Гитара и Глинтвейн

Вступление

Ночь.

Музыка в наушниках.

Девушка.

Ночь.

Тихая походка.

Нож.

Ночь.

Улица.

Крик.

Это и есть конец жизни Заряновой Ксении Евдокиевной, нашей главной героини.

Вам, наверное, совершенно не грустно от осознания, что главная героиня умерла на 1 странице. В нашем мире накопилось уже столько книг про перерождения, что никого уже не удивит мое заявление, что через пару мгновений наша юная героиня вновь откроет глаза в уже совершенно другом мире. Но для начала давайте я расскажу вам о том, какой Ксюша была до всего этого.

Глава 1. Какой была Ксения Зарянова

Ксения родилась в Камешково, умирающем городке где-то в глубоком захолустье центральной России. Месте, где из развлечений были только единственный во всем городе музей культуры да посиделки во дворах. Месте, где предел мечтаний — устроиться работать на завод и не спиться к тридцати. Месте, где зелень везде, но жизнь ощущается серой, как бы луга и леса не пытались ее скрасить.

Уехать оттуда учиться в столицу — неслыханная роскошь, то, что даже юношеская вера в лучшее не может себе позволить. Но мама Ксюши, Евдокия Ивановна, была женщиной не просто боевой, а танконепробиваемой.

Родила она в 22. Как только стало известно о том, что она беременна, парень из «Ай-Я-На-Тебе-Женюсь» стал мягко говоря трусом, и попытался было сделать круглые глаза, мол, «это не от меня ну тооочно», и залечь на дно. Но Евдокия Ивановна была не промах, сразу схватила его за шкирку и заставила ответственность нести — для начала хотя бы алименты платить!

Растила она дочку одна, хотя и с некой финансовой поддержкой от этого бездаря, который только и делал что слал деньги, которые, по подозрениям Евдокии, были вообще его матери, а не собственноручно заработанные.

Как только Ксюша достигла возраста, когда она может сама сидеть дома, она стала видеть мать в разы меньше. Могла проснуться — найти записку «ушла на работу, суп на столе», а вечером уснуть не дождавшись, когда наконец мама придет с третьей работы. Разумеется, маленькой Ксюше было до слез обидно — вон у других малышей мамы весь день дома с ними, а на нее ни минутки не найдется. Но несмотря на это, мама оставалась для нее непоколебимой иконой, и всю жизнь она стремилась к тому идеалу.

Евдокия была из тех, кто проявляет заботу не словами, а делом. Она уговорила дочь не уходить после девятого из школы, и смогла добиться того, что та, отучившись 11 классов, поступила в нормальный университет. Евдокия тщательно откладывала деньги, отказывала себе в многом, изматывала себя до полусмерти на работах, но спустя много лет заработала на однушку в Москве для дочери. Не без поддержки самой Ксюши, имевшей подработки с 14 лет, но заработала.

Ксения навсегда запомнит день, когда она обняла маму, поцеловала ее и забежала на поезд. И уехала в Москву. Дальше она училась, не было времени посещать маму. Потом началась работа – она создала собственное кафе "Виноградная лоза". Поначалу гостей было мало, следовательно и денег тоже, так что приходилось обходиться одним поваром, одной официанткой и самой Ксюшей. Она постоянно носилась с этим кафе, так что времени было в обрез, отпуск она себе позволить на первых парах не могла

В то время появились телефоны, пусть и кнопочные. Она купила один себе, а второй купила маме и прислала по почте. Начали переписываться — Ксюша пообещала, что как заработает финансовую подушку, обязательно возьмёт отпуск и съездит проведать.

Она и правда взяла, на целых 2 недели.

Но за 4 дня до заветных чисел она получила известие о безвременной кончине матери.

Евдокия была не старая, нет, но работала на фабриках и заводах, постоянно отказывала себе в базовых потребностях в еде и сне ради дочки, и в итоге погубила свое здоровье.

А Ксюша и не подозревала. Мама никогда не давала слабину, всегда была как скала, за которой так безопасно… Почти всегда. После ее смерти Ксюша вспомнила один раз.

Ей тогда было 8, мама вернулась домой уставшая, но не сломленная. Как обычно приготовила ужин, села в кресло, взяла книгу… Но закрыла книгу и положила ее обратно. Просто прикрыла глаза, и по ее щеке скатилась одна-единственная слеза усталости.

Ксюшенька удивилась, обеспокоенно вскочила и подбежала к маме. Та просто обняла дочь и, улыбнувшись сквозь слезы, взяла с нее обещание — не повторять ошибок матери и жить жизнь в свое удовольствие.

И только потом, когда мамы уже не было в живых, Ксюша вспомнила тот день и решила заняться «поиском призвания». В свободное от работы в кафе время она то рисовала, то лепила, то вышивала, то готовила… Бесчисленное множество хобби она перепробовала, столько денег и времени на это потратила, но все не то…

Ее сердцу была близка музыка. Но у богов в день, когда они ее создавали, похоже, закончилась банка с музыкальными данными.

Сколько ни слушала она любимых исполнителей, сколько ни ходила на концерты, когда она пыталась воспроизвести это — получалось похоже на несмазанную дверь.

И вот однажды она возвращалась домой. В голове — полный хаос, только что ей нагрубил покупатель и на душе было паршиво. Она надела наушники, чтобы стало получше. Любимые, знакомые треки звенели в ушах, она тихонько подпевала, прекрасно осознавая, что звучит совсем непохоже.

До дома было совсем ничего, пара улиц. Так близко! И так далеко…

Вы, впрочем, знаете, что случилось - Маньяк. Он не имел ничего против Ксюши конкретно. Просто в его подсознании значилось одно желание — «Убить». И так уж вышло, что именно Ксюша проходила в этом закоулке. Впрочем, если бы это была не она, история была бы совершенно другая....

Чтож. Теперь вы знаете кое-что о Ксении. Так что я могу смело сказать...

Да начнется история.

Глава 2. Тяжёлый выбор, ребятки, тяжелый...

.Ксюша

Ослепительно-белый свет ударил по глазам.

Я моргнула пару раз, пытаясь привыкнуть к этому свечению, огляделась. Вокруг было все белым как чистый лист бумаги. Все, что было там кроме белизны — вода и фигуры людей.

Вода эта была чуть глубже лужи, но простиралась ровным слоем бесконечно, и, к тому же, была кристально чистой. А фигуры… Одного взгляда на них мне хватило, чтобы понять: «Это боги». Не знаю, как я это поняла, эта мысль возникла сама по себе, и она казалась чертовски правильной и логичной, и хотя, казалось бы, эти фигуры могли бы кем угодно, мое подсознание подсказывало, что тут сомнений быть не может.

Та фигура, что стояла впереди, оказалась красивой женщиной… Ээ, которая стоит в чем мать родила... Тут до меня медленно дошло, что среди нас всех нет ни одного человека или бога, носящего одежду. Я смутилась, попыталась прикрыться руками, и Богиня удивленно приподняла бровь. На безупречном лице отразилось легкое замешательство, словно она только что вспомнила о забытом зонтике.

— Ох. Действительно. Мы редко принимаем плотную форму, нам обычно одежда ни к чему, — задумчиво произнесла она. Небрежно повела кистью руки, и на всех присутствующих появились белые накидки будто сотканные из облаков.

— Извини. Этикет смертных требует покрытия тела, но мы иногда забываем эти мелочи…

Сознание отказывалось воспринимать ситуацию, и пока оно лихорадочно соображало, пытаясь оправдать все происходящее логикой, Подсознание уже действовало, управляя телом и ртом.

— Да, спасибо… Эээ… Ну… П-приветик... ребятки? — Сознание моментально мысленно дало подсознанию звонкий щелбан. Передо мной БОГИ, а не приятели со школы! Черта с два я их так называю! – Кхм, я хотела сказать… Ох… Черт, Я… Я правильно понимаю, что откинула коньки и попала в рай? — хрипло спросила я, инстинктивно кутаясь в новую одежду.

На лице женщины появилась весёлая искра.

— Откинула коньки? Ну, можно и так сказать. Мы называем это «завершением цикла». Меня зовут Лианна, я богиня жизни. А это, — она сделала широкий жест, обводя другие фигуры, — все другие боги мира Этос.

Не дав мне как следует разглядеть фигуры, она стразу продолжила

— Недавно среди богов разных миров стартовал проект межмирового обмена душами. Называется просто и по делу - «Вторая жизнь». Обычно после завершения цикла души или растворяются, или уходят в «рай» и «ад», зависит от того, что решит бог или боги, которые владеют миром. Но мы решили дать избранным второй шанс. Ты, Ксения Зарянова, одна из первых испытуемых. Ты переродишься в мире Этос. Наш мир - магическое средневековье. Бог твоего мира посоветовал выбрать менно такой тип мира, зная, как много книг в твоём мире именно с сюжетом перерождения в мир магии. Мы пытаемся обеспечить участникам максимально комфортные условия для адаптации, поэтому помимо выбора именно такого типа мирам, мы также единогласно решили дать тебе Благословение одного из наших богов. Связь с миром через суть, понимаешь? Тебе дадут дар, связанный с конкретной стихией или ремеслом. Это станет твоим компасом. Поэтому выбирай с умом. Посвящать жизнь придется именно этому.

Она отошла, дав мне посмотреть на всех других богов, и тут же начала их представлять

— Это Валтор. Война и Кузнечное дело. — Лианна указала на огромного накачанного бога, стоящего посередине. Он коротко кивнул мне. — Выберешь его - получишь неслыханную физическую силу

— Далее – Нерия, жена Валтора. Дом и исцеление. — рука сместилась полной милой даме с вязальными спицами в руках, при взгляде на которую становилось почти физически тепло, — Ну тут понятно – исцеление травм. Ну и приятный бонус – будешь великолепно готовить.

— Вот – Юстос, Отец Нерии. Справедливость и правда, — жест в сторону сухопарого старца с пером в руке — Он даст тебе способность отличать правду от лжи.

— Тут у нас Азар. Торговля и риск, — взмах в сторону бледного мужчины, который игриво подмигнул мне. — А ещё, скажу тебе по секрету, он давно уже разрывается между Эларой, о ней позже, и одним духом, которая управляет дождем… — Шепнула она мне, и тут же, кашлянув, мол, я тебе ничего не говорила, продолжила, как ни в чем не бывало — Кхм, да. Если твой выбор падет на него - будешь самым удачливым человеком на земле.

— Это Фарианна. Вода и Иллюзии, — она махнула рукой на высокую женщину, сотканную из тумана и капель, которая лениво крутила в пальцах сферу воды. — Даст тебе силу иллюзий, как и было сказано.

— Фирис, парень Фарианны. Огонь и Превращения, — указание на рыжего юношу, сидящего прямо на полу в позе лотоса, от которого шел легкий жар. Он посмотрел на меня юношеским взглядом и весело помахал мне — Сможешь менять внешность на кого угодно.

— Так, далее у нас Терра. Земля и Зодчество, — кивок массивному существу, похожему на ожившее дерево. — Люди считают ее мужчиной, но ты знай, что это просто людской патриархат. Верно, Терра? — Терра застенчиво кивнула, легонько улыбнувшись, А Лианна продолжила — Ах, о чем я? Да, если выберешь ее – любое растение в твоих руках вырастет за несколько мгновений.

— Вот это - мой муж, Морос. Смерть и Сон, — Лианна подошла и взяла за руку фигуру в черном балахоне, скрывающем лицо, — Он на самом деле очень даже мил, не суди о книге по обложке. Если выберешь его – станешь некроманткой

— И, наконец - Элара. Искусство и вдохновение. — Она указала на хрупкую девушку с лирой в руках. — Она дарует тебе талант к любому искусству и голос, способный изменить настроение людей. Чтож. На этом все. Из богов только я осталась, но меня выбирать будет совсем уж… Э, как там у вас на земле называют это… Читерством, вот, вспомнила ваше словечко. — Она подмигнула. — У нас в мире, в отличие от твоего, еще куча духов, например дождя или рифмы, на все случаи жизни, но возвыситься по карьерной лестнице до богов им ужасно трудно, и список богов остается таким уже много веков. А духов перечислять тебе займет много твоих сил, так что все, выбирай из этого списка. Можешь не торопиться, в нашем распоряжении все время этого мира.

Мой выбор не мог быть другим. Я уже давно все решила, едва завидев Элару, которая кротко стояла в сторонке и только тихонько улыбалась мне.

— Искусство, — твердо сказала я, делая шаг вперед.

Лианна удовлетворенно кивнула.

Музыка плавно подплыла ко мне. Она ничего не говорила. Просто протянула руку и коснулась моего лба. По венам прокатилась теплая волна, звенящая, как идеально настроенная струна.

Главная Богиня тихо засмеялась, наблюдая за этим.

— Что ж... Хороший выбор. Хотя подозреваю, тебе предстоит тяжелое испытание. Девять месяцев торчать там в темноте, слушать стук чужого сердца и переваривать питательные смеси. Скучно будет невыносимо.

Я хотела спросить, где именно я буду торчать девять месяцев, почему там темно и нельзя ли заказать доставку пиццы, ведь в прошлый раз я ела еще на том свете, но язык внезапно стал ватным.

Я резко провалилась вниз. Стало темно, тепло, тесно и очень мокро. Бум-бум. Прямо в уши бил чужой, быстрый пульс. Пространство вокруг сжалось до размеров кулака.

Осознание нахлынуло странной смесью возмущения, отвращения и иронии. Свет в конце туннеля, да, авторы перерождений?! Вы про выход из пиз…Чрева матери?! ГОСПОДЬВСЕВЫШНИЙ забери меня, я не хочу тут 9 месяцев торчааааать!..

Глава 3. Земляяя

Ксюша

Девять месяцев спустя

Свет ударил по глазам — не божественный, белый, а тусклый, желтый, дрожащий от огня свечей.

Тело было чужим. Маленьким, склизким, невероятно тяжелым. Грудная клетка горела огнем, требуя вдоха. Я забилась в панике взрослого человека, запертого в тисках новорожденного, открыла рот, и мир взорвался звуком собственного плача — громкого, истеричного, такого, что закладывало уши.

Меня подняли вверх. Перед глазами поплыло лицо женщины. Уставшее, осунувшееся, с впалыми щеками и сеточкой ранних морщин у глаз, но взгляд... В нем была такая бездна нежности, что холодный ужас внутри сменился оглушающим теплом. Это была моя мама. Не Евдокия Ивановна из Камешково, нет. Но родная до каждой клетки этого крошечного тела. От неё пахло молоком. Не коровьим. Людским, материнским. Странно, я, Ксения, не могла знать каков этот запах. Но это тело могло.

— Девочка моя... — прошептала она хрипло. — Трис... Моя маленькая Трис.

«Ага, вот как меня зовут, да?»

Я уткнулась носом в её шею, ища тепла. Внутри всё еще кричала Ксения, которой обещали голос богини, а выдали вот это — мокрый комок плоти, который даже голову держать не может. Но когда мама начала качать меня, тихо напевая какую-то простую колыбельную без слов, крик Ксении стал тише. Осталась только Трис. И она чувствовала себя дома.

Глаза 4. Деловое предложение...

От лица Ксюши Трис

Мне шесть. Финну три года, Фионе едва исполнилось два. Мы сидим на холодных каменных ступенях поместья Аурвейн. Мама стоит рядом, держа нас за руки. Её трясет, пальцы побелели, но спина прямая, как струна. Она выглядит старше своих двадцати семи.

— Дети, — говорит она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — теперь все изменится. Мы больше не в поместье Аурвейн, теперь мы сами за себя. — Она горько улыбнулась и пробормотала — Ха, повелась же я на сказочки герцога, теперь с детьми от него выставлена на улицу… Но мы справимся. Справимся… Я вас в обиду не дам… Пойдёмте, милые, пойдёмте. Главное, что мы вместе.

Маленькие Фиона и Финн не понимают. Но я — да. Внутри тела шестилетки взрослая женщина, которая осознает – все мы втроем — внебрачные дети от герцога Аурвейн, «грязная кровь». Денег у Мелиссы, мамы, нет и в помине, зато есть три спиногрыза, которые только и делают что едят, потому что слишком малы чтобы работать.

Нда, тяжелая выйдет жизнь, очень все же интересно, какие у богов мерки «комфорта» для пользователей.

Я сжала руку Мелиссы. Мы пошли. Куда? Мы не знали. Нам было некуда. Но мы шли. Мелисса правильно сказала: главное — быть вместе. Выберемся как-нибудь. Обязательно выберемся. Ведь выберемся же?..

…

Когда мне было одиннадцать, умерла Мелисса.

Я долго сидела рядом с трупом матери. Слезы хотели выйти, но они оставались внутри, застревая где-то в районе горла. «Нет», — решила я. — «Нельзя так».

Я взрослая женщина и несу ответственность за этих двух бедных маленьких детей, которые сидят сейчас в уголке и плачут, моих брата и сестру. Нельзя долго тут оставаться.

— Финн, Фиона, пошли.

Я всхлипнула, взвалила тело на спину и пошла. Пошла в единственное место, где был шанс на помощь. Конечно, там могли сделать и хуже, но выбора у нас особо не было. Поэтому спустя полтора дня мы остановились перед воротами поместья Аурвейн. Я вздохнула и постучалась.

Открыл слуга. Он замер, уставившись на жуткую процессию: трое детей, изголодавшихся, оборванных, и на плечах одного из них — остывающее тело. Пока он отходил от шока, я прошла внутрь. Бесцеремонно и нагло. Финн и Фиона проскользнули следом

На шум вышла Герцогиня. Это был подарок судьбы, который мог оказаться шоколадкой, а мог — взрывчаткой. Дело в том, что официально всем правил молодой герцог, но фактически имением управляла его мать. Если мне кто и нужен был — то только она.

Я взглянула в расчётливые глаза аристократки своим взглядом бродячей собаки, которая давно перестала быть собакой и стала волком. Пока мы молчали, я отпустила труп. Он глухо упал на мраморный пол. Но взгляда я не оторвала.

— Добрый день, герцогиня, — с убийственной иронией произнесла я, словно мы встретились за чашечкой кофе. — Мне очень жаль, что я так резко вторгаюсь, но, как видите, — я кивнула на тело, — случились непредвиденные обстоятельства. — На губах появилась усталая, злая улыбка. — Из-за которых я не смогла придумать ничего лучше, кроме как прийти к вам.

Холодные глаза герцогини смотрели оценивающе. Наконец, она, не отрывая от меня взгляда, бросила через плечо:

— Эй. Труп нужно похоронить. Отнесите в церковь.

А потом продолжила, обращаясь уже ко мне:

— Ну а ты, дорогая, скажи мне на милость, что что я получу если помогу вам?

Я вздохнула. Это будет нелегко.

— Я знаю о болезни молодого герцога, по которой он больше не может зачать ребенка.

Выражение лица герцогини дрогнуло, став горьким.

Глядя на это выражение лица хотелось сейчас же сменить тему, лишь бы не видеть эту материнскую тоску. Но мне не 11, мне уже, считая обе жизни, 36. Я умею убеждать. А может, это я себя убедила что умею убеждать. Неважно. Я продолжила.

— Это грозит тем, что весь род прервется. Но и во мне, и в моих брате с сестрой течет кровь Аурвейн. Пусть смешанная с грязью, но течет. И даже если вам это не нравится мы - ваша последняя надежда на продолжение династии.

Герцогиня подошла ближе.

— И что же ты предлагаешь?

— Вы возьмёте под опеку Финна и Фиону, — слова давались тяжело, горло пересохло. — Меня можете не брать. Но они дети. Их можно еще... — я сглотнула вязкую слюну, — ...отучить от дурного и приучить к этикету. В отличие от меня.

Герцогиня выпрямилась, медленно оглядела меня с головы до ног и усмехнулась:

— Ты смышлёная девчонка. Очень смышлёная. Но тебя и правда не исправить.

"Кто бы говорил, тебя тоже не исправить в плане «хорошая добрая бабушка»" - мелькнула ядовитая мысль, но вслух я, разумеется, этого не сказала

Последовало короткое молчание.

— Что ж. Я дам тебе коня, одежду и еду. Не рассчитывай на многое, но отправить тебя на верную смерть я тоже не могу.

Я готова была согласиться. Но, оказывается, за 11 лет в этом теле, Ксении Заряновой стало заметно меньше, зато появилась Трис. Она была безрассудной, смелой и очень, очень любила свою семью. И эта Трис внутри меня решила, что так нельзя

— У меня еще одно условие. — выпалила я

Брови герцогини поползли вверх.

— Условие? Деточка, ты не в том положении, чтобы ставить условия. Ну хорошо, я тебя выслушаю.

— Я хочу иметь возможность общения с детьми. Они мои брат и сестра. Я не могу без них, и они не могут без меня.

Герцогиня посмотрела мне в глаза. Уж не знаю, кого она там увидела – Трис или Ксению, но через некоторое время она кивнула.

— Хорошо. Выдадим тебе сферу связи. Дворецкий, принеси комплект из трех шаров связи и распорядись выдать ей еду, лошадь и одежду. — Она окинула меня взглядом. — А ты пока можешь прощаться с братом и сестрой столько, сколько нужно.

Я опустилась на колени прямо на каменную плитку. Обняла Фиону, эту дерзкую бунтарку, которая ни секунды на месте посидеть не может. Обняла Финна, рассудительного и спокойного, как море в штиль. Потом не выдержала и обняла их еще раз — сначала по очереди, а потом двоих сразу, вжав в себя. Трис внутри меня билась в истерике, не желая расставаться с ними.

Потом принесли вещи. Я встала. Взяла сумку с едой и одеждой, закинула её на коня, тщательно запрятала в потайной карман шар связи. Уже занесла ногу в стремя, но герцогиня окликнула. Она достала свой кошелек, отсыпала горсть тяжелых монет и протянула мне.

— Нет, не нужно…

— Нужно, — отрезала она. — Я знаю. Не противься. Просто возьми уже деньги и уезжай.

Я не стала спорить. Как-никак, монеты всегда пригодятся. Закинула их в карман, обернулась и поцеловала каждого из детей в лобик — в последний раз. Залезла на Локантуса, моего нового коня, и ударила пятками по бокам, уносясь прочь от единственного дома, который у меня был.

Глава 5. Шестая струна.

От лица Трис.

Мне было одиннадцать. В кармане бренчало серебро от герцогини, за спиной висела сумка, а внутри сидела Ксения Зарянова, бывшая управляющая кафе, которая знала: жалость никого не кормит.

Жизнь в трущобах была тяжелой. Действительно тяжелой. Приходилось не жить, а выживать, откладывая каждый медяк и изматывая себя до полусмерти.

В тот период моей жизни я узнала, что мое тело странно реагирует на некоторую еду. То сгибы локтей и коленей покрывались сыпью и чесались, то я начинала чихать как от пыли, то сопли текли… Но несмотря на это я ела и терпела. У меня не особо был выбор.

Жила я в крохотной квартирке, которую снимала у доброй старушки, которая брала с меня денег раза в два меньше, чем эта комнатушка реально стоила. И все равно, даже те копейки, которые я ей платила, мне давались непосильным трудом.

Меня нигде не брали всерьез дольше чем на месяц. Я мыла полы в портовых кабаках, помогала аптекарю толочь вонючие травы, точила мечи у кузнеца, закликала народ у торговцев, чистила конюшни у конюха, помогала кухарке за еду… Но как только очередной мастер понимал, что я работаю не ради похвалы, а считаю каждый медяк, он искал повод вышвырнуть меня побыстрее. Им было некомфортно рядом с ребенком, который смотрит на тебя глазами бухгалтера.

Жизнь сливалась в один поток бесконечной борьбы за деньги, где единственной целью было выжить.

Один случай мне запомнился на всю жизнь.

Он произошел вечером, когда хозяин одной таверны вышвырнул за шкирку пьяного менестреля, разбившего лютню о голову клиента. Инструмент валялся на мостовой, расколотый надвое. Хозяин сплюнул:

— Кто починит до утра — дам миску похлебки.

Я посмотрела на порванные струны, разломленное дерево... Внутри меня заворочалась Элара. Руки потянулись сами по себе.

Я взяла инструмент, закрыла глаза и просто... пожелала, чтобы он снова запел. Дерево затрещало, затягивая трещины, словно они были ранами на коже. Струны натянулись сами.

Хозяин чуть удивился, потом хмыкнул и швырнул мне плошку. А я села в углу и впервые позволила себе петь не шепотом.

Мои пальцы сами легли на струны, выводя мелодию, которая появилась в моей голове пару лет назад. Появилась сама по себе, хотела я того или нет. Я никому её еще не пела, кроме своего коня Локи.

Было страшно петь песню, которую написала сама. Очень страшно. Но я вздохнула и начала

Это не было похоже на несмазанную дверь. Когда я открыла рот, замолчали даже самые пьяные матросы. Мой голос — дар богини — лился густым медом, он обволакивал, заставлял забыть о долгах, несчастьях и ссорах. Это была чистая манипуляция эмоциями.

Текст у этой песни был таким:

«В старой глуши, где туманы ложатся на склоны гор,

Жизнь согревал молодой и безумный, как пламя, взор.

Девушка пела, и в пальцах её расцветал рассвет,

Дети сбегались смотреть на сиянье цветных планет.

Хрупкие плечи, но воля крепка,

Чудо творит молодая рука.

За горами, за морями птица вольная поёт,

И никто её свободу у неё не отберёт!

В облаках крыло расправит, улетая в синеву,

Эту песню о свободе я пою вам наяву!

Но подглядели завистники силу её огня,

Слухи поползли по дорогам, уздечками звеня.

Ночью к ней вломилась толпа, за порогом — мрак,

Дверь разлетелась от резких ударов, зажав в кулак.

Связаны руки, впотьмах они жгут,

Деву на плату смерти ведут.

За горами, за морями птица вольная поёт,

И никто её свободу у неё не отберёт!

В облаках крыло расправит, улетая в синеву,

Эту песню о свободе я пою вам наяву!

Вот она у столба, и на лицах застыл оскал,

Первобытный испуг её сердце на миг сковал.

Только безумие страха сменила святая месть,

Вспыхнул огонь изнутри, возвращая былую честь!

Ярость до неба, безумный кричит,

Адский пожар палача поглотит.

За горами, за морями птица вольная поёт,

И никто её свободу у неё не отберёт!

В облаках крыло расправит, улетая в синеву,

Эту песню о свободе я пою вам наяву!

И теперь там пустые холмы, лишь буран ревёт,

И на выжженной черной земле трава не растёт.

Птицы гнезда не вьют, облетая тот страшный дол,

Где когда-то огонь свою страшную жатву вёл...»

Я закончила — в зале стояла такая тишина, что слышно было, как бьется муха о стекло.

Люди вокруг чувствовали себя двояко. С одной стороны – это было невероятно. Голос мой струился, обволакивал, заставлял расслабиться даже ветеранов войны. Но с другой стороны… Им было некомфортно от текста песни. Ведь на самом деле многие из них сами, лет 20 назад, когда были гонения магов-женщин, принимали участие в сожжении «ведьм». И теперь совесть потихоньку глодала их изнутри. А муки совести никому не нравятся

Хозяин таверны подошел молча. Положил на стойку серебряную монету.

— Вот. Возьми. Возьми как плату за обещание, что ты больше никогда не станешь петь в этом трактире такие песни.

Так у меня появилась мечта. Создать свою таверну, где смогу петь сколько влезет. Если бы я была просто Трис, эта мечта была бы смешной. Но в теле одиннадцатилетки была Ксения Зарянова – бывшая управляющая кафе «Черничная ветка», имеющая при себе ум взрослого человека, знания из мира технологий и голос, способный на чудеса.

А к пятнадцати годам сумма в моем тайнике перестала быть смешной совсем. Мой сейф был простым: половица под койкой, заложенная куском ржавого железа. Там лежали все мои накопления. Грязные медяки этого мира, которые я собирала по крупицам годами.

В один дождливый вторник я спустилась со своего чердака, снимаемого у бабули. На мне были штопаные штаны, тяжелые ботинки и старая кожаная куртка, которая воняла кислым пивом, но защищала от ветра. В наплечном мешке лежал весь мой капитал — тяжелый кошель, оттягивающий плечо. Локи фыркал внизу, перебирая копытами — ему тоже надоело жить в грязных стойлах.

Мне давно приглянулось одно местечко - старое, покосившееся здание с табличкой на двери – «Продается дом. По вопросам покупки спросить господина Жиля в таверне Кабанья нога». Поэтому мы с Локи сразу поехали в пункт назначения – кабанья нога, один из самых дешевых трактиров в городе, который славился тем, что там останавливаются одни бандиты да бездомные.

Вот мы доехали. Я слезла с Локи, привязала его к столбу и зашла. Владелец дома сидел на перевернутой бочке, грелся у жаровни и чистил ногти кинжалом.

— Опять ты, птаха, — проворчал он. — Я ж тебе в прошлый раз сказал – ты не потянешь купить ту развалину.

Я швырнула кошель на стол. Монеты глухо звякнули.

— Здесь тысяча восемьсот империалов, — сказала я. — Этого уж точно хватит. Здание такое прогнившее, что даже этих денег не стоит, поэтому расписку пиши сейчас. Название заведения будет «Шестая струна»

Старик посмотрел на золото. Потом на меня. Его маленькие глазки-бусинки блеснули при упоминании суммы

— По рукам, лисица. – сказал он, придвигая к себе пергамент.

Так началась моя империя. Которая пока что выглядела как старый дом с дырявой крышей и мертвыми крысами по углам, но которая была МОИМ домом с дырявой крышей и мертвыми крысами по углам.

(Сносочка небольшая - Автор правда писала и эту, и все последующие (которые будут позже) песни сама. Услышать их нигде пока нельзя в интернете, но автор будет пытаться выкладываться на яндекс музыку)

Глава 6. Вот это люди!..

От лица ???

Первая моя мысль после того, как меня вышвырнули из борделя под дождь за то, что я разбила бутылку о голову клиента, который решил, что оплата услуг включает право сломать мне два ребра, была «Ну и идите вы лесом!»

Вторая мысль была «Я и без вас справлюсь»

Потом я огляделась, и уверенности поубавилось.

Куда мне идти? За любое жилье надо платить, у меня с собой были 2 сумки - одна с одеждой, вторая с другими моими личными вещами, но не было денег. А ни мою поношенную одежду, ни другие вещи продать не получится, а если и получится, то денег хватит от силы на пару дней.

Ну, надежду терять нельзя, верно?..

Пару часов я тщетно пыталась всучить людям мои вещи, заходила в лавки одежды, но она была изношенная как копыта лошади без подков, так что никто ее не брал.

Отчаявшись, я сползла по мокрой стене в вонючий закоулок, прекрасно понимая, что до утра просто замерзну насмерть. Сил встать не было совсем.

— Эй. Ты дышишь?

Надо мной стояла девчонка. На вид ей было лет пятнадцать, но по росту и не скажешь. Метра полтора от силы. Она куталась в огромную кожаную куртку, которая явно была ей велика размера на три.

Я попыталась что-то сказать, но получился только хрип. Она присела на корточки рядом. Её движения были резкими, птичьими, но глаза... Глаза смотрели обеспокоенно.

— Нда, лицо разбито знатно. И… У тебя что, лодыжка вывихнута? Распухла как сарделька, которую варили 2 часа…

— Кто... — просипела я

Она ничего не ответила. Просто залезла мне под руки и взвалила меня на спину. Для своего крошечного роста она оказалась невероятно тяжелой и устойчивой, словно маленький каменный голем. Мы пошли.

Когда мы оказались в сухом помещении (которое было ее съёмным чердаком) она сгрузила меня на кровать так бережно, насколько позволяли её огрубевшие руки, и плеснула в кружку воды.

— Имя? — спросила она, пока я пила.

— Эмили...

Она кивнула

— Понятно. Меня зовут Трис. Но слушай... — она замялась впервые за весь вечер — Ты можешь называть меня Ру? Просто Ру.

— Почему?

— Потому что «Трис» означает «тот, чье появление поднимает шум», а фамилия Аурвейн — «золотая жила», — она криво усмехнулась, глядя куда-то сквозь стену. — Слишком напоминает мне о днях прошедших. Надоело вспоминать каждый раз. Я теперь просто «рыжая» или «маленькая», смотря с какого языка переводить имя Ру. Поняла?

— Да, госпожа...

— Никаких «госпож», — отрезала она резко, но без злобы. — Здесь либо партнерство, либо дверь там. Мне нужна официантка, которая умеет вести себя вежливо с нормальными посетителями и бить посуду о головы наглых. Оплата едой и койкой. Будешь работать?

Я посмотрела на свои разбитые колени, потом на эту странную маленькую девочку с глазами человека, который видел слишком много дерьма для своих лет. Она подобрала меня не из жалости. Она увидела кого-то, кто тонет так же, как когда-то тонула она сама. Впервые за всю мою жизнь кто-то смотрел на меня не как на жалкую проститутку, выброшенную на улицу, а как на человека.

— Буду

— Отлично. — Она резко встала, кинула мне плед, свисавший со спинки стула — Полежи тут пока, я скоро вернусь.

Дверь хлопнула. Я осталась одна. В моей голове царил полный хаос, но мало-помалу я согрелась под пледом, веки слиплись, и я погрузилась в мир снов...

Глава 7. Развалюха та ещё...

От лица Эмили

На следующий день Трис отвела меня в свою «будущую таверну»

Внутри было темно, сыро и пусто. В воздухе висела пыль такая густая, что при первом же шаге я расчихалась, а из носа потекли сопли.

— Мда, — протянула я, зажимая нос. — Мы тут сдохнем. Это факт.

Она молча прошла мимо меня прямо к заколоченному окну.

— Мне не привыкать. С шести лет моей подушкой был камень, а одеялом — чужое равнодушие. Этот дом просто пахнет отчаянием, а оно у меня уже давно не вызывает ничего, кроме желания работать. — Она со скрежетом вырвала доску. Потом еще одну.

Наконец она распахнула окно и вдохнула теплый воздух, который все еще пах летом, хотя листья уже начинали желтеть.

— У нас есть золото, — сказала она мне, обернувшись. — И зима через три месяца. Если не заткнем все щели и дыры, к весне будем выбирать цвет своего гробика – хочешь черный или розовенький?

Я замерла. Кажется, только сейчас до меня дошло, что маленькая рыжая девочка определенно шибанутая на голову.

— А дрова? — пискнула я.

— Будем греться жаром моего раздражения, — шутка была не самой удачной в наших обстоятельствах, — Кхм. Найдем лесопилку.

— Может, вернемся к твоей старушке? И то лучше условия для жизни…

Ру зыркнула на меня так грозно, что я поняла – возвратиться означает сдаться, а она скорее умрет, чем сдастся.

— Снимай куртку, Эм. Начнем с кухни. Нужно выдраить очаг, если хотим дожить до утра, не замерзнув и не задохнувшись от дыма.

Мы осмотрели кухню. Каменные стены, каким-то образом все равно поросшие мхом, очаг, забитый окаменевшей сажей по самую заслонку, стол, прилипший к полу, и горы какого-то тряпья в углах. Я смотрела на всё это с ужасом приговоренного.

— Чем это мыть? — спросила я, оглядываясь. — У нас даже мыла нет.

— Песок и зола, — ответила Ру, уже скидывая свою тяжелую куртку. — Древний рецепт. Жжет руки до мяса, но жир снимает лучше любой алхимии.

Она встала, подобрала какое-то ржавое ведро, и вышла. Вернулась с песком в ведре и ухмылкой на лице.

— Нашла рядом песчаный берег, — сказала она, подходя к липкому столу. — Песок там не белый и красивый, а перемешанный с камнями и галькой, для нас идеально. Ну что, приступаем.

Она взяла горсть песка, смешала с золой из очага, плюнула для вязкости и растерла между ладонями. Я посмотрела на эти ладони — узкие, детские, но с въевшейся под ногти грязью, которая уже стала частью кожи. Посмотрела на свои собственные разбитые костяшки. Тяжело вздохнула, сняла куртку и засучила рукава.

— Как скажете, капитан.

...

Она работала как машина. Без стонов, без жалоб. Я пыталась не отставать, но мои руки, привыкшие держать скорее фигуры для шахмат, пока я развлекаю гостей, чем половую тряпку, быстро начали ныть.

Наши спины гудели уже через час. Через два часа я села прямо на грязный пол и разрыдалась — тихо, без звука, просто плечи тряслись. Я размазывала слезы вместе с сажей по щекам, чувствуя себя полной дурой.

Трис остановилась ненадолго. Молча села рядом со мной, давая понять одно – она тоже устала. Зверски устала, но остановиться нельзя. Иначе умрем уже сегодня ночью.

И, глядя на нее, я вскоре тоже успокоилась. Рядом с ней ощущалось... Как за каменной стеной, хотя она и была младше меня. Я в последний раз шмыгнула носом, подобрала тряпку и медленно вернулась к работе.

К вечеру мы были похожи на двух чертей из преисподней. Волосы стояли дыбом от пыли, лица черные от сажи, руки стерты в кровь. И тут выяснилось главное препятствие.

— Дымоход, — прохрипела я, пытаясь развести огонь в очаге, чтобы вскипятить воду. — Он не тянет. Весь дым идет сюда.

Она подошла, оттолкнула меня плечом. Схватила какой-то веник, и полезла в трубу. Упиралась ногами в противоположные стенки и лезла, веником пробивая наросты сажи. Она все лезла и лезла, хотя на ее упертых в стенки ногах держался весь вес тела. Когда она увидела наконец свет наверху, то спрыгнула обратно вниз.

Я смотрела на нее круглыми глазами. Передо мной был маленький демоненок полтора метра полтора метра ростом, в саже с головы до ног. Не черными были только белки глаз.

— Неси тряпки. Сегодня будем спать здесь, на кухне. Ближе к теплу. А я пока схожу ополоснусь.

Уже глубокой ночью, когда мы лежали на брошенном на пол лапнике, укрывшись её курткой и каким-то мешком, я вдруг спросила в темноту:

— Рыжая?

— Мм?

— Почему ты купила именно эту дыру?

Ру достала из кармана сферу связи. Стекло тускло мерцало. Она активировала её. В воздухе повисло лицо маленькой девочки — она показала язык — и серьезный профиль мальчика.

— Потому что отсюда до поместья Аурвейн три квартала, — тихо сказала Ру, глядя на них. Голос её стал совсем другим, мягким. — И потому что Локи устал ночевать в конюшнях, а здесь есть задний двор для него.

— А для тебя? — шепотом спросила я.

— А мне нужно орать песни так, чтобы у всех барабанные перепонки лопались, — усмехнулась она, гася сферу. — И чтобы никто не пришел забирать налоги за шум после заката.

Я тихонько усмехнулась, сама не зная почему, и наконец провалилась в глубокий сон

Глава 8. Работа, работа, и ещё раз работа!

От лица Эмили

Следующим утром я проснулась не от холода — за один день он уже успел стать привычным фоном жизни в этом склепе (язык не поворачивается назвать его домом) — Я проснулась от звука шагов.

Трис уже была на ногах. В руках она держала ведро с водой и старую тряпку. Она стояла на коленях и методично, с каким-то пугающим остервенением, оттирала многовековой слой пыли с пола.

— Доброе утро, — прохрипела я. Голос сел еще вчера, пока я рыдала.

— Доброе. — она выдала некое подобие улыбки, — На столе хлеб и масло, завтракай, за домом колодец с водой, можешь умыться. Только быстро. Сегодня у нас начало генеральной уборки.

Следующие три дня стерлись в памяти одной сплошной черной полосой. Мы работали по шестнадцать часов. Спали прямо на полу кухни, потому что там хотя бы тепло. Трис пахала как проклятая. Она таскала воду, колола дрова, выносила гнилые доски, которые мы выламывали из пола. От неё пахло потом, гарью и кровью — она сорвала все ногти, когда пыталась сама вытащить проржавевшие гвозди из половиц.

Я думала, что знаю, что такое тяжелый труд. Оказалось — нет. Я просто никогда не жила ради чего-то. А для неё эта таверна была делом жизни. Когда у неё соскальзывал нож или лопались волдыри от мозолей, она только крепче стискивала зубы и продолжала махать инструментом. Ни единой жалобы.

Но несмотря на все, за эти три дня мы превратили подвал в подобие жилья. Вынесли крысиную дохлятину, выскоблили полы так, что дерево начало светлеть, законопатили самые жуткие щели паклей, которую Ру воровала у старого портного за углом.

Однажды ночью я проснулась от странного звука. Не от шагов и не от плача. Это была... Песня. Я выглянула из-под куртки. Ру стояла, опираясь локтями на подоконник и смотря в окно, и тихо напевала какую-то песню

«Вот огурчик, вот картошка,

Помешаем супчик ложкой…»

Песенка была веселой, простой, и совершенно не подходящей к этому месту. Ру называла это сгнившее здание «Шестая струна». Мне казалось, название слишком красивое для этой берлоги.

Но когда я услышала эту песню я поняла, что медленно, мало-помалу, это место становилось все меньше «склепом» и все больше «домом»

...

На седьмой день мы закончили «с основным», как Ру выразилась. Сортир остался дырой в земле на заднем дворе, крыша всё еще текла в двух местах, а пол скрипел так, будто собирался провалиться в ад вместе с нами. Но внутри больше не воняло мертвечиной. Пахло дымом и сосновой смолой, а это куда лучше.

Мы сидели на ступеньках черного хода. Ноги гудели. Мы молчали. Курили какую-то сушеную траву, которую нашли в кармане старой куртки бывшего владельца.

— Как называется твоя песня? — спросила я, нарушив тишину. Она удивленно моргнула. Посмотрела на свои грязные пальцы. — Пока никак... Назовем... «Песенка про супчик».

Я усмехнулась.

Хах, «Песенка про супчик». Звучит глупо и... Мило.

Да. Пожалуй, то, что нам больше всего надо – что-то глупое и милое, не имеющего смысла, что могло бы разбавить суровую реальность...