бы обиделся, – с лёгкой улыбкой возразила Алиса. – Он очень хочет быть нужным и взрослым.
– Да… М-может, сегодня внизу хочешь лечь?
– Зачем?
– А м-мало ли, вдруг ночью ещё к-куда п-пойдёшь! – Милашка лукаво улыбнулась, блеснув глазами в полумраке каюты.
– Да ну тебя! – рассмеялась Алиса, и легонько ткнула подругу в плечо. – Тоже мне, бывалая!..
Оба автобуса потихоньку отходили ко сну. Изнутри «Пегасика» донеслась музыка: пение флейты, к которой чуть позже присоединились рулады скрипки. Это упражнялись Тина и Лена… Освещённые окна автобусов отбрасывали на траву длинные пятна жёлтого света – но постепенно, одно за другим, погасли. Вокруг «Пегасика» с «Икаром» сомкнулась степная лунная ночь.
Йон в «вороньем гнезде» не находил себе места: как от впечатлений пережитого дня, так и от важности своего задания. Какой там сон, он весь кипел изнутри! Мальчишку то пробирало дрожью при воспоминании о жутком туманнике в белой маске – то распирало от гордости, стоило вспомнить, как он догадался всех спасти. А как Роджер его хвалил!..
Сегодня он, наконец-то, полностью ожил после того, как простился навек с Турбинными горами. Сегодня он почувствовал себя «своим», важным и нужным.
Поначалу Йон старательно всматривался в ночь, в залитую зеленоватым лунным серебром холмистую равнину. Не забелеет ли между холмами туман, не покажутся ли недобитые пираты, в ночи подползающие к «Икару»?.. Потом переходил от одного бортика «гнезда» к другому, оглядываясь на все четыре стороны. Наконец, немного поостыв – сообразил, что Туманная Погибель вряд ли наползёт со стороны моря. И устроился так, чтобы смотреть больше на восток.
Сколько времени прошло, интересно?.. Петрович предлагал Йону свои старые наручные часы – мальчишка опрометчиво отказался. И только на мачте понял свою ошибку. Дома он мог с лёгкостью определить время по положению солнца и луны над вершинами знакомых с детства гор, исполинских «меток» на часах… Теперь же гор вокруг не было.
Ничего, научится и этому. Старая жизнь кончилась – что ж, он будет жить новую! С Алисой, и Милашкой… и капитаном…
Йон моргнул. Ветерок дохнул из ночной степи, колыхнув травы, тихо прошелестел в снастях. Мальчишке почудился прилетевший с ветром шёпот – лёгкий, едва слышный. Он поморщился, мотнул головой: но шёпот никуда не делся. Тихий, вползающий в уши, успокаивающий… убаюкивающий…
…тишетишетише…
…ночьночьночь…
…покойпокойпокой…
…небойсябойсябойся…
…списписпи…
Йон зевнул: широко, до скрипа в челюстных шарнирах. Поморгал, силясь продрать замутившиеся дрёмой глаза. А потом уронил голову на руки, сложенные на краю «гнезда». Непонятно откуда взявшийся сон ласково сморил, одолел его.
Ночная степь была покойна и тиха. Ворочался на тюфяке Гром, то и дело во сне щупая лапой – лежит ли рядом верный молот. Спокойно спал в кресле капитан Роджер, закинув ноги на рулевое колесо. У себя на «Пегасике» прижались друг к другу Тина и Лена: ночной ветерок слегка колыхал занавески из бус, бросая на лица спящих близняшек сетчатые тени…
А потом в ночи проступила белая полоса. Туман наползал из степи, стелясь, тянулся над травой трепещущими языками. И в белёсом мареве вились и порхали стайками огоньки.
Бесшумная, клубящаяся волна тумана захлестнула холмы, перекатила через них. Мгла надвигалась, спокойно и неумолимо, как прилив. И на пути её были два беззащитных корабля, стоящие борт о борт. Вот первые пряди накатывающего тумана вытянулись далеко вперёд: медленно, будто принюхиваясь, заструились над степью…
Алиса спала на верхней койке, уткнувшись щекой в подушку. Во сне она выпростала руку из-под простыни, свесила с верхней полки.
Девушка не проснулась. Лишь ресницы её слегка вздрогнули во сне… А потом каюту озарило призрачное, голубое сияние.
Ярко-синий «стеклянный» узор из колец и прямых на руке Алисы внезапно ожил. Осветился изнутри – ровным, крепнущим светом. Милашка завозилась на своей койке, поморщилась во сне и натянула простыню на голову.
Мгла дрогнула… И туман расступился. Он всё так же беззвучно катил мимо колышущиеся волны марева. Но как будто обтекал невидимый купол, защитивший «Икар» и «Пегасик». Ни единая прядка тумана, ни один плывущий огонёк не проникли сквозь него, не коснулись двух автобусов.
А потом – кто мог сказать, когда? – это закончилось. Туман поредел, огоньки замерцали, затрепетали, как светлячки в преддверии бури. И марево расползлось, растаяло редкими клочьями. Белая волна бесшумно отхлынула, цепляясь за островерхие кипарисы и руины стремительно тающими прядями.
Мгла откатилась обратно, отступила за далёкие холмы. Будто не нашла себе поживы.
…В ночном небе чётким узором вырисовывались снасти, очерченные лунным светом. Полосатый флюгер-чулок спокойно свисал с верхушки мачты. Но вдруг задрожали туго натянутые ванты: кто-то карабкался по ним.
Вот над краем «вороньего гнезда» приподнялась белая маска с длинным, острым носом. Взгляд чёрных глаз-прорезей нашёл спящего мальчишку. Туманник с пепельными волосами распрямился, занеся над беззащитным загорцем руку: сверкнул россыпью искр под луной заточенный напильник…
– …А-а-а!
Йон проснулся со вскриком. Ошеломлённо завертел головой, стряхнув остатки страшного сна… И ужаснулся ещё сильней. Не надо было никаких гор, чтобы заметить, насколько сместилась в небе луна!
«Я заснул! Заснул! О, ветры злые, вот тебе и верный матрос!»
От стыда и испуга мальчишка влепил себе самому пару звонких пощёчин.
«Мамка-Гора меня расплющь!.. Ох, ё! А если, пока я спал, Туманная Погибель прийти успела? Если она уже нас всех коснулась? И всем теперь из-за меня конец?!»
От ужаса у Йона ослабли колени, но он удержал себя в руках. Нет, нет! Загорцы никогда не сталкивались с Туманной Погибелью – но Йон, как и все, слушал древние свитки. И помнил, что в них говорилось: соприкоснуться с Погибелью всё равно, что удар проволочной плётки под электрическим током… Такое бы он не проспал!
– Йон! – раздался окрик. Капитан Роджер высунулся из окна кабины. – Что случилось?
– Нет… ничего, – юный загорец пришёл в себя. – Эээ… мышь летучая. Прямо в лицо прилетела!
– А, ну, ладно. Потерпи, через сорок минут смена!
«Никому не скажу», зажмурившись, решил Йон. «Один раз пронесло – и уже не повторится. Никогда больше не подведу!..»
***
…Это место в округе прозвали «Старым Кладбищем». Никто не знал, почему. Здесь не было ни лягушачьих погребальных болот; ни медвежьих алтарей для сожжения; ни древних кефотафов – каменных пирамидок или маленьких часовенок, внутрь которых куклы замуровывали мёртвый кристаллический мозг усопшего… Лишь сплошное поле руин – камни заросших улиц, да фундаменты с остатками стен. Дурное место, где можно запросто сломать ногу, и куда никто не полезет.
Сегодня ночью «Кладбище» было окутано туманом. Огоньки кружили в танцах над руинами – и мешались с искрами от костров, пылавших во Мгле. Сегодня здесь справляли тризну.
Туманники загнали боевую фуру и уцелевшие мотоциклы в самое сердце руин. Несколько пиратов возились с пострадавшей техникой: а остальные пировали, собравшись вокруг костров. Поднимали чаши и кружки с «клопландским чаем» – заваренным дочерна, до дурманящей крепости, да ещё и на треть разведённым тормозной жидкостью. Выкрикивали сбивчивые тосты, перемежая именами павших товарищей.
Пиршество было буйным и разгульным. Кто-то нескладно тянул песни, другие хохотали и плакали одновременно. У одного костра уже дрались, круша друг другу кулаками скулы и зубы. У другого столь же неистово целовались, с такой страстью, что электрические искры прямо-таки трещали меж губ и языков…
Туманники праздновали, как умели – свирепо, от души. По-другому им было не дано.
Капкан, фюрер своры «Магнитные Волки», сидел на статуе. Точнее – на вытянутом пальце гигантской мраморной руки, торчащей из земли на холме. Рука высоко выдавалась над Мглой, и туман клубился под ботинками Капкана.
Туманник сцепил руки на коленях, и склонил в раздумье голову, увенчанную красным стоячим гребнем волос. Кто-нибудь, увидев со стороны, мог бы опрометчиво подумать, что фюрер скорбит о неудаче в бою, о павших собратьях… И ошибся бы. (Причём, если бы фюрер заметил, что за ним подглядывают – ошибка стала бы последней в жизни неудачника!)
Капкан не грустил. Капкан был в ярости.
«Эти суки… Неужто, правда – те самые?!»
Ярость была обычным состоянием любого туманника. Она бывала приглушённой, когда туманника умеренно бесило всё, от солнца в небе до травы под ногами. Бывала холодной, леденящей нутро и охлаждавшей пылкую голову, чтобы не спеша обдумать будущий удар или месть. Бывала пылающей, когда всё перед глазами застилало мечущееся пламя – и уже не остановишься, пока не устанешь крушить, или сам не падёшь мёртвым…
Только хорошая охота могла унять туманников. Лихая гонка, смрад выхлопа и рёв моторов, жаркая схватка, вопли ужаса и смерти. Крики и мольбы пленных, которых тащили во Мглу – или раздербанивали на запчасти (лучше всего, живьём)… Лишь это давало выход ярости, кипевшей в их поршневых сердцах. И дарило самое ценное: блаженство покоя. Когда их истерзанные души наполнялись золотым, исцеляющим светом, примирявшим с миром и с окружающими. Когда просто не надо было ни гнаться, ни убивать.
Ненадолго. Пока опять не пробуждалась ярость.
«Может ли быть, что это они?» Капкан заскрежетал зубами, стоило вспомнить красно-белый автобус под парусами. «Те, про кого Култыш говорил?!»
Фюрер думал, что это блестящая идея. Он вдохновил свору, предложив напасть на автобус «Квинтета». В остроумии Капкану нельзя было отказать: если бы хоть кто-то из этих певунов переродился во Мгле, став туманником. Если бы примкнул к ним!.. О, что за музыку сыграли бы они! Музыку, в которой прозвучала бы сама Мгла!
А в результате… Охота сорвалась. Потеряно восемь мотоциклов, шестнадцать испытанных бойцов. Дюжина осталась лежать в степи, четверых – побитых, поломанных – удалось вытащить… И Капкан понимал, что рано или поздно пирующие внизу товарищи решат спросить со своего фюрера за потери.
Нужна была новая цель. Новая охота, которая увлечёт свору, и погонит вдаль.
– Мать-Мгла, – тихо проговорил Капкан. – Услышь меня, скажи. Что делать?
Туманное марево безмолвно клубилось, зыбко переливаясь под луной.
Фюрер прикрыл глаза, пытаясь сосредоточить свой ум. Изменённые мозги туманников позволяли некоторым из них слышать Мглу. Не те шепотки, что издалека пугают обычных «нормалов» – а смутные образы, невнятные фразы; порой даже обрывки нездешних, странных песен… И во всём этом дети Мглы пытались найти смысл, угадать волю своей матери.
– Куда нам теперь? – зашептал Капкан. – Вразуми, Мать, ответь! Не за себя прошу, за свору! Гонимся, бежим, на месте не сидим – хоть за чем бежать, скажи?.. Мать ты нам, ржавь те в стык, или мачеха?!
Капкан так стиснул зубы, что зазвенело в ушах, а по вискам побежали мурашки. А когда открыл глаза…
…то не увидел ни луны, ни степи. Лишь серый туман. Плывущий над… водой? Да, чёрной водой с редкими островками. В тумане смутно вырисовывались раскидистые деревья. С какими-то свисающими с ветвей лохмотьями верёвок. Лианы, как на юге?..
Захлюпали шаги. Из тумана возник один… два… несколько кукольных силуэтов. Все какие-то скрюченные, скособоченные, кажется даже… с зияющими прорехами в корпусах! Торчали рёбра, покачивались обрывки проводов. Страшные фигуры подступали всё ближе, неживой, дёрганой походкой. И что-то проступало из марева позади них – мутное, белое, бесформенное, плотнее, чем остальной туман…
А потом глаза тёмных силуэтов разом вспыхнули зелёным.
…Капкан моргнул, и выпал из транса. Давно его не посещали такие чёткие видения. Но что это было? Туман, болото, и… мертвецы?
Позади раздалась чья-то поступь. Шлепки ног по камню, всё ближе и ближе. Из тумана возникла тощая фигурка: мелкий туманник с длиннющими пепельными волосами. Голый по пояс, в остроносой белой маске. Ловкими прыжками подросток взбежал по каменной руке – и плюхнулся на палец рядом с Капканом.
– Чё невесел, фюрер? – прозвучал из-под маски задорный, скрипучий голосок.
– А. Ты, Шило… – сдержанно сказал Капкан. – Чего не с другими?
– А-а, ну их в ржавью яму! – отмахнулся подросток, беззаботно болтая над маревом босыми ногами. – Орут, тормозуху бухают; а мне на шиша? Скока ни пей, я всё равно без тормозов, ха!
– Чего орут-то? – как можно равнодушней уточнил фюрер.
– Наших поминают, чё ж ещё? Жульку, Шурупа, Цацу… и всех вообще.
– Да… – процедил Капкан.
Он видел, как погибали его верные бойцы; а что не видел – ему рассказали потом. Жульке срубило голову стрелой-срезнем. Цаца сгорела вместе с мотоциклом, до последнего не разжав пальцы на руле. Шуруп, охваченный пылом мести, взобрался на палубу – только чтобы его смело сорвавшимся парусом прямо под колесо. И Рашпиль, и Грызун… Никогда ещё свора не знала таких поражений.
– Э, ты чё, из-за них нос повесил? – белая, ухмыляющаяся маска повернулась к Капкану. – Та брось ты, фюрер! Все под Мамкой ходим, не они сегодня – так другие завтра бы! «Мы живём, чтоб завтра сдохнуть…»
– «…но чтоб сдох сегодня враг!» – усмехнувшись, договорил Капкан. Он ощутил нечто вроде благодарности: насколько возможно для туманника, конечно. Что бы ни случилось, на Шило всегда можно положиться…
– Лучше слушай! – голос Шило зазвучал возбуждённо. – Култыш говорит: это те самые, что их свору в Захолустье разделали! Башкой клянётся!
– Ну, так. Чем ещё клясться-то осталось? – хохотнул Капкан. И вправду, Култыша прозвали так потому, что остался от него торс с головой и одной рукой, плохо гнущейся в плече: всё остальное переломалось в хлам. Так что теперь его таскал за спиной дюжий боец Скальп.
Култыш был единственным выжившим из своры фюрера Иеремии Рогача; «Магнитные Волки» подобрали его, изувеченного, в Витых Холмах, на месте побоища. Он и рассказал спасителям, как Рогач попытался наехать на одинокий парусный автобус… И погиб сам, да ещё и всю свору погубил – до того жёстким оказался отпор.
Капкан никогда не считал Иеремию приятелем: тот был напыщенным, пафосным кретином, вечно строившим из себя какого-то древнего жреца. Да и не бывало меж туманниками ни дружбы, ни любви – лишь объединяющая их ярость ко всем, кто не туманник… Но это было серьёзно. Иеремия делал ставку не на вёрткость, а на мощь: три боевых катка-драккара. И все разбиты в хлам!..
– Значит, они, – промолвил Капкан. – Похоже, кто-то открыл охоту на туманников. Что неправильно. Позабыли, грязь подколёсная, кто охотник, а кто добыча!.. Как они тебе показались в бою?
– Ха! Да круть вабще! Сперва, правда, какой-то птенец на меня выскочил: орёт, ключом машет. Ну, пришлось его на палубу уронить слегонца … Зато потом – уух! Медвед, во-от такенный, да с убивалой! Я ему чопой по лапе – р-раз!
Нож с пояса будто сам по себе прыгнул в руку Шило. Капкан слегка отклонился от лихого взмаха клинка.
– Ну, он и бухнулся: лапа-то почти вся долой! Тут бы его и спалить… Да только есть у них такая, рыжая. До того метко с рогатки садит – класс! Зажигалку пулей из пальцев выбила, секи?.. Ну, зато в меня не попала. Я – на мачту! Они, канеш, снизу орут: «Сдавайся!», мол. Ага, щас, тапки зашнурую!.. А как рог протрубил, я с паруса как сигану – х-ха! И прям к тебе в седло! Тока меня и видели, придурки… Ну, добычу не взяли, и зажигалку просохатили – зато весело же!
– Палец обломаешь, – с усмешкой заметил Капкан. – Вместе грохнемся.
– Та ну, во мне весу-то как в воробье! И ваще: «За тобо-ою вверх подняться, за тобо-ою вверх подняться, чтобы вместе с тобой – разбиться, с тобою вместе!..»
– Это ещё откуда? – поморщился фюрер. Хуже шуточек Шило могло быть только пение Шило.
– А, это от Цацы. Хвасталась, будто во Мгле услыхала! Они с Жулькой вечно на двоих поют… – голос Шило дрогнул. – …Пели.
Капкан молча положил руку Шило на плечо. Почувствовал под пальцами старые шрамы на лопатке – запаянные рубцы, там, где когда-то кожу на спине Шило рвал кнут.
– Так это, фюрер… Чё Мгла-то нашептала?
– Что-то смутное. Я видел туман…
– Ха! Тож’ мне, удивил!
– Язык прикуси, чучело. Туман. Болото. Какой-то лес, вроде джунглей. И ещё кукол… Мёртвых кукол.
– Ить! Мёртвых?
– Да. Ржавых, полуразвалившихся… И поди пойми, чего это значит.
– Хм-м, – в голосе Шило прозвучала задумчивость. («Редкое явление», насмешливо подумал Капкан). Белая маска задрала нос к луне, грязный палец приставлен к решётке-улыбке в раздумьи. – Лес, болото, мертвецы… Мож’, Болотное Царство?
– И что там за мертвецы, по-твоему? – усомнился фюрер.
– Ну, как что… Роботы, канеш!
Капкан хотел возразить – и застыл, приоткрыв рот.
– Погоди. А ведь… Ржавий прах! Шило, ты умница!
– А то ж! Знаю, ха… Ай!
«Когда я заглохну», подумал Капкан, в порыве яростной радости обняв Шило и прижав к себе. «Когда заглохну, а это будет, так или иначе – туманники от старости не дохнут… То новым фюрером станет Шило. У кого ещё столько отваги и отмороженности, чтобы свору повести за собой?!»
– Свора!
Резко утихли разговоры, оборвались нестройные песни. Головы всех туманников повернулись туда, где на поваленную колонну вскарабкался Капкан.
– Чё там? Чё? Покажь!.. – Култыш задёргался в ременной подвеске за спиной Скальпа; и рослый туманник повернулся так, чтоб было видно и калеке за спиной.
Фюрер выпрямился, уперев руки в боки; обвёл горящим взглядом пиратскую братию, рассевшуюся вокруг костров. У ног Капкана сгорбился на корточках тощий силуэт, поводя по сторонам острым носом маски и прищуром глаз-прорезей. Конечно же, куда фюрер – туда и Шило…
– Слушайте меня, «Волки»! – выкрикнул Капкан. – Сейчас со мной говорила Мамка. Знайте: она указала нам путь!
– Какой? – подал голос кто-то.
– Куда?..
– Поди, брешешь? – этот окрик прозвучал громче и злее других. Палёный (вместо половины лица страшная маска оплавленных потёков кожи) всегда копал под Капкана. Но сегодня фюрер не мог его винить: погибшая сегодня Цаца приходилась Палёному сестрой. Когда-то они вместе пришли в свору – вышли из Мглы, за руки держась…
– Чтоб мне взад «нормалом» стать! – торжественно поклялся фюрер. Крепче такой клятвы и не выдумаешь. – Слушайте меня! Нам было сказано: идите на юг!
– Юг… На юг… – нестройно зазвучало бормотание.
– И чё там, на юге, фюрер? – выкрикнул пронзительный девичий голос. – В Полынные прерии, что ль, коров гонять?
– Гляди дальше, Гильза! – ухмыльнулся Капкан.
– Куда ж дальше? В лягухово царство, что ли?
– Во-от! – кивнул алым гребнем фюрер.
– И что ты там хочешь добыть? – надрывно и зло бросил Палёный. – Букет кувшинок, на могилы нашим братьям и сёстрам?..
– Слушайте, свора! – перекричал его Капкан. – Вы знаете, что такое Царство. Вы знаете, что лягухи делают с нами. В кого они нас превращают!
– В рабов! – вытянув шею, хрипло прокричал Култыш. Свора приглушённо загомонила с нарастающим гневом.
– Верно, старина. В рабов! – Капкан с удовольствием ощутил, как в нём самом нарастает клокочущая ярость, наполняя душу радостным, злым огнём.
– Ра-бов!.. Ра-бов! – начали скандировать голоса, нестройно, но всё уверенней.
– А кто мне скажет, – ещё сильней повысил голос Капкан, – в кого превращаются рабы, когда выходит их срок?!
– В роботов!!! – от яростного рёва даже туман Мглы отхлынул, будто снесённый порывом ветра.
Да, роботы. Так с древних пор называли тех кукол, у кого от вечной болотной сырости замкнуло мозги, стерев личность и память. Оставались безмолвные, покорные тела – немые, пустоглазые, способные ходить и выполнять простую работу, но на этом и всё… Мёртвые при жизни. Кошмар любого свободного, а особенно – любого туманника.
– Вот вам ответ! – Капкан потряс кулаком. – Мать показала мне болота, и ходячих мертвецов. Это был знак: вот где мы найдём себе новых братьев и сестёр!
– Среди роботов? Дак они ж без мозгов!..
– О, да! Но кто-нибудь когда-нибудь пробовал, – Капкан сделал паузу, – увести роботов во Мглу?!
Озадаченное молчание.
– Вот! Мы устроим лягухам, этим склизким мухожорам, кровавую баню! Собьём оковы с их рабов: и причастим их Матери-Мглы! Она оживит их! Подарит новые души… Души из чистого огня и ненависти! Мы соберём свору, которой ещё не видело Медноречье: да что свору – армию! И тогда!..
С восторгом видел Капкан, как вспыхивают глаза, как туманники переглядываются… И вскидывают над головами кулаки, потрясая ими в такт его словам. Он сумел. Он вновь зажёг их: теперь они готовы были идти за ним.
– Свора! – заорал Капкан на пределе сил. – За всех, кто пал!.. Рашпиль! Жулька!
– Цаца!!! – подхватили голоса.
– Шуруп!.. Фраер!
– Грызун! Ледоруб!
– Петарда!
– Шкуродёр!..
– За тех, кто теперь навечно с нами, пока мы живём и ненавидим! – фюрер скрестил сжатые кулаки над головой. – Пойте за них; пойте вместе с ними! Все вместе! Пойте Песнь Машины!
И первый зарычал сквозь зубы: прерывисто, яростно, подражая заведшемуся двигателю. За ним зарычали и все остальные, задрав лица с оскаленными зубами – будто решётки радиаторов. Рычание слилось в сплошной, переливчатый рокот. Словно дюжины две машин ярились на старте, готовясь сорваться в гонку по взмаху клетчатого флага…
А затем, одновременно – рокот перешёл в надрывный визг. Туманники завизжали. То был крик шин, чертящих по асфальту чёрные полосы; песнь разогнанных приводных ремней в сердце мотора; вопль рвущегося в столкновении металла… Он терзал воздух несколько томительно долгих секунд – а потом оборвался.
– А теперь, вперёд! – прокричал Капкан. – Заводите моторы! На юг! На юг!
– На ю-уууг! – поддержал его истошный визг Шило. А следом заорали и остальные:
– Юг! Юг! Юг!
– Скальп, руку мне подыми! – выкрикнул Култыш. А когда Скальп поднял его увечную руку, сжал её в кулак: – Ура! На юг!
– На-юг! На-юг! На-юг! – скандировали туманники. Над крышей фуры взметнулось и заполоскалось знамя «Магнитных Волков»: с грубо вышитой волчьей мордой, наполовину синей, а наполовину красной. Взревели мотоциклы, вплетая свой рык в общий хор.
И эхо-обманщик разносило в тумане Мглы, вторя снова и снова:
«…Ка-юк, ка-юк, каюк…»
Глава 28: Страх и классовая ненависть в Желтогорске
Вокзал Желтогорска походил на гигантскую, сложную теплицу. Решетчатые арочные своды над путями и платформами были забраны листовым стеклом: зелёным, голубым, бирюзовым. Так, что в солнечный день легко было представить, будто вокруг – исполинский океанский аквариум. А тени облаков, скользившие по куполу, казались тенями китов и дельфинов…
По крайней мере, так было когда-то. Теперь же доброй трети стёкол не хватало. Прорехи зияли голубым небом, и через них в вокзал буйно лезла тропическая зелень. Уцелевшее стекло помутнело от многолетних дождей, затекавших внутрь.
– Как-то всё тут запущено, – тихонько сказала Лаура, оглядевшись с подножки вагона. Увы, недостаточно тихо: медведь-носильщик, кативший мимо тележку с багажом, неодобрительно зыркнул на неё.
– Война, сударыня! – Эйзек Хант подал ей руку и помог сойти на перрон. – Когда лягухи обстреливали Желтогорск, то по вокзалу особо целили: сюда узкоколейкой через джунгли припасы подвозили… Ясно, что взрывами да осколками стёкла повыносило.
– Но война давно кончилась!
– А вы думаете, кто-то озаботился восстановлением? – усмехнулся Хант. – У новых хозяев Приболотья после войны было слишком много забот. Тем более, что они, по сути, были не хозяевами, а так… уборочной компанией, которая спешно вымела мусор перед въездом настоящих владельцев!
Лаура поджала губы. Она прекрасно поняла, что под «уборщиками» Хант имел в виду Канцелярию, после войны введшую в Приболотье войска, а в 7517 году – разгромившую сепаратистов-«Хамелеонов» в ходе Усмирения. А под «хозяевами» – аристо, распоряжавшихся здесь нынче…
Но предпочла промолчать. За время поездки она успела узнать Ханта вблизи. И понять, что он высмеивает всех, без пощады.
…Нельзя сказать, что первое в жизни Лауры настоящее путешествие на поезде было невыносимым. Скорее, наоборот: уже к обеду первого дня – она признала про себя, что с Эйзеком Хантом в качестве попутчика ей очень даже повезло!
Журналист как-то удивительно ловко вошёл в её жизнь, начиная с самого побега на вокзале. Был аккуратен и собран (а ведь Лаура поначалу напряглась, помня его статьи – из которых складывался образ буйного пьяницы, наркомана и дебошира!) Не навязывался, ни о чём не расспрашивал – зато сам всегда охотно говорил на любые темы. Лаура только дивилась его познаниям: кажется, Хант был готов рассказать о чём угодно, что видно было из окна поезда!
А за окном вчера тянулись прерии Полынных Земель. Хант рассказывал о своих приключениях в борьбе с магнитоманами. («Борьба»? Ха! Признаться, я просто хотел понять изнутри, отчего они так балдеют! Когда Канцелярия после публикации статьи закрутила гайки, признаюсь, мне было их даже слегка жаль!..») О бродячих сектантах-куклах, кочующих в поисках магнитных аномалий и ловящих грёзы в пустыне. («Говорят, будто общаются с духом самого Кецалькойотля! Отличные ребята: правда, съехавшие наглухо – но оттого и отличные! С нормальными в нашем мире связываться рисково…»)
Часто среди равнин виднелись стада коров, перегоняемых ковбоями. Некоторые всадники махали мчащемуся мимо поезду шляпами; и Лаура сдержанно поднимала руку в ответ. Вдали дымили трубы органических фабрик. Там обрабатывали снятые кожи, превращали кости в удобрения, сухожилия и рога – в клей, а мясо – в мясную муку.
– Муку потом на рыбные промыслы, – рассказывал Хант. – На заводы, где корм кошачий-собачий делают… Но, в основном – на юг повезут, лягухам! У них там вечный недокорм, в Царстве. Редкий случай, когда пропаганда не врёт… Хотя тому шутнику, кто первый придумал в газетах «Голодное» и «Болотное» рифмовать, я б морду монтировкой расколол!
И подмигнул правым, красным глазом. Лаура уже отметила эту его привычку, и решила про себя, что у Ханта тик после травмы. Немудрено, столько раз получать по голове!
А ещё журналист постоянно что-то записывал в пухлый блокнот. Лаура поймала себя на том, что с трудом удерживается от соблазна подглядеть – когда Хант выходил в коридор, постоять у окна и полюбоваться видами (хотя там мелькала ровно такая же прерия…) И лишь развлекала себя догадками, что привлекло его внимание, и как это всё потом сложится в статью?
Впервые за последние годы Лаура с удивлением поняла, что испытывает интерес.
На закате проехали Лос-Конокрадос. У Лауры захватило дух от величия и мрачности зрелища. Прерии окрасило в закатный багрянец, небеса загустели пурпурными сумерками с тяжёлыми, сливовыми облаками, окаймлёнными золотом… И громадный город, раскинувший по равнине щупальца предместий, мерцал огнями, как угли адской плавильни – от небоскрёбов центра, до затянутых дымами промышленных районов. Жаркое сердце, готовое принять бродяг со всех концов земли, и переплавить их по своему зловещему замыслу.
– Город-спрут, – с кривой усмешкой сказал Хант, будто цитируя кого-то.
А утром поезд втянулся в горы. Степь исчезла. Сперва на юге вознеслись громады Шафрановых гор, изжелта-рыжих и кирпично-красных на фоне голубых небес. Потом земля по бокам путей пошла складками, поднялась крутыми склонами, бархатными от зелёных и синеватых лесов. Поезд ворвался во тьму тоннеля – и мчал сквозь неё долго, долго; Лаура даже успела немного взволноваться, хоть и не подала виду…
И, преодолев горный хребет, они выехали в другой мир. Из бескрайних, пустынных прерий, разделённых прямой горизонта на плоскость земли и пустоту небес – в зелёные, кипящие буйной листвой джунгли, где не было ни единой прямой линии! Сплошные причудливые изгибы стволов и ветвей; пышный хаос листвы, в которой звёздами вспыхивали яркие цветы; тенета свисающих лиан, оплетших деревья; густые бороды лишайников и воздушных корней… Сверкали солнечными брызгами реки, весело бегущие по каменным россыпям – поезд с грохотом пролетал над ними по мостам. Над ручьями порхали стаи вспыхивающих, живых драгоценных камней – яркие тропические птицы.
Лаура прижалась к окну, по которому замельтешили тени и блики. И пейзаж снаружи в её глазах замерцал золотом искреннего восхищения…
По крайней мере, пока они не доехали до Желтогорска.
– …То есть, как это – «до Комаххо нет поездов»?
– Вот так и нет, – пожал плечами скучный кассир в окошке. Мундир канцелярского Путевого Департамента на нём был расстёгнут, кепи козырьком набок. (Непростительная небрежность с точки зрения Лауры, привыкшей к столичным порядкам Шпиля, где даже за оторванную пуговицу следовало замечание!) – У нас тут конечная станция. А до Комаххо отдельная ветка – от станции Желтогорск-Товарная…
– И где она? – раздражённо уточнила Лаура.
– А недалеко, полгорода отсель всего. На юге, в Рока-Амарилло… ну, в старом городе, на южной окраине! Значит, идёте через Медный мост, где коровы. Дальше квартал Красных Папоротников, его по Ручейной улице пройдёте. На бульваре Президента Павлушенкова третий перекрёсток, и нале… – он осёкся, увидев недоумевающее лицо Лауры.
– Или можем просто на трамвае доехать, – с усмешкой предложил Хант. Как оказалось, он успел изучить старую, выцветшую схему трамвайных остановок на перроне. – До остановки «Рынок Красных Рыб», так?
– Нууу… или так.
– Сразу нельзя было сказать? – прошипела Лаура, следуя за Хантом.
– Извините, сударыня, – журналист ухмыльнулся. Он шагал впереди, своей обычной, раздражающе уверенной походкой. – Моя вина, подзабыл. Давненько тут не бывал: пожалуй, лет двенадцать!
– Двенад… – Лаура запнулась. – Погодите! То есть, семнадцатый год? Усми…
Она не договорила «…рение», опять заметив медведя-носильщика, что катил обратно тележку (уже пустую). Наверняка, у местных было своё название для Усмирения… и вряд ли цензурное!
Девушке вспомнились несколько статей, опубликованных в семнадцатом году. Статьи были анонимны; почти сразу после их выхода в печать – с прилавков пропал весь тираж газеты. Вырезки передавались и зачитывались из-под полы́, втайне от Канцелярии и милиции… Потому что эти заметки были написаны прямо из пылающего Приболотья. Едва ли не каждое третье слово – непечатное.
И некоторые приписывали эти статьи перу Эйзека Ханта. Скандальный журналист ничего не отрицал, но и не подтверждал.
Лаура взглянула на Ханта по-новому. Но спросить ничего не успела: они уже вышли из вокзала на площадь. Снаружи был жаркий, южный полдень, и фасады домов колыхались в уличном мареве над раскалёнными тротуарами. Фонтан перед вокзалом давно пересох, в каменной чаше его виднелся мусор.
– Сеньоры, сеньоры! – к прибывшим сразу кинулись ушлые аборигены, все как один не внушающие доверия. – Вам такси? Рикшу? Хотите приятно провести время?.. Купить сувениры? Купить гида? Телохранителя? Куды полез, скотина, я первый их увидел!..
Со всех сторон к Лауре сунулись руки; с растопыренных пальцев свисали дешёвые брелоки, бусы, амулеты… Растерянную девушку выручил Хант – он ловко протолкался через толпу (кого-то пнув по щиколотке, а кому-то двинув чемоданом под колено), таща за собой спутницу.
– Они очень… настойчивы! – выдавила слегка потрёпанная Лаура.
– Немудрено. Если учитывать, что от этого зависит их жизнь.
– «Жизнь»?
– А как вы думаете, что заставило бы их так навязываться? Желтогорск – не курорт, в отличие от приморских городов… Только нищета.
Дребезжа, лениво подкатил трамвай. Хотя на остановке ждало десятка два пассажиров – но в салон вошли только трое. Лаура удивилась было… пока не взглянула на жестяной знак на столбе, со стоимостью проезда (явно не раз замазанной и написанной заново):
– Сколько?!
– Что поделать, сеньорита, – печально квакнул немолодой лягух, оказавшийся рядом. – Квапять повысили с прошлой недели.
Богатые счастливцы расселись в почти пустом трамвае. Остальные же полезли на подножки, повисли на скобах снаружи. Трамвай зазвенел и тронулся.
– Дикость какая-то! – покачала головой Лаура.
– Да уж давнень-ква так заведено. Публиква почище, у кваго деньжата, трамваем ездят, квастальные – снаружи. Лишь бы никто на крышу не вскварабкался, там прово…
В этот момент треснуло, ярко сверкнуло – и трамвай рывком остановился, под недовольные и испуганные крики. С крыши свалилось чьё-то тело, оставляя за собой дымок.
– Ну, вот. Кто-то квапять залез! – вздохнул лягух. – Скольква говорили…
Лаура поёжилась.
– А вы, кваспода, дождитесь грузови-ква! – предложил старик. – Квани тут часто ходят. Кванечно, не такой квамфорт, зато подешевле трамвая!
– Грузовика?
Но тут, сигналя, к остановке и впрямь подъехал здоровенный, защитного цвета грузовик. В кузове вместо груза располагались скамьи, на которых сидели пассажиры. На борту белой краской были написаны названия маршрута.
– Ага. Это, значит, местный заменитель автобуса. Удобно… если не вспоминать про трамвай!
Говоря так, Хант закинул в кузов багаж и помог Лауре забраться. Грузовик тряхнуло, так, что пассажиры схватились за лавки и борта – и он тронулся с места.
Поездка, конечно, выдалась на тройку. В кузове трясло, колёса поднимали пыль – зато можно было оглядываться по сторонам. И Лаура осматривалась. В глаза ей бросались явные приметы бедности: мусор на тротуарах, заколоченные двери, непристойные надписи на стенах домов… А ещё, общая атмосфера какой-то жаркой, ленивой разморенности. Редкие прохожие – куклы и лягухи – либо не спеша брели куда-то, либо сидели в тенёчке на ступенях.
Навстречу попалась растрёпанная крестьянка в ярком пончо и соломенной шляпе. Она вела по улице осла, запряжённого в тележку, полную золотых кукурузных початков. Ослик понурил морду, тоже утомлённый жарой.
Сначала мимо плыли кварталы многоэтажной застройки: но не совсем привычного вида. Дома не типовой, скучной планировки – а с местным колоритом, необычной архитектуры, не выше пяти этажей… И почти все ярко раскрашенные: в синий, алый, жёлтый, с распахнутыми решетчатыми белыми ставнями. Тут и там из-за углов веерами топорщились пальмы. С балконов свешивались яркие тряпки. Автомобили проезжали редко, чаще – пролётки, запряжённые лошадьми или тягловыми жабами.
Переехали мост с «коровами» – крылатыми медными быками; и пейзаж сменился. Потянулись более извилистые, мощёные камнем улочки, вдоль которых выстроились старомодные особняки – со стрельчатыми арками и окнами, с украшенными лепниной фасадами, с черепичными крышами – окружённые садиками. Очень много было папоротников всех цветов, от густо-зелёных, почти чёрных, до нежно-салатовых, и даже золотистых и голубоватых.
Грузовик выехал на бульвар, обсаженный раскидистыми каштанами. Здесь Лаура заметила следы былой войны: у некоторых зданий кирпичная кладка разнилась по цвету – там, где их восстанавливали после разрушений. Проехали пустырь между особняков, густо поросший оранжевыми папоротниками. Среди буйных зарослей едва можно было различить старый фундамент. Должно быть, дом сгорел до основания, а восстанавливать не стали…
– Видно, дела на шахтах идут неважно, – заметил Хант.
– Шахты? – удивилась неожиданному выводу Лаура.
– Не заметили? Грузовик, на котором мы едем, явно шахтёрская модель. А раз кто-то приспособил целую партию под извоз – значит, на шахтах они больше не нужны… Эй, любезный, вон тут нас высадите!
Лаура и Хант сошли на третьем перекрёстке. Отсюда уже было рукой подать до вокзала «Желтогорск-Товарная» – небольшого здания с часовой башенкой. Где быстро выяснилось, что…
– …Что значит – поезда вообще не ходят?!
– До Комаххо уж давно как не, – пожал плечами кассир в окошке, ещё более унылый и неопрятный, чем на прошлом вокзале. Этот вообще был без мундира, в кепи и майке с приколотым жетоном. – Как тоннель через горы на ремонт закрыли, а там и вовсе замуровали: опасно-аварийный, мол… Только узкоколейка до шахт в предгорьях.
– Но… – Лаура заставила себя вспомнить, что она не канцелярская начальница, а «скромная учёная-энтомолог», и заговорила жалобно. – Но нам очень важно попасть в Комаххо! Мы ищем очень, очень редкую бабочку. Подвида…
– «Амерзонская членисторылая ложно-капустница»! – вклинился Хант.
Лаура уставилась на него в лёгком шоке. Кассир тоже изумился:
– Эээ, какая?
– Амерзонская, – с улыбкой повторил Хант. – С реки Амерзонка!
– Так она ж бес знает где на юге…
– А бабочка перелётная! Прилетает на болота в конце лета.
– Гм… Вам видней. Ну, так поезжайте «графовозом», они через перевалы только и ходят.
– Чем-чем?
– А грузовиком пассажирским. Они тут повсюду, – кассир зачем-то огляделся. – Это аристо один, граф ди Мадженто, перевозочную компанию устроил: списанные грузовики с шахт скупил, да скамьи понаставил. И по городу ходят, и между городами. Все и ездют, куда деваться. Так-то вроде граф не при деле, да только все знают, кому компания вправду денежку несёт…
– Ну, и что вы об этом думаете? – негромко спросил Хант, когда они вышли из вокзала.
– Думаю, – процедила Лаура, – что здесь всё сгнило ещё хуже, чем я полагала. И ещё, что недурно бы узнать, кто этот «ремонт тоннеля» устроил. Может, ещё одна компания этого ди Мадженто?
– Неплохо, неплохо!
– Оставьте это, Хант! – огрызнулась Лаура. – Мы не в книжке, вы не великий сыщик Пинкер Стоун, а я вам не ученица!
– Конечно-конечно, сеньорита! – рассмеялся Хант. – Вы здесь босс, не спорю!
– «Сеньорита»?
– Если не хотим слишком уж выделяться, лучше привыкнуть к местным обращениям… Ну-с, какие будут приказания? – Хант откровенно развлекался.
Они вышли на рыночную улочку. Рынок Красных Рыб заполнил собой несколько соседних улиц и переулков. Над головами тянулся сплошной полог навесов – и дощатых, и провисших матерчатых – под которым раскинулся простор прилавков. Сотни торговцев, гомоня, расхваливали свои товары. Овощи и фрукты, сладости и пряности, орехи и коренья из джунглей, солёную и копчёную рыбу. Масла в бутылочках: как благовонные, так и технические, для кукол. Одежду по местной моде (одёжный ряд походил на сплошную – заблудиться можно – чащу свисающих тканей, ярких, полосатых и узорчатых). Алкоголь: от лёгких фруктовых вин с плодами-ягодами на этикетках, до рома в толстых бутылках – крепкого, как «Капли Гадского Короля», и чёрного, как смерть…
И над рыночной сутолокой плыли красные рыбы. Всех форм и размеров: выложенные мозаикой на стенах домов, нарисованные краской, из бумаги, шёлка и дерева, развешенные на растяжках над улицей.
– Юная сеньорита! – Лауру сцапал за рукав пожилой торговец-кукла: с выцветшей до седины бородой, в треснутых очках и с лотком на шее. – Не желаете ли волшебного чаёчку? Заварите лишь чашечку – уйдут все беды и заботы! Секретный рецепт, с семнадцатью кореньями и цветами из самого сердца джунглей! Только сегодня, и только у старого Шмуля – с большой скид…
– Та-ак, – оборвал его Хант. Выхватив из лотка один глиняный горшочек с чаем, он сколупнул восковую крышку и принюхался. – Ну-ка… Сдаётся мне, почтенный, что ваши «семнадцать кореньев» это один-единственный корешок: и называется он «синий дурман»!
Старик занервничал, но Хант не дал ему скрыться в толпе – ловко схватил свободной рукой за бороду.
– Кому угодно можете рассказывать, – с усмешкой договорил журналист. – Но только не тому, кто экстракт этой дряни столько раз в кальяне курил.
– Вы!.. – Лаура удержала себя от просившегося на язык: «Нарушаем?» – И вам не стыдно?
– Ай, сеньорита, и вы спрашиваете, – торговец, не особо обескураженный, лишь пожал плечами. Судя по акценту, был он откуда-то с востока страны, из Ауфценберга. – Конечно, старому Шмулю стыдно! Но надо же старому Шмулю как-то зарабатывать, раз его кофейню отняли!
– Отняли? За что?
– Вы, похоже, очень добрая сеньорита, – хмыкнул старик. – И явно нездешняя. Теперь не бывает «за что?», теперь бывает «за сколько?» У старого Шмуля не нашлось достаточно денег, чтобы откупиться, так что его кофейня стала уже совсем не его…
Оставив старого пройдоху, Лаура и Хант отошли подальше. Девушка открыла планшет с «образцами бабочек», и украдкой показала Ханту вложенную фотографию – строгого вида мужчина-кукла со впалыми щеками, с усиками щёточкой и в пенсне на цепочке.
– Казимир Фальк, начальник провинциального отделения Канцелярии, – сказала Лаура. – У меня есть предписание: при крайней необходимости, потребовать у него содействия. Это наш последний козырь.
– Паршивый козырь, – изучив фотографию, пожал плечами журналист. – Нет, не смотрите на меня так: ничего припомнить на этого парня не могу. Но…
Его прервал треск мотора. На улицу въехал мотоцикл с коляской. И при виде двоих парней-кукол, что с него слезли – рыночный шум как-то вдруг поутих.
Пришельцы были очень похожи. Оба в джинсовых рубашках с короткими рукавами, в узких штанах и тяжёлых ботинках. Лица наполовину скрыты тёмными очками; с поясов свисают странные, короткие металлические цилиндры… А ещё – у каждого на шее был настоящий, чёрный собачий ошейник.
Эти двое явно пришли на рынок не покупать. Скорее, наоборот. «Ошейники» не спеша пошли между прилавками; толпа перед ними расступалась и редела. У некоторых прилавков они ненадолго останавливались – и торговцы поспешно передавали что-то в руки незваных гостей. (Хотя почему «что-то»: деньги, понятно…)
У прилавка с грудами фруктов «ошейники» остановились. Один небрежно взял из кучи плодов спелое манго, откусил, пожевал и сплюнул под ноги. Другой заговорил о чём-то с торговцем – пожилым лягухом. Тот отвечал взволнованно, дрожа отвислым зобом.
Рука Ханта сжала плечо Лауры.
– Молчите, Лаура, – процедил он тихо. – Молчите, и смотрите краем глаза – но внимательно.
«Ошейник» между тем отошёл от прилавка, и коротко кивнул напарнику. Тот снял с пояса цилиндрический предмет, нажал на что-то. Щелчок – и цилиндр раздвинулся на три секции, в длинный стальной стержень с набалдашником.
Взмах! Хруст! Телескопическая дубинка с гулом рассекла воздух. Двумя ударами «ошейник» небрежно перерубил шесты-опоры, как мальчишка рубит сорняки прутом. Дощатый навес рухнул, похоронив прилавок. Соседи-торговцы дружно отвернулись, кое-кто даже заслонился руками – будто бы от взлетевшей пыли.
Из-под руин навеса выбрался старый лягух. Горестно застонал, глядя на ручейки сока от давленых фруктов, стекающие по прилавку… И тут же замолк, когда «ошейник» поддел его под зоб набалдашником дубинки.
– Если не донесёшь к закату, – негромко, но очень явно в наступившей тишине сказал он, – то третий удар тебе башку снесёт. Усёк, мухоед?.. А вы чего, ржавь вашу мать, вылупились?!
Лаура вздрогнула, осознав, что последнее было обращено к ней. Из-за зеркальных очков она не сразу поняла, что оба «ошейника» уставились на неё… Но прежде, чем девушка успела испугаться – её заслонил вышедший вперёд Хант.
– А! Йа-йа, гхоспода! – воскликнул он с внезапно прорезавшимся ауфценбергским акцентом. Лаура с удивлением заметила, что Хант вновь нацепил буйную накладную бороду, как в поезде (и когда успел?..) – Этто майн ассистентка! Ми ист тхуристен!.. Ви продафайт? – он ткнул пальцем куда-то вверх.
– Э? Кого продавать? – не понял «ошейник».
– Рыбофф! – Хант показал на красных рыб, реющих над улицей. – Я ист от-тшень богхатый кхоллекционер искхустф! Шёлкофый кхартин с Нингон, дерефянный маски с Цфеточный Острофа, резной моршофый бифень с Клопландий!.. – он напёр грудью, заставив «ошейников» попятиться. – Ви продафайт этих рыбофф?
– Да нет же!.. Отлезь! Не продают, только показывают!
– Ах, шаль! До тшефо красифое!..
Хант и Лаура выскользнули из рыночной толпы и скрылись в переулке. Здесь журналист отцепил бороду и спрятал за пазуху.
– Урок на будущее, – сказал он. – В таких ситуациях прикидывайтесь иностранкой. С иностранцами связываться, скорее всего, побоятся. Так что меньше шансов, что вы навсегда исчезнете в каком-нибудь подвале.
– Что? – Лаура ещё не пришла в себя от пережитого испуга. – «Иностранцы»? Мы в одной стране!..
– Вы уверены? – спокойно спросил Хант.
Лаура запнулась… И, не найдя слов, опустила голову. Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, упустившей мамину руку в уличной толчее.
– Кто это был? – сдавленно спросила она.
– Не знаю. Но облечённых мелкой властью уродов я подшипниками чую… Впрочем, думаю, мы быстро это выясним!
Шанс, действительно, представился скоро. На ступенях старого дома сидел мальчишка, оборванный и чумазый, попыхивая электрической сигаретой. Рядом к крыльцу был прислонён велосипед. На шее у паренька Лаура заметила повязанную тёмную ленту.
– Эй, браток, – Хант подошёл ближе, потянул носом воздух. – Дрянцо ж ты куришь… На, возьми хорошей юшки! – он протянул парню капсулу с паровой смесью, и сам достал из нагрудного кармана курительный прибор.
– Спасибо, дядь, коль не шутишь… – мальчишка зарядил капсулу в свою курилку. Вдвоём с Хантом они затянулись, выпустили по клубу пара из губ.
– Фу-ух! Крепкая у тебя юшка, дядь!
– Угощайся, братиш, – непринуждённо бросил Хант. – Ничего у тебя галстучек. Под этих ребят в ошейниках косишь?
– Под чокеров? Агась!
– Чокеры, гришь?..
– Ну, да. Из частных охранных компаний: «Ч.О.К.», секёшь?
– Чего ж не сечь… Я так погляжу, матёрые ребята! Как бы к ним пристегнуться, э?
– Ну, дядь, чего захотел! – хмыкнул пацан. – Чокеры, слышь, при знатюках все… ну, при аристо. Чтоб к ним пролезть, надо ж не только драться уметь. Чокеры хозяину верой и правдой служат! Потому и ошейники: типа, верны, как псы, секёшь?..
«Ага», мысленно сказала себе Лаура. «А ещё – потому, что ошейник очень удобно скрывает личный кукольный номер над шейной скважиной: так же, как очки скрывают глаза…»
– Так что, ежели в чокеры хочешь, иди на поклон на хазу под щитом! Ну, в дом с гербом, – снисходительно пояснил пацан, заметив недоумённый взгляд Лауры. – К аристо, значит. Это ж они охранные компании держат! Наша братва, уличные, так-то при чокерах на посылках: донести чего, или весточку передать… А если выслужишься, то и к себе возьмут. Лучше некуда!..
– Молодца, – покивал Хант. – Хорошо пригрелся!
– Ну дык, а куда ещё-то? – пожал плечами паренёк. – На плантации, что ль? Или на шахту? У меня батьку в шахте обвалом схоронило: а дома мамка коленями хворает, да две сестры…
Простившись с ушлым юношей, Хант и Лаура отошли. Журналист покосился на мрачную спутницу; та, уловив его взгляд, фыркнула.
– Не смотрите так, – сказала она. – Я всегда знала, что тут всё прогнило… Лишь не думала, что настолько!
– Ну… На мой взгляд, почти ничего не изменилось.
– Хотите сказать, порядка больше не стало?
– Переживаете за реноме Канцелярии? – хмыкнул Хант. – Если вас это утешит, стало больше видимости порядка. Но, если прямо говорить, то и до вас его тут не было.
– «До нас» это при Конфедерации?
– «До вас» это при лягушачьей оккупации, – с улыбкой сообщил Хант. Лаура дёрнулась, сжала было кулаки… И, сдержавшись из последних сил, скрипнула зубами:
– С меня хватит. Отправляемся в городскую резиденцию Канцелярии. У меня достаточно полномочий от Шпиля, чтобы взять за глотку Фалька и вытрясти из него всё возможное содействие!
***
– …Закрыто? – повторила Лаура.
– Закрыто, – подтвердил Хант, ещё раз изучив листок в пыльном окошке застеклённой двери. – «На переучёт».
– Может… если подождать… – Лаура оглядела фасад резиденции в поисках звонка: но кнопка оказалась выдрана.
– Идите домой, сеньорита, – посоветовала старушка, шедшая с корзиной мимо крыльца. – Сама с рассвета дотемна мимо хожу, мне по жилищному вопросу… Оне уж четвёртый день как закрыты!
Лаура и Хант сошли по выщербленным ступеням, усеянным листьями платанов. Платанами была обсажена вся улица; палая листва и невесомые трубочки коры шелестели под ногами.
– Ну, этого следовало ожидать, – сказал Хант. – Раз дела в провинции настолько запущены, вряд ли здешнее начальство денно и нощно бдит на посту, ожидая проверки из столицы!
– Вы не понимаете, – покачала головой Лаура. – Вы просто не понимаете…
– Хм?
– Канцелярия не бывает закрыта. Ни днём, ни ночью! Никаких перерывов, никаких звонков без ответа, никаких проигнорированных жалоб! Это наш основной принцип: общественный договор власти с народом, если хотите. Я знаю, какого вы мнения о нас, но… но…
Лаура запнулась. Хант, наверняка планировавший сказать что-то другое (по бесстыжим глазам видно!), в последний миг всё же передумал. И вместо этого взял девушку за руку.
– Но тут случилась проблема, – сказал он мягко, успокаивающе. Так, что Лаура передумала вырывать руку из его пальцев; а багровая вспышка ярости поблекла и угасла, не полыхнув. – И мы здесь, чтобы её решить. Правда?
– «Мы»? – невесело усмехнулась Лаура.
– Именно. А для этого, прежде всего, предлагаю пообедать. Надеюсь, кукурузные оладьи с сиропом при аристо не запретили!..
Должно быть, Хант захотел немного смягчить разочарование спутницы. Потому что, не удовлетворившись уличными забегаловками, привёл её в весьма солидный ресторан.
С лёгким удивлением разглядывала Лаура непривычное убранство. Внутри заведения пол от входа как бы поднимался тремя широченными ступенями, на которых расставлены были столы: до самой верхней площадки, огороженной перильцами. Деревянные колонны украшены композициями из расписанных узорами сушёных тыкв, раскрашенных и лакированных кукурузных початков… На галерее оркестр из кукол и лягухов в ярких пончо наигрывал что-то этническое и беззаботное.
– Лепёшки с жареным сладким перцем и сыром, – заказал Хант подошедшему официанту. – Оладьи с сиропом и взбитыми сливками. И, конечно, чаю!
– Кукуруза, кукуруза… – Лаура изучала меню. – Я знаю, конечно, что Приболотская провинция лидер Медноречья по кукурузному производству: но неужели тут везде так?
– В каждом заведении! – кивнул Хант. – И в каждом доме. Не будешь кукурузу на стол подавать хоть раз в день, Чича-Маму обидишь!
– Я слышала про здешние… верования, да. – Лаура покосилась на резную картину над входом, больше похожую на икону. Изображала она лицо женщины-куклы с закрытыми глазами и безмятежной улыбкой. Из сомкнутых век и губ женщины росли кукурузные побеги.
Чай подали в сушёных тыковках-калебасах с торчащими из них бамбуковыми трубочками. В золотистом, горячем напитке теснились ломтики фруктов, ягоды и заваренные сушёные цветы.
– Нет, нет! Надо через трубочку пить: это называется «бомбилья». Вот так, смотрите!..
Похоже, сегодняшний день твёрдо решил обмануть все ожидания Лауры. Не успел официант принести заказ, как снаружи прошумели шины подъехавших мобилей. А чуть погодя двери ресторана распахнулись.
Сначала вошли три чокера, мигом окинув зал взглядами зеркально блестящих очков. За ними – неспешно, уверенно – в зал вступили несколько кукол представительного вида. Их надменные взгляды, дорогие костюмы, часы на запястьях и перстни на пальцах – всё буквально лучилось привычной, потомственной спесью. Главным среди них, по виду, был один: черноволосый, горбоносый господин с острой бородкой и моноклем в глазу, одетый в белый мундир с красно-золотой вышивкой.
Двое господ вели под руки разнаряженных дам; одна скользнула по Лауре таким взглядом, что девушке захотелось уползти под стол. Она вдруг как-то очень остро и обидно почувствовала, что причёска её вышла из моды лет пять назад, а косметика куплена в дешёвой лягушачьей лавке.
– Так-так, – не выпуская трубочки из зубов, пробормотал Хант. – А вот, кажется, и хозяева пришли.
Аристо (не приходилось сомневаться, кто это) не спеша прошли на верхний уровень, где вальяжно расселись за столами. В этот же миг в ресторане появились новые гости: три лягуха. Все, как один, толстые, важные, разнаряженные хоть и без вкуса и стиля – зато так, что драгоценные браслеты на их лапах звенели при каждом шаге, как медвежья свадебная упряжка с бубенцами.
– Проходите, господа! – с достоинством пригласил их аристо в белом мундире. – Прошу, садитесь: приветствую вас от имени нашего собрания. Скоро подойдёт ещё один наш гость… А вот и он!
И здесь Лаура поперхнулась чаем, пустив пузыри через бомбилью. Потому что в ресторан вошёл ни кто иной, как Казимир Фальк. Он напряжённо оглядывался по сторонам, а при виде знатной компании на верхнем ярусе – немедленно расплылся в заискивающей улыбке.
– Ну же, проходите, господин Фальк! Музыку! – «Мундир» властно хлопнул в ладоши. Оркестр мигом оборвал мелодию – и браво заиграл «Канцеляристы, Канцлер дал приказ!..»
Посетители ресторана, будто по неслышной команде, потянулись на выход. Лаура уткнулась взглядом в чай, чувствуя, как уши покалывают электрические мурашки стыда. Поэтому не сразу заметила, как к их столику подошёл чокер.
– А вам, хлябь ваша мать, что, особое приглашение нужно? – спросил он, держа руку на дубинке в поясной петле. – Не видите, кто пожаловал? На выход!
Хант криво улыбнулся углом рта, и начал было вставать из-за стола – и Лаура уже хотела схватить его за рукав… Но непоправимого не случилось.
– Эй, уважаемый! – раздался низкий мужской голос. – Спокойно, это я их пригласил. Господа, что же вы стесняетесь: пожалуйте за мой стол!
Незнакомый бородатый господин в светлом плаще и головной накидке (точь-в-точь степняк из-за Железных гор), сидевший уровнем выше, махнул им рукой. Чокер поморщился и отошёл. Лаура и Хант поспешили воспользоваться приглашением, и пересели за стол «степняка».
– Чем обязаны?.. – вполголоса спросил Хант.
– О, ничем особенным, – беззаботно ответил незнакомец. – Не люблю, когда обслуга зарывается сверх меры; и люблю интересных персон.
– Что ж… Благодарим вас, – Лаура постаралась говорить с достоинством. – Сеньор?..
«Степняк» сдвинул на кончик носа тёмные очки. Глаза у него оказались необычно яркие, рубиново-красные; а кожа – тёмно-серая, почти чёрная.
– Дахр бен Машрик, – ответил он с улыбкой. В зарослях выгоревшей бороды блеснули не по-кукольному острые зубы. – Но для такой прелестной сеньориты, просто «Хензир»!
Глава 29: Апельсиновый город
Акринфия сияла мрамором и благоухала апельсинами.
Великий город в дельте реки Медь, где та впадала в Латунное море, стоял на холмах и островах. И все холмы с древних времён были по спирали опоясаны улицами и застроены домами. Белый мрамор сверкал, куда ни взглянь. Река распадалась на множество рукавов, одетых в камень и превращенных в каналы. Мосты меж островами хоть и уступали брештлавскому в высоте – зато были так широки, что стали продолжением улиц:вдоль них тянулись ряды зданий. Можно целый день гулять по Акринфии, и даже ни разу не заметить, что очутился на другом берегу.
И весь город зеленел апельсиновыми садами. Настал последний месяц лета, сезон сбора апельсинов – и повсюду зелёная листва сияла россыпями золотых и красных солнышек-плодов.
– Ветры злые! – выдавил Йон. Вцепившись в снасти, как при сильном ветре, он поражённо вертел головой по сторонам. – Это всё – ваш город?!
– К-конечно! – рассмеялась Милашка. – Т-ты же уже видел наши города!
– Нее… В этом, как его, Снеговске я из автобуса не выходил толком. А тот, у моря – тот маленький был совсем… Так вот как вы живёте?
– Да, – с улыбкой кивнула Алиса. – Так мы и живём!
«А «мы» ли?», уточнила в её голове Доктор. «Ты же так и не помнишь, где и как жила раньше!»
Два автобуса под парусами гордо вплывали в город. Роджер умело вёл «Икар», выбирая улицы без перекинутых проводов, чтоб не путались мачты… На палубе «Пегасика» появился Фармози Меркуриум, и весело махнул рукой:
– Правьте к «Лотусу»! – выкрикнул он звучно.
– Ох, ничёси! – крякнул Петрович, тоже выбравшийся на палубу. (Алиса при виде него почувствовала облегчение: в последние дни мехвод был хмур – чем дальше на юг, и чем ближе к таинственным Гаражам, тем больше он супился).
– А ч-что?
– Увидите, барышни!
…«Лотус» оказался лучшей гостиницей в городе. Причудливо-асимметричный, облицованный жёлтым ракушечником, он походил на улей или на ананас. Наплывы полукруглых балконов выходили на площадь… Где и должен был состояться этой ночью концерт.
– Вот и обещанный мной подарок! – Фармози с улыбкой раскинул руки.
– Э-эт-то нам? – чуть не лишилась чувств Милашка; да и Алиса поражённо разглядывала роскошный номер. Просторные, светлые комнаты, громадные окна, белоснежное бельё на кроватях. В вазе на столике высилась гора фруктов.
– Да. А вот и ваша элитная ложа! – Меркуриум указал на балконную дверь.
За два дня пути Алиса успела оценить удобство путешествия в качестве охраны «Квантового Квинтета». Документы за подписью Фармози мигом сделали их легальными. Ни постовые, ни милицейские патрули не смели чинить им препятствий: один лишь взгляд в бумаги, и – «Проезжайте, счастливого пути!» Даже не сравнить с прежней жизнью, когда в каждую Гавань заходили с оглядкой, а уходили как можно раньше, с первым рассветным ветром… Но – бесплатные номера в самой роскошной гостинице?!
– Позёр, – вполголоса заметил Роджер, когда наниматель вышел: как показалось Алисе, с лёгкой ревностью… но и с оттенком восхищения. – Ну, кто за то, чтобы прогуляться по городу?
– Я за! – немедленно подняла руку Алиса.
– Д-да, конечно!
– Ну, и я…
– Кватегорически за, – поддержал Кванзо.
Акринфийская набережная полна была гуляющего народа. Гомон множества голосов и крики торговцев порой заглушали мерный шум прибоя, бьющегося в валуны у пирсов. Морской ветер шелестел листвой вековых чинар.
– Смотрите! – первой обратила внимание Алиса. – Это что, маяки?
Над обрывистым берегом через равные промежутки возвышались одинаковые строения, врезанные в прибрежные скалы. Могучие бетонные башни, увенчанные колпаками позеленевших бронзовых куполов. Казалось, кто-то пытался превратить весь берег в крепостную стену.
– Почти, – кивнул Роджер. – Это автобастионы. Береговая система обороны: когда-то, лучшая в мире. Их ещё при Латунской Империи заложили, для защиты от пиратов…
– А кстати, как всё-таки будет правильно: «Латунский Союз» или «Латунская Империя»? – вспомнила Алиса. – Я в учебнике читала, там было и так, и так написано.
– Сначала б-был Союз, – объяснила Милашка. – Вольный Союз Г-Городов. А п-потом, в конце – уже Латунская Империя: тогда все объединились, чтобы крутскому п-пиратскому королевству противостоять… Ну, а п-потом уже с востока пришло Б-Бронзовое Братство, захватило всех, и переименовалось в Бронзовую Империю. Тогда столицу и п-перенесли в Вертеполис.
– Когда-то такие стояли вдоль всего побережья страны, – продолжил Роджер. – Даже в Приболотье. Я мальчишкой ездил с родителями к морю, в Эль-Барвисто: мы с местными ребятами на спор туда лазили… А раньше каждая башня была настоящей артиллерийской батареей! Стреломёты, аркбаллисты, паровые бомбометатели!
– При Второй Республике это вообще автоматизированная система была, – добавил Петрович. – Башнями ламповые вычислители в береговых бункерах командовали…
– А теперь? – Алиса присмотрелась. Подходы к башням перекрывали решётки, перевитые ржавыми лохмами древней проволоки-путанки: и всё равно, стены бетонных гигантов были исписаны граффити.
– А что теперь… Как рухнула Республика – при «семимагнатовщине» всё и распродали. Может даже, тем же крутцам. Всё ж разоружались, «за мир боролись»… Эх!
На покосившемся флагштоке одной из башен трепыхались лохмотья: остатки чьего-то флага, за много лет выгоревшего в белизну и размочаленного ветром. Знамени, за которое сражались и умирали, символа гордости – только теперь поди пойми, чьей…
– Эй! – бодро окликнул Роджер, заметив, что команда понуро примолкла. – Как насчёт в бани сходить? Побывать в Акринфии, да не посетить настоящие акринфские термы, это же как, хмм…
– Как в Д-Дубравске побывать, да желудёвого кофе не в-выпить! – подхватила Милашка, и хихикнула. И Алиса рассмеялась, радуясь в душе, что подруга оттаяла, и шутит про город, в котором потеряла свой драгоценный жетон.
Акринфские термы располагались на утёсе над морем. То был целый комплекс белокаменных строений с портиками, колоннадами и ступенчатыми террасами. Лесенки с перилами, вырубленные в скале, соединяли уютные дворики и беседки на уступах.
– Добро пожаловать, дорогие путники! – с улыбками встретили команду приветливые куклы-банщицы. – Входите, будьте нашими гостями!
На девушках были лишь лёгкие накидки: совсем как на танцовщицах с античных мозаик. Мозаики украшали стены и своды изнутри. Алиса залюбовалась на древние, полумифические модели кукол, производившиеся тысячелетия назад, но давно сгинувшие. Гарпии с крыльями из веерных металлических перьев. Бронзовые тауросы на паровом ходу – бычьи головы-шлемы на плечах, из форсунок-рогов идут струйки пара. Морские сирены с хвостами-рулями и гребными винтами по бокам…
Петрович, однако, покосился на мозаики с явной неприязнью. И, сплюнув, пробормотал что-то про «клятых ауфцев».
В женском крыле купален подруги разделись. Лишь ключ на шее Алиса оставила при себе. Первой их ждала комната, похожая на улей: стены, пол, потолок её были сплошь в бронзовых решётках… Из которых со всех сторон дуло потоками жаркого, почти обжигающего воздуха, вымывая пыль из всех впадинок туловища. Алисины густые волосы то бились по ветру, как пиратский флаг, то вставали до потолка и трепыхались, будто водоросли, то обтекали её тело. Милашка смеялась от души.
Следом шла парная. Белые клубы затягивали комнатку, осевшая влага каплями стекала по розовому мрамору. В чаше разложены были морские губки, а из стены выступала дюжина полированных кранов в виде птичьих голов: над каждым искусная, мелкая мозаика – веточка лаванды, цветок ванили, апельсин, орех… Девушки выдавили на ладони шампуней с разными ароматами, принялись намыливаться, а потом и мыть друг друга.
– Ммм… какая прелесть!
– Ооо, да-а…
Алиса обеими руками подняла тяжёлую массу мокрых волос, пока Милашка заботливо тёрла губкой её спину. В клубах пара обеих разморила приятная истома.
– Ахх… Чуть выше потри, а?
– Хорошо… А т-ты мне!
Ароматная пена стекала к босым ногам, островками уплывая в сточные отверстия.
Омывшись дочиста под душем, Алиса и Милашка вышли во дворик под открытым небом. Здесь, в окружении увитых виноградом колонн, их ждал бассейн. Пяток женщин-кукол уже нежились в воде.
– Ой, и вы здесь! Ура! – наперебой прозвучали два одинаковых (и одинаково радостных) голоса. Тина и Лена тоже пришли освежиться после долгой дороги: и сидели на краю бассейна, болтая в воде ногами. Без нарядов и украшений сёстер совсем нельзя было различить. У каждой оказалась даже одинаковая гравировка на левом плече: музыкальная нота.
Алиса несколько раз нырнула и проплыла бассейн из конца в конец, наслаждаясь своим новым умением плавать. Села на выложенное камнем дно, обхватив колени, в окружении своих колышущихся волос – и смотрела, как сквозь воду просвечивает солнце…
И вынырнула как раз вовремя, чтобы увидеть, как Милашка, азартно вскрикнув, прыгнула в бассейн «бомбочкой». Тину и Лену забрызгало: визжа и смеясь, они принялись плескаться в ответ, и попали в Алису. Та не осталась в долгу. После парилки девушки ещё были приятно одурманены – так что скоро веселились и брызгались уже всем бассейном.
– Вот вам! Получайте… Ай! Лена, спаси-и! – это Алиса и Милашка схватили одну из сестёр за ноги, и сдёрнули в бассейн.
– Сама ты Лена, а я сегодня Тина! – с хохотом выкрикнула вторая, прежде чем «рыбкой» броситься следом, на помощь.
Потом они блаженствовали на шезлонгах вокруг бассейна. Тина (а может, Лена) сорвала пару плетей винограда, сплела венок и надела Алисе на голову. Та лишь благодарно улыбнулась. В тот момент ей было слишком хорошо даже для того, чтобы думать, что все видят узоры на её теле…
***
Хлоп!
– Аарх!.. Сильнее!
Хлоп! Хлоп!
– Дааа! Оооох, мать-пчела!..
Хлоп! Хлоп! Четыре дюжих медведя-банщика лупили Грома ковровыми выбивалками, охаживая по спине и по бокам. Развалившийся на ложе Гром довольно кряхтел, пока из его шкуры выбивались облачка пыли, впитавшейся за долгие недели и месяцы. Пыли тысяч проеханных дорог, от диких лесов Медвежьего Угла до благодатных Золотых Полей…
К столу подошли две девушки-куклы с вёдрами, полными мыльной пены. Окунув в неё щётки на длинных ручках, они принялись усердно тереть и мылить медвежью шкуру. Гром блаженно застонал…
Кванзо нежился, плавая кверху пузом в подогретой воде. Бассейн нарочно был отделан в стиле болотистого Юга: дно выложено зелёной плиткой всех оттенков, живые кувшинки на поверхности. (Не иначе, привозные из Царства – шедевры лягушачьих ботаников, стойкие к высоким температурам). По бортику расставлены были папоротники в кадках, образуя густые заросли. Перистая листва касалась воды.
Тёплая вода действовала на лягушек расслабляюще, погружая в приятную истому. В Болотном Царстве существовал даже особый вид почётной казни для знатных лягухов: варка живьём. В благоуханной воде лягух впадал в блаженный полусон – а меж тем становилось всё горячее… И так пока не сваришься, сам того не заметив.
«Не так ли и вся жизнь?» философски подумал Кванзо. «Живёшь так, и всё кажется, тепло-тепло… А как время догонит, да вскипит – уж и нет сил выпрыгнуть…»
В воздухе над бассейном жужжали жирные мухи. Кванзо прицелился взглядом – и выстрелил языком, поймав одну. И довольно причмокнул.
Он знал, что на выходе из купален будет кружка пива, а к ней целая чаша мух – сушёных, припудренных мельчайшей солью… Но так было вкусней!
***
После бассейна был ещё один «сухожар», испаривший последние следы влаги с тел. На выходе Алиса взглянула на Милашку – и зашлась смехом. От жара мокрые волосы рыженькой служащей закудрявились мелкими, тугими локонами. Как будто на неё надели купальную шапочку из медной кольчуги!
– Это п-пройдёт! – верещала Милашка, пытаясь вырваться: Алиса со смехом обнимала её и ерошила ей волосы. – У м-меня всегда так!.. П-пусти же!
– Ты как овечка в колечках! – хохотала Алиса.
– Х-хвати-ит!
– Милашка-кудряшка!
– А-а-иии!..
Завершающим этапом стала комната, где девушки-банщицы усердно и заботливо натёрли Алису и Милашку полиролями. Алиса уже чувствовала себя помолодевшей и невероятно бодрой. Наверное, так ощущаешь себя, только-только проснувшись после пересадки мозга из подросткового тела – в новое, с иголочки, взрослое: молодым, искрящимся силой, способным на всё!
«А это, кстати, интересная тема для размышлений, дорогая», заметила госпожа Икс. «Сколько вам – нам – вообще-то, лет от роду? Сколько вы прожили до того, как оказаться в тех часах?»
«Вопрос не праздный», кивнула Доктор. «Мы ведь старимся не так, как медведи или лягухи. И большую часть жизни выглядим одинаково, пока кожа и волосы совсем не снашиваются: да и их можно заменить».
«Ну, не знаю», в сомнении протянула Плясунья. «Представить не могу, чтобы наш Петрович был когда-то молодым! По-моему, его так с конвейера и спустили – старым и седым!..»
«Возраст – состояние души, а не тела!» отрезал Полковник. «Вам, девицам, не понять!»
Завернувшись в простыни (Милашка вдобавок накрутила на голове тюрбан из полотенца), девушки вышли под небо и солнце. В беседке над морем их уже ждали.
– С лёгким паром, барышни! – Роджер с улыбкой поднял бокал, в котором плавали кубики льда. Они с Йоном и Петровичем пили холодный чай. Борода механика выглядела белой и пушистой, как никогда; Роджер распустил длинные волосы по плечам.
Гром, прихлёбывавший морс из ледяной чаши, поднял свободную лапу в приветствии. Кванзо раскинулся на солнышке в шезлонге, надвинув темные очки.
Команда лениво обсудила планы. На ночной концерт приглашены были все – однако Петрович отказался идти:
– Лучше «Икар» постерегу. Да и не люблю я джабз…
– Ну, ты истинный свендиец, – усмехнулся Роджер. – Вражьи голоса, и всё такое! «Сегодня слушаешь ты джабз, а завтра ждёт страну коллапс!»
– Тьфу ты. Да просто не люблю, и всё! Вот альдри – это да, это музыка! Банджо, гитара, гармошки губные: всё своё, народное! А это… Ваш джабз нам чужд!
– А я вот и д-джабз слушаю, и альдри! – возразила Милашка, задетая за живое. – Анну Д-Десперадо, например!.. Так альдри вообще из Крутского К-королевства к нам п-пришёл: что ж, не слушать теперь, раз крутцы нам враги?
– Так то ж сколько веков назад было! – разгорячился Петрович. – Это уже давно наше, заслуженное! А джабз ваш, да крок… Особенно крок! Бдыщ-дыдыщ – кузнечный цех, а не музыка! Вот и в цех бы их всех: заводы стоят, одни крокеры в стране!.. А народ и рад, как будто вправду музыка. Крокеры, поди, от души развлекаются: выстави фанатов дураками, и на сердце радость…
– Простите, что вы сказали? – неожиданно для себя вздрогнула Алиса.
– А? Я говорю, на сердце радость. А что?
– Нет, нет. Раньше… – кукла потёрла лоб, нахмурившись.
Выстави фанатов дураками…
Выстави фана…
«Ну же!» Доктор сжала кулаки на скатерти. «Вспоминай!»
Алиса даже зажмурилась… но, как и в прошлый раз, тень памяти вновь ускользнула в глубину, так и не показавшись.
«Что? Что такое я должна была вспомнить? Ты знаешь об этом больше, чем я?!»
«Откуда?» пожала плечами Доктор. «Мы все – лишь часть тебя…»
– Алиса, всё в порядке? Голова закружилась?
– Да… немножко. Уже всё хорошо!
Команда шагала по улице. Ветер трепал волосы Роджера, которые тот так и не собрал в хвост – и Алиса заметила, что Йон косится на капитана. Один раз мальчишка с явной печалью провёл рукой по своей голове; по чёрным волосам, наполовину сгоревшим…
Решение посетило Алису мгновенно, при виде вывески с кукольным профилем, увенчанным вычурной причёской. Парикмахерская называлась странно – «Четыре Руки».
– Пошли! – она схватила Йона за руку, потянув в сторону. – Капитан, мы позже вас догоним!
Навстречу им с улыбкой вышел мастер: высокий, лысый, в фартуке и сложных очках на лбу… И – Алиса поразилась, а Йон даже ойкнул – с четырьмя руками! Две дополнительных руки торчали из-под мышек. Название заведения сразу прояснилось.
– Добро пожаловать, сударыня! Хотите себе сделать красиво, или сынишке?
– А, н-ну… – смутилась Алиса.
– Понятно, значит, паренька! Ц-ц-ц, беда, – поцокал языком мастер, осмотрев сквозь очки пострадавшие волосы Йона. – Правим, или начисто?
– Э… Вам виднее, наверно.
– Оч-чень хорошо, значит, начисто! Сделаем из вашего сынули красавчика на раз-два-моментально! Подождите тут…
Усадив Йона в вертящееся кресло, мастер первым делом надел ему тёмные очки – и надвинул на голову колпак, сияющий изнутри неживым фиолетовым светом. Потом обернул по самые брови полотенцем, намоченным в какой-то едко пахнущей дряни. Сунул мальчишке в руки журнал с образцами:
– Выбирайте, юноша! Не торопитесь, дело важное… Мало кто задумывается, что у них на голове! Есть такие, что всю жизнь с одной причёской ходят. Ха! А ведь это всё равно, что одну рубашку всю жизнь носить, не снимая! Скальп, между прочим – настоящий шедевр искусства! Думали когда-нибудь, как он устроен?
Выждав время, мастер сорвал с Йона полотенце… Вместе с волосами, осыпавшимися на пол. Паренёк с изумлением уставился на себя в зеркале – совершенно лысого. Парикмахер поднёс к его голове большую лупу и зеркало. Только теперь Йон впервые увидел, что скальп его – весь в крошечных, почти незаметных крестиках-прорезях.
Напевая что-то, мастер выдернул пинцетом последние обгорелые кустики. Потом дёрнул за шнурок – и стена, вся из раздвижных полок, раскрылась. И превратилась в подобие луга с разнотравьем: только вместо травы были заросли волос. Пучки, рассортированные по длине и цветам – от свисающих чуть ли не до пола, до коротенькой щетины. Прямые и вьющиеся волосы. Чёрные, золотые, рыжие, русые, белые. Даже синие, зелёные и фиолетовые…
– Вот так мы и набираем причёску, юноша! Каждый пучочек основанием в специальный клей, и в прорезь. Работа, понятно, мелкая, хуже вышивания – но это для неумех! Профессионал, у которого глаз настрелян, с головой управится минут за двадцать пять! А уж в четыре руки!..
Посмеиваясь, он гордо жонглировал ножницами, перекидывая их «восьмёркой» меж рук. Ножницы щёлкали на лету.
– А откуда они?..
– С телесных фабрик, вестимо! Там их из полимеров прядут, там же и скальпы заранее делают. Мозги вставят, крышку захлопнут – и припаивают готовый на голову!
Йон вспомнил старух-отшельниц из своего селения. Те целыми днями сидели на крылечках, и втыкали пучочки волос в скальпы на деревянных болванках. Ребятня их звала «башкоделками»: верили, что они ведьмы, и крадут сны… Значит, они просто для детфабрики трудились!
– А когда надо причёску сменить – просто обрабатываем голову «УВ»-лучами, и в растворитель для клея! Интересно, не так ли? По лицу вижу, у вас столько вопросов!
Вопрос у Йона, по правде, был всего один:
– А зачем вам четыре руки? То есть, откуда?
– А, эти? С войны, юноша! Я же в Третью Лягушачью матросом был, на мониторе «Водомерка»: аккурат во время операции «Квармен», когда лягухи перерезали Медь. Прямым попаданием нам котёл разорвало – и осколок мне прямо между лопаток влетел! Если б не доктор Шлау, так и остался бы калекой…
– Кто?
– О! – заулыбался мастер. – Лучший военный врач из всех, кого я знал! И повторю это снова, что бы ни говорили газетные брехуны!..
Йон ничего не понял, но на всякий случай осторожно кивнул.
– Он сказал, что хочет меня «не только поставить на ноги, но и поставить эксперимент». И показал чертежи. Конечно, поначалу, я решил, что башка у него изрядно дырявая… Но ведь получилось! Руки мне, кстати, достались от нашего шкипера Сэнда.
Задрав рукав нижней руки, он показал гравировку – рисунок, вытравленный на коже плеча: альбатрос над волнами.
– Не думаю, впрочем, что Сэнд обиделся. Ему они были не особо нужны… После того, как ему снаряд прямо в грудь прилетел! Руки на палубу упали – а самого Сэнди нет, за борт унесло… Ну да ладно, юноша, вы не затем тут, чтоб слушать военные страшилки. Выбрали что-нибудь?
Йон, поражённый обилием впечатлений, ткнул пальцем в картинку.
– Оч-чень хорошо!
Парикмахер хищно осклабился, вскинув руки с ножницами, пинцетами и щипчиками…
В ожидании Йона, Алиса в холле листала модные журналы. И пыталась понять: что в головах у тех, кто сооружает такое на своих головах?
«Да ладно тебе!» хихикнула Плясунья. «Смотри, вот эта причёсочка очень миленькая!»
«Тина и Лена правы, милочка», мягко укорила Госпожа Икс. «Вы совсем не умеете быть женственной! Вам лучше к ним прислушаться!»
Наконец довольный парикмахер вывел к ней Йона. Юный загорец теперь щеголял причёской с голыми висками и длинными, чёрными волосами, стянутыми в маленький хвостик. И время от времени поглаживал голову рукой от непривычности.
– Спасибо, Алиса, – смущённо сказал Йон, когда они вышли. – Необязательно было…
– Да ладно тебе! – цена за причёску оказалась кусачей, но Алиса рассталась с деньгами легко. Меркуриум неплохо заплатил всем им авансом (а по факту, в благодарность за спасение). – Главное, чтобы тебе нравилось!
На обратном пути Йон прилип к витрине игрушечного магазина. За стеклом выставлены были детские чудеса на любой вкус: мягкие зайки и лисички, машины, заводные колесницы, игрушечные шёлковые термопланы (зажги свечку, и поднимется в воздух). Даже фантоши – маленькие фигурки кукол на шарнирах, в самых разных нарядах. Барышни в бархате и кружевах, солдатики в мундирах, кавалеры и матросы…
Но Йона привлекло другое. Ажурные летучие модели птиц и планеров из дерева и шёлка, подвешенные сверху. И Алиса поймала в отражении витрины его взгляд – полный тоски.
– Ты скучаешь по небу, да? – тихо спросила она, подойдя ближе и взяв мальчика за плечи.
Тот молча кивнул. Алиса развернула загорца к себе, наклонилась и обняла.
– Обещаю тебе, Йон, – сказала она. – Клянусь: однажды ты снова будешь летать!
– А? Но я же крылья сломал…
– И что? Разве проблема сделать новые? Ты-то уж до мелочей знаешь, как они устроены!
– Н… новые? – Йона явно ошарашила такая мысль. – Я же больше не летун…
– Кто тебе сказал? Эти ваши загорские суеверия? – Алиса закатила глаза.
– Йон. Не всегда правда то, что говорят другие вокруг! Бывает, что кто-то ошибся, а другие подхватили. Иногда что-то было правдой раньше, но устарело – а все в это так и верят, потому что это проще! И, если даже для загорцев ты больше не летун – ты всегда будешь летуном для себя самого. А главное, для нас всех! Или небо есть только над Турбинными горами? – Алиса повела рукой.
– Вот оно, от края до края мира. Для всех! И для тебя, Йон!
Йон часто заморгал, и отвернулся. Но Алиса успела заметить, как заблестели его глаза. И ласково притянула его к себе.
– Я… Я не п-плачу! – пробормотал Йон, уткнувшись в её плечо лицом.
– Конечно, не плачешь, – шепнула Алиса, поглаживая мальчишку по спине. – Я же знаю, какой ты смелый…
Обратно они шли, держась за руки. Апельсин упал с ветки прямо на макушку Йону: тот ойкнул, но поймал. Очистил, разодрал надвое и поделился с Алисой. Так, жуя сочную, рубиновую мякоть, они и дошли до гостиницы.
***
Поздно вечером никому было не уснуть. В сгустившихся сумерках площадь перед «Лотусом» заполнял народ. Открытую сцену озаряли софиты; мерцали гирлянды лампочек в апельсиновых рощах. А вдали, где кончалось зарево городских улиц – мерцали редкие огоньки на тёмной глади моря.
– Это так же здорово, как в детстве, когда ты на крыше сидела и воображала? – спросила Алиса. Они с Милашкой любовались видом с балкона, опершись на перила.
– А? К-конечно, нет, – рыжая девушка застенчиво улыбнулась. – Лучше. Т-ты даже не представляешь, насколько лучше…
Кто-то постучал в дверь номера.
– П-погоди, я открою! – Милашка исчезла в темноте комнаты, всколыхнув занавески. – Ага! П-проходи… Она тебя ждёт!
– А ты? – от раздавшегося голоса у Алисы мурашки пробежали меж лопаток. Она обернулась, и увидела Роджера, зашедшего в номер с корзиной на руке.
– А я п-пойду! Я об-бещала посмотреть… с Т-Тиной и Леной, д-да!
Милашка подмигнула опешившей Алисе из-за плеча Роджера, прежде чем выскользнуть наружу и захлопнуть дверь.
«Ну, предательница!..»
– Я не помешал?
– Нет, нет… Проходи, – смятенно ответила Алиса, не зная, радоваться или дрожать.
Роджер поставил на столик звякнувшую корзинку. Из вороха стружки выглядывала бутылка вина.
– Алиса… Я хотел извиниться. За тот раз…
– Что ты! Ничего подобного, всё было чудесно! Это всё я…
– Да нет. За то, что потом сказал: мол, ничего особенного не произошло, – Роджер неловко усмехнулся. – Признаю, никогда ещё так не глупил!
Закусив губу, Алиса взяла капитана за руки. Меж их пальцев щёлкнула искра, и девушка вздрогнула.
– Роджер послушай. Я тоже… ну, ты мне очень нравишься! Просто сейчас я… не уверена!
– Я понимаю. Конечно.
– Не только в этом смысле! Я не уверена… что будет завтра, – Алиса заговорила быстрее, выливая то, что долго накипало на душе. – Мы ищем моего отца, и я сама не представляю, что будет, когда мы его найдём! Если мне удастся вернуть память… А вдруг окажется, будто я сделала что-то ужасное в прошлом? Что, если я – какая-нибудь преступница? Я… я не хочу, чтобы с тобой, с Милашкой, и с остальными, из-за меня случилось что-то плохое!
– Ах, вот о чём ты… – капитан улыбнулся, спокойно и светло, и слова сами иссякли.
– Алиса, поверь: это не страшно. Для меня нет разницы, кем ты была. Важно лишь то, кто ты сейчас.
– Роджер…
Неловкий и мучительно сладкий миг прервал восторженный вой толпы, накативший шквалом. На сцену вышел «Квантовый Квинтет».
Фармози с саксофоном в руке галантно отсалютовал толпе поднятой шляпой (вызвав новый хоровой вопль и радостный визг), и взял первые ноты. За ним вступил Рэнзо: его смычок играючи скользил по струнам контрабаса, будто танцующий по волнам челнок. Тина и Лена подхватили мотив нежным напевом скрипки и трелью кларнета. И Гризли, потряхивая бахромой на полях шляпы, вплёл в родившуюся мелодию лёгкую дробь барабанных палочек (кажущихся такими крохотными в его лапищах) по тарелкам ударной установки. Будто шуршащий перестук летнего дождя по жестяной крыше.
Площадь затихла. Алиса сжала пальцы на ограждении балкона, подалась вперёд всем телом, ловя волшебную музыку. На глазах её вскипели горячие слёзы, побежали по щекам ручейками.
– Красиво, да? – тихо сказал Роджер, когда угасли последние ноты, и площадь сотряслась от воплей и аплодисментов.
– Прекрасно! И так… странно внутри! – Алиса прижала ладонь к груди. – И сладко, и чуть горько, и с кислинкой. Как будто у меня… апельсин вместо сердца!
– Апельсин? Какой-такой апельсин?
– Ну… Заводной, наверно?
Они переглянулись, и залились смехом. Алиса решительно обвила шею Роджера руками.
– Я ценю твои чувства, – шепнул капитан, поглаживая её чёрные, текущие под ладонью волосы. – И могу подождать, сколько требуется.
– Знаю. Но… Разок не повредит!
Они поцеловались. И ночное небо вновь расцвело неоновыми переливами, завивающимися вокруг звёзд. И золотой, как небесный апельсин, луны.
***
…А в это время на борту «Икара» Петрович ворочался во сне на тюфяке – в своём спальном закутке, размером едва ли больше шкафа, надёжно укрытом в недрах автобуса. Он не беспокоился о том, что оставлен за вахтенного. Знал по опыту: машинные крохи поднимут тревогу и разбудят его при первых признаках опасности.
И всё же старый механик хмурился с закрытыми глазами, шевелил бородой, будто что-то беззвучно шепча сквозь сон.
Сны его редко были спокойны. В них клубился туман, и в нём старик блуждал наугад – тщетно окликая, прислушиваясь к эху. К голосам тех, кого не смог защитить и спасти. Иногда туман манил тенями, звал непонятными голосами, доносил обрывки музыки и гаснущие переливы смеха.
Смутные образы. Невнятные фразы. Обрывки нездешних, странных песен.
А некоторые ночи были хуже всего. Как сейчас. Потому что опять…
…выла сирена. Вспыхивающие под потолком аварийные лампы подсвечивали красным клубы дыма и пыли, расползавшиеся по коридорам.
Петрович сбежал по лестнице: расхристанный, с монтировкой в руке. Дико огляделся. Откуда-то, перекрывая вой сирены, снова донёсся отчаянный женский визг:
– …гите-е!
Петрович бросился туда – как раз вовремя, чтобы увидеть девушку, которую что-то тащило в дым. Рыжая коса и задранный халат волочились по полу.
– Спасите! А-а-а!
Петрович схватил истошно кричащую девушку за руки, изо всех сил потянул. Проклятье, не удержать! Подмётки ботинок заскользили, оставляя следы в осевшей пыли…
– Жестянкин!
Из дыма вынырнула невысокая, плотно сбитая фигура с массивной головой. Доцент Шлау! Поняв всё с первого взгляда, доцент схватил бедняжку за запястье – а второй рукой вцепился в радиатор отопления. Упёрся короткими ножками в пол, яростно зарычал сквозь сцепленные зубы, силясь удержать.
Петрович бросился в дым – и, вскинув монтировку, нанёс удар. Ещё, и ещё! Он лупил по тому, что обвило ноги девушки и тянуло её. Нечто непонятное: какое-то скрученное переплетение проводов и трубок, похожее на щупальце. Посыпались искры, брызнула струйка пара… Наконец, щупальце разжало свою хватку, отпустив добычу – и ускользнуло в дымную пелену.
– Ааа, ааа, ааа, – судорожно, по инерции повторяла спасённая. Шлау и Петрович помогли ей подняться. Девушка слепо щурилась: Шлау, углядев на полу треснутые очки, подобрал их, с неожиданной галантностью протёр полой халата и протянул пострадавшей.
– Аспирантка Чижикова, вы?! – только теперь, с очками на сером от грязи и пыли лице, Петрович узнал коллегу. Та моргнула:
– А? Д-доцент Шлау? Профессор Жестянкин? О, д-духи машинные! Это, это было…
– Знаем, знаем! Вы целы? – Петрович наклонился, осмотрел щиколотки и голени девушки. Вроде бы, всё чисто…
– Бегите вниз по лестнице, к главному выходу! – не тратя время на разговоры, Шлау развернул аспирантку и подтолкнул в спину. – Наши, кто выбрался, все там!
– А вы?.. Ох! – Чижикова прижала ладонь к губам. – Там профессор Нептуро! Побежал к учебным цехам!..
– Мы за ним! Уходите!
Забежав за угол, Петрович и Шлау остановились в ужасе. Двери учебного цеха исчезли: точнее, целиком были заняты выпучившейся наружу массой из металла, проводов и кабелей, похожей на какую-то чудовищную опухоль. И в эту опухоль наполовину вросла кукольная фигура в белом халате. Профессор Нептуро тоже был здесь – с проклятиями пытался высвободить пленника.
– Нептуро!
Лягух обернулся. Морда его была в крови, на ней красовались три рваные раны – как будто кто-то (что-то…) полоснуло его когтями. Чудо, что уцелели глаза!
– Кваллеги! Помогите скварее!
– Ради Матери Моторов, помогите! – слабым криком подхватил вросший в спутанную массу бедняга.
– Поль! – Петрович узнал светлую бородку и голубые глаза, сейчас полные ужаса. Скальп лаборанта был наполовину содран ударом вместе с волосами, свисал лоскутом, обнажая тусклый купол металлического черепа.
– Держись! – Петрович с размаху вклинил монтировку в сплошную массу проводов. – Кюрст, пособи же, ну!
Шлау смотрел расширенными глазами, будто оцепенев. Взгляд его не отрывался от гигантской опухоли из кабелей и трубок, медленно подрагивающих и ползущих, живущих какой-то страшной, невозможной жизнью.
– Петрович… Что это? – хрипло выговорил он. – Что мы такое сде…
– Пото-ом! – Петрович стиснул зубы и налёг на монтировку, пытаясь разодрать массу проводов и освободить Поля. Нептуро, потянув лаборанта за руку, порвал на нём халат – и замер, глядя в ужасе. Провода под халатом уже вросли в грудь и плечо, как корни в скальный склон. Что-то шевелилось под кожей Поля, будто осваиваясь.
– Умоляю, профессор! – выдавил Поль сквозь зубы. – Не п-позвольте мне… я н-не хочу… А-а-а!
– Держись, держись, сынок… Поль? Поль!
Лаборанта затрясло, зубы его часто-часто залязгали, будто через него пропустили ток. Поль закатил глаза и обмяк, уронив голову… А спустя минуту поднял вновь – неуверенными, дёргаными движениями.
И Петрович невольно выпустил монтировку. Глаза Поля сияли невозможным, призрачным голубым светом.
– КТО Я? – проговорил он. Петрович попятился: голос лаборанта тоже прозвучал неестественно. Как будто говорил разом хор чужеродных голосов – рокочущих, скрежещущих, посвистывающих.
– ОТВЕТЬТЕ МНЕ! – лаборант подался вперёд, будто стараясь выдраться из плена проводов. – КТО Я ТАКОЙ? КТО-О…
Нептуро с нечленораздельным воплем вырвал монтировку, размахнулся – и обрушил на череп того, что минуту назад было Полем. И бил снова и снова, пока изуродованная голова не упала на грудь, отвесив выбитую челюсть.
– КХРР-КХХТЫОоо…
Уцелевший глаз померк и погас.
– Т-ты что?!
– Квапомнись! – гаркнул Нептуро. Его колотила дрожь. – Это уже был не он! Это был… было…
Пол под их ногами вздрогнул. За стеной шевельнулось что-то огромное: Петровичу поневоле вообразился сошедший с рельс поезд, который ожил и пополз, будто змея. По стене пробежала трещина, с потолков просыпалась струйками пыль.
– Пошли! – Шлау дёрнул Петровича за рукав. – Бежим, бежим!
…Петрович проснулся с тревожно колотящимся сердцем. Подождал, пока успокоится ритм стучащих поршней. И долго ещё смотрел во мрак, слушая тихое шебуршание машинных крох в переборках и палубах «Икара».
Больше всего он мечтал забыть. Навсегда забыть о том страшном дне, когда пали Гаражи. О начале Кризиса… Великой беды – которую они сами призвали из небытия, как ни оправдывай себя в мыслях.
– Покарай тебя духи, Роджер, – прошептал Жестянкин. – За то, что снова тащишь меня туда!
Глава 30: Хорошая ночь для коварства
Шахтерский посёлок в ночи был тёмен, без единого огонька. Даже луна, слабо проглядывая сквозь пелену облаков – ночь выдалась ветреной, сулившей ненастье – едва очерчивала контуры крыш призрачными голубоватыми отсветами. В небе изредка проносились угловатыми росчерками летучие мыши, пронзая воздух тоненьким писком.
Карима, однако, уверенно шагала по улице. Ветер колыхал полы её плаща-пыльника. Роско едва поспевал за ней, спотыкаясь и бранясь:
– Ты что, бывала тут раньше?
– Никогда.
– Откель же знаешь, куда идти? Темно так, что бес копыто сломит!..
– Потому что не праздник, чтоб огни задарма жечь, – скупо бросила Карима. – Здесь масло да керосин экономят: бедно живут, наощупь. Всё как в шахте! Потому шахтёрские посёлки одинаково строятся. Улица в десять шагов шириной, чтоб грузовик проехал; от дома к дому переулок три шага… А питейный дом всегда через дюжину домов от ворот по улице! Тут и вслепую дойти можно!
Ведьма беззаботно шагала рядом; белоснежные волосы её трепал ветер. Один раз она протянула руку, и на палец ей села летучая мышь. Девушка поднесла тварюшку к лицу, прислушалась, что-то сама тоненько свистнула-пискнула – и вновь отпустила в полёт с поднятой руки.
Вот и питейный дом. Здесь над крыльцом горел крохотный фонарик – один на всю улицу – тускло освещая вывеску. «Две Кирки», конечно же. В какой посёлок ни заверни, тебя встретит какая-нибудь «Кирка», «Самородок» или «Ржавый Заступ». Фантазия шахтёров небогата.
Карима нахмурилась. В её родном городке питейная звалась «Горняцкая Удача». Сколько раз она приходила туда поздно ночью, когда мать посылала за подгулявшим отцом…
***
…Бригада Шамиля по праву считалась в городишке удачливой.
Какой-то древний латунский философ, говорят, однажды написал: «Есть те, кто живы, те кто мертвы – и те, кто ходят по морю». Сочинил, небось, сидя на какой-нибудь веранде с колоннами, попивая винцо (поданное голой, меднотелой рабыней в железном ошейнике, то непременно), да любуясь на море с парусом! Где им, философам, думать ещё и про тех, кто изо дня в день живьём уходит во мрак земли?
Горняк суеверен, этого у него не отнять. Жизнь его полна примет и оберегов: какие-то личные, какие-то местные, а какие-то – общие для всех, на всей земле. (Хотя, скорее, «под всей землёй»!) Вот взять хотя бы Сердитого Шуберта. Не только по всей Стране Кукол, от Медвежьего Угла до Полынных Земель, но и в Свендии, и даже в Гремучих Лесах в каждом посёлке – по часовенке! И образа горняцкого святого в них сплошь в бахроме натёкшего воска от свечек… Может, даже крутцы на своих проклятых островах почитают «El Schuberto Enfadado»; а клопландцы зажигают ему плошки с рыбьим жиром, и ставят у образков резные костяные фигурки.
У бригады Шамиля счастливых талисманов было целых два, и оба живые. Первый – ведьма. Статная, темноволосая красотка с северов (судя по смуглой коже), с насмешливым, острым взором. Но даже Шамилева жена не ревновала, что в бригаде у мужа ходит какая-то чужая баба. Всем известно, если у девицы на шее подвеска в виде фонарика с цветными стёклами, то ей не до мирских глупостей!
И ведьма она была самая первостатейная, из Фонарных Лесов. Другая фонарика на шею не получит! За пять саженей чуяла рудную жилу в глубине горы, просто приложив руки к скале; с завязанными глазами, подержав в руке кус руды, называла процент железа в ней… Сколько бригадиров хотели её переманить – ни к кому не пошла. Кто их поймёт, ведьм?
А вторым талисманом была Шамилева дочурка – Карима. Бойкий, вечно чумазый от пыли бесёныш с задорным вихром ярко-красных волос над макушкой. Другие дивились на Шамиля, что он берёт дочку-малолетку с собой в шахту: он со смехом отвечал, что готовит себе смену сызмальства!.. А Карима гордилась тем, что она такая незаменимая – может пролезть юркой ящеркой в любую щель, куда другим заказан вход.
С малых лет привыкла она повсюду брать с собой «тормозок»: флягу чаю, бутерброд со смальцем и сахаром, да пару галет с повидлом. Знала, чем рудный штрек отличается от полевого, идущего сквозь «пустую» породу. Научилась простукивать крепь и вслепую искать путь в темноте – по шагам, по эху, по колебанию воздуха. Привыкла, что в шахте, когда что-то помечаешь, нельзя рисовать мелом на стене ни звёздочку, ни кружочек (что похож на солнце или луну): подземная Мамка-Тьма не терпит света небесных светил, лучше галочку нарисуй! Исправно ставила свечечку Шуберту, чтоб сберёг…
А не сберёг.
В тот день клеть подъёмника спустила бригаду Шамиля под землю. Горняки углубились в штрек, и вот уже коридор наполнился перестуком кирок, врубавшихся в породу… И вдруг Карима (старательно оттаскивавшая камни из-под ног у отца и остальных) заметила, как ведьма вздрогнула и прижала ладони к вискам, как от неожиданной боли. А спустя секунду ушко её уловило сквозь привычный ритм тихую, страшную нотку: протяжный, тонкий треск. Где-то не выдержала крепь.
А потом был нарастающий грохот. Как будто сквозь тоннель вдруг рванулся метропоезд – гоня перед собой волну подземного ветра с камнями и пылью. Ветер заглушил крики, ударил, смёл с ног…
В тот день что-то стронулось в чреве матери-земли. Легчайшая судорога тверди, не более: на поверхности никто даже не ощутил землетрясения… Но этого хватило, чтобы играючи сложить крепь шахты. Ведьма успела почуять, но не успела предупредить.
Штрек схлопнулся по длине. Из двух десятков шахтёров бригады выжило тринадцать, «мглистая дюжина» – замурованные в скальном тупике. Бедняге Штефану привалило обвалом ноги, и не было надежды отодвинуть глыбу… Он стонал, орал и проклинал всех, пока ему не завязали челюсть платком. И развязывали потом лишь затем, чтобы дать глоток чаю и кусочек галеты.
Трое суток шахтёры разбирали завал, как могли. Растаскивали камни в темноте, на ощупь, экономя керосин в единственной уцелевшей лампе. Отец подбадривал своих, а пуще всего – Кариму: обещая, что помощь уже в пути, что с той стороны пробиваются к ним спасатели. Говорили шёпотом, будто боясь потревожить землю… Когда засыпали в темноте, Шамиль обнимал дочку, прижимая к себе.
Карима старалась не плакать. Очень-очень.
Ведьма не смыкала глаз. Она то прощупывала завал, то прижималась лбом к скале и подолгу что-то слушала. Пару раз Карима замечала, как она шёпотом говорит что-то на ухо отцу. Шамиль хмурился и покачивал головой…
Через двое суток сошёл с ума Штефан. Он больше не орал – зато тихо, тоненько посмеивался, стоило развязать ему рот. Страшно было слышать это хихиканье во тьме: будто какой-то бес глумился над обречёнными.
На четвёртые сутки, когда вынули очередной камень – из дыры повеяло ветерком. Раздались возгласы радости, кто-то сбивчиво зачастил благодарственную молитву духам… Но всех прервал окрик ведьмы. Женщина подняла руки к своду штрека и застыла с закрытыми глазами (будто и без того не было темно!) Словно жрица со старой картинки, внимающая высшим голосам.
Карима в это время настолько выбилась из сил, помогая старшим таскать камни – что прилегла, прикорнув меж этих самых камней. И будто сквозь сон видела, как ведьма жестом подозвала отца и остальных: как взрослые, сблизив головы, о чём-то тихо переговорили. Прозвучала пара сдавленных возгласов, и всё стихло.
А потом лампу зажгли в полную силу, и Шамиль поднял Кариму на ноги. И, встав перед ней на колени, сказал с улыбкой (странной, подрагивающей улыбкой…), что там, в завале есть проход. И она, Карима, должна сейчас ползти по нему. Она выберется первой навстречу спасателям – а очень скоро освободят и остальных. И они вернутся домой, правда, только пускай она поторопится, скажет маме, чтобы не тревожилась!
Он крепко обнял Кариму; а остальные – кто потрепали по волосам, кто погладили по плечу. Даже ведьма пожала ей руку, и легонько улыбнулась.
И Карима полезла. Она ползла наощупь, навстречу ветерку, извиваясь и вкручивая своё детское тельце меж камней. Вперёд, вперёд! Обнять маму, сказать, чтоб рыли быстрей, чтоб спасли папу, и ведьму, и Штефана, и всех!..
Она содрала кожу на локтях и коленках до голого металла. Но скрипя зубами, лезла… Пока вдруг откуда-то сзади не ухнуло. Завал пробрало лёгкой дрожью. Карима на миг оцепенела, решив, что сейчас камни стронутся, и пережуют, разотрут её. А потом в пятки дохнуло ветром – и её настиг удар ледяной, чёрной воды.
Вода хлынула, пробиваясь меж камней с сокрушительной силой. Захлестнула девочку с головой… И, протолкнув, как пробку, пронесла последние метры через завал – и вышвырнула напором струи, ударившей меж глыб.
Карима кое-как встала, вытряхнула воду из ушей – и лишь тогда осознала, что кричит. И крик её эхом отдавался меж стен. Она оказалась в стволе лифтовой шахты; вода прибывала, поднявшись на дне уже выше её щиколоток. И где-то там, наверху, брезжил свет – настоящий, дневной!
Только потом Карима поняла: взрослые всё знали. Ведьма почувствовала, что подземная вода прорывает себе дорогу сквозь земные пласты, и скоро пробьётся в штрек. Они послали Кариму, надеясь, что спасётся хотя бы она.
Карима сама не помнила, как вскарабкалась по стенам шахты, цепляясь за что попало и обдирая пальцы. Выползла к выходу: ноги отказались держать… И не увидела никого. Никакой толпы спасателей. Только запретительная лента, перечёркивавшая крест-накрест проём. За которым был обычный, тихий летний вечер.
Их никто не искал, и не спасал. Их всех сочли погибшими – и просто бросили, списав со счетов.
***
Карима прикрыла на миг глаза, собравшись. И потянула на себя дверь.
Шахтёрская пивнуха освещалась единственной лампой на стойке. В желтоватых отсветах проступали из тьмы согбенные над столами спины, потемневшие от пыли лица. Тени колыхались по углам, будто хлопья сажи.
– С чем пришли? – хмуро спросила кабатчица: женщина плечистая, с широким, угрюмым лицом. Она сразу углядела под распахнутым пыльником Каримы канцелярский мундир.
Карима в ответ улыбнулась. Смотрела она при этом не на кабатчицу, а на номер газеты, висевший за её спиной в рамке над стойкой. Тот самый номер.
– Светлой тьмы и сильной крепи, кроты! – громко сказала она, обернувшись к столам. Разговоры тут же утихли. – Всем лучшего, что есть на кране, за мой счёт! – и припечатала к стойке веер купюр.
Не было ни восторгов, ни благодарностей. Шахтёры принялись переглядываться. Каждый в один миг подумал одно и то же: просто так подарков на свете не бывает.
– Мы здесь законопослушные ребята, – напряжённо сказала кабатчица. Горняцкое приветствие явно насторожило её ещё сильнее. – С чего вдруг такая щедрость от Канцелярии?
– А привычка у меня такая, – улыбнулась ещё шире Карима. И отвернула пыльник, показав блеснувший жетон.
Кабатчица присмотрелась. Потом вытаращила глаза, метнулась к газете в рамке, вчиталась (конечно же, сличив номер жетона «разыскиваемой преступницы»…)
– Да быть не может! – охнула она. – Ты… вы что ж, Милашка?!
По залу пронёсся шёпот. Кто-то привстал:
– Чё, она?
– Сама?!
– Да вон, гля: рыжая…
Застучали стулья, шахтёры повалили к стойке. Кто-то чтобы наполнить кружку за чужой счёт, но больше – чтобы взглянуть поближе на нежданную героиню, рассмотреть жетон, потрогать одежду… Карима лишь развела руки: дескать, вот она, я!
Среди шахтёров произошла короткая толчея, и вперёд вышел старшой. По виду сразу ясно, что старшой: приземистый, с лицом серым и потрескавшимся от въевшейся за годы каменной и угольной пыли. Смотрит пристально, но без страха.
– Ты, стало быть, Милашка, – сказал он полуутвердительно. – Чем докажешь, что та самая?
– Ну, прости, отец, я им для передовицы не позировала! – пожала плечами Карима. Это было принято хорошо: раздались одобрительные смешки.
– И что у тебя тогда есть? – прищурился старшак.
– А только слово моё честное. Если тебе та нужна, кто банк в Сухом Ручье ломанул – то я это. Чтоб меня Сердитый Шуберт прибрал, если совру!
Карима торжественно приложила скрещённые ладони к сердцу, а потом указала сразу двумя пальцами вниз, себе под ноги. Кто-то присвистнул.
– Крепкое слово, – протянул старшак. – Вот только слово то наше, горняцкое. А ты, стало быть, тоже из горняков будешь? И кто за тебя слово скажет? Родня с какой шахты?
– Что ты, отец, – покачала головой Карима. – Была б родня, разве бы я в серое оделась? Сам знаешь: канцелярских из тех набирают, у кого семьи, кроме Канцелярии, отродясь не было… или на свете не осталось!
Послышался приглушённый гомон; шахтёры согласно закивали головами.
– И то верно, – вынужден был признать старшак. – Ну, уж не обессудь. Мало ли, кто шахтёром себя назвать сейчас норовит! А сами и того не знают, где в шахте для козы травки раздобыть…
– Если козу травкой кормить начнёшь, – широко усмехнулась Карима, – тебя быстренько наверх спишут. Скажут, пыль мозги проела! «Коза» – это вагонетка в шахте. Ты меня совсем-то уж за цветочек не держи: я – корешок подземный!
Это были слова настоящей горнячки, и на сей раз зал наполнился смехом и восторженными воплями. Суровая кабатчица смотрела теперь на Кариму с восхищением и толикой неверия; как девчонка из бедноты – на роскошное платье в сияющей витрине.
– Разве я не велела всем налить? – обернулась к ней торжествующая Карима. – Приказ Канцелярии!
Пиво хлынуло по кружкам, перехлёстываясь через края волнами пены. Со всех сторон протянулись руки: каждый звал героическую Милашку за свой стол. Карима, однако, ловко запрыгнула на стойку и уселась на ней – нога на ногу, кружка в руке.
Шахтёры утешились тем, что утащили за столы Роско и Ведьму: усадили, поставили перед ними кружки, стали хлопать по плечам и осыпать вопросами. Роско держался скованно – зато Ведьма была расслаблена и улыбчива, как всегда (и даже, кажется, наслаждалась вниманием).
Но Карима совсем не опасалась, что старая подружка скажет хоть толику лишнего. Ведьма могла казаться блаженненькой – но никого надёжней неё пиратская атаманша не знала.
– Ну, дочка, вот уж спасибо тебе! – прочувствованно сказал старшак. – Было дело, сам подумывал, что из наших ты!.. Справная девка!
– Горняцкая порода не скудеет, не крошится! – довольно подтвердила кабатчица. – Я так и вовсе не сомневалась, когда прочла. Из-за того, как ты, девчушка, на вдов и сирот подала! У кого б ещё душа за нас, горных, так болела?
Вот и удачное начало разговора. Карима допила пиво и отставила кружку.
– На самом деле, много у кого, тёть, – сказала она, нарочно повысив голос. – Немало в Канцелярии тех, кому на честный народ не наплевать: да только голоса нам не дают!
Взгляды всей питейной обратились на неё. Кариме вдруг стало толику не по себе – сроду ещё не доводилось выступать больше, чем перед командой… Но игра того стоила.
– Кроты! Сами видите, так дальше нельзя. С тех пор, как шахты да заводы на юге аристо к рукам прибрали, нам житьё тошнее смерти стало! Пашем, как в рабстве; без страховки, без премий, зато штрафами по рукам и ногам опутали, как проволокой! Профсоюзам рты заткнули, милицию перекупили! А в Приболотье так и вовсе под веник загнали, там теперь ублюдки с дубинками рулят!..
Это оказалось совсем нетрудно. Карима не сказала ничего такого, чего бы они не знали – и чего сама бы не видела… Но из уст народной героини горняки ловили каждое слово алчно, будто каплю дождя в пустыне.
– До каких пор?! Мы крутцев в войне побили, а теперь сами крутских прихвостней над собой властвовать пустили? Для того ли мы эту сволоту в Революцию за море прогоняли, чтоб снова их терпеть? Для того ли семерых магнатов свалили, железных да угольных баронов с северов прогнали – чтобы опять денежные мешки нам на горбы сели?.. Все ведь так думают? – прищурилась Карима. И была вознаграждена бурным ропотом:
– Дык!
– Как с языка сорвала!
– Молодца, сестрица, по делу сказала!..
– И куда ж тогда Канцелярия смотрит-то? – выкрикнул молодой и гневный голос.
– Куда? – хмыкнула Карима. Будь она сейчас собой, лихой пиратской атаманшей, то ответила бы кратко и сочно, заставив питейную взорваться от хохота. Но нет, нельзя выходить из роли: она ведь представляет тут власть…
– А я скажу, куда, брат-крот! В учётные книги смотрит, и затылки чешет. Ты думаешь, всё так просто? С чего, по-твоему, при семимагнатовщине аристо недобитых опять в страну пустили, да целые провинции им на откуп отдали?
– Ну-у…
– Камнем ко дну! Историю учить надо. Тут всё просто, как кирка! Когда Первая Республика в Революцию накрылась, куда аристократы от народной власти бежали? Правильно: на Крут! Их величество король, ржавий сын, политубежище им дал. И добро пароходами вывозили… А потом, когда уже Вторую Республику прикончил Кризис – оказалось, что денег-то в стране и нет!
– Потому, что предали все, сволочи!
– Потому, что все деньги на Крут оказались завязаны. На банки, хранилища, старые связи… Вот тогда аристократы и вылезли, почуяли, что снова можно себе кусок отожрать! Ну, во власть их, ясно, не пустили: наши воры сами с клыками оказались. Но на сделку с ними – да, пойти пришлось! Иначе не на что было страну из хляби вытаскивать… А уж когда Канцелярия власть взяла – оказалось, что аристо намертво всю страну долгами да кредитами опутали. Такая паутина, что и не разрубишь просто так, чтоб всё по швам не распустилось! Тут волей-неволей, а станешь с этой знатной сволотой мириться да ручкаться. Ради страны!..
Карима поймала взгляд Роско. Старпом смотрел исподлобья, чуть ли не зубами скрежетал. Даже ради роли, сулившей большой куш – он не мог спокойно слушать, когда кто-то оправдывал Канцелярию. Тем более, его собственная капитанша. Не забыл каторгу…
Она не удержалась от усмешки. Пускай бесится. Сам знает, за что туда угодил!
– И вот что я вам, кроты, скажу! Не у вас одних душа огнём горит! Думаете, в Канцелярии мало тех, кто видит, что курс пора менять?! Но молчат. Потому что боятся!..
От этого слова питейная негодующе загудела:
– Дык чего ж тут бояться-то?
– «Чего-о»! Кого! Сказано тебе: аристо этих хлябанных!
– Да каких там аристо! Кто над Канцелярией-то стоит? Вестимо: Канцлер!
– Ты, слышь, браток, насчёт Канцлера язык-то прикрути! Каб не он!..
– Народ созывать надо! Всем миром в столицу идти, да эту… птицу… пеп-тицию в Канцелярию нести! Уж всех гурьбой-то услышат!
– Да не с бумажками идти надо! – снова тот молодой, злой голос. – С оружием, да со знамёнами! На Шпиль!..
Карима звонко хлопнула ладонями по стойке, мигом оборвав все голоса. Не для того затевала она это, чтобы толпа взорвалась прежде времени и наворотила глупостей! Кому, как не дочке горняка, знать, насколько важно правильно отмерить запальный шнур и вовремя поджечь!..
– Кого боятся? Я скажу, кого! Вас, кроты! – она обвела взглядом чумазые лица, на которых разом отразилось удивление. – Боятся, что народ не поймёт! Не отзовётся! Канцелярия, она ж всегда наособицу стоит! Но есть; есть те, кто понимает, что пора шаг навстречу сделать! Непростой шаг: ну так, курс менять всегда нелегко!
– На что менять-то?! – жадно выкрикнул не кто-то, а сам старшак, до этого сдерживавший чувства. Карима мысленно записала это себе в победу.
– А известно на что, отец! Чтоб всех аристо – к ржавьей матери, долой из хозяев! Чтоб всех толстосумов – к ногтю: гайки им до хруста закрутить, пускай с одной стороны Канцелярии боятся, а с другой рабочих! Чтоб всякий горняк на шахте голос в общем собраньи имел. Чтоб ему шахта домом была, а не каторгой!..
Ничего сложнее горняцкая душа Каримы породить не смогла. Но ничего более сложного работягам, упаханным непосильным трудом, и не требовалось. С торжеством увидела пиратка, как грубые физиономии расцветают ликующими ухмылками, как сверкают забытой надеждой глаза.
«Почему всем так надо, чтобы кто-то другой сказал им такие слова, чтобы загореться?», подумала она мельком. «Почему никому никогда не хватает себя самого?..»
– Нелегко будет, да! – возвысила голос пиратка. – Но кому, как не нам, скалы ломать! А не сломаем, так взорвём! Снесём всю эту фальшь к ржавьей матери!
Один лишь Роско мрачно и скептически ухмылялся среди всеобщего ликования. Да Ведьма улыбалась светлой и бездумной улыбкой, ласково глядя в полупустую кружку.
– Да мы!..
– С тобой-то, сестрица!..
– Потише, кроты! Пока шуметь не время. Я от вас многого не попрошу: самой малостью нашему делу послужить, и только!
– Чего нужно? – старшак взмахом руки пресёк восторженные выкрики.
– Динамит нужно, отец, – нагнувшись ближе, сказала Карима. – Немного, фунтов двадцать. Ну и, понятно, к нему детонаторы и шнур.
– Найдём хоть сто! Что рвать-то будем?
Карима победно улыбнулась, понимая, что выгорело.
– Рвать будем не здесь, – сказала она. – Но вы услышите, поверьте!
– Милашка! Милашка! Милашка!– от вдохновенного вопля множества глоток задребезжали бутылки на стойке…
***
«Милашка…»
Ханна поднялась по лестнице. Пахло кошками и горелым кофе; белёные стены исцарапаны были ругательствами и подростковыми объяснениями в любви. Подойдя к двери, обитой драным дермантином, девушка постояла, собралась с мыслями – и лишь потом нажала кнопку.
– Кто там?
– Добрый вечер! Винкер Чернов? Я звонила вам по поводу интервью для «Утреннего Шпиля»!
«Милашка, это всё только ради тебя!»
Дверь открылась, лязгнув цепочкой; хозяин выглянул на площадку. Ханна показала ему журналистское удостоверение. (Причём его даже нельзя было назвать подделкой – изготовлено в Шпиле, для нужд сотрудников под прикрытием). Лицо мужчины немного смягчилось:
– Входите, сударыня.
Зайдя и взглянув на дверь квартиры изнутри, Ханна приподняла брови. Вместо обычной дверной цепочки – целая собачья цепь, толщиной в большой палец! Прикрученные на дверь и косяк железные накладки создавали впечатление, будто хозяин собрался держать в квартире оборону от единосорога, не меньше.
– А… От воров приделал, давно ещё, – со слегка натужной улыбкой сказал Винкер. – Вот тут разувайтесь; возьмите тапочки!
Ханна кивнула, разумеется, не поверив. Свежий металл, блестящие ссадины от отвёртки на шляпках болтов – всё говорило о том, что защиту хозяин приделал буквально на днях. Девушке даже почуялся запах свежих опилок в коридоре.
Что ж… От кого бы Винкер Чернов ни прятался, Ханне повезло, что она нашла его раньше, чем его враги.
– Я удивился, когда вы сказали, что хотите интервью о Пустынной Войне взять, – сказал Винкер, когда они уселись на маленькой кухоньке. Его жена суетливо заварила чай, расставила тарелки с бутербродами, вазочку с печеньем. Винкер наполнил чашку Ханны. Канцелярская служащая обратила внимание, что действовал он одной рукой: вторая явно плохо слушалась, и гнулась неохотно.
– Разве?
– Думал, с этим всё давным-давно ясно. Военный позор, провальная интервенция, всё такое… – он болезненно усмехнулся.
– Ну, что вы, лейтенант, – мягко сказала Ханна. – Разве то, что цели войны изначально были корыстны, а результаты провальны, отменяет героизм солдат? Разве недостойна памяти отвага тех ребят, которые шли сражаться по слову родины – да так и остались в песках?..
Чернов потемнел лицом, и уставился в чашку с чаем.
– Наша газета готовит общественность к новому взгляду на операцию в Пустыне Снов, – решительно договорила Ханна. – Пора вспомнить, что в той войне было не только поражение, понесенное через коварство врага, но и череда побед на пути к нему! Мы запланировали серию интервью; может, в итоге опубликуем альманах… Нам важно каждое слово правды, лейтенант: и ваше тоже!
Полное имя, а затем и адрес Винкера Ханна раздобыла через бывшего музейного смотрителя, господина Пазуро. К старому лягуху она наведалась накануне, предъявив ему канцелярский жетон. Конечно же, представилась сотрудницей не Департамента Информации – а Департамента Общественного Мнения: заявила, что якобы собирает подписи за восстановление музея. Пришлось добрых пару часов выслушивать, как старик разливался ветхим соловьём, расписывая давно сгинувшие экспонаты!..
Жаль, но выяснить у него, чем был тот самый таинственный «артефакт эсператов», не удалось. Лягух то сбивался с темы, то жаловался на внезапно подводящую память. (Так, что при других обстоятельствах Ханна заподозрила бы, что он либо связан подпиской о неразглашении – либо что-то заподозрил… но этого ведь не могло случиться, правда?)
– Да что тут говорить-то? – протянул Винкер. – Разве что…
«Разве что» растянулось в длинный рассказ. За окнами давно стемнело, зажёгся фонарь, а Винкер всё рассказывал, вспоминал, горячился, и даже потрясал кулаком. Ханна лишь успевала кивать, да черкать в блокноте. (Между прочим, покрывая страницы настоящей стенографической записью: рисовать всякие цветочки и домики с трубой – дешёвое дилетанство из фильмов, чего доброго, интервьюируемый заглянет на страницу!)
Ей даже не пришлось изображать интерес: она с искренней жадностью ловила каждое слово. Эсператы! Всё это время разгадка была так близко!
Хотя не то, чтобы близко. То, что аборигены Пустыни Снов, с которыми воевала Третья Республика, звались именно «эсператами» – было тщательно вычищено изо всех архивов; в официальных сводках фигурировали просто «варварские племена». Да и среди ветеранов, как оказалось, немногие знали это название. По словам Винкера, перед возвращением из Пустыни Снов с каждым из солдат подолгу беседовали особисты, и заставляли подписывать десятки бумажек. Вплоть до того, что некоторые, отказавшиеся ставить подписи – «пропали без вести», не добравшись до дома…
Похоже, охота за памятью об эсператах велась на протяжении веков. И каждая новая власть – аристократы Первой Республики, Народоправная партия Второй, магнаты и бандиты Третьей, а затем и Канцелярия – перенимала от старой эту традицию.
Всё это пахло таким заговором, что у Ханны электрические мурашки бежали по спине от азарта! Но она сдерживала эмоции, напоминая себе, что это лишь ради Милашки. Ради того, чтобы найти лучшую и любимую подругу, где бы она сейчас ни была…
– …Вот так. А как вернулся я домой, так и оказалось – никто не ждёт. Годы туда-сюда метался, за что ни хватался, лишь бы выжить. А там – женитьба, семья… Лишь недавно из бедности кое-как выбрались, сына завели. Дай-то духи, счастливей батьки будет.
Забывшись, Винкер потянулся за чашкой больной рукой – и, вздрогнув, сморщился, будто от прострелившей боли.
– Плечо чутка поломал. Всего пару дней как отремонтировал: в больничке сказали, не сразу ещё в норму придёт…
– Как вы думаете, а где они сейчас? Эсператы?
«Точнее сказать, где сейчас моя подруга, которую эта проклятая Алиса увела на поиски этих проклятых эсператов?!»
– Да ржавь их знает, барышня, уж простите, – Винкер допил чай. – Может, всё там же… В Пустыне Снов, на руинах своей страны. Мы разбили их, разорили их селения – что ж, может, остатки ушли ещё дальше в пески. Ничто не заставило бы их покинуть родину: как они говорили, «Мы верим и ждём». Ха… Пожалуй, в этом им повезло больше, чем нам!
– Скажите, лейтенант! Но ведь вы привезли что-нибудь оттуда, с войны? Какие-то, может, памятные вещи?
Может, показалось. А может, после этих слов Винкер действительно взглянул на гостью пристальней, чем раньше.
– Немного, – размеренно ответил он. – Пару трофейных убивалок, несколько предметов старины. Ну, и ещё… – он сделал паузу, и Ханна напряглась. – Ещё… кое-что. Находку, которую я передал музею.
– Ценную вещь?
– Вещь? – Винкер как-то странно усмехнулся. – Для нас, как оказалось, нет. Всего лишь занятный экспонат, – он произнес это с непонятным напряжением. – А вот для эсператов… Я даже представить не могу, насколько дорога она им была.
– Но что? – не выдержала Ханна. – Что это было, скажите? Что вы привезли из пустыни, и пожертвовали в музей?!
Винкер долго молчал. А когда, наконец, поднял глаза на Ханну – взгляд его был полон самой натуральной боли пополам с тоской.
– Святыню, – сказал он. – Самое дорогое, самое святое, что было у эсператов. Пока… пока не пришли мы.
***
Ханна вышла из подъезда в смятении. На улице уже стояла ночь; луна куталась в облака над крышами Нижнего Города.
Отойдя от крыльца, Ханна обернулась. Нашла взглядом окна Винкеровой квартиры – но в них уже погас свет.
– Эй, красуля!
К ней приблизилась стайка подростков-кукол. Три паренька и девчонка: как один, ободранные и обшарпанные, в поношенной одежде. Кое у кого на обнаженных руках и шеях видны неумело сделанные гравировки… И глаза у всех так и сверкают в лунном полумраке.
– Закурить дашь, тёть? – с ухмылкой спросил один, вероятно, главный; и показал зажатую в пальцах электрическую сигарету. – Есть искра, да юшки нету! Поделись, а?
Нет, не серьёзные уличные хищники, уверилась Ханна с первого взгляда. Серьёзные вообще не вступают в разговор – подкрадываются и набрасываются, не давая жертве шанса ни убежать, ни закричать. И обирают до нитки, а то и утаскивают в какой-нибудь подвал, чтобы там раздраконить на запчасти… А эти – просто молодая шваль, дети столь же нищих родителей, плюющие на школу и бегающие от канцелярской надзорной службы. Выползли из Пустого Города, искать приключений на ночных улицах…
Ну-ну.
Ханна поджала губы. Взгляд и лицо её как-то неуловимо изменились.
– Тебя кто с Пустырки выпустил, ржавёныш? – спокойно спросила она. – Мамка-папка то знают, где ты хиляешься, нэ?
– Ч… чё? – опешил мелкий мерзавец. Остальные трое недоумённо захлопали глазами.
– В топке горячо! Ты, куздра болотная, цейсы-то протри: на кого стребанишься? – Ханна говорила ровным голосом, не давая собеседнику опомниться. – Чё, кумечишь, ежели кварту босодралов скомпарил, – она обвела уничижительным взглядом всю компанию, – так сразу набольший хохарь на раёне стал?
– Эээ… – парнишка невольно отступил на шаг. Мог ли он ждать, что случайная девка, с виду лёгкая добыча – вдруг заговорит, словно зазноба какого-нибудь пустоградского хохаря? Хлябь её знает, чего от такой ждать!
– Слышь, ты! – опомнилась девчонка, оказавшаяся смелее приятелей (но уж точно не умнее). – Да ты кто ваще?..
– Пасть запаяй, и паяльник потеряй, дырка от гайки, – осадила её Ханна. Уличная крыса подавилась, и покорно заткнулась. – Так ты, я кумечу, большой хохарь? А эти трое – твоя ганза́? – она сделала шаг навстречу гадёнышам, и те попятились от неё полукругом. – И что, ты за расклады хохарские знаешь? Выхарям доляну отменжовываешь? Гарцулу маркуешь храйно, нэ?
Последнее было чистой белибердой: но, как и рассчитывала Ханна, никто из неудачливых грабителей этого не понял. Парень с сигаретой смотрел на неё, как полевой мышонок на сокола.
– А раз ты не большой хохарь, – с разочарованным видом завершила Ханна, – то учёсывай к себе на Пустырку, и отрёпышей своих прихвати. Понял, хлябья перхоть? Считаю до двух.
– Н… но…
– Я и до одного сосчитать могу. Хычь звидки, босорвань! Чу!..
Несостоявшиеся герои улицы растворились в сумерках; затих звук бегущих ног. Ханна досадливо прикусила губу.
Ей полагалось бы радоваться. Но вместо этого пришла ноющая досада. Она терпеть не могла, когда приходилось становиться… собой. Но не собой-обычной – а той, которую из неё так долго и старательно делали.
Стоя у окна в тёмной кухне, Винкер Чернов смотрел вниз, сквозь подсвеченную фонарём у подъезда листву. Вот репортёрша (ха, «репортёрша»…) о чём-то переговорила со стайкой подростков, те прыснули в стороны – а девица зашагала по улице прочь. Лишь тогда Винкер отошёл от подоконника.
Так… Как там его наставляла канцелярская директрисса перед уходом?
Не сразу получилось набрать номер: дрожащий палец больной руки промахивался мимо дырочек телефонного диска. Но, наконец, Винкер прижал трубку плечом к уху. Выразительно взглянул на жену и сына, которые взволнованно высунулись из тёмной комнаты – и те юркнули обратно.
– Алло! – приглушённо сказал Винкер. – Шпиль? Соедините с Поисковым Департаментом… А? «На каком основании»? Ладно, слушайте основание: код два-пять-девять-«красный»-альфа-семь!.. Да, жду. Алло, дежурный? Срочное сообщение для госпожи Директора!..
Глава 31: Мадам Многоножка
– Благодарим за вашу любезность, господин… Хензир! – сказала Лаура, чуть повысив голос.
Можно было не бояться, что их подслушают: оркестр на галерее наигрывал поппури из канцелярских патриотических маршей. Будто в знак изощрённого издевательства над Казимиром Фальком – который сидел за столом с аристо, подлинными хозяевами Приболотья. Вымученно улыбался, кивал в ответ на их реплики, угодливо посмеивался над какими-то шутками… Похоже, если бы кто-то из аристо велел Фальку встать на четвереньки, чтобы тот мог положить ему на спину ноги – продажный канцелярский служащий с готовностью изобразил бы скамеечку!
От возмущения и презрения Лауру буквально пробирало электрическими разрядами. Но она старалась не смотреть в ту сторону (что за дело простой исследовательнице бабочек до посиделок знати?), и сохранять беспечный вид.
– Всё ради улыбки очаровательной сеньориты, – ответил Хензир с острозубой усмешкой. – А вот, кажется, и ваш заказ!
Помимо лепёшек и оладий, официантка поставила на стол миску кукурузы. Лаура с удивлением рассматривала початки в листьях – сухих, истончившихся и слегка подгорелых по краям. Сквозь их пергаментную оболочку проступали выпуклые ряды зёрен.
– О, поверьте, это лучший способ готовки кукурузы! – Хант заметил её реакцию. – Настоящие знатоки не варят её, теряя часть вкуса, а запекают прямо в листьях. Снимают верхние, отрывают мочало, и в жаркую духовку на часок!.. Попробуйте, вам понравится. Очищаете, смазываете маслом, чуть соли – и просто объедение!
Лаура попробовала, и не пожалела. Вкус удивительно отличался от простой варёной кукурузы, которую жарким летом предлагали на столичных улицах лягухи в пончо: каждое зёрнышко лопалось на зубах сочными брызгами. Девушка сама не заметила, как обглодала два больших початка – и с негаснущим аппетитом перешла к лепёшкам. Сложенные пополам, те были начинены обжаренным сладким перцем, зеленью и сыром, и пикантно приправлены. Какое гастрономическое блаженство после поезда и пайка из галет и скверного чая!..
– Так вы говорили, господин Хензир, – сказал Хант, покончив со своей порцией, – что вы занимаетесь, хм-м, простите, запамятовал?..
– О, я специалист по поиску работы! Содержу контору по трудоустройству.
– Должно быть, весьма прибыльное занятие, – заметила Лаура. – Мы ещё и дня не пробыли в Желтогорске, а уже повстречали на улицах множество граждан, лишившихся рабочих мест!
– Так и есть. Увы, господа аристо не упустят возможности прибрать к рукам прибыльный бизнес. Дворянская честь не позволяет им заниматься торговлишкой, содержать гостиницы, ресторации и кофейни… Зато совершенно не возражает против того, чтобы те, кто торгует и обслуживает клиентов – заносили им долю! А уж аппетиты у них изрядные, поверьте. Так что немало лавочек и мастерских закрылись, либо сменили хозяев.
– Но ведь Приболотье всегда славилось своей промышленностью! Угольные и железные шахты, серебряные рудники, топливные заводы и консервные фабрики…
– Замечу, – сказал Хант, – что производство биодизеля из кукурузного масла и спирта, на сегодняшний день, единственное, что держит Приболотье на плаву. Из пары десятков знаменитых приболотских фабрик по переработке фруктов на сегодняшний день работают от силы три. Остальные закрыты, ибо плантации прибрала к рукам «Крутская Фруктовая Компания». А им выгодней везти фрукты кораблями через пролив, в Крут – и потом поставлять нам обратно ящики консервов и бутылей с соками… С королевской лилией на этикетках!
– А как же горная промышленность?.. – лишь задав вопрос, Лаура поняла, что уже знает ответ. Достаточно было вспомнить шахтёрские грузовики, переделанные под общественный транспорт.
– О, шахты работают, – спокойно ответил Хензир. – Вот только часть из них встала, поскольку в последние годы идти в шахтёры стало слишком рискованно. Обвалы, знаете ли: хоронят десятками – а тел потом даже не ищут…
«Блестяще. Транспортные тоннели замуровывают «по соображениям безопасности», зато аварии на шахтах так же привычны, как дождь!»
– Но… – Лаура постаралась не выглядеть слишком уж заинтересованной, изображая праздное любопытство. – Если обвалы часты, а землетрясений нет, наверное, дело в плохой организации работ? Ненадёжная крепь, или неосторожное обращение с динамитом?..
– Безусловно.
– И куда же, интересно, смотрит Канцелярия?
– Подозреваю, что в рот вон тому расфранченному петуху, – вполголоса заметил Хант, глядя на верхний ярус. Аристо в белом мундире как раз благосклонно похлопывал Казимира Фалька по плечу, а тот чуть только не жмурился от удовольствия.
– Канцелярия смотрит за порядком в регионе, сеньорита. А уж какими средствами этот порядок достигается… – Хензир пожал широкими плечами под накидкой. – К тому же, согласитесь, не канцелярское это дело, проверять состояние крепи на каждой отдельной шахте!
«Как раз самое канцелярское. Если бы Канцелярия здесь работала, как следует – то Департамент Горнодобывающей Промышленности за какие-нибудь сутки взял бы за шиворот всех причастных! Сами поехали бы в Заводные Горы, уголь в забое рубить…»
Да уж. «Если бы!»
– Тот, как вы справедливо выразились, расфранченный петух – маркиз Аристарх Вольдемар ди Крайоль! Предводитель приболотского дворянства, каковой пост занимает вполне заслуженно: пожалуй, он наиболее родовитый из всей знати, что вернулась на континент из Крутского Королевства. Патрон большинства частных охранных компаний, хранящих закон и порядок в здешних краях… – Хензир не скрывал иронии.
Лаура покосилась на аристо в белом мундире. Значит, вот кому Приболотье обязано беспределом негодяев в чёрных очках и ошейниках!
– А вон тот молодой господин рядом с ним – граф ди Мадженто. Фактически, заведует приболотской транспортной сетью…
«Ага, точнее, отсутствием сети!», с негодованием подумала Лаура, глядя на соседа ди Крайоля – смазливого, как девица, парня с аккуратно прилизанными на пробор волосами. В ухе у графа блестела сапфировая серьга.
– В здешних джунглях, где любая тропа зарастает за неделю, очень важный и доходный бизнес. Протеже ди Крайоля, что означает – маркиз благоволит ему, и покрывает его невинные шалости, вроде гонок на дорогом пневмобиле по ночным улицам со сбитыми собаками и пешеходами.
Хант обернулся и пристально взглянул на аристократов, приспустив тёмные очки на носу. И подмигнул красным глазом.
– Вот этот, с бакенбардами – барон Тренч, из бывшей ауфценбергской аристократии. Владеет шахтами в Москитных горах… Тот мощный, седой старик в пенсне – граф Ипполит ди Гарьяно. Не больно родовит, зато из старейших: помнит ещё чуть ли не Первую Республику! Хозяин приболотских газет, главная из которых – «Колибри». И, по совместительству, конкурент ди Крайоля за титул предводителя дворянства! Ну, а вон та прекрасная сеньора…
– Селина эль Стрелиция, – вполголоса сказал Хант, глядя на белокожую красавицу в голубом платье. Золотые волосы её были сколоты в сложную причёску: высокую, наверху заострённую и загнутую вперёд, как скорпионье жало. Щёку девушки украшал оранжево-синий рисунок, инкрустированный драгоценными камушками – цветок, похожий на птичку. Крутианка (по одному имени очевидно) потягивала из бокала вино, баснословно дорогое даже на вид, и с лёгкой улыбкой прислушивалась к разговорам остального собрания.
– Крутская герцогиня, – продолжил журналист. – И, что, возможно, даже более важно – эмиссар Фруктовой Компании в Приболотье.
– Верно, – кивнул Хензир. – Причём герцогиня опальная: род её давно впал в немилость у короля, и обеднел. Что и заставило Селину податься в низменный бизнес. Как видите, её хватка оказалась достаточно крепка! Что ж, каждый устраивается в жизни, как может…
Принесли оладьи, и разговор ненадолго прервался. Отдав должное десерту, Хензир утёр бороду от сметаны и джема:
– Позволю уточнить. Так вы, значит, учёная, госпожа, хммм…
– Лоретта, – подсказала Лаура с невинным видом. – О, да, я энтомолог! Ищу в здешних джунглях очень, очень редкую бабочку!
– А вы, господин…
– А я ей сопутствую, – ответил Хант. Вроде бы дружелюбно, но как-то так, что желание расспрашивать дальше отпадало само.
– О, несомненно, несомненно. Радует, что в наше время по-прежнему есть место подвигам ради науки, хехе! Я всего лишь к тому, что мог бы предложить свои услуги по организации экспедиции.
– Правда? – Лаура изобразила живой интерес.
– Ну, да. Здешние джунгли, знаете ли, необъятны! Тянутся на юг до самых Диких Зелёных Далей, а уж те не изучены даже на один процент… Могу подобрать вам кукольную рабочую силу, очень дёшево и надёжно. Переноска грузов, обустройство лагеря, снабжение – всё как положено!
– Кукольную – это принципиально? – зачем-то уточнил Хант.
– Поверьте мне, да. Местные лягухи, увы, ненадёжны. Приболотцам, знаете ли, присущ особый склад характера; не при сеньорите будь сказано, несколько… раздолбайский! – Хензир хмыкнул. – Не работать сверх нормы, отложить сегодняшние дела на завтра, отдохнуть при первой возможности. Эти ребята умеют радоваться жизни!.. А у лягухов эти черты выражены даже сильнее, чем у остальных. Да, они неприхотливы – но, нанимая их по пучку за балловую монетку, вы рискуете провалом экспедиции. Конечно, для похода в глушь не найти работников лучше мишек… Но медведи в основном не любят южных джунглей, так же, как лягухи не любят холодных северов. Плесень и грибок вредят их шкуре и набивке. Ну, так, что скажете?
Хант под столом двинул ногой, толкнув Лауру в колено. Канцелярская служащая поняла всё без слов, и прикусила язык.
– Мы рассмотрим ваше щедрое предложение, – заверил Хант. – Сеньорита Лоретта, думаю, нам пора: мы ещё не зашли в магазин за снаряжением… Благодарим за приятную компанию, сеньор Хензир!
– Всегда рад, господа. Если понадобится меня найти, обращайтесь: в Желтогорске меня каждая птица на ветке знает!..
Глядя вслед уходящей парочке, Хензир улыбнулся во все свои заточенные зубы. Ему представились два рыбака, сцепившиеся крючками – и теперь тянущие удилища на себя в попытке поймать друг друга. А то и рыбак, который изо всех сил пытается вытащить добычу, даже не подозревая, что на другом конце лески крокодил. И кто кого ещё перетянет!..
Впрочем, он тут же убрал ухмылку с лица. Знать бы ещё, кто тут крокодил. Хорошо воображать, что это он, почтенный купец Дахр бен Машрик. А вот если к нему уже примеривается Канцелярия?!
***
– На удивление хорошо образованный мерзавец, – негромко сказала Лаура, когда они вышли на улицу. – Да ещё и с претензией на социальную справедливость!
– Вот уж верно. Чего меньше всего ожидаешь от работорговца!
Лаура скрежетнула зубами.
– Я с первой секунды поняла, что негодяй. Другие в этом ржавьем Приболотье, похоже, просто не могут подняться… Но чтобы работорговец! «Контора по поиску работы», рж-жавь! И мы с ним мило беседовали!
– Полагаете, наша талантливая маскировка раскрыта? – усмехнулся Хант.
– Практически уверена. Заметили, как запросто он слил нам расклады по местным хозяевам? Вплоть до того, кто с кем враждует. Причём заметьте! – Лаура обернулась к Ханту с блеском в глазах. – Этот Хензир явно не бедствует: но за информацию не запросил ни балла.
– Рассчитывает на ответную услугу, или собственную выгоду.
– Вот именно! И это притом, что у него самого, как говорят медведи, морда в медку… В раскаяние таких типов я не верю. Значит, либо намекает, что готов на сотрудничество – либо преследует какие-то личные выгоды. Возможно, подгадить конкурентам; а может, выгородить какого-то аристо, на которого работает… Зависит от того, за кого он нас принял!
– Всё же «информация», или «поиск», – заметил Хант, одобрительно глядя на Лауру.
– А?
– Я просто гадал, из какого вы департамента. Что не Силовой, стало ясно ещё в поезде. А Департамент Расследований не имеет обыкновения отправлять в «командировки» ценных сотрудников с аналитическим складом ума, но совершенно без опыта оперативной работы…
Лаура вздрогнула.
– Значит, либо Поисковый, либо Информационный! – журналист щёлкнул пальцами. – Притом ставлю скорее на Поисковый: полагаю, Информационный более сведущ в том, что творится в Приболотье… Поскольку именно он занимается тем, кто, чего и сколько должен знать – в том числе, и в пределах Канцелярии.
– Не добивайте лежачую, Хант, – процедила Лаура, опустив взгляд.
Журналист тактично замолчал. И лишь когда они прошагали уже пол-улицы, подал голос вновь:
– Какие будут приказания, босс?
Лаура мрачно взглянула на Ханта, ища признаки иронии.
– Приказ у нас один, и он известен, – ответила она, и лишь потом поняла, что невольно сказала «мы». – Вычислить каналы поставки наркотической магнитной руды в Приболотье из лягушачьего царства; а также – собрать информацию о работорговле.
– По крайней мере, один контакт по второй части задания у нас уже имеется. Ну, с чего начнём?
– Хах… Начинать положено с разведки на местности и работы с надёжными источниками. Которых у нас нет! – добавила Лаура с досадой. – На здешнее отделение Канцелярии, как мы убедились, надеяться нельзя: Фальк нас же самих и сдаст. Милиция? Сомневаюсь, что она здесь что-то решает, раз уж повсюду эти чокеры. Простое население доверия не внушает. Мало ли, кто из них пристроился при новой власти, как тот пацан! Значит, надо искать тех, кому торговля магнетитом наименее выгодна… значит…
Лаура замолкла. Потом щёлкнула пальцами.
– Конкуренты. Вот кому магнитомания – как камень в шестерёнках! С распространением нового наркотика старые-недобрые парокурильни неизбежно начнут терять клиентуру. И кому, как не их владельцам, располагать информацией о конкурентах! Если бы нам удалось выйти… Ох, Хант, ради Матери Моторов! Судя по вашей довольной роже, вы сейчас скажете, что у вас есть нужные связи на этом грязном днище!
– Ну, обещать не стану, – пожал плечами журналист. – Всё же прошли годы… Но, возможно, тут я буду кое-чем полезен! Лишь дайте мне время до вечера.
И снова фигура Ханта в глазах Лауры заиграла попеременно ядовито-жёлтыми переливами раздражения – и золотыми отсветами восторга. Похоже, этот ржавий сын нашёл бы полезные знакомства даже в стойбище туманников!
Снять квартирку с посуточной оплатой оказалось проще простого. Да ещё и за смешную, по меркам столичных жителей, сумму. (Хотя, похоже, большей части местного населения она была не по карману).
Когда домовладелица отсчитала сдачу, Лаура испытала новое удивление. Наряду с привычными баллами, в Приболотье ходили и лягушачьи кроны, и крутские эскуро. Неприятней всего Лауру поразило то, что крутские монеты с королевской лилией считались самыми «надёжными» при расчётах.
Хант придирчиво выбрал квартиру, хотя свободно было чуть ли не пол-этажа. Оказавшись же внутри – первым делом бросился к окну и высунулся наружу чуть ли не по пояс.
– Вы так привередничали ради вида из окна, Хант? – устало усмехнулась Лаура, поставив багаж рядом с кроватью.
– Думаете? – Хант оглянулся через плечо.
– Нет, конечно. Я думаю, что вы нарочно выбирали так, чтобы окно было рядом с пожарной лестницей. Не правда ли?
– Рад, что не ошибся в вас! Конечно же, именно так. Не раз в жизни мне приходилось сбегать через окно, а то и по крышам. Благодарные поклонники, знаете ли, хе-хе! – Хант щербато улыбнулся и подмигнул.
– Ну, я пошёл. Ждите меня здесь, сеньорита Лоретта. Надеюсь, к вечеру принесу хорошие новости!
Лаура не стала спрашивать, как быть, если Хант не вернётся. Пусть не считает её совсем уж беспомощной: в конце концов, она изначально не планировала ехать в Приболотье с ним!
В ожидании журналиста Лаура успела многое. Принять с дороги душ: вода была чуть тёплой и отдавала ржавчиной, а трубы гудели, как церковный орга́н. Навести порядок на заброшенной кухоньке. Выгнать пару ящериц, обосновавшихся на стенах и потолке. Распаковать чемодан, а потом, подумав – запаковать обратно. (Достаточно было вспомнить слова Ханта о том, что иногда приходится бежать без предупреждения). Поваляться на кровати, раскинув руки… Наконец, сварить кофе и выпить его в одиночестве, сидя на подоконнике и любуясь закатом.
Солнце плавилось в жарком мареве над простором ржавых крыш. Во дворе местные детишки – куклы и лягушата вперемешку – играли в футбол. Хозяйки развешивали бельё; некоторые, высунувшись из окон, звали кого-то домой, чтобы успеть к началу телесериала… Хензир не врал: сама жизнь здесь была пропитана какой-то благодушной ленью.
Включать сериал Лаура, конечно же, не стала. Если возглавляешь аналитический отдел, гигиена ума не менее важна, чем гигиена своего дома.
А когда в сумеречном небе зажглись первые звёзды – вернулся Хант. Усталый, но довольный, как единосорог:
– Пойдёмте, сеньорита Лоретта!
– Нашли что-нибудь?
– Старая дружба не ржавеет! Ну, или не совсем дружба; или даже совсем не дружба, хаха!.. В любом случае, вас ждёт интересное знакомство. Не обещаю, что оно вам понравится – но уж точно впечатлит!
***
К западу от новой части города, там, где местность понижалась к реке, раскинулся трущобный район. Точнее будет сказать – «взгромоздился». Огромный массив строений, сколоченных из чего попало, навис над речным берегом. Дома налезали друг другу на крыши, и кровля одного жилища часто служила крыльцом другого. Кое-где меж халупами петляли шаткие лесенки. Паутина проводов и искривленных антенн заплела крыши…
И всё это было раскрашено в самые яркие, жизнерадостные цвета – жёлтый, красный, синий. Расписано узорами из полос, кругов и клеток; изрисовано граффити, некоторые из которых тянули на настоящие произведения искусства… Так, что издали Откос – как без особых затей прозывались желтогорские трущобы – походил на гигантскую свалку картонных коробок, сползавшую к реке.
Впрочем, Лауре пришла в голову другая аналогия. Пусть и не сразу. Когда они с Хантом пробирались замусоренными улочками Откоса, переступая через мусор и грязь (а иногда и через кого-то лежащего), она оглядывалась по сторонам, как деревенская дурочка в столичном универмаге. Разглядывала облупленные, но ярко разукрашенные стены в пятнах лишайников; фрагменты граффити, озарённые отблесками света из приоткрытых дверей и ставней; нависавшие над головой балконы; отражение звёзд в лужах… И не могла понять, что это всё ей напоминает?
А потом осознала – коралловый риф. Давным-давно утонувший корабль улёгся на дно, и за годы оброс бесформенной, пёстрой массой, в которой кишмя кишат рыбки и прочая морская живность. Редкие «нормальные» дома выделялись в этом хаосе, как палубные надстройки.
– Фавелы, – довольно сказал Хант. Он шагал уверенно, с улыбкой на лице.
– Что? – Лаура не отпускала руки журналиста, хотя и втайне злилась на себя за это.
– Так называются в Приболотье бедные районы. Надо же, а я ещё помню, как здесь был почти обычный квартал! Чистый, приличный… и скучный, словно поповская проповедь! – Хант хохотнул, как безумец. Конечно, он-то в такой клоаке наверняка чувствовал себя как дома!
– Может, уже скажете, куда мы идём, Хант?! – прошипела Лаура. Грязный переулочек вокруг неё переливался кислотно-жёлтым неоном.
– В точности как вы приказали, босс! В парокурительный салон!
Над их головами прозвенел по эстакаде трамвай; из окон посыпался какой-то мусор. Лаура брезгливо стряхнула с волос бумажную обёртку.
– Ржавь!.. Как вы только находите дорогу, если столько лет тут не были?
– Проще простого. Видите метку? Для тех, кто в теме!
Хант ткнул пальцем в граффити: яркая сколопендра, извивавшаяся по стене. За поворотом их встретила другая, похожая сколопендра, за ней третья… И так пока они не дошли до лесенки, ведущей в подвал дряхлого дома.
– «Гусеница на грибе»? – прочла Лаура. – Какое странное название!
Хант улыбнулся, и ничего не сказал. Что для него было большой редкостью.
– Добрая ночь, сеньор и сеньорита, – встретил их охранник внутри. – Хотите расслабиться и забыть о проблемах? Общий зал, отдельные кабинеты, или апартамент на двоих? – он подмигнул. – Кальян, трубки? Что будете курить? Предлагаем фирменное: «Цветочный луг», «Лесные травы», «Чистый ручеёк»…
– Мы тут по другому делу. Хотели бы повидать госпожу Многоножку.
Охранник вмиг утратил радушие.
– Мадам Многоножка не принимает, – сказал он ровным голосом. – Пожалуйста, покиньте наше заведение.
Усмехнувшись, Хант сдвинул тёмные очки и взглянул на охранника своими разными глазами.
– Передайте мадам, – понизив голос, сказал он, – что пришёл Проныра.
– Добро пожаловать, сеньор, – абсолютно не изменившись в лице, охранник отступил в сторону. – Вы всегда желанный гость у нас!.. Возьмите.
Он протянул пару тканных масок с завязками. Лаура пощупала свою: внутри та оказалась набита чем-то хрустким и сыпучим.
– Что это, Хант?
– Соль. Давайте помогу завязать…
Смысл маски стал очевиден Лауре сразу, стоило им зайти. В общем зале (размеры его трудно было определить из-за сумрака и растянутых повсюду ярких занавесок) можно было топор вешать – так густо заполняли воздух клубы ароматного пара. Идти приходилось осторожно, лавируя меж раскинутых на полу спортивных матов, на которых блаженствовали парокурильщики. Губы обхватывали мундштуки и выдували струи клубящегося пара; глаза тускло, бессмысленно поблескивали сквозь сизое марево. Кальяны мерцали в полумраке, словно огни приборов в рубке охваченного пожаром корабля.
– Вижу, вам невыносимо на это смотреть, да, Лаура? – шепнул сквозь маску Хант, наклонившись к уху девушки. Та вздрогнула:
– С чего вы взяли?..
– Вижу, как вы держитесь. Даже плечи поджимаете, словно боитесь кого-то коснуться… Личное, да?
Для Лауры это, несомненно, было личное. Как наяву, встала перед глазами суровая мать, подозрительно обнюхивавшая дочку при всяком возвращении домой: не пахнет ли курительными смесями?.. (Что, впрочем, не помешало самой мамочке после ухода отца из семьи сперва запить, потом подсесть на «магнитики» – а там и отъехать в клинику для умалишённых).
Она не ответила, но взгляд её явно был красноречивей слов. Тогда Хант взял её под руку.
– Смотрите, – заговорил он полушёпотом. – Вон тот полуголый: видите след на его плече? Это от сведённой гравировки. Судя по форме, там была цифра «44». Сорок четвёртый «Вороний» полк, направленный в семнадцатом году на Усмирение в Приболотье. Явно ходит сюда накуриться в попытке всё забыть; а может, тайно надеется, что кто-нибудь его опознает, и он нарвётся-таки на удар напильником… А вон тот парень, с заплатой на черепе? Судя по месту ранения, ему обеспечены как минимум головные боли, если не галлюцинации. Для таких пар – самое дешёвое средство смягчить страдания. Что до вон той девушки…
Девица, на которую указал Хант, как раз поднялась и шаткой походкой направилась к стойке.
– Видите раскраску на её лице? – тихо продолжил Хант. – Тени под глазами, но не синие, как у солдатской вдовы, а чёрные. Не дождалась жениха с фронта. Третья Лягушачья война оставила много таких…
«Невеста» достала бумажник и дрожащими пальцами пыталась отсчитать купюры. Лаура поневоле обратила внимание на затёртую фотографию в бумажнике: черноусый парень в мундире уланского поручика.
– Эй, босявка! – Хант поймал за ухо девчонку-подростка в одних шароварчиках, пробегавшую мимо с подносом в руках. – Где Многоножку найти?
– Ай!.. Вон та дверь, где зеркало!
Пройдя сквозь шуршащие занавески из бус, Лаура и Хант оказались в… подушечном хранилище. Иначе эту комнату было и не назвать. Почти всю её занимала настоящая гора подушек всех размеров и расцветок. На них вповалку раскинулось с полдюжины девушек-курильщиц: одни в шёлковых тряпочках, другие вообще нагие. И все, похоже, в глубоком забытье… Нет, не все – одна женщина затягивалась кальяном.
– Привет, Многоножка! – Хант махнул рукой. – Уютно у тебя тут: как будто никуда и не уходил. Держишь марку!
– Эйзек Хант, – протянула женщина, выпустив из губ кольцо пара. – Проныра… – добавила она с непонятным выражением.
Хозяйка курительного притона оказалась куклой неопределённых лет. Ей можно было дать и тридцать, и пятьдесят, и все сто: определить модель по чертам лица не получалось. Одета лишь в браслеты и бусы. Лысая – но из затылка её выпирали несколько странных металлических цилиндров, похожих на пивные банки. И что-то ещё странное было в ней… но Лаура не стала приглядываться слишком уж назойливо.
– Сначала ты прячешься в моём подвале от Усмирения, Хант, – продолжила Многоножка. – То пьёшь, то накуриваешься до звёзд в глазах. А то куда-то отлучаешься, возвращаешься оборванный и провонявший гарью – и строчишь статьи. Потом берёшь, и просто пропадаешь на дюжину лет… И это лучшее, что ты придумал, чтобы сказать мне при встрече?
– Я польщён, что ты меня ждала. И не отрицай: раз уж вышибала на входе спустя столько лет предупреждён, что меня надо пропускать без разговоров!
– Сукин ты сын, – с нежностью протянула Многоножка. – Кто эта девочка с тобой? Новая жертва твоих сумасбродных авантюр?
– Сеньорита Лоретта. Мой партнёр по журналистскому расследованию.
Лаура хотела было возмутиться. «Его расследование»? Разве не он сам нагло вклинился в её миссию?.. Но не решилась.
– Рада знакомству, сеньора, эм… Многоножка! – сказала она, склонив голову.
– Послушай совета старой гусеницы, красотка, – бледно улыбнулась хозяйка курильни. – Беги от этого ржавьего мерзавца, пока не поздно! Лучшее, что он умеет – делать несчастными всех, кто ему доверился.
– Да, да, рад, что ты по-прежнему меня ценишь. Послушай, червячок, мы к тебе по делам бизнеса. Ты можешь что-нибудь рассказать о тех ребятах, которые наводнили Приболотье магнетитом?
– Хмм. Если ты скажешь, что ищешь путей прикупить у них товарца по дешёвке, чтобы забалдеть – ты меня очень разочаруешь.
– Как же я скучал по твоему юмору, – хмыкнул Хант. – Ты же знаешь, ради чего я живу. Ради того, чтобы ни один ржавый бандит, где бы он ни сидел – в паршивом притоне, в высоком кабинете, или в дворянском собрании – не чувствовал себя в безопасности!
Многоножка довольно кивнула. Она поднялась с подушек… а потом – поднялась ещё выше.
Лаура отступила назад, наткнувшись спиной на Ханта.
У хозяйки притона не было ног. Ниже пояса у неё находился ещё один обнажённый кукольный торс с руками. Он крепился к другому, а тот – к следующему… Многоножка и вправду была многоножкой – составленной из доброго десятка кукольных тел!
– Идите за мной, – она поманила гостей сразу несколькими левыми руками. И, гибко извернувшись – поползла куда-то вглубь по коридору.
Короткий путь вывел их к запертой железной двери. Многоножка так долго щёлкала и клацала ключами, что можно было подумать – это вход в какую-то сокровищницу… Но за дверью оказалась лишь комнатушка, похожая на запасник бухгалтерии: сплошь картотечные шкафы, набитые бумагами. Лампа-трубка под потолком жужжала и мерцала.
– Так, где-то здесь, ага… – бормотала Многоножка, извиваясь меж шкафов. В меркнущем и вспыхивающем свете она походила на монстра из ужастиков. Многочисленные руки её выдвигали ящики, выхватывали какие-то папки, перебирали бумаги.
– Вот так, и… Да чтоб тебя! – Многоножка поднялась на собственном теле к самому потолку, и щёлкнула по лампе. Та мигнула, и загорелась ровным светом. – Вот эти документы. Думаю, это тебе будет полезно, Проныра!
С жужжанием включился печатный дисцернер в углу – копировальный аппарат с парой валиков, как в машине для отжима белья. Зашипел, заклацал, глотая бумаги и прокатывая меж валиков копии. Хант принял пару распечаток, вгляделся в жирные строки, и одобрительно показал большой палец.
– А ты, Лоретта… – Многоножка изогнулась, склонившись к лицу Лауры. – Я смотрю, ты не просто какая-то молодая дурочка, которой обаяние этого негодяя вскружило голову?
– Нет, – ответила Лаура, с трудом удержавшись, чтобы не отшатнуться. – У меня в этом деле… свой интерес.
– Личный, или рабочий, хм? – Многоножка лукаво улыбнулась. – Впрочем, не отвечай. Секреты Ханта и его друзей… насколько у него могут быть друзья – не то, чем мне хотелось бы владеть. В любом случае, здесь контакты нескольких типов в Комаххо, связанных с торговлей магнетитом.
– Откуда выводы? – уточнила Лаура, покосившись на Ханта: но тот перебирал в пальцах бумаги, моргая красным глазом, как при нервном тике.
– Главным образом, потому, – хозяйка курильни выгнулась, как кобра, скрестив перед собой пальцы верхних пар рук, – что все эти господа, во-первых, очень резко поднялись и разбогатели, как только в страну потёк магнетит… А во-вторых, по странному совпадению, все они имеют недвижимость в Комаххо: либо в собственности, либо арендованную. В частности – в окрестностях Топлых Доков, старого портового района.
– Где можно швартоваться без особых проблем и лишних глаз! – подхватил Хант, оторвавшись от чтения. – Потому что в тамошних протоках и островках сам бес копыто сломит!.. Я люблю тебя, червячок!
– Ты это всем девицам говоришь, Хант, так что тебе давно уже веры нет… Лоретта, я по глазам твоим вижу, что тебе не терпится спросить ещё что-то. Не стесняйся.
– Да, – не выдержала Лаура. – Кто сделал это с вами? Тот безумец Шлау?!
– Ты про доцента Кюрста Шлау? Нет, нет. Скорее, наоборот.
– А?..
Вместо ответа Многоножка повернулась к Лауре спиной. И теперь девушка отчётливо рассмотрела гравировку между её лопаток, больше похожую на клеймо. Волчья морда в шестерне на скрещённых штыках, а под ней цифры и буквы: «ПК-17».
– Переделочная колония номер семнадцать, – не оборачиваясь, сказала женщина.
– Ох, Сестра-Индукция. Так вы… Вы из Ауфценберга?
– Да, мне выпало жить на востоке, когда к власти пришёл Ярнвольф с его шайкой. И угодить под программу «улучшения расы». Из меня… из нас, – женщина взглянула вниз, на своё многосоставное тело, – пытались сделать модель для работы на конвейерном производстве. Конечно, добавив кое-что к конструкции.
– Вот… это вот?
– Ну, да, – Многоножка постучала пальцем по стальным цилиндрам, выпиравшим из её черепа. – Встроили мне несколько дополнительных блоков, чтобы разогнать мозги для управления всеми конечностями сразу. Так что, если не буду курить хотя бы сутки – у меня голова искрить начинает. Что ж… мне, по крайней мере, повезло сохранить её на плечах, в отличие от остальных!
Она рассмеялась без толики веселья. Лаура не нашлась, что сказать.
– А доцента Шлау я тоже встречала. Однажды. Он был поражён моим рассказом: и предложил снова сделать меня обычной… Я отказалась. Сказала, что хочу навсегда сохранить память о самом главном, – голос Многоножки надломился, в нём зазвучали скрипучие нотки. – О том, что всякая власть, какие бы вдохновенные слова она ни говорила, как бы ни улыбалась с экранов и плакатов – лишь толпа сволоты. Которая мечтает только навесить на тебя ярмо, да такое, чтоб ты и глаз поднять не смел, а потом сесть тебе на загривок!..
Женщина замолчала, будто мгновенно выключившись. Лишь через полминуты лицо её, дрогнув, ожило – и на нём проступила улыбка.
– Тогда Шлау сказал, что восхищён мной. И поцеловал мне руку… а затем ещё одну, и ещё, хаха! Обаятельнейший мужчина. Правда, совершенно безумный – но меня всегда тянуло к сумасбродам… Кажется, в этом мы с тобой похожи, Лоретта!
…Лаура держалась спокойно, когда они попрощались с Многоножкой. Держалась спокойно, когда они с Хантом покинули «Гусеницу на грибе»… И только когда фавелы остались позади – колени у канцелярской служащей затряслись, и она повисла на руке Ханта.
– Ого! Ну, ну, сеньорита Лоретта… Лаура. Всё хорошо.
Журналист довёл её до ближайшего фонаря, и Лаура уселась прямо на тротуар, привалившись затылком к столбу. Её трясло, по щекам текли слёзы… Хант прислонился рядом к фонарю, зарядил «курилку» и затянулся паром.
– Древние латунские философы, – сказал он немного погодя, – придумали поговорку, что якобы «Сон разума рождает чудовищ». Это, конечно, ерунда. Настоящие чудовища рождаются там, где разум бодрствует – и полон стремления сделать всем хорошо, исправить мир и превратить его в чистое, правильное место!..
– Хватит, Хант, – выдавила Лаура. – Дайте лучше курнуть!
Сделав несколько затяжек, она вернула журналисту «курилку». Достав платок, утёрла слёзы. Взглянула – на платке остались следы поплывших синих теней… Лаура поджала губы, и стёрла «вдовью» раскраску без следа.
– Пошли, – она поднялась на ноги. – Переночуем на квартире, а завтра отправляемся в Комаххо… И да, квартплату напомните внести вперёд за три дня. Если кто-то будет нас выслеживать – пусть решат, что мы всё ещё в Желтогорске!
– Будет исполнено, босс, – довольно улыбнулся Хант. – Будет исполнено!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге