Гипотеза Симуляции

Цитаты

Одно из следующих трех предположений должно быть верным:

1. Доля цивилизаций, вышедших на постчеловеческую стадию в своем развитии, то есть способных создавать симуляции реальности, близка к нулю.

2. Любая цивилизация, способная создать симулированную реальность, по каким-либо причинам не хочет этого делать.

3. Симулированных вселенных катастрофически больше, чем несимулированных, и если это так, то мы почти наверняка находимся в симулированной.

Ник Бостром

Вступая в обитель богов, будьте осторожны — вы рискуете столкнуться с ответственностью, бремя которой будет больше, чем Вы способны вынести.

Карл Юнг

Пролог

Выдох... вдох... выдох... вдох...

Легкие, отвыкшие от быстрого бега, горели огнем. В правом боку начиналось болезненное покалывание, грозящее стать невыносимым через пару минут. На лбу заблестели бисеринки пота, а ноги то и дело норовили запнуться друг о друга.

При иных обстоятельствах можно было бы остановиться, отдохнуть, отдышаться. Другая на ее месте могла бы пожалеть себя, в конце концов. Но только не Фэй. Cейчас она могла думать только об одном: «Успеть, успеть, успеть...». Эта мысль нервным пульсом билась у нее в висках, стучала под кожей, вгрызалась в истерзанные тревогой нервы.

Тело, все еще налитое свинцовой тяжестью, отказывалось в полной мере повиноваться яростному импульсу разума. Ему требовалось куда больше времени на подготовку к такому марш-броску.

Время. Его катастрофически не хватало.

Фэй обязала себя броситься еще быстрее по коридору общежития.

«Ты можешь больше, чем думаешь», — вспомнилось ей. Она не была уверена, что это так, но знала, что должна во что бы то ни стало попытаться все исправить, пока еще не поздно.

Обострившийся слух уловил где-то вдали сигнал сирены мыслепола.

«Мыслепол. Мысленная полиция», — нервно усмехнулась про себя Фэй, вспоминая бесстрастных сотрудников Департамента Наблюдения за Тревожными Состояниями.

Они уже прибыли, уловив поступившие сигналы с датчика «тревожного пластыря».

Фэй живо представляла себе, как врачи Департамента врываются в дверь ныне пустующего одиночного рум-бокса. Для этого им даже не обязательно ее ломать, полиция имела в своем распоряжении пропускные коды, снимающие блокировку с замка любого, кто стоит на учете в Департаменте.

Царящий в рум-боксе разгром лишь подтвердит выводы, которые они уже сделали по входящим сигналам с датчика состояний. Классический нервный срыв. Показания: обезвреживание для исключения самоповреждающего поведения, принудительная госпитализация, сенсорная депривация, интенсивная психотерапия.

Совсем недавно эти выводы оказались бы верными, но только не сейчас... не сейчас.

Фэй продолжала бежать, судорожно хватая ртом воздух и стараясь игнорировать нарастающее покалывание в боку. Дыхание с каждой секундой становилось все громче, вырываясь из груди резкими, отрывистыми звуками. Фэй чувствовала, что находится на пределе своих сил.

А ведь позади не такое большое расстояние — всего лишь один длинный коридор, ведущий к пустующей аварийной лестнице, и несколько этажей, которые она преодолела по запылившимся пролетам.

В очередной раз услышав звуки сирен, Фэй опустила взгляд на левое предплечье, индикатор «тревожного пластыря» предательски сиял красным светом. Она отвлеклась всего на несколько мгновений, но и их хватило, чтобы потерять концентрацию.

Нога неудачно повернулась и Фэй тяжело рухнула вниз, миновав весь пролет и приземлившись на глубокое дно пыльной лестничной клетки.

Попытавшись быстро поднять себя с пола, Фэй тут же закусила губу, чтобы не вскрикнуть от боли, резко обжегшей ногу.

Она замерла, пытаясь понять, не переломала ли себе при падении кости. Пошевелив ноющей ногой, та отозвалась резкой болью. Теперь Фэй отчетливо осознала что это не вывих а перелом.

«ПЕРЕЛОМ!? Нет! Не может быть! СЕЙЧАС?!».

Опершись на перила, она вновь попыталась подняться. Невыносимый болезненый импульс пробежал от ноги по всему телу. Фэй отчаянно вскрикнула.

В гулком лестничном пространстве, похожем на глубокий колодец, резкий вскрик отразился от стен и разнесся повсюду, отразившись от каждой последующей стены, постепенно замолкая...

Фэй зажмурилась, остановилась и глубоко выдохнула.

«Соберись»,

«Нельзя отступать. Нет. Только не сейчас».

Титаническим усилием воли, Фэй в третий раз заставила себя подняться. Взвывая от нестерпимой протяжной боли. Но упрямо, насильственно держа слова при себе. Ни звука. Кроме внутреннего звериного ропота.

Она, все же, встала на перила.

Держась за них, стараясь не наступать на поврежденную конечность, Фэй осторожно делала шаги вниз по лестнице. Нет, перелом не лишил ее способности передвигаться, но каждый новый шаг отзывался режущей болью, Фэй превозмогала себя.

Казалось, прошла целая вечность, или даже две, адских вечности, прежде чем ей удалось добраться до двери аварийного выхода из общежития.

Фэй приостановилась.

«Не привлекать внимания. Вести себя, как все остальные. Оценить обстановку»,

«Времени нет. У нас нет времени ждать!».

Сделав несколько резких вдохов, Фэй решительно дернула ручку. Раздался механический щелчок и дверь открылась.

Сделав шаг из здания, в лицо Фей хлестнули холодные капли дождя, но она не обратила на это внимания. Тяжело прихрамывая, девушка упрямо устремилась к своей следующей цели, отмечая при этом важные детали.

Одинокий черный электромобиль Департамента стоял у главного входа в святая святых студенческого городка. Самих оперативных врачей поблизости не наблюдалось: вероятно, они уже отправились искать Фэй внутри.

Повезло, что поиски мыслепола затрудняла погода — «тревожный пластырь» был прототипом новой модели, так что во время грозы он мог давать сбой в определении местоположения пациента.

Зона посадки электротранспорта находилась всего в трехстах шагах от общежития. Электромобили останавливались около нее и резво мчались прочь скрываясь в лабиринте подземных магистралей.

«Туда», — с надеждой подумала Фэй.

Она чувствовала как искрит нервное напряжение. На лбу появилась испарина, тут же смываемая потоком дождевых капель. Но они вовсе не помогали остудить пылающее от жара тело.

Студенты, проходившие мимо, с недоумением обращали внимание на хромающую в спешке беловолосую девушку.

Неоновые полосы под ногами заискрились световыми надписями: «Зона посадки скоростного электротранспорта».

Фэй выдохнула и позволила себе обернуться.

Сердце екнуло.

По ступенькам общежития резво сбегали два человека в знакомой черной униформе, больше похожих на солдат, чем на врачей. Что неудивительно: санитарами в мыслепол обычно принимали отслуживших морских пехотинцев.

Фэй медленно повернула голову обратно и тихо взмолвилась:

«Дай мне возможность все исправить»,

«Только возможность».

Она провела ладонью над левым запястьем, вызвав голографический коммуникатор.

Проекция экрана возникла у нее перед лицом, и синтезированный женский голос приветливо заговорил:

— Добрый вечер, Фэй. Чем могу помочь?

— Открыть приложение «такси-беспилотник», — нетерпеливо отозвалась она. — Вас приветствует служба «Орион Драйв», — заговорил спокойный синтезированный женский голос. — Пожалуйста, назовите конечный пункт маршрута.

Фэй скороговоркой произнесла нужный адрес.

Ближайший электромобиль тут же отреагировал на команду и бесшумно приблизился к пассажирке. Дверца с округлыми краями, отозвавшись на резкий поток воздуха, плавно и беззвучно начала отъезжать в сторону.

«Отъезжай быстрее!».

Фэй обернулась.

На нее упал пристальный взгляд двух псевдо-морпехов, один из них набирал что-то на голограмме коммуникатора над левым запястьем.

«Сигнал блокировки!».

«О, нет».

Дверца еще не успела полностью открыться, как Фэй резво проскользнула в салон.

Вспышка острой боли атаковала лезвием.

По салону разнесся свирепый рык. Фэй инстинктивно зажмурилась.

Не прошло и мгновения, как она открыла глаза. МОРПЕХ рвался к ней, сотрясая воздух под подошвой тяжелых сапог. Стремительно, разрывая воздушные потоки, тяжелыми рывками накачанных рук, он бежал в ее сторону.

«Это конец».

В отчаянии Фэй смиренно замерла, легкий поток ветра бесшумно прошелестел по ее ресницам. Фэй наклонила их.

«Прошу», — прошептала она еле слышно.

— Личность подтверждена. Путь до пункта назначения построен. — произнес голосовой модуль кибердрайвера.

Дверь плавно закрылась. Щелк.

Фэй изумленно посмотрела на замершего оперативника департамента.

— Желаем вам приятной поездки.

Городской пейзаж за тонированным окном пассажирского отсека начал понемногу двигаться. Девушка недоумевающе следила за тем, как сотрудники мыслепола все удаляются и удаляются от нее по мере набора скорости.

Такси скользнуло в подземный туннель и скрыло свою пассажирку в хитросплетениях подземных магистралей.

***

Под землей «тревожный пластырь» не сумеет отправить сигнал в мыслепол. А значит, на какое-то время она выпадет из поля зрения вездесущего Департамента. Везучей себя Фэй никогда не считала, но на этот раз мифическая Фортуна ей улыбнулась...

Она не могла поверить тому, что произошло. Что послужило причиной? Ошибка в программе? Вышедший из строя коммуникатор? Ведь такси-беспилотник должен был послушаться врачей Департамента, как слушались бы их коммуникатора любые дверные замки.

Совпадение?

«Ты можешь больше, чем думаешь», — вспомнила она.

Фэй громко выдохнула, отерла руками взмокшее лицо, а затем наклонилась вперед и посмотрела на ногу.

Конечность выла раненым зверем. Казалось, что все нервные окончания в ней заполнены сотнями невероятно острых игл.

Фэй откинула голову на подстроившийся подголовник, закрыла глаза и сконцентрировала внимание на больной ноге, начав считать вдохи, чтобы унять болевые вспышки в разуме и успокоить бешено колотящееся сердце.

Такси неслось по подземной магистрали. Перед ее глазами мелькал свет от проносящихся мимо микродиодных ламп.

Вся поездка заняла не более часа, электромобиль вынырнул из тоннеля и бесшумно замер в зоне посадки высокого офисного здания.

Синтетический голос объявил:

— Вы прибыли.

Блокировка двери автоматически отключилась.

— Спасибо, что выбрали «Орион Драйв». Желаем вам удачи.

Фэй замерла. Прежде, она никогда не вслушивалась в эти записанные сообщения, но сейчас ей показалось, что эти слова что-то значат.

Она осторожно выбралась из капсулы беспилотника и решительно повернулась к широким ступеням здания из стекла, металла и композита.

Фэй задрала голову ввысь. Ее взгляд взмывал все выше и выше, скользил по стеклянной плоскости, отражающей пламенеющее закатное небо, пробегая отражения темно-фиолетовых грозовых облаков, пока не остановился на круглой голографической надписи «Сплендид Нью Юниверс». Компания отца.

«Должно получиться», — с надеждой подумала она.

Не давая себе лишних мгновений ожидания, Фэй аккуратно зашагала вверх по широким ступеням.

Огромный, залитый ровным холодным светом атриум больше напоминал космопорт из фантастического фильма, нежели вестибюль офисного небоскреба.

Здесь кипела жизнь. Туда-сюда сновали люди в деловых костюмах и разноцветных накидках, неспешно ползали приземистые, похожие на цилиндры с коленчатыми руками роботы, изредка по воздуху, спеша по каким-то поручениям, пролетали миниботы.

От вида этой офисной суеты на Фэй нахлынула волна умиротворения. Она же столько раз здесь бывала!

Втянув в грудь побольше воздуха, Фэй устремилась вперед, едва ли не врезавшись в возникшего на ее пути охранника.

— Эй! — воскликнула она, невольно отшагнув от него.

— Прошу прощения, — улыбчиво заговорил мужчина. При его крупных размерах и строгом костюме улыбка казалась, скорее, угрожающей, нежели дружелюбной. Особенно, когда он добавил: — Ваш пропуск, мисс?

— Мой... — Фэй слегка попятилась.

Какой еще пропуск? И с каких пор он нужен ей? Все прежние сотрудники безопасности знали ее в лицо, но этот человек — она могла поклясться — не встречался ей раньше. Высокий, с коротко остриженными каштановыми волосами, квадратным лицом и пугающей улыбкой, едва обнажавшей белоснежные зубы. Он умудрялся выглядеть угрожающе, даже демонстрируя приветливость.

— Ваш пропуск, — повторил он с деланным дружелюбием, и, чуть помедлив, добавил:

— Пожалуйста.

Фэй опешила. «Терминатор» на ее пути был полной неожиданностью. Когда она спешила сюда, единственной ее целью было ускользнуть от врачей мыслепола. Она никак не думала, что такие препятствия будут ожидать ее здесь, в святая святых ее отца.

Охранник, не дождавшись от Фэй вразумительного ответа, проговорил:

— Сожалею, мисс, но вход только по нэт-пропускам.

Затем он легонько взял Фэй за плечо и начал разворачивать к выходу.

Фэй стряхнула его руку, выпрямилась во весь рост и заговорила скороговоркой:

— Стоять. Какой еще пропуск? С каких пор он вообще нужен мне? — Ее тон был предельно серьезным. — Здесь работает мой отец. И занимает, к слову, не последнюю должность. Не думаю, что он обрадуется, узнав, что вы просто так выставили меня за дверь.

Фэй проследила как вышколенная улыбка охранника на миг подернулась тенью, однако самообладания он не потерял.

— Может, назовете имя вашего отца, мисс? — спросил он, в голосе явственно слышался скепсис.

Фэй вздернула подбородок.

— Годрик Эрхард Гоуэр! — как можно громче отозвалась она.

— О... — выдохнул охранник, улыбка мгновенно пропала с его лица.

«От неожиданности потерял дар вежливости», — ухмыльнулась Фэй.

В следующую секунду охранник подозрительно сощурился. Слова Фэй, похоже, продолжали вызывать у него скепсис. Возможно, он решил, что дочь влиятельного человека, работающего здесь, должна была быть осведомлена о пропускной системе. В целом, он был прав: если бы Фэй приходила к Отцу чаще за последнее время или хотя бы общалась с ним, она была бы в курсе.

— Позвоните и он все подтвердит. — категорично произнесла она.

Охранник на секунду замялся, но, видимо, решив не испытывать судьбу, проговорил:

— Пройдемте, — сказал он и указал рукой на пост охраны.

— Спасибо. — отозвалась Фэй.

Она, прихрамывая, пошла в указанную сторону. Конвоир последовал за ней.

— Что с ногой? — поинтересовался он.

— Ничего, ерунда, просто рассадила. Небольшой вывих, вот и все. — решила умолчать про перелом Фэй, улыбнувшись сквозь зубы.

Подойдя к посту, охранник провел рукой над датчиком коммуникатора и вызвал офис номер 150222. Почти мгновенно в коммуникаторе зазвучал знакомый голос:

— Эрхард Гоуэр.

— Мистер Гоуэр, здесь ваша...

— Пап, привет. — перебив охранника, как можно спокойнее произнесла Фэй.

— Фэй? — секунду отец медлил, явно удивленный визитом дочери. — Ты здорова? Что случилось? У тебя неприятности?

«Впрочем, о чем еще он мог подумать?», — скорбно проговорила про себя она, заставляя внутреннее раздражение угаснуть.

— Я... — Фэй вздохнула. — Да, я здорова, но...

— Но у тебя неприятности? — с нажимом повторил голос из коммуникатора.

Фэй закатила глаза.

— Я все расскажу тебе лично. Нам крайне необходимо поговорить. — Фэй выдержала паузу. — Наедине. — утвердительно произнесла она. — Но меня к тебе не пускают. Требуют какой-то нэт-пропуск. С каких пор он вообще нужен? Такого раньше не было. Можешь сказать им чтобы меня пропустили?

...пара секунд молчания.

— Да, хорошо. Я отправил на пост охраны запрос на временный нэт-пропуск для тебя.

— Спасибо.

Через несколько минут нэт-пропуск был изготовлен. Для этого девушку провели через ворота металлоискателя, проверили документы, далее Фэй пришлось приложить руку к сканеру отпечатков пальцев и даже почувствовать вспышку идентификатора сетчатки глаза.

«И с каких пор система безопасности здесь стала такой строгой? Прямо, как на секретном объекте», — недоумевала Фэй. — «Раньше я могла пройти без лишних проблем, а сейчас... Интересно, это связано с проектом отца?».

— Вот и все, мисс Гоуэр. Вы зарегистрированы как посетитель. Позвольте сопроводить вас в офис 150222, — сказал охранник и указал рукой на лифт.

Фэй кивнула и проследовала в указанную сторону. Всю дорогу наверх она чувствовала на себе его взгляд, однако прежней подозрительности в нем больше не сквозило.

Наконец, створки лифта открылись. Перед ней был длинный коридор, залитый успокаивающим голубоватым светом, который вел к высоким дверям, сияющим, подобно арктическому снегу. Фэй улыбнулась: ее отец был большим оригиналом и любил именно этот оттенок.

Двери открылись, дружелюбно приглашая внутрь, и перед Фэй предстал отец.

Могущественный босс, руководитель крупнейшей на материке IT-корпорации, еженедельно подписывающий многомиллионные контракты. Человек, на короткой ноге общающийся с президентами, королями и ресурсными магнатами.

На губах его играла легкая полуулыбка, редкие серебристые нити седины мелькали в густых темных, чуть всклокоченных волосах. Его профиль напоминал о величественных баронах прошлого. А немного скошенные брови лишь подчеркивали суровость нрава.

Улыбка на его губах быстро пропала.

«Что произошло?», — Эрхард нахмурился и сделал охраннику знак подождать.

— Пап... — тихо произнесла Фэй.

Ей стало неуютно под его оценивающим взглядом: он явно пытался понять по ее внешнему виду, не попала ли она в неприятности, а ведь ее нынешний облик говорил сам за себя.

Не успевшая просохнуть джинсовая куртка, мятое платье, неумытое лицо, растрепавшиеся белые волосы, еще и неловкая стойка на одной ноге...

— Пап... Послушай, я просто... — Фэй ощутила, как ей что-то щемит в области сердца.

Она и не заметила, как оказалась в объятьях отца — сдержанных и скупых, но объятьях. Он не проронил ни слова, поглаживая дочь по растрепанным волосам. Затем, он осторожно отстранил ее, заглянул в глаза и улыбнулся.

— Подожди меня в кабинете, я скоро буду, — Эрхард вышел вместе с охранником.

Фэй проследовала в кабинет отца. Тот был огромен и почти пуст. Противоположная от входа стена представляла собой сплошное окно, сквозь которое было виден зарождающийся закат.

Все здесь потрясало масштабами: у окна стоял колоссальных размеров стол футуристического дизайна. Он был похож больше на пульт управления космическим кораблем, чем на стол — только вместо рычагов, датчиков, кнопок и дисплеев из него высился одинокий прямоугольник монитора.

Огромное, столь же фантастическое кресло, еще несколько кресел прямо перед столом и пара белоснежных мягких диванов по бокам, стены из матового стекла, бывшие огромными голографическими экранами, завершали обстановку кабинета.

Внушительный светлый кабинет был устроен так лишь для того, чтобы нагнать благоговейного страха на редких посетителей, удостоившихся лицезреть босса в его владениях.

Фэй осторожно уселась на мягкий диван, стараясь не тревожить ноющую ногу.

Она понимала, что в здании есть медперсонал, но не могла терять на это драгоценное время.

«Я должна рассказать все как можно скорее, пока еще не поздно»,

«С болью я управлюсь».

Отец вернулся в кабинет и уселся за свое рабочее место, тихо проговорив что-то в коммуникатор. Вскоре принесли свежий горячий кофе и по кабинету поплыл чарующий аромат. Молодой человек с подносом ступал совершенно беззвучно, словно его ноги вовсе не касались земли. Оставив напиток на столе, он так же бесшумно покинул кабинет.

Фэй внешне выглядела совершенно невозмутимо, как скала, но Эрхард был способен уловить настроение родной дочери. Беспокойное, нервное, напряженное... Ей не терпелось рассказать о чем-то важном.

Он ничего не говорил и не подгонял ее словами.

— Я даже не знаю, с чего начать, — сказала Фэй, взяв в руки чашку и сделав небольшой глоток.

— Лучше всего будет начать с начала, — с легкой улыбкой произнес отец.

— Только пообещай, что выслушаешь меня, — призывно посмотрев на отца, попросила Фэй. — До самого конца. Очень важно, чтобы ты поверил моим словам. Это касается не только меня, но и всех... — она осеклась, осознав, как будет звучать ее история от человека с «тревожным пластырем» на руке.

— Всех? — подтолкнул Эрхард.

— Понимаешь... — мягко произнесла Фэй, в следующее же мгновение приняв серьезный вид.

Подумать только, какой ничтожный промежуток времени отделял ее от события, навсегда изменившего ее жизнь!

Фэй постаралась вспомнить все в подробностях, начиная с самых первых ощущений...

Глава 1. Выхода нет

Жуткая бездонная чернота расползалась, поглощая все вокруг. Душила. Становилась все страшнее с каждой минутой.

Вскоре жара стала совсем нестерпимой. Силы были на исходе.

Сквозь дымную темноту всепроникающее пламя неумолимо приближалось и окружало, дышало жаром в лицо, опаляло тело, не давало вздохнуть, наполняя раскаленным воздухом легкие.

Сопротивляться было бессмысленно. Разве можно победить безликую стихию, к которой нельзя прикоснуться, которую бессмысленно просить и умолять, у которой нет ни лица, ни образа, ни формы, ни пределов. Остался лишь страх перед неизбежностью.

Страх смерти, который парализовал и сковал волю...

Фэй вдруг открыла глаза и рывком сбросила одеяло, услышав собственный громкий вдох — жадный и судорожный, все еще сдерживаемый оковами недавнего кошмара. Он посещал ее почти каждую ночь в час, предшествующий пробуждению. Не преминул прийти и сегодня.

Взгляд упал на потолок, в него были встроены светильники динамической настройки. Сейчас они горели приглушенным холодным белым светом, превращая одиночный студенческий рум-бокс в серое безжизненное царство уныния.

«Могла ли бы я раньше сказать, что кошмар лучше реальности?», — с кривой усмешкой задумалась Фэй.

Ей уже не требовалось опускать глаза на предплечье, чтобы в очередной раз увидеть, что датчик состояний, вживленный в тело, предупреждающе светится блекло-оранжевым. Тоска, страх, тревога и отчаяние были для нее под запретом, если верить тому, как он реагировал на проявления ее куцего набора чувств.

«Если только бы эти чувства...», — апатично подумала Фэй и повернула голову набок, тут же упершись взглядом в стену, на которой круглосуточно включенный экран беззвучно крутил заставку из перетекающих одна в другую геометрических фигур. Совсем маленький, не более тридцати двух дюймов в диагонали. Сущий огрызок в сравнении с панорамными видеостенами в приличных квартирах и домах.

Прежде и она жила в таком — приличном — доме.

В доме отца.

С той большой ссоры прошло больше двух месяцев, после они так ни разу и не увиделись. Отец не искал с Фэй личной встречи, видимо, не испытывая никакого желания лицезреть свою главную проблему. А первой выходить на связь Фэй никак не собиралась...

Пляшущий под дудку отца психоаналитик — доктор Нейкович — лишь поддерживал политику эфирного молчания, подготавливая для него еженедельный отчет, содержащий сведения едва ли не о каждой минуте бессмысленного существования его дочери.

Еще не так давно, кто-то, из пытавшихся ухаживать за Фэй, называл ее рысью. Теперь она скорее чувствовала себя бездомной, изможденной, подавленной кошкой.

Ведь по наказу доктора Нейковича, все позитивные искорки, которые периодически вспыхивали в ней, глушили транквилизаторами, наравне с негативными.

«Что это за терапия такая?», — недоумевала Фэй. — «Пичкают таблетками — я постоянно словно в беспросветном сером тумане».

Ей казалось что ее хотят не вылечить а усмирить и выдрессировать... Продержать подольше в состоянии зомби.

«Я будто в тюрьме для чувств и разума. Меня выпустят, когда не останется ни того, ни другого. Не раньше...».

Фэй догадывалась в чем причина — психоаналитик, по-видимому, договорился с Отцом об этом еще тогда, когда ее только поставили на учет:

«От нее больше не будет трудностей. Мы сделаем все что в наших силах. Мисс Гоуэр будет под воздействием лекарств на период терапии. Ей будет далеко не до Вас. Пройдет много времени, прежде чем состояние стабилизируется. Можно сказать, что в данной ситуации это даже необходимость»,

«Наверняка в тот момент он говорил отцу что-нибудь в этом духе...», — сообразила Фэй.

Понимая, что от мыслей о «добром докторе» датчик сиять не перестанет, Фэй решила отвлечься. Приподнявшись и протерев слезящиеся от едкой сухости глаза, она оглядела свой рум-бокс.

Убогий. Стандартный. Серый. С тонкими стенами, отделяющими эту комнатушку от других, почти таких же — с той лишь разницей, что некоторые рум-боксы превосходили этот размерами и были рассчитаны на двух или даже трех человек.

Главное общежитие одного из лучших в стране университетов. Оно было сердцем студенческого городка и предоставляло своим сменяющимся постояльцам установленный законом социальный минимум: небольшая угловая кухня, стол, кровать и душевая кабинка — ничего лишнего, что отвлекало бы от учебы.

Фэй перевела взгляд на стену, где на предназначенной для учебы информационной доске были небрежно прикреплены рисунки. Не динамические или объемные, а самые обычные, старомодные и плоские, выполненные на бумаге.

Фэй хмыкнула, осознавая, что эта часть терапии обходилась Отцу в кругленькую сумму. Бумага стоила дорого, не говоря уже об остальных аутентичных художественных принадлежностях, но он продолжал исправно оплачивать эту прихоть доктора Нейковича. Психоаналитик был уверен, что рисовать Фэй должна непременно на бумаге, как художники прошлого, а не в формате голографии.

«Хотел побольше взять за свои услуги? Художественная терапия — отдельной строкой в прайс-листе»,

«Ну естественно».

Нейкович анализировал использованные цвета в бесконечных небесных, космических пейзажах и образах других планет.

«У тебя талант!», — говорил он Фэй, глядя на них и делая пометки об устройстве фантастических миров, рассуждая о каком-то прогрессе.

Фэй не слушала. Для нее в этих рисунках не было души. Даже в детстве ей удавалось вложить в свои, еще неумелые, угловатые работы больше чувств и любви.

«Разве возможно творить без вдохновения?»,

«Это просто тяжело».

Сейчас рисунки были лишь способом заставить доктора Нейковича погрузиться в рассуждения о красках и прогрессе, а ее — Фэй — побыстрее оставить в покое.

Ей очень хотелось как можно скорее избавиться от нескончаемой психиатрической интервенции. А это означало играть по их правилам.

Тихий звуковой сигнал возвестил о включении учебного планшета. В воздухе над столом зависла голограмма профессора, уровень звука автоматически выровнялся до отметки «комфортно» и началась прямая трансляция лекции. Фэй не стала прислушиваться к ней и даже не потрудилась узнать название дисциплины, не говоря уже о теме занятия. Она решила, что если и появится в университете, то только в период экзаменов. Показываться среди однокурсников и друзей, которые так ценили живое присутствие в лекториях, ей не хотелось. Она не видела в этом особенного смысла, как, впрочем, и во многом другом.

Фэй встала и прошла в узкую душевую кабинку, где на нее, смывая ночной кошмар, начала выливаться стандартная порция тепловатой ароматизированной воды с искусственным запахом хвои. Горячий воздух насухо обдул тело и волосы, и свежая Фэй вышла из кабинки.

Взгляд упал на стол — где около старой елочной игрушки стояла динамическая фотография. Рыжеволосая женщина с удивительно добрым лицом и живыми голубыми глазами каждые восемь секунд поворачивала голову и улыбалась. Затем улыбка плавно таяла, пока экран затемнялся, чтобы через несколько мгновений загореться вновь.

«Мама».

Ей показалось, что мама горько усмехается, глядя на оставленные на столе разноцветные пузырьки с антидепрессантами, транквилизаторами и нейролептиками.

«Они меня заставляют!», — возмутилась Фэй.

«Тревожный пластырь» вдруг начал приобретать насыщенный оранжевый цвет.

«Нужно срочно успокоиться», — встрепенулась Фэй и стала рассматривать собственную руку. Разведя пальцы в стороны, она принялась изучать их с внимательностью исследователя: тонкие, длинные, с коротко подстриженными ногтями. Собственная рука с растопыренными пальцами сейчас казалась ей абсолютно чужой.

Когда она была маленькой, ее частенько увлекала странная игра, автором которой была она сама. Игра называлась «мое — не мое». Правила были просты: смотреть на какую-либо часть своего тела и представлять ее как что-то чужое, отстраненное.

Воспоминание о детской игре заставило «тревожный пластырь» поблекнуть и Фэй позволила себе еще немного поразмышлять об этом.

«Так на что похожа моя рука? На хищный инопланетный цветок, крадущегося краба, затаившегося паука, на лицехвата из старого фантастического фильма?», — эти сравнения показались ей забавными, но пришлось одернуть себя. Девушка нахмурила брови. — «Нет. Нужно придумать что-то другое. Не такое агрессивное», — она вспомнила рекомендации доктора Нейковича по поводу работы тревожного пластыря. — «Ну давай, нечто отстраненное, далекое, то, что не вызовет, вообще никаких эмоций...», — Фэй очень не хотелось дразнить датчик.

Он умолкал только когда ритм ее чувств вместо скачущей линии показывал писклявую прямую. В остальных случаях он реагировал как на негативные так и на позитивные внутренние скачки.

Фэй и так не была способна пребывать в светлом состоянии ума хоть какой-то длительный промежуток времени, так еще и датчик, не унимаясь, сообщал ей что это противопоказано.

При любых нарушениях внутреннего безэмоционального ада, приходилось пить таблетки, которые только усиливали состояние отрешенности.

Она могла бы и не принимать их, но прекрасно знала, чем это закончится. В какой-то момент полоска датчика состояний загорится красным и тревожный сигнал будет передан в мыслепол.

А дальше, дальше жди гостей. Нагрянут дюжие ребята в форме Департамента Наблюдения за Тревожными Состояниями, разблокируют двери, лихо скрутят, а если начнешь сопротивляться, так и шмальнут успокоительным, как взбесившуюся собаку.

А потом очнешься прямо в депривационной камере. Голая, обездвиженная и беззащитная, напичканная транквилизаторами, как рождественский гусь яблоками.

Нет, второй раз Фэй такому случиться не позволит.

«К черту все это!».

С последнего раза ей удалось продержаться уже больше двух месяцев. Слишком много, чтобы пустить все под откос. Если бы Департамент сообщал, как скоро снимет пациента с учета, держаться было бы намного проще, но никто ничего не говорил...

Рум-бокс неожиданно наполнился мелодичным сигналом от системы звуковых оповещений и приятный женский голос произнес:

— Элит Фэй Лилиана Гоуэр...

«Вы обвиняетесь...», — дорисовало ее воображение.

— Напоминаю, что в девять часов вам надлежит явиться по адресу...

— Знаю-знаю, — буркнула Фэй, не став слушать голосовой модуль. Она прекрасно помнила любые изменения в своем графике. Раньше она могла бы похвалить себя за хорошую память, но сейчас же ей казалось, что дело лишь в однообразности ее жизни. Трудно упустить изменение в распорядке, когда все дни одинаково бессмысленные, не наполненные ничем.

Доктор Нейкович говорил, что на этот раз придумает нечто особенное, но Фэй это совершенно не волновало.

«Стоит ли ждать хороших сюрпризов от Нейковича?»,

«Твердое, нет».

Очень хотелось проигнорировать напоминание и провести весь день в кровати. Просто ради протеста, против всего того, что делают с ней помимо ее воли, но это опять угрожало визитом сотрудников мыслепола.

«Придется ехать», — тяжело вздохнула она.

Фэй подошла к настенному экрану и нехотя произнесла:

— Включить фронтальный режим.

Вместо сменяющихся картинок перед ней возникло собственное изображение. Экран был разделен на несколько частей, на каждую из которых передавалось изображение Фэй с отдельной камеры, чтобы она могла оценить свой вид спереди, сзади, слева, справа, в три четверти и в варианте с цветокоррекцией.

Несколько одинаковых электронных девушек на экране безразлично смотрели на что-то перед собой.

Если б они не плевали на свою внешность, можно было бы даже назвать их очень даже не дурными.

Стройные, юные, не слишком высокого роста, с аккуратным овалом лица, выразительными темными бровями, небольшим чуть вздернутым носом и огромными голубыми глазами. Словно океанское дно, бездонная манящая синева, она затягивает глубже и глубже, все медленней и медленней... без конца...

Но! Все девушки на экранах были слегка бледноваты, и дело было вовсе не в экранах.

В бледности этих девушек виновата была только сама Фэй — она почти не выносила солнца, никогда не загорала и все время пряталась в тени, предпочитая для прогулок сумерки и пасмурную погоду.

«Словно великосветские дворяне прошлого», — ухмыльнулась Фэй, вспоминая моду на зеркально-белый цвет кожи во времена Эпохи возрождения.

— Да уж, из тебя баронесса....

Она вдруг вспомнила как психоаналитик дал ей идиотскую рекомендацию: каждое утро улыбаться своему отражению.

Фэй изобразила на лице улыбку, на щеках зимним солнцем засияли ямочки.

Она тут же стерла ее, поморщившись. Электронные девушки отстраненно отвели взгляд.

Неожиданно Фэй узнала в этих девушках своих несуществующих сестер, с которыми ее якобы разлучили в детстве. И в каждой из них узнавались мамины черты...

Она снова с трудом заставила себя не думать об этом — слишком уж не хотелось пить таблетки.

Схватив со стоящей рядом тумбы расческу, Фэй принялась отчаяно терзать белые волосы, с едва заметным голубоватым отливом.

О, сколько детских истерик пережили эти удивительные волосы! Они выделяли ее из любой компании девочек. Фэй чувствовала себя неуютно, словно на сцене, где на нее обращены прожектора всеобщего внимания.

Фэй, наверное, в порыве отчаяния облила бы свои волосы какой-нибудь патентованной едкой красящей химией... Если бы не мама...

— Не расстраивайся, милая, — успокаивала ее тогда мать. — Эти волосы — чудо. Они напоминают о том, какая ты удивительная. Ты ведь это знаешь, правда?

***

Для Лилианы Гоуэр рождение дочери и правда было чудом.

Любовь никогда не гарантировала генетическую совместимость. Частенько бывало наоборот. Врачи говорили, что высока вероятность рождения ребенка с отклонениями, и не советовали рисковать. Напоминали об альтернативных методах, начиная от использования суррогатного генетического материала и заканчивая усыновлением.

Но Лилиана хотела родить от мужа и не была готова на компромиссы. Тогда они посоветовали ей пройти краткий курс ген-унифицированной терапии. Процедура была рискованной, но вероятность развития отклонений у ребенка была минимальна.

Пройдя курс, Лилиана успешно забеременела и Фэй родилась здоровой, генетических отклонений у нее не обнаружили. Но врачи продолжали напоминать, что терапия может сказаться на здоровье Лилианы в будущем, возможно, через годы.

Это были самые счастливые годы для Лилианы. И для Фэй. Детство и юность Фэй прошли радостно и безоблачно. Она купалась в материнской любви и заботе, согревалась ласковым родным теплом, поэтому выросла очень светлым ребенком. И отец был рядом, и был он настоящим отцом.

Лилиана никогда не жалела о своем решении. Даже тогда, когда оказалось, что врачи были правы...

Сразу стало ясно, что болезнь — последствия генетической терапии и беременности. Возможности современной медицины позволяли попросту ограничить, уменьшить, обезводить и удалить опухоль с помощью простейшей малоинвазивной процедуры. Врачи утверждали, что лечение вызовет лишь пару неизбежных неудобств, но в остальном причин для беспокойства нет.

И семья Фэй в это поверила. У них не было повода сомневаться — операция прошла успешно.

После операции Фэй сутками дежурила у маминой кровати, помогала сиделкам, приносила маме лекарства, обезболивающие. Вскоре Фэй уже по своей воле подменяла сиделок, научившись выполнять все их обязанности. Ей казалось, что родные руки помогут маме лучше профессиональных, чужих и холодных, а в ремесле сиделки ничего не меняется веками...

Боль вернулась, несмотря на лекарства. Эрхард перевез Лилиану в лучшую из клиник. После обследования оказалось что рак появился вновь и, как выяснилось, не один.

Изменения поджелудочной железы.

Почки.

Печень.

Сердце.

Ее тело было насквозь пронизано нитями опухолей. Они развивались так стремительно, что лучшие врачи бессильно разводили руками и стыдливо прятали взгляд.

Самый лучший онколог в мире попытался применить передовую методику, но и он не справился. Смотря на напичканную сильнейшими обезболивающими пациентку, он разъяснял Отцу, что более не в силах помочь.

— Мистер Гоуэр, — говорили он, — мы делаем все, что в наших силах.

В конечном итоге болезнь добралась до головы. Лилиана все реже и реже приходила в сознание. Вскоре врачи констатировали диагноз — «смерть головного мозга».

Фэй очень хорошо запомнила этот момент.

После постановки страшного диагноза, невзирая ни на что, она продолжала сидеть в маминой палате. Аппарат искусственного кровообращения исправно качал кровь по венам и артериям Лилианы. На запястье ее руки слабо, но ровно билась жилка пульса. На лице проступал румянец. Приборы показывали зубцы графика кардиограммы, мелькали цифры, говорившие о бесчисленных параметрах работы организма.

Изредка рядом появлялся отец в сопровождении врачей и деловитых юристов госпиталя.

— Фэй, милая, послушай, — говорил он. — Мама уже ничего не осознает и не чувствует. Мне тяжело об этом говорить. Но ее уже нельзя назвать живой.

Фэй не понимала зачем он говорит это, она смотрела на маму и всхлипывала, даже не стараясь сдерживать слезы, ручейками скатывающиеся по раскрасневшимся щекам.

Так прошло несколько дней. Фэй давно потеряла счет времени, как к ней подошел отец и похлопал ей по плечу, пробудив ото сна.

— Мы будем выключать аппарат.

Фэй встрепенулась.

— В смысле, выключать? Это же МОЯ мама! — она выкрикнула с возмущением. — Она ведь живая! — От страха Фэй бросило в холодный пот. — Не надо! Ты же убьешь ее!

— Нет смысла тратить энергию на поддержание в ней жизни — это бесполезно. — Его слова звучали чересчур хладнокровно. — Мне не жалко для нее времени и денег, ты же понимаешь. Но на данном этапе это просто неразумно. Я уже подписал согласие. Прости.

Не считая должным объяснять что-либо еще, он еще раз похлопал дочь по плечу и, с отстраненным выражением лица, вышел из палаты.

И Фэй возненавидела его за это.

Ей показалось, что он и вовсе не испытал никаких чувств, а все происходящее воспринял, как рабочую сложность. Данность. Сухое условие логической задачи.

***

После смерти мамы Фэй не ощущала ничего, кроме пустоты и одиночества. Время шло, но она не унималась. Тяжелые мысли крутились в ее голове день за днем, как на повторе:

«Как он мог так поступить? Он заставил меня пройти через боль. Он хоть представляет, каково это?».

Ей стали сниться кошмары, в которых отец тоже умирает. Она испугалась, что вправду может остаться совсем одна и ей пришлось смириться с поступком отца, потому что кроме него у нее никого не осталось.

Фэй не сразу осознала, что отца она потеряла еще раньше, чем маму.

Он целыми сутками торчал на работе, если и приходил домой, то только ночью и рано утром сразу уходил обратно. По коммуникатору интересовался лишь делами и формальностями, а затем срочно пропадал со связи, потому что был занят.

Занят. Это слово он твердил постоянно, добавляя к нему что-то вроде «некогда», «совещание», «задержусь допоздна», «лаборатория без меня не справится» или «проект». Холодность отца убивала Фэй. Она надеялась, что его отчужденность быстро пройдет, но время шло, а он продолжал пропадать на работе. Мысли об Отцовском предательстве снова начали посещать ее.

«Он разрешил маме умереть!».

Иногда у Фэй получалось поговорить с отцом, но, вновь и вновь видя его холодность, она не выдерживала и срывалась на крик.

Через некоторое время все ее звонки начали перенаправляться секретарю.

— Мистер Гоуэр сейчас занят, Мисс Гоуэр. — Мерзкий, наигранно доброжелательный, выдрессированный голос, который она ненавидела, произносил заученные слова из раза в раз. — Ему что-нибудь передать?

Наконец, Фэй решилась и без предупреждения явилась в его кабинет.

Отец был не один — только что закончилось совещание и коллеги не спешили расходиться. Фэй решила, что это даже к лучшему: теперь он не сможет отмолчаться. Фэй гневно высказала ему все, что думала. Про него, про маму, про себя. Про его работу и проекты. Про его деньги.

Собравшиеся неуклюже взирали на эту сцену. Кто-то из них, а может быть, даже и не один, и вызвал тогда мыслепол.

Тогда то Фэй и попала в депривационную камеру, где получила в подарок тревожный пластырь. Доктор Нейкович, с которым она говорила после, сказал, что для отца это закономерная реакция.

Улыбаясь, психоаналитик заверял, что отец просто по-своему переживает горе, что отстраненность — одна из защитных реакций, а на самом деле он тоже горюет, а к ней испытывает искреннюю любовь и готов обеспечить ей лечение в лучшей городской клинике.

Любит — поэтому готов оплатить лечение.

Воистину, это его единственный вариант любви! Фэй ненавидела это лицемерие. Она считала, что, если б отец по-настоящему переживал за нее и любил, он находил бы время на дочь, а не прятался за своими нескончаемыми совещаниями.

***

Отбросив воспоминания, Фэй накинула черное платье и в цвет ему джинсовую куртку. Ей не нравилось закрывать предплечья рукавами, но из-за тревожного пластыря ей приходилось это делать. Бросив последний взгляд на экран с изображениями ее несуществующих сестер, она выключила учебный планшет и покинула опостылевший рум-бокс.

Выйдя на улицу, Фэй взглянула на небо.

«Скоро будет дождь, надо было захватить зонт», — равнодушно отметила она.

— А, черт с ним. — проговорила Фэй и двинулась к зоне посадки.

Там к ней быстро подъехало такси-беспилотник. Сев в салон, Фэй услышала голос кибердрайвера:

— Вас приветствует компания «Стар Феникс». — Это была компания, которой пользовались медицинские центры города. — Пожалуйста, поднесите коммуникатор к считывающей панели для определения пункта маршрута.

Фэй лениво выполнила команду. Послышался звуковой сигнал.

— Элит Фэй Лилиана Гоуэр, — снова заговорил кибердрайвер, — конечный пункт вашего маршрута определен. Пожалуйста, пристегните ремень безопасности. Компания «Стар Феникс» желает вам приятной поездки.

Фэй снова послушалась, откинулась на сиденье и вздохнула. Ей было плевать, куда ее повезут — она была уверена, что ей не понравится. Попытаться изменить маршрут не получится — любое отклонение будет моментально вычислено, а сведения попадут в мыслепол. Кабина заблокируется, а дальше... а дальше лучше не думать.

Такси бесшумно двинулось с места и за окном начал проноситься городской пейзаж.

Мимо проплывали огромные многоэтажные дома, горящие россыпью сияющих окон. Формой они разнились так же, как и цветом. Выполненные из новейших материалов, некоторые небоскребы были однотонными, металлическими гигантами. Гнутые бока других кичились пестрыми рисунками, психоделическим смешением оттенков, на первый взгляд совершенно не подходящих друг другу.

Рядом с ними змеились вычищенные улицы с организованным движением. Раскидывались мосты, гудящие фильтрами водной очистки, и ездил частный транспорт, часть которого тянула за собой голографические проекции рекламных щитов. А по наземной пешеходной зоне сновали туда-сюда городские жители, погрязшие в своих заботах, переживаниях, надеждах и мечтах.

Пейзаж за окном скрылся из виду — такси скользнуло в одну из подземных магистралей и растворилось в лабиринте бесконечных тоннелей.

Глава 1. Выхода нет. Исцеляющее душу милосердие

Метропоезд выскочил из тоннеля и понесся по подвесному мосту. Как выяснилось, конечный пункт маршрута располагался за городской чертой. Там, куда не дотягивались подземные магистрали мегаполиса.

В вагоне оказалось всего несколько человек. Почти все погрузились в голографические проекции коммуникаторов и до других пассажиров им не было никакого дела.

Фэй закрыла глаза и попыталась погрузиться в полудрему. Время в скоростном поезде пролетело совершенно незаметно и, вскоре, вагон остановился на пригородной станции.

— Привет! — при выходе из вагона, Фэй уже ждала темнокожая девушка в коротком голубом халате. Тот едва сходился на ее необъятном теле. — Не бойся. Идем? — ее голос звучал дружелюбно.

«Какой-то Кинг Конг в халатике», — мрачно промелькнуло в голове у Фэй.

Тут же она укорила себя за собственную грубость.

— Тебя, вроде, Фея зовут?

— Фэй. — в голосе слышалось твердое осуждение.

Имя было особенно дорого ей — это то немногое, что осталось ей от мамы. И Фэй не могла никому позволить коверкать его. Мама явно вложила в него очень многое. Но когда она ее об этом спрашивала, мама только загадочно улыбалась.

— Ну, Фэй так Фэй. Имена разные бывают. — девушка равнодушно пожала плечами, а ее карие глаза словно говорили: «Стоило ли возмущаться из-за столь незначительной ошибки?». — А я — Марта.

Девушка вновь улыбнулась ей, но на этот раз, как показалось Фей, с ноткой снисходительности. Она протянула вперед широкую смуглую ладонь с длинными ногтями василькового цвета.

Крепкое рукопожатие от небольшой ладони явно удивило Марту.

— Что ж, идем. Тут недалеко, — подмигнула собеседница и повлекла ее за собой.

Пока они шли, Фэй заметила бугристые полные бедра Марты. Под слоем жира явно угадывались тугие мощные мышцы.

— Это от велосипеда! — заметив пристальный взгляд, объяснила Марта и похлопала себя по ляжкам пухлой ладошкой. — Я раньше была велогонщицей.

Марта замолчала, давая Фэй возможность прокомментировать, но та ничего не ответила...

— А... Молчишь...

— Ты говори, тебе же интересно. — ответила Фэй. — Я послушаю.

Марта неожиданно засияла.

— Короче! После травмы позвоночника пришлось завязать. И я пошла учиться на ветеринара. С детства люблю животных. Я ж на батиной ферме выросла. Папаня меня и воспитывал после того, как маманя срулила с каким-то байкером. Она всегда была ненормальная, вроде хиппи. Ну да, Господь ей судья!

— Целая ферма? — вопросила Фэй.

— Шутишь? Там живности не меньше, чем на две было! Лошади, коровы, овечки, гуси, собаки и кошки, конечно, куда без них. Еще у меня был ручной козлик, представляешь? Однажды, я взяла его себе в комнату. Так этот чертенок своими копытцами разорвал все подушки! То-то нам досталось!

Фэй молча слушала болтовню Марты и шла следом.

— Ты скажи если я тебе вдруг надоем. А то мой парень говорит, что я трещу, как «Ундервуд» его прапрадедушки. По профессии он профессор. Историк. Поэтому постоянно какие-нибудь странные словечки выуживает, а я все никак не спрошу, что он имеет в виду. Боюсь показаться необразованной. Ты ведь, наверное, тоже не знаешь, что это?

— Печатная машинка, — ответила Фэй.

Беседа прервалась, они остановились у огороженной высоким забором территории с внушительными воротами.

— Добро пожаловать, — улыбнулась Марта.

Она занесла коммуникатор над считывающей панелью. Раздался сигнал и ворота беззвучно отъехали в сторону.

Фэй огляделась: территория оказалась небольшой, но выглядела аккуратно и современно. Несколько блестящих куполов; линии приземистых зданий, похожих на космические ангары, соединенные между собой крытыми переходами; чистая площадка по центру с несколькими беспилотными электромобилями на стоянке. По периметру, над забором, поблескивали какие-то маячки. Скорее всего, имевшие отношения к системе охраны. Бригада роботов-косильщиков подстригала траву на, и без того ухоженном, газоне. Между зданиями время от времени пролетали дроны, перевозившие мелкие грузы, а над крышами виднелось несколько сложных антенных комплексов.

Снаружи территория очень походила на марсианскую научную базу из старых фильмов. По внешнему виду Фэй никак не могла понять, что это за место и зачем ее сюда отправили. Хороших сюрпризов от Нейковича она определенно не ждала.

— Мы что-то вроде приюта для потерявшихся и страждущих. Заботимся о животных, живем на пожертвования. Все, как при храме... — пояснила Марта.

— Так это приют? — спросила Фэй.

— Тебе совсем не нравятся животные? — на этот раз Марта показалась озадаченной.

Фэй вздохнула.

— Нет, я хорошо отношусь к животным. Просто ожидала увидеть что-то другое, а не приют. Все нормально.

Марта вновь улыбнулась и повлекла девушку за собой. Двигалась она едва ли не вприпрыжку, так что Фэй пришлось прилагать усилия, чтобы за ней поспеть. Они направились к самому большому зданию из всех, что стояли на территории. У дверей Марта вновь занесла коммуникатор над считывающей панелью и створки столь же беззвучно разъехались в стороны.

Комплекс совсем не походил на небольшую конторку, держащуюся на одном энтузиазме и сострадании. Современное оборудование, ухоженная территория, несколько электромобилей...

— Ничего себе пожертвования... — присвистнула Фэй. Она даже не сразу осознала, что сказала это вслух. От ее примечания Марта явно замялась.

— Ох... Ну... Бывает, нам еще приплачивают какие-нибудь компании. Мало ли, кому от наших зверушек может быть польза. — она несколько раз махнула рукой, будто хотела как можно скорее покончить с этой темой. — Вот, например, за твое пребывание здесь, нам тоже заплатили. И все пойдет на пользу зверушкам. Разве не здорово? — она улыбнулась. — Идем дальше!

Пройдя по небольшому белому коридору, Марта привела Фэй в помещение, резко контрастирующее с общим внешним видом территории. Размером оно было сопоставимо со школьным спортивным залом. Здесь сильно пахло дезинфицирующими средствами, опилками, кормами и... животными. Бесконечные ряды клеток сливались в единую длинную полосу и, единую на всех, — клыкастую и глазастую звериную морду, взирающую на посетителя со скорбью и подобострастием.

— Твой доктор сказал, что я должна дать тебе возможность себя проявить. Дать тебе волю, так сказать. Так что, если ты будешь просто отбывать здесь часы, как на исправительных работах, дело твое, но я бы так от тоски умерла. Лучше уж хоть какая-никакая занятость, как мне кажется. Согласна?

Фэй кивнула.

Марта обрадовалась ее решению.

— Вот и прекрасно! — она вновь подмигнула. — А я тебя, если хочешь, буду пораньше отпускать домой. Что скажешь?

«Скажу, что все лучше, чем три раза в неделю отбывать повинность в кабинете Нейковича», — подумала Фэй, вспомнив улыбчивого лысого доктора, с успокаивающим вкрадчивым голосом, и невольно поморщившись.

— Не пугайся, сложной работой тебя мучить никто не будет. Все достаточно просто: у нас недавно появилось много новых зверушек, и, на каждую из них, нужно завести что-то вроде досье. Придумать звучную кличку, чтобы с характером сочеталась, сфотографировать. Написать несколько любопытных строк о ней, в общем, попытаться сделать так, чтобы кто-то захотел взять к себе питомца... — Марта помедлила. — Этими рекламными паспортами и отчитаешься перед своим доктором. Думаю, у тебя все отлично выйдет. Согласна?

Фэй не знала, с чем именно должна была согласиться, поэтому неопределенно повела головой в сторону. Казалось, Марте этого было достаточно.

В следующий момент она резко посерьезнела, и понизила голос.

— Запомни самое главное, — сказала она, приблизившись к Фэй на непозволительно близкое расстояние. При этом освещении ее карие глаза казались почти гипнотическими. Фэй разглядела на белках едва заметную розовую сеточку. — Старайся не привязываться к животным. Здесь их временное пристанище, они приходят и уходят. Ты и сама у нас пришлая. Поможешь приюту найти им хозяев — и на том спасибо.

Зловещее впечатление быстро рассеялось. Марта мгновенно вынырнула из образа строгого надзирателя и вновь превратилась в энергичную улыбчивую толстушку.

— Звери — Они такие, хуже парней, ей—богу! Не заметишь, как потеряешь голову и влюбишься. И все, пиши—пропало. Я вот влюбилась! Пошли, познакомлю. — Ее полные темные губы расплылись в сытой улыбке.

Марта бойко зашагала к самой дальней клетке, где, возле металлических ворот, лежал огромный лохматый пес. Шерсть его была грязно-белого цвета с редкими черными пятнами. Завидев направлявшихся к нему посетительниц, он вскочил, приглушенно гавкнул и активно завилял хвостом. Марта отперла клетку и поманила пса рукой. Тот вразвалку направился к ней, вышел наружу и ткнулся мордой в ее ладонь.

— Знакомься, это Дварф, мой сладкий гномик, — проворковала Марта. — Правда красавчик?

Фэй смущенно пожала плечами, не понимая, кому обращены эти слова ей или псу.

— Эх, видела бы ты этого бедолагу три месяца назад. Кожа да кости, смотреть было страшно. Его нашли на энергозаправке для беспилотников. Одичал совсем, никого к себе не подпускал, еду из рук не брал и питался редкими объедками. Потом его, все-таки, сумели привезти к нам и мы его лаской выходили. Теперь смотри, как отъелся! Да, Гномик? — она ласково потрепала пса по загривку. — Скоро я заберу тебя в твой новый дом. Осталось последние справки собрать.

Пес смотрел на нее так, будто и впрямь понимал, что она говорит.

Марта кивнула ему и снова обратилась к Фэй, повторив:

— Не привязываться, в глаза не заглядывать, не влюбляться. Запомнила? — она улыбчиво качнула головой. — Строгого запрета, конечно же, нет. Просто эти простые правила помогут тебе лучше адаптироваться. Защитишь саму себя, так сказать.

Фэй кивнула.

— Вот и отлично! — обрадовалась Марта, заманив пса обратно в камеру и закрыв ее. — Ну что? Пора за работу?

***

Выйдя из большого зала через заднюю дверь, Марта провела Фэй в техническое помещение и выдала ей планшет для рабочих записей. Форма, которую необходимо было заполнять для каждого животного, была заранее заботливо составлена и выскакивала по первому требованию.

Подойдя к клеткам, Фэй принялась за дело, начав с придумывания кличек. В ход пошли имена героев комиксов, сериалов и сказок.

Проблем с именами не было, труднее шли описания. Фэй честно попыталась выбрать одну собаку и сочинить о ней короткий текст, но вышло из рук вон плохо. Сколько бы эпитетов Фэй ни вспоминала, на выходе получалось нечто бездушное и сухое, наподобие объявления о продаже подержанного электромобиля.

На животных, как и предупреждала Марта, она старалась не смотреть. Стоило ей сосредоточиться на каком-нибудь зверьке, как она замечала его взгляд — молящий, несчастный, беззащитный. Что-то в этом взгляде задевало ее за живое.

«Сочувствие», — с удивлением отметила Фэй. — «Я еще не потеряла способность сопереживать. Несмотря на все препараты, которыми меня пичкает Нейкович».

Датчик предупреждающе загорелся оранжевым. Фэй сейчас явно не могла разрешить себе проявлять эмоции. По совету Марты, стараясь отстраниться, — она заполнила лишь часть карточек и спешно направилась в техническое помещение, где занялась базой данных на бесконтактном экране. Работа была однообразной и простой. Она загружала файл за файлом в систему практически бездумно.

Через несколько часов монотонный труд прервали звуки из холла. Послышалось непривычное оживление. Фэй, съедаемая любопытством, вышла из технического помещения и подошла к группе сотрудников приюта, столпившихся вокруг чего-то.

— Вот, пожарные привезли. Как только выжил-то, бедняга!

Она протиснулась внутрь человеческого круга и взглянула на объект всеобщего интереса. Из тряпичного кокона на нее глядел один собачий глаз, желтый, с карими прожилками. Из глаза медленно вытекала густая прозрачная слизь. От зверька пахло дымом, паленой шерстью и ужасом.

— Что происходит? — спросила она. — Что это?

— Пожарные привезли. На складе, где он обитал, случилось возгорание. — ответила женщина. — Неслабо там полыхнуло. Пожары нечасто случаются, а чтоб такие... И как этот бедолага только выжил?

Пес, каким-то образом, начал выпутываться из своего кокона и, продолжая жалобно поскуливать, лизнул Фэй руку. Она вздрогнула. Что-то больно кольнуло ее в грудь. Это несчастное животное проявило к ней нежность.

— Усыпить надо, чтобы не мучился... — подал идею незнакомый мужчина.

— Нет! Не сметь! Я не позволю! — зарычала Фэй.

— Да кто ты, вообще, такая? — самый старший мужчина сделал к ней шаг. В его взгляде был строгий укор, но Фэй и не подумала отойти от собаки.

— Вы его не усыпите, понятно? — строго произнесла она.

Фэй была единственной, среди столпившихся вокруг безучастных извергов, кто хотел спасти собаку.

— Этот бедолага еще поборется! — прозвучал знакомый голос. Марта возникла неизвестно откуда и оттеснила своих коллег.

Сейчас она, на фоне всех остальных, выглядела настоящим героем в облачении врача.

— Ну? Чего встали столбами? — Марта подошла к столу, нахмурившись при виде Фэй. Теперь на ее лице не было улыбки. — А ты что тут делаешь? Этот пес — не твоя забота, дорогуша.

Пока Фэй растерянно стояла, не зная, что сказать, Марта отстранила ее и подняла скулящий сверток на руки.

— Давай, дорогуша, возвращайся к своим делам. А нам позволь заняться этим бедолагой, хорошо? — Марта не дождалась от нее ответа и кивнула коллегам. — Все, идем. Не будем терять времени.

Она поспешила по направлению к боковому коридору и остальные последовали за ней — все, кроме Фэй. Та лишь с тоской проводила собаку взглядом. Некоторое время она продолжала стоять в опустевшем помещении, не представляя, куда себя деть. Ей отчетливо казалось, что она здесь чужая, и чувство это было неприятным. Чтобы избавиться от него, Фэй нехотя вернулась в техническое помещение и снова уселась перед бесконтактным экраном. Продолжить работать с досье на зверей? Нет, она понимала, что сейчас не сможет этим заниматься. Из головы все не выходил раненый пес.

«Бедный», — тревожно думала Фэй. — «Я надеюсь, ему помогут. Сейчас ведь можно вылечить такие ожоги? Да, это гораздо дольше, чем лечить резаные раны, но все же...»,

«Пусть с этой собакой все будет хорошо. Если она выкарабкается, клянусь, я заберу ее к себе».

***

Прошло около получаса, в зооприюте наблюдалась сонная тишина. Если в состоянии нового пациента и были изменения, то Фэй никто не потрудился об этом сообщить. Да и с чего бы? Ее сердце терзала мука ожидания и она никак не могла сосредоточиться на работе — хотелось взглянуть на несчастную собаку хоть одним глазком. Возможно, подбодрить животное ласковым словом. Фей в нетерпении подошла к двери операционной.

Она попыталась беззвучно приоткрыть дверь. Ей это удалось, но с обратной стороны быстро заметили движение створки. Послышались шаги и дверь отъехала в сторону. Перед Фэй возникла Марта.

— У тебя что, своих дел нет? — сердито спросила она. И куда подевалось ее деланное дружелюбие?

— Я хотела узнать, есть ли новости...

— Возвращайся к своей работе и не мешай, — перебила Марта. Она отступила вглубь помещения и дверь за ней тут же закрылась, так и не позволив ничего разглядеть.

Как бы Фэй не хотела разозлиться на Марту, ей пришлось признать: та была права. У нее действительно не было доступа сюда. Фэй не могла требовать, чтобы ее пустили к раненому животному. А даже если б она этого и добилась, разве в ее силах помочь? Пусть лучше этим займутся ветеринары.

Время шло. Фэй подготавливала файлы с кличками и текстами. Она и не заметила, как ей уже пора было отправляться домой. Почти севший коммуникатор напомнил об этом вибрацией и Фэй умоляюще посмотрела на его часы, будто желая, чтобы они остановились. Пару часов назад она вздохнула бы с облегчением, получив возможность убраться отсюда, но сейчас она просто не могла этого сделать. Ей казалось, что, по отношению к раненому псу, это будет предательством.

Фэй не могла объяснить, откуда взялась эта странная привязанность. Утром она даже не подозревала о существовании этого пса, а теперь не могла уйти, не удостоверившись, что он выживет.

«Мне стоило бы вернуться в кампус. Но, как же я тебя брошу?», — мысленно обратилась она к собаке.

Ответом ей стал истошный вой, от которого у Фэй похолодели руки.

Не задумываясь ни на секунду, она бросилась к операционной, но на сей раз дверь была заперта. Фэй принялась молотить в нее. Ей казалось, что она ее просто выломает, если через секунду никто не появится на пороге. Что такого могли делать с псом, что он так отчаянно выл? Ему ведь должны были помочь. Должны были дать обезболивающее или даже ввести в искусственную кому...

Дверь открылась и за ней вновь показалась Марта.

— Я же говорила, чтобы ты не мешалась, дорогуша. — назидательно произнесла она.

Фэй оттолкнула ее и влетела в помещение.

Раненый пес лежал на поверхности, даже отдаленно не напоминающей ветеринарный операционный стол. Окруженный множественными датчиками, манипуляторами, трубками и электродами, пес едва шевелился. Но он был в сознании и явно чувствовал нестерпимую боль.

Животное вновь столкнулось с Фэй взглядом. В его глазах стояла мольба. Это был взгляд больного, обреченного существа, прекрасно понимающего, что никто и ничто не в силах избавить его от мук.

— Нет, — выдохнула она, обращаясь одновременно к Марте и к собственным мыслям. — Почему... Почему вы... Вы ведь должны были помочь!

Тот самый мужчина, который сегодня уже говорил с ней, пытаясь выяснить, на каком основании Фей раздает указания, появился из-за экрана. На нем, как и на Марте, был полный комплект медицинской одежды.

— Слушай меня внимательно, девочка, повторять не стану, — угрожающе заговорил он. — Тебя сюда направил психиатр, так? Так прими к сведению: если сейчас же не успокоишься и не перестанешь мешаться, хорошей характеристики тебе не видать. Будешь стоять на учете в Департаменте годами. Уяснила?

У Фэй от ярости сузились глаза. Мужчина попятился. Предплечье Фэй отозвалось ноющей болью: должно быть датчик состояний уловил резкую вспышку ярости.

— Не надо, Оливер, — миролюбиво произнесла Марта, став между ним и Фэй. — Послушай, детка, этому псу уже нельзя было помочь. Считай, что он был мертв с самого начала. Что бы мы ни делали, он не смог бы выжить.

Эта речь нисколько не успокоила Фэй.

— И вы решили помучить его перед смертью?! — воскликнула она. Голос хлестким ударом отразился от стен, но Марту это не впечатлило. Она покачала головой.

— Нам нужно было измерить уровень ноцицепции. Реакцию на боль и ее уровень в живом организме, — тут же пояснила Марта. — Во-первых, все абсолютно легально и у нас есть необходимые разрешения для исследований. Во-вторых, это животное уже не оправилось бы, но свою пользу науке вполне могло бы принести.

— Пользу... Науке? — тупо переспросила Фэй.

— Я не знаю, зачем нам заказывают эти исследования. — Марта развела руками и пожала плечами. — Но, если мы откажемся, никто не станет нас спонсировать. А без этого погибнет не одно животное, а все те, с которыми ты сегодня имела дело. Мир жесток дорогуша. Он диктует нам правила, по которым мы должны жить. — она протянула руку к Фэй, намереваясь взять ее за плечо.

Фэй отмахнулась от нее, как от назойливой мухи.

— Эй! — возмущенно воскликнула Марта. — Да возьми себя в руки, в конце концов! Этой собаке было нельзя помочь, как ты не поймешь?

Фэй оглядела помещение. А ведь это и впрямь не было похоже на операционную. Да и остальные комнаты... Техническое помещение, зал с клетками, лаборатория... Многим ли животным здесь вообще оказывают помощь? А персонал? Его количество, манера разговаривать, соответствующая одежда — это походило, скорее, на новейшую экспериментальную лабораторию, вроде отцовской.

— Так вот почему у Вас тут все так обставлено? Вот почему Вас так спонсируют! — обличительно воскликнула Фэй. — Чтобы мучать животных ради чертовой науки?

Мужчина по имени Оливер шагнул вперед.

— Ну хватит, — сказал он. — Мне надоела эта истерика.

Марта подхватила мысль:

— Оливер прав, детка. Тебе здесь не место.

«Не место», — повторила про себя Фэй. — «А где это „здесь“? В приюте? В жизни отца? Во всем этом проклятом мире?».

Душа Фэй рвалась от искренней жалости. Глаза просили слез, но Фэй не давала себе воли. Датчик состояний неистовствовал, отзываясь ноющей болью, и полыхая красным.

Фэй развернулась и вышла прочь из операционной. Шаг за шагом, ноги спешно уносили ее все дальше и дальше от полной фальши обители милосердия.

На улице бушевала гроза, вызревавшая в тучах еще с утра. Небо рассекали молнии, вслед за которыми раздавались громовые раскаты. Косые и колючие капли дождя хлестали Фэй по лицу, но она их не замечала. Одежда тяжелела.

Фэй не разбирала дороги. Ей было неважно, где она очутится — главное подальше от этого страшного места. Прибежище гуманности и сострадания, коим представлялся ей приют, на деле оказалось настоящей камерой пыток.

Внезапно для Фэй, из ее груди вырвался судорожный всхлип, она остановилась и теперь не стала себя сдерживать, по щекам заструились слезы, смешиваясь с каплями проливного дождя.

— Ненавижу. — прерывисто вздохнув, проговорила она. — Ненавижу того, кто создал этот проклятый мир! Как ты мог так поступить с нами?

Фэй запрокинула голову к небу, рассекаемому вспышками молний, и выкрикнула: — Я ненавижу тебя, слышишь?!

Она догадывалась, что очень скоро должен был прибыть отряд мыслепола и отправить ее в депривационную камеру.

Минута шла за минутой, но никто не приезжал с целью скрутить ее и затолкать в черный электромобиль. Похоже, разбушевавшаяся гроза глушила сигналы, посылаемые в мыслепол «тревожным пластырем» — они попросту уходили в никуда.

Понимая, что сейчас никто не избавит ее от боли и нового срыва, Фэй вдруг ощутила себя брошенной и совершенно лишней в этом мире.

Прикрыв лицо руками, Фэй изливала жгучие безысходные слезы, а бушующее небо изливало капли дождя, будто бы плача вместе с Фэй.

Глава 2. Черный разлом

Эрхард Гоуэр восседал в своем могущественном кресле, властно перебирая пальцами, и выжидающе смотрел на дочь, пока она продолжала свой рассказ.

Коммуникатор на его руке вдруг подал сигнал вызова.

— Извини, я должен ответить, — сказал он.

Правая рука плавно прошла над левым запястьем. Голографическая проекция засветилась в воздухе и на ней появилось лицо молодого человека в лабораторном халате.

— Да?

— Мистер Гоуэр, сэр, мы бы хотели обсудить с вами некоторые данные по проекту. Вы можете, в ближайшее время зайти в конференц-зал? Нам есть, что показать.

Фэй мгновенно вспомнила, как отец скрывался от нее — весь в работе после смерти мамы. — Значит, ты снова уйдешь? Я думала, хоть сейчас... — она осеклась и замолчала. Эрхард замер, задумчивый взгляд устремился к Фэй.

«Ты действительно уйдешь? В такой-то момент?», — Фэй смотрела на него недоумевая.

— Мистер Гоуэр? — вновь обратился лаборант, не услышав ответа.

«Нет, сейчас откланяться мне совершенно не удастся», — немного помедлив решил Эрхард.

— Не сейчас, Николас, — Фэй удивленно посмотрела на него. — Я занят. Данные подождут до завтра.

— Но, сэр...

— Я же сказал, не сейчас. — повторил он и резко завершил звонок.

Кабинет погрузился в тишину. Фэй некоторое время смотрела на отца с недоверием. — «Он отложил работу ради моего рассказа? Работа же для него была превыше всего! Особенно превыше меня», — сомнение кольнуло Фэй. — «Не может быть...».

— Ты ни разу меня не перебил, почему? — спросила она.

Эрхард Гоуэр устало вздохнул и опустил голову.

— Я не хотел прерывать твой рассказ. Не хотел отнимать у тебя время. — отец приостановился. — Тебя же ищет мыслепол? — внезапно спросил он.

Фэй опешила. По телу прокатилась непроизвольная дрожь.

— И ты позволишь им меня забрать? — невозмутимо спросила она, почувствовав, как внутри нее все сжалось.

— А сама как считаешь? — в голосе отца слышалась легкая усмешка.

Фэй нервно потупилась.

Эрхард заметил, что Фэй помедлила и довел мысль до конца:

— Когда они приедут, тебе придется поехать с ними. Ради твоего блага, ты же понимаешь, — снисходительно проговорил он. — Полежишь пару дней в депривационной камере, проветришь голову, успокоишься. Потом недельку-другую в клинике. Пройдешь курс с Нейковичем и поедешь домой. Отрывать меня от работы сейчас, я тебе позволить не могу.

Фэй ошарашено округлила глаза.

«Ему действительно плевать! Все в точности, как я и думала!», — гнев начал терзать ее изнутри, — «Он не поймет! Чтобы я ни рассказала! Все зря!», — лицо исказила ярость, — «Так пусть прочувствует все то, что чувствовала я! Сейчас как раз самое интересное начинается!».

— Я, пожалуй, продолжу свой рассказ, пока еще есть время, — с огнем в глазах проговорила Фэй и едко улыбнулась, на миг сверкнув бровями.

— Это еще не конец? — без особого интереса подтолкнул Эрхард. — И что случилось дальше?

«Ох, ты сейчас узнаешь ВСЕ, что случилось дальше!», — Фэй посмотрела на отца с дикой ненавистью.

Глава 2. Черный разлом. Раскол

Фэй вернулась домой совершенно опустошенной. Не раздеваясь, она опустилась на кровать. С волос текли дождевые капли, падая на лицо и смешиваясь с солеными слезами. Одежда полностью вымокла. От ледяного дождя девушка совсем замерзла. Тело била мелкая дрожь, но Фэй не обращала на это внимания.

Она исступленно смотрела в пустоту перед собой. Мысли толкались в голове, словно им там было тесно. Наскакивая друг на друга, они сталкивались и разлетались в разные стороны.

«Когда же ты уже уяснишь, что этому миру плевать на тебя? А отцу больше всех. Хватит ждать, что он образумится и поведет себя, как человек! Ты давно поняла, что ему куда привычнее вести себя, как хладнокровная сволочь. Он даже не попытается тебя вернуть. И никто тебе не поможет!».

Фэй чертовски надоела беспомощность, в тисках которой она пребывала с момента смерти матери. Надоело вновь и вновь убеждать себя в том что вернется внимание безразличного Отца...

На смену печали пришла злость.

«Как меня все это достало!», — ее накрыла волна ярости.

Фэй резко бросилась к столу и одним движением смахнула все стоящие на нем баночки с нейролептиками и антидепрессантами на пол. Но это ее не успокоило, а лишь распалило.

Чувствуя легкую ноющую боль от алого сияния «тревожного пластыря», она бросилась к доске. Окинув ее мимолетным взглядом, Фей принялась яростно срывать бумажные рисунки, терзая их в клочья. В стену полетел учебный планшет, следом за ним отправилась елочная игрушка.

Ударившись, она разлетелась на десятки острых осколков, но Фэй успела защитить себя — инстинктивно зажмурилась и закрыла лицо руками.

Открыв глаза, из ее груди вырвался странный звук — нечто среднее между мучительным стоном и агрессивным животным рыком. Разрушение отчего-то приносило удовольствие и Фэй решила себя не останавливать.

— Бездушный подонок! — закричала она, продолжая крушить рум-бокс. Ра—а—а-з, и в стену полетел, волоча за собой провод, электрочайник.

— Как ты мог так поступить?! Ты разрешил маме умереть! Ненавижу тебя! Тебе было наплевать на нее! И теперь тебе наплевать на меня! Ты бросил меня! Лучше б это ты умер! Лучше бы это был ты!

Фэй топтала сброшенную на пол одежду, ломала маркеры, разбила о стену стакан. За ним полетела тарелка. Еще и еще одна. Какая-то неведомая сила отговорила ее от попытки перевернуть тяжелый холодильник.

Свет в рум-боксе вдруг мигнул и загорелся вновь. Если б Фэй сейчас волновало хоть что-то, кроме собственной злости, она задумалась бы о том, как редко случаются перебои в освещении, но ее это не заботило. Разрушение и праведный гнев — все, что у нее осталось.

Тело начало трясти мелкой дрожью, однако вымокшая одежда теперь была ни при чем. Фэй схватила полимерную подушку и со злостью запустила ею в окно. Летя, подушка задела последнюю вещицу, не затронутую разрушительной волной гнева, и сбросила ее с полки.

Фей резко вернулась в реальность и спешно подбежала к упавшему предмету. Разбиться он не мог, однако, сама мысль о том, чтобы причинить этой вещице вред, вызывала у Фэй отторжение.

Это была игрушечная лама. Подарок мамы, сделанный с любовью своими руками. Боже, как это было давно! Будто в другой жизни.

На нее мгновенно накатило чувство вины: эта игрушка не должна была столкнуться с приступом ярости, она этого... не заслужила.

«Как и та обожженная собака не заслужила своих мучений!», — Фэй невольно вспомнила о раненом псе и жалость стала такой сильной, что она чуть не задохнулась от нее. На глазах заблестели слезы.

«Откуда взялся этот гнев? Почему мы чувствуем ярость и боль? Зачем жизнь наказывает нас? Почему это происходит? Кому это нужно?», — размышляла Фэй, не утирая слез.

С улицы донесся пронзительный сигнал сирены, которую нельзя было перепутать ни с чем другим.

Фэй замерла.

Это был мыслепол. Наконец приехал, уловив полыхающий красный сигнал датчика состояний.

Но ее не столько встревожило возможное прибытие сотрудников мыслепола, сколько поразила собственная мысль:

«Стоп! Если ярость — это ответная реакция на чьи-то действия, то кто решает, когда такая реакция наступит? Я? Мне это нужно? Нет. Кому нужно, чтобы я отреагировала? А перед кем конфликт? А перед кем мы...? Кто это тот, перед кем мы чувствуем обиду, злость и ярость?!».

Последние слова прозвучали одновременно явственно и отстраненно. Их словно говорило множество голосов — на языке Фэй и, в то же время, на чужом. Фэй почувствовала прокатившуюся по телу волну дрожи. На миг, она ощутила ужас скорой смерти — ей не показалось, в прямом смысле слова, по сознанию поползла черная трещина.

Сбой в работе системы.

Ошибка, которой не должно быть.

Ошибка в самой сути жизни, из-за которой порвалось само полотно реальности.

Фэй не верила, что это может происходить с ней. Появилось ощущение, что за ней наблюдают. Как будто в комнате и в самом деле кто-то был, хотя никого, кроме себя, Фэй не видела. Нечто неосязаемое, но казавшееся истинным, подсказывало ей, что она не одна.

«Кажется, я сейчас поняла что-то очень важное. Как будто существует тот, перед кем мы чувствуем что-либо. Есть тот, кто наблюдает...».

Внимание Фэй привлек настенный экран. Сменяющие друг друга картинки вдруг замедлились, а затем померкли. Сливаясь вместе, они постепенно превращались в сплошную черноту. Мрак ширился, становясь объемным округлым пятном. По краям он переливался радугой, словно мыльный пузырь, а в середине с каждым мигом становился все чернее и чернее.

Все ее вопросы, казалось, потянулись к этому мрачному пятну и протянули нить между ней самой и ответами, приглашая последовать за ними.

За окном гудели сиренами машины мыслепола.

«Если бы они явились за мной прямо сейчас, они тоже увидели бы это?».

Тем временем тьма перед ней начала деформироваться. Фэй показалось, что частицы экрана начинают тянуться к центру, словно он обладал силой вобрать их в себя. Тьма ширилась и вскоре уже дотягивалась от пола до потолка.

Фэй доводилось прежде читать про черные дыры, засасывающие в свою пучину космические объекты. Время при падении туда должно было замедляться. Казалось, это происходило и сейчас.

Фэй сделала шаг к черноте, протягивая к ней руку.

«Кажется, что внутри меня ждут ответы», — подумала она, понимая, что пока еще есть выбор, падать в эту бездну или нет. — «А что ждет меня здесь? Транквилизаторы и депривационная камера? К черту! Даже если эта черная дыра означает неминуемую смерть, что меня, в сущности, тут держит? Тоска и боль? Дни, похожие один на другой? То, что люди называют громким словом „жизнь“? Мама мертва. Друзей после трагедии не осталось. Отец? Он вполне проживет без меня...». — она горько усмехнулась от этой мысли, судорожно сделав глоток разреженного воздуха. — «Выходит, мне и в самом деле нечего терять».

Возможно, у кого-то эта мысль вызвала бы отчаяние. Фэй же она придала решимости. Девушка сделала шаг вперед. Так, как шагают с крыши.

Тотчас она потеряла равновесие и доверила свою жизнь этому странному притяжению.

Мгновение спустя Фэй поняла, что летит.

В темноте, в пустоте и тишине.

Время в черной дыре остановилось.

Пространство исчезло.

Глава 2. Черный разлом. Единый

В каких единицах измеряется ожидание?

Кажется, это время.

Он уже забыл, что это такое. Он просто ждал. Похоже, уже довольно давно. Время сопутствует лишь тому, что постоянно перетекает из одного в другое, меняет форму и свойства, пульсирует и вспыхивает, растет и распадается на мельчайшие частицы и собирается вновь, накапливает опыт и передает его дальше. Рождается, живет и умирает, чтобы отдать себя новому. И так бесконечное, неисчислимое количество раз.

Когда-то, подобные ему, нашли способ прервать этот поток перемен. Соединить все накопленное бесчисленными поколениями в единую систему. Соединить воедино информацию и материю, живое и косное, бытие и бесконечность. И отдать все накопленное другим. И вот теперь, кажется, кто-то из этих других вновь прорывается сюда.

Рано или поздно он всегда появлялся. Человек. Остающийся непостижимым и неизведанным, абсолютно чуждый этому миру, несущий в своих ладонях пригоршню сомнений, а на плечах — мешок вопросов и претензий. Всегда вносящий в вечность хаос и жизнь, и так напоминающий их самих, прежних.

Так было и на этот раз. Ясную, четко смоделированную структуру Единого исказили колебания, означающие нарушение внешних границ. Он пропустил пришельца, зафиксировав его в одной точке. Пусть пока отдохнет, привыкнет, освоится. А потом он найдет способ пообщаться с ним.

Все они приходят сюда и жаждут ответов.

И ему есть, что сказать гостю.

Глава 2. Черный разлом. Встреча

Блаженная, мягкая, обволакивающая тишина, столь редкая, почти недостижимая в реальном мире, не отпускала. Хотелось все глубже и глубже погружаться в нее, как в мягчайшую перину, как в высокую пену, как в самые сладкие предрассветные сны. Залечь на дно этой тишины и наслаждаться. И пусть это наслаждение длится вечность, и еще вечность, и еще миллионы вечностей...

Но время не ждет, особенно тех, кому нечего терять. Подчиняясь внутреннему импульсу, Фэй открыла глаза, ожидая, что снова увидит свой рум-бокс. Однако этого не произошло. Вокруг по-прежнему стелилась всепоглощающая черная пелена, в которой не было абсолютно ничего.

«Наверное, так и выглядит абсолютная пустота».

Ее успокоило то, что видение не исчезло, как только она открыла глаза. А миг спустя, она ощутила страх. Да, она не сумасшедшая и ей действительно удалось проникнуть в черную дыру. Но что теперь? Неизвестность пугала. Хотя перед тем, как сделать шаг в нее, Фэй храбрилась.

Постаравшись успокоиться, она протянула руку как можно дальше и попыталась ощупать пространство вокруг. Ладонь снова и снова проваливалась сквозь ничто. Ни вверху, ни внизу, ни вокруг — не было ничего. Сама Фэй, казалось, висела в безбрежной пустоте, но не ощущала при этом невесомости. Единственным объектом вокруг была она сама — теплая, плотная и живая.

В абсолютной тишине Фэй прекрасно слышала каждый удар собственного сердца, каждое движение тела, каждый вдох и выдох.

«Я дышу», — подумала она, — «А значит, здесь есть воздух? Или кто-то просто хочет, чтобы мне было, чем дышать...».

Страх чуть отступил. Вскоре окружающее пространство начало меняться.

Вдох — и со всех сторон показалось неуловимое движение.

Удар сердца — и неясные, незнакомые контуры проступили из бесконечной пустоты.

Пространство обретало плотность грубыми беглыми мазками, словно художник рисовал его наспех, пока не до конца понимая, к чему приведет его собственная идея. Чернота обратилась в серость. Серость начала походить на густой туман — шевелящийся, сбивающийся в сгустки и уплотняющийся.

Фэй вдруг ахнула и вздрогнула: под ногами появилось некое подобие опоры, но пока что ненадежной и будто колеблющейся.

Она сделала осторожный шаг вперед. Опора, казалось, окрепла и стала вещественнее.

Пока она шла, туман начинал понемногу рассеиваться, и вскоре Фэй поняла, что находится на берегу огромного озера. Судя по всему, это было какое-то неизвестное море. Или даже океан, титаново-серую гладь которого не беспокоила ни единая волна. Вода — если это была вода — устремлялась вперед, к проступившему из ниоткуда горизонту. Где-то там, вдалеке, казалось, находился край и линия воды загибалась вверх — к холодному и безжизненному серому небу.

— Что же это за место? — тихо спросила Фэй. Пространство не было замкнутым, но ей показалось, что ее голос должен отдаваться отовсюду эхом. Эхо и впрямь зазвучало, словно гостеприимный хозяин готов был выполнить любые капризы, чтобы гостья чувствовала себя комфортно.

Фэй сделала шаг к воде и вдруг поняла, что ее кожи касается какая-то тонкая ткань, непохожая на ткань промокшей джинсовки. Вздрогнув, она опустила взгляд и поняла, что одета в белоснежное платье с широкой юбкой до середины колена.

Светлое, легкое, струящееся. Его тонкая атласная ткань переливалось от нежно-сиреневого до пронзительно-белого. Фэй в нем напоминала перевернутый цветок колокольчика.

«Подарок отца на совершеннолетие», — она узнала платье.

«Почему я в нем?»,

«Неужели в морге меня переодели?», — ухмыльнулась Фэй.

Со следующим шагом она снова ахнула: ее нога провалилась в неглубокую ямку. Фэй опустила глаза и увидела под ногами странное подобие песка. Чистый и белый, больше похожий на муку или пудру. Вокруг не было ни души: ни шустрых пугливых крабов с острыми клешнями, ни каких-либо птиц или насекомых. Отсутствующие волны не швыряли на берег водоросли. Пространство не пронизывали соленые морские запахи, вокруг не валялось мелких камушков, испачканных грязно-белой пеной. Только тихая гладь воды и похожий на пудру песок.

Незнакомое пространство — где бы оно ни находилось — с каждым мигом начинало пугать все меньше. Фэй постояла у самой кромки воды, потом присела на корточки и погрузила сложенную лодочкой ладонь в песчаную пудру, пошевелив пальцами. Обычный кварцевый песок, согретый на поверхности лучами солнца, на глубине в пару дюймов должен становиться прохладным и сырым, но сейчас перемена температуры не ощущалась. Этот песок, похоже, был одинаковым на всех уровнях.

Вздохнув, Фэй набрала рукой пригоршню песка и ощутила, как песчинки, высыпаясь, гладят кожу. Когда большая часть песка ссыпалась вниз, на ладони остался матово-белый гладкий камушек, похожий на чечевицу, около дюйма в диаметре.

Встав, Фэй размахнулась и пустила камушек по воде. Тот послушно поскакал по ровно натянутой водной глади, будто по стеклу. Он прыгал, ударяясь и отскакивая, описывая в воздухе изящную дугу после каждого удара, при этом не оставляя на воде ни концентрических колец, ни колебаний. Фэй наблюдала за камушком, пока тот не стал совсем маленьким и незаметным.

«Интересно», — подумала она, — «Есть ли что-нибудь за этим туманом? Я ведь помню, что сначала здесь ничего не было. Откуда тогда взялся океан? Или, например, камушек в совершенно чистом песке?».

Ей вспомнилось, что когда-то давно в детстве отец подарил ей книжку, в которой был подобный мир. Мир, где был один лишь океан — разумный, способный читать мысли и дающий своему гостю то, что тот попросит. Фэй предположила, что это место может быть тем самым миром. Или, по крайней мере, похожим на него. Ведь это странное, дивное место каким-то образом откликалось на ее мысли и запросы.

Вдруг она ощутила, что за ней кто-то наблюдает. Это был не пристальный человеческий взгляд, который может почувствовать каждый даже затылком. Нет, взгляд здешнего наблюдателя будто исходил отовсюду. Казалось, что все окружающее пространство, каждая капелька тумана, песчинка побережья и вся поверхность океана изучает ее множеством глаз. Это пугало, как может пугать живого питомца протянутая рука еще незнакомого хозяина.

Серая пелена, застилающая небо, неожиданно прорвалась и сверху хлынул поток невероятного света. Фэй вздрогнула, зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Настолько нестерпимым, всезаполняющим был небесный свет.

До нее донесся голос. Мягкий, шелестящий, словно листья на ветру и исходивший будто отовсюду.

— Не бойся, — произнес он. — С тобой все будет в порядке.

Мелькнувшая мысль о Боге и его сиянии, заставляющем падать ниц, теперь занимала все сознание.

— Вы... вы Бог? — неуверенно спросила она.

Прошло некоторое время, пока он обдумывал ее вопрос. Затем шелестящий голос ответил:

— Бог? Смотря, что брать за точку отсчета. Учитывая уровень знаний и возможностей в вашей реальности, у меня есть все основания называть себя этим словом.

Фэй несколько раз моргнула, пытаясь осознать его слова.

— По здешним меркам? — переспросила она. — И... Что же это за мерки? Где это, «здесь»? Что со мной случилось, раз я сюда попала? Я, что... Умерла?

Опираясь на свои недавние ощущения, Фэй вполне могла предположить, что умерла. Возможно, нервный срыв все же довел ее до галлюцинаций, а затем и до сердечного приступа или чего-то подобного.

«Мне все равно нечего было терять», — безразлично подумала она. — «Радостно то, что конец вышел безболезненным и незаметным».

— Ты слышишь, чувствуешь, задаешь вопросы и понимаешь ответы. Следовательно...

— Живая. Все-таки, живая... — без особых эмоций заключила Фэй.

«И вправду не похоже, что я умерла. Все-таки был шаг в разлом. И свет в рум-боксе перед этим мигал. Он же никогда не мигает... Должно было случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы это произошло. А я в порыве злости даже не заметила».

Мысль, что она осталась в живых, отчего-то даже принесла легкое разочарование. Стало быть, теперешнее положение нельзя назвать загробной жизнью, это просто... Экскурсия в очень странное место?

— Живая, — подтвердил незнакомец. — И, если тебе придется по вкусу этот термин, ты настоящая. Здесь — даже более настоящая, чем прежде. Сейчас ты — квинтэссенция себя, чистая сущность, освобожденная от прежних рамок и условностей.

Фэй невольно опустила глаза на левое предплечье, ожидая, что главная условность ее жизни действительно исчезнет. Радоваться было рано: «тревожный пластырь» оставался на месте. Полоска коммуникатора на запястье тоже. Ткань платья казалась вполне реальной, как и ощущение собственного тела. Для надежности, Фэй попробовала ущипнуть себя за руку, та тут же отозвалась легкой болью.

— Странно, но я чувствую себя, как обычно. Точно так же, как когда я была там. То есть, когда я была в физическом теле. Но, только не пойму, откуда взялось это платье? Я помню, что была одета в совсем другое.

— Все существа, покинувшие материальный мир, первоначально ощущают себя в привычном облике и даже захватывают сюда предметы из своего мира, — деликатно разъяснил голос. — Вместе с ощущением физического тела сохраняется память о привычках и ощущениях. Если сущность не возвращается к прежней жизни и прежнему телу, то постепенно память о нем утрачивается, а форма растворяется. Поддержание постоянства формы всегда сопряжено энергетическими затратами.

— Если честно, я ничего не понимаю... — растерянно произнесла Фэй, озираясь. — Значит, я жива, со мной все в порядке, я нахожусь здесь в своем привычном облике. Но что же с моим настоящим телом? Где оно? Я же не могу находиться одновременно в двух местах.

Вместо ответа, небесный свет сфокусировался, и оторвавшийся световой лучик непринужденно пробежал вокруг Фэй, взметнув подол ее платья и заставив ее удивленно ахнуть.

Остановившись перед ней, он образовал световой сгусток, на котором появилось изображение.

Фэй узнала свой погруженный в хаос рум-бокс, а посреди него сломанной куклой лежало тело — ее собственное. Зрелище было странным, однако Фэй не испытала шока, увидев его. Она смотрела на него отстраненно, как во время своей любимой детской игры.

— Значит, когда я вернусь туда... — начала она и тут же осеклась. — Я же вернусь? Или это не предполагается?

— Такая возможность существует, — ответил собеседник. — Если ты пожелаешь, ты можешь вернуться прямо сейчас.

Фэй нахмурилась.

— А... Чуть позже я вернуться уже не смогу?

— Сможешь.

— Но, скорее всего, очнусь уже в депривационной камере, потому что мое тело вот-вот заберут? У меня ведь был срыв, и...

— Для твоего физического тела твое отсутствие будет не таким значительным, как тебе кажется. Для той тебя пройдет не более мгновения.

Фэй посмотрела на свое тело, распластанное на полу рум-бокса, и вздохнула.

— И все-таки... Как я сюда попала? — вновь спросила она. — Я ведь до сих пор не понимаю, куда это — «сюда»...

Световой сгусток погас вместе с изображением.

— В той точке, в которой ты находилась, в момент проникновения в разлом, сошлось очень много факторов. Иногда нечто подобное происходит. Ваш мир замкнут множеством границ. Но некоторые его обитатели, находясь в состоянии сильного стресса или на краю гибели, способны прорывать эти границы — особенно если в точке их нахождения граница истончилась. Как это и вышло с тобой.

Фэй прерывисто вздохнула, осознавая услышанное.

«То есть, это просто другой мир? Меня выкинуло сюда, потому что я попыталась понять. Спросила, сама не зная кого: если мы запрограммированы чувствовать досаду, злость и ярость, то непременно должен быть и программатор? И тут произошло это — я переместилась сюда...»,

«Случайность ли это?».

Фэй заметила, как океан породил стайку почти привычных рыбок. Они вынырнули откуда-то из глубины, без видимого напряжения поднялись в воздух и лениво поплыли мимо неё. Ярко-бирюзовая плазменная вязь чешуи, невесомые плавники, размеренные движения раздвоенных хвостов.

Она затаила дыхание и попыталась коснуться ближайшей рыбки, доверчиво пролетевшей на расстоянии вытянутой руки. Пальцы пронзили пустоту, отозвавшись легкой щекоткой...

Глава 2. Черный разлом. Дурацкая игра

Фэй отвела взгляд от проплывающего мимо невесомого бирюзового потока.

— И все-таки, что это за мир, границы которого я нарушила? — спросила она.

Ответа сразу не последовало и Фэй повернула голову.

Увиденное заставило ее ахнуть.

На песчаном берегу, прямо перед ней, стоял мужчина. Уже не молодой, но и стариком его было назвать трудно. Внешне он показался ей немного странным: волосы были взлохмачены, за ухом торчал карандаш, на переносице — очки, съехавшие почти на самый краешек носа, а одежда так измята и истрепана, словно ее носили, не снимая, несколько дней или даже недель.

— Это трудно назвать миром, в привычном для тебя понимании, — произнес незнакомец. В его голосе слышался немного хриплый старческий тон. — Но, если так станет понятнее... Это место — то, чем был твой мир до начала творения. — Мужчина сделал несколько широких шагов вправо, продолжая повествование.

Фэй с любопытством разглядывала незнакомца.

«Бог?», — подумала Фэй. — «Нет. Он, скорее, похож на какого-нибудь безумного профессора, не живущего ничем, кроме своих лекций».

Профессор на мгновение замолчал, остановился, затем развернулся и зашагал в противоположном направлении.

— Если опираться на законы твоего мира, я мог бы сказать, что это место — сродни промежуточной точке между двумя режимами существования. Отсюда можно попасть и в ваш мир, и в наш. Для удобства, можешь называть их дочерним и верхним соответственно.

Он излагал информацию так, будто это были известные любому прописные истины.

— Здесь, на границе, действуют законы обоих миров. В иных условиях, мы не могли бы — не только общаться, но даже существовать.

Фэй нахмурилась.

— Дочерний? То есть... Если наш мир — дочерний... Получается, это вы его создали?

Профессор замолчал, лицо приняло задумчивый вид, устремившись к горизонту. Он словно опасался, что любое неосторожное слово может уничтожить зарождающуюся мысль. Может помешать Фэй сделать самостоятельные выводы. Казалось, что ему нужно было, чтобы она догадалась сама.

Фэй призадумалась. Знания о дочерних мирах? На ум ей приходила только работа ее отца. Он ведь тоже создавал мир... точнее, пытался. Фэй припомнила, что он говорил на этапе зарождения своего главного проекта. Тогда он, шутя, называл создаваемые им модели миров своими полигонами. Отец был в восторге, рассказывая дочери о том, что казалось ей, по сути, игрушкой. Красивой и, безусловно, сложной, но игрушкой.

«Это не просто компьютерная программа», — вспомнила Фэй его слова. — «Это масштаб целого мира! Даже вселенной. Еще немного, и мы сможем смоделировать сознание. Настоящее, представляешь! И оно будет мыслить по-настоящему. И таких сознаний можно сделать сколько угодно. Они будут жить и мыслить, не подозревая, что на самом деле они — лишь компьютерная программа. Совокупность программ. Симуляция жизни».

— Симуляция, — повторила она. Это слово так странно перекатывалось на ее языке. — Значит мы — ваша игрушка? — Фэй невольно нахмурилась. — Для чего вы нас создали? Для эксперимента? Для моделирования? Для развлечения?... Для чего?

Профессор едва заметно кивнул. Похоже, он соглашался не с гостьей, а со своими собственными мыслями.

— Ты права лишь частично, — сказал он. — Твой мир действительно создан нами, но, мы не ставили перед ним никаких задач. Мириады миров возникают ради самого факта существования. Без конечной цели, которой вы так любите наделять любой процесс. В данном случае, созидание и есть сама цель.

Теперь Профессор не расхаживал из стороны в сторону. Он стоял напротив Фэй и смотрел ей прямо в глаза, оценивая ее реакцию.

В голове Фэй суматошно завертелись мысли в попытке совместить то, что она только что услышала, с собственными представлениями о мироздании.

— Так... Наш мир — всего лишь плод чьей-то фантазии? И на самом деле ничего этого не существует? Ни мира, ни жизни, ни... Меня, в конце концов? — она ужаснулась собственной мысли. — Да как такое вообще возможно? Я же... Я здесь, я дышу, думаю, чувствую! — Ее спокойная речь превращались в скороговорку.

Фэй вздрогнула.

— Выходит, я, мои мысли, мои чувства — все это лишь поток информации?

Фэй подняла руку и уставилась на нее, будто пытаясь увидеть тот самый код, которым на самом деле была.

Всю жизнь ей рассказывали, что она — венец творения. Лучшее, что создала Вселенная. Об этом твердили родители, воспитатели, учителя. Что уж там, даже многочисленные проповедники разных религий пытались доказать превосходство человека над иными формами жизни. А оказалось, что вся её жизнь — фантом. Весь ее мир — фантом, кино для более совершенной расы.

Профессор молчал, давая ей время свыкнуться со сказанным.

Сознание Фэй раскололось пополам. Одна половинка — недоверчивая и приземлённая — твердила об обмане. Утверждала, что родной мир реален и не имеет никакого отношения к происходящему здесь. Вторая — более мудрая и понимающая — отчего-то сразу же поверила в услышанное. И ее затопил страх первобытный и дикий.

«Неужели и я цифровой код?!».

Фэй попыталась спросить вслух, но не смогла. Голосовые связки, язык, губы, все тело целиком просто отказывались повиноваться. Так бывает в моменты сильнейшей паники. Так происходит в миг смерти, когда мозг уже перестал работать, а упорное сердце пытается ещё хоть раз протолкнуть кровь. Жалкое тело еще не верит в смерть. Не хочет верить. Так и сейчас, пока вопрос не задан, можно попытаться обмануть себя, поверить в чудо.

Бриз, повеявший с океана, вдруг остро запах тревогой. Фэй ощутила себя крохотной, незначительной и беззащитной.

«Вся моя жизнь в симуляции. Её границы — мои границы. Её сюжет — моя судьба. Нули и единицы, не более. То, что раньше казалось незыблемыми истинами, на деле оказалось программным кодом, пшиком, рассеялось, словно дым на ветру. Иллюзорный мир, ненастоящий. И я — ненастоящая. Всего лишь яркая картинка на чьем-то мониторе».

Она требовательно посмотрела на замершего Профессора.

— Так что же я такое? Насколько я реальна?!

Отчего-то именно этот вопрос сейчас показался ей особенно важным.

— Подумай, что именно ты называешь реальным. Ты так же реальна, как и все, что видишь вокруг.

Фэй огляделась, заострив внимание на океане и звездном небе. Окружающее пространство выглядело достаточно реально. Звезды лукаво подмигивали ей и казались почти неотличимыми от тех, которые она помнила с самого детства или рисовала совсем недавно.

Ветер, дующий с океана, обладал едва ощутимым, терпким запахом йода и соли — разве может иллюзия иметь собственный аромат? Берег и песок были осязаемыми, в этом не было сомнений.

— Но ведь... — Фэй покачала головой. — Если наш мир создан вами, мы никак не можем быть живыми. Наш разум — искусственный! Разве можно назвать живыми существ, которые подчиняются строгим алгоритмам? — она поникла. — Тогда наша душа — это всего лишь результат ваших программ. Все это выдумка! Нет ни любви, ни ненависти. Как можно говорить о том, что мы являемся живыми существами, если механизмы нашей работы созданы вами! Мы лишь искусные игрушки, не более...

Фэй старалась говорить спокойно, но нервные нотки то и дело проскальзывали в голосе.

«Как это может быть?! Неужели люди являются лишь марионетками гигантского кукольного театра?!», — она поморщилась, представив себе нити, протянутые от своих рук, ног и головы к неизвестному кукловоду сквозь бесконечность.

«Что же получается... Живешь себе, живешь, строишь свой мир, планируешь какое-то будущее... А потом — хлоп! И вдруг выясняется, что твоя Вселенная возникла совсем не случайно. И все твои старания — возня в песочнице... Да что твои! Все достижения человечества — искусство, наука, философия, религия — ничего не имеет значения! Вся человеческая цивилизация с ее мудрецами, героями, правителями, художниками, с бесчисленными обывателями, со всеми ее кровопролитными войнами и великими географическими открытиями, научными прорывами и социальными революциями. Вся наша великая история — всего лишь дешевое перемещение фигурок по игровой доске».

Фэй машинально погрузила руку в песок и сделала ямку. Теперь ей уже не казалось, что на берегу белая пудра. На ощупь песок стал обычным, рассыпчатым и крупнозернистым. Камешков в нем стало больше — уже не гладких, как самый первый, а темных, тяжелых, с оббитыми острыми краями. Фэй оглянулась и заметила, что по океану пошли невысокие волны, лениво накатывающие на берег и оставляющие мокрые следы на песке.

Фэй поднялась, развернулась к воде и бросила в нее камень, крикнув вдаль:

— Зачем это все?! Зачем тогда вообще жить? Зачем к чему-то стремиться, что-то познавать, если все это лишь спектакль и дурацкая игра? Зачем делать что-либо, если наша Вселенная ограничена рамками симуляции! Если это все нереально?!

Профессор растворился из поля зрения.

Фэй наблюдала как от брошенного камня расходятся в сторону концентрические круги. Океан будто учитывал свои прошлые ошибки и ориентировался на желания Фэй. Должны быть круги? Будут круги.

Только они не слабели, как предположила Фэй, а лишь набирали силу, пока один из них не достиг берега. Вслед за этим поднялась высокая волна и резко обрушилась на берег, окатив девушку с головы до ног. Фэй пошатнулась и отошла подальше от воды.

— Почему это знание вызывает в тебе такую бурную реакцию? Разве оно что-то меняет в твоей жизни?

Голос Профессора — Бога, программатора, создателя, или кем он на самом деле был? — теперь звучал прямо в голове Фэй.

— Конечно, меняет, черт возьми! Оно меняет все!

— Серьезно? — Единый усмехнулся. — Разве теперь у тебя исчезнут желания? Ты не будешь больше есть, пить, спать? Или, может быть, перестанешь дышать?

— Нет, но... какой смысл? — буркнула Фэй.

Океан вновь вздыбился, волна подступила к ногам и поднялась до голеней. Фэй попятилась, но не удержала равновесие и упала на песок.

Приподнявшись на локтях, она увидела, как огромный, в треть неба, сиреневый шар, опоясанный кольцами, величаво всплывал над горизонтом, увлекая за собой массу воды. В таинственном мире начинался прилив.

Секунда, равная двум толчкам испуганного сердца, и вот океан уже окружил ее, заключив в объятия.

Фэй толком не поняла, как оказалась в толще воды. Ее охватила паника. Насколько могла, она задержала дыхание, принявшись отчаянно молотить руками и ногами, пытаясь всплыть, но вода вела себя непривычно — двигаться в ней было очень тяжело. Воды здешнего океана была вязкими и липкими. Они сковывали движения, не позволяя всплыть, каким бы хорошим пловцом ни была бы Фэй.

«Этот океан... он хочет убить меня!».

Паническая мысль заставила ее сделать отчаянный рывок, но и он оказался тщетным. Плотная масса становилась только тяжелее, стремясь погрузить свою жертву еще глубже. Ноги Фэй вязли в песке. С каждым ударом сердца океан атаковал все более яростно, а попытки побороть стихию не оканчивались ничем, кроме взбивания мелкой пены.

В голове Фэй стучала лишь одна мысль: «Выжить, выжить, выжить». Но сил не хватало. Движения постепенно замедлялись и Фэй поняла, что вскоре яростное желание жить сменится апатией.

— Ты боишься? — спокойно спросил Единый.

«Да!», — мысленно ответила она.

— Чего же ты боишься? — поинтересовался Единый. Казалось, он говорил с легкой усмешкой.

«Умереть!».

Легкие горели огнем, Фэй отчаянно требовался вдох. Руки налились свинцом, плавно опускаясь вниз, поддерживаемые густой массой. Фэй всерьез полагала, что сейчас умрет. Что это будет ее последний вдох, после которого легкие наполнятся тяжелой субстанцией, она захлебнется этой жижей, и ее не станет.

Фэй судорожно разжала челюсти, вздохнула...

И...

Ничего не произошло.

Легкие не загорелись огнем удушья, сознание не помутилось. За первым вдохом последовал второй, потом третий. Удивительно, но оказалось здешней водой можно было дышать...

Океан начал стихать. Вскоре весь мир вернулся к прежнему умиротворенному состоянию.

Фэй поняла, что стоит на четвереньках на берегу, судорожно сжимая зернистый песок руками.

— Что... Что это было? — прерывисто дыша, спросила она. — Ты хотел убить меня?

— Только показать принцип.

По телу океана прошла мелкая рябь. Поднялся небольшой ветер, от которого промокшая и изможденная Фэй мелко задрожала.

— Я боялась утонуть, — она смахнула прядь мокрых волос с лица. — Зачем нужно было меня топить?

— Это был ответ. Страх смерти является одной из основных характеристик жизни. Страх неизвестности. Ты спрашивала про смысл жизни. Разве выживание — плохой смысл?

— Не слишком ли жестокий ответ? — с вызовом прохрипела она. — Разве нельзя было просто объяснить?

— Так намного быстрее и доходчивее, — усмехнулся Профессор, внезапно оказавшись за ее спиной — И, если ты считаешь, что твое существование столь бессмысленно в силу своей иллюзорности, почему же так отчаянно пыталась спастись?

Фэй развернулась и заставила себя подняться. Сохранять равновесие удавалось с большим трудом.

— Ты знал, что я стану так себя вести. Любой бы стал! — разволновалась она. И вдруг вспомнила, как прежде воспринимала свою жизнь абсолютно бессмысленной. С какой готовностью кинулась в черную воронку. Ее подгоняла именно бессмысленность прежнего существования.

— Я... Не уверена, что поняла урок. Какой смысл в выживании?

— Те, кто задают себе этот вопрос, исчезают и забываются. Но те, кто осознают этот смысл, остаются жить.

Фэй качнула головой.

— Но сейчас стремление выжить было больше на уровне инстинктов!

— Даже если и так, — согласился профессор — Обретя новое знание и осознав природу своей реальности, что же ты потеряла? Ты лишь глубже начала понимать свой мир.

Фэй продолжал бить озноб. То ли от обтягивающей талию промокшей одежды, то ли от полученного неожиданного урока. В попытке поскорее высушиться, она отжала подол платья и вдруг почувствовала, что ветер, дующий на нее, становится все теплее.

Фэй подставила лицо под нежный ласковый поток, затем развела в стороны руки, раскрыла ладони и ощутила небывалую легкость. Ей казалось, что она видит, как по ее венам бегут голубые и золотистые огоньки — успокаивающе, согревающие, прогоняющие холод. Платье и волосы просохли почти моментально.

Ответ сам пришел ей на ум:

— Раньше смысл был только наш. Мы могли его выбирать. Мы верили, что появились сами, что нас создала природа. То есть, никто не создавал. А теперь получается, что наша жизнь — искусственная?

Профессор хмыкнул.

— Вы же так долго верили, что вас создали боги и ни разу не посчитали себя искусственной жизнью?

— Не знаю, — в её голосе снова промелькнула небольшая нервозность. — Мы привыкли считать себя творцами. Сложно смириться с тем, что наш мир — лишь модель, созданная более мудрыми существами. Ваш мир навсегда останется оригиналом, а наш — только копией.

Фэй помедлила.

— Ну, а вы? — спросила она требовательным тоном. В ней заговорила обида за себя и свою расу, так внезапно низвергнутую с пьедестала бытия. — Если мы — белковая форма жизни — всего лишь симуляция, то кем же являются наши создатели?

По поверхности океана вновь пробежали волны, пенящиеся мелкими пузырьками, напоминавшими мурашки. Похоже, что собеседнику понравился этот вопрос и океан отразил его реакцию.

— Если рассматривать все формы жизни в контексте основы существования, то мы — такой же информационный носитель, как и вы. Единицы и нули, если хочешь.

— То есть... тоже код? — удивилась Фэй.

— Если угодно.

«Так значит, все есть код?».

Фэй явно нужна была передышка. Над услышанным хотелось подумать. Она немного отвлеклась от беседы, присела на корточки и начала рисовать на поверхности океана. Так ей всегда было легче воспринимать информацию.

Линии, спирали и круги складывались в причудливые узоры, расплывались легкой рябью по поверхности океана и тут же растворялись. Однако одна картинка отчего-то не исчезла. Несколько неровных окружностей сначала слились в одно крыло, затем во второе. Вскоре над поверхностью воды поднялась бабочка.

У нее было узкое тельце с длинными тонкими усиками и два резных полупрозрачных крыла. Сделав несколько резких движений, насекомое взмыло в воздух и доверчиво опустилось на протянутую руку Фэй. При ближайшем рассмотрении, бабочка казалась призрачной и очень хрупкой, способной растаять даже от дыхания.

Совсем недавно Фэй чувствовала себя здесь так же.

***

Единый также взял паузу. С приходом гостьи, его реальность приняла стабильную форму, на краткий миг сформировав привычные, для человеческого разума, понятия времени и пространства, придала информации материальное воплощение. Это позволяло найти возможность для диалога.

Сейчас он испытывал нечто сродни интересу. За существом, проникшим сюда, было любопытно наблюдать. Усиливал внимание и тот факт, что результат этой встречи не был предопределен. И эта непредсказуемость будила в нем азарт первооткрывателя.

Царящий в мыслях гостьи хаос постепенно сменялся порядком осознания. Она сама не поняла, как перестроила под себя часть окружающей действительности.

В этом мире это было непринужденно и просто. Привычные явления, образы и подсознательные мотивы, хранившиеся в ее разуме, с легкостью воплощались в этом пространстве.

Кажется, гостья вполне успокоилась. Так ему будет проще ответить на ее вопросы

Глава 2. Черный разлом. Вопросы

Фэй обдумывала слова профессора, с осторожным любопытством рассматривая плазменный сгусток в виде крылатого насекомого.

Рисунок на его полупрозрачных крыльях изменялся, подобно картинкам на настенном экране в рум-боксе.

Новый вопрос всплыл в сознании, Фэй подняла голову.

— То есть вы просто запрограммировали нас?

Пауза. Профессор приостановился, словно задумался, стоит ли приоткрывать завесу тайны? Потом медленно, тщательно подбирая слова, начал свои объяснения.

— Мы не склонны к созданию готовых концепций. Наша заслуга лишь в задании начальных параметров, которые позволили зародиться вселенной, в которой сможет существовать жизнь. Все остальное за нас сделала эволюция и адаптация. Ваше окружение создало вас такими, какие вы есть. Все разнообразие форм в вашем мире и ваши субъективные ощущения, такие как удовольствие, радость, печаль, любовь — это не результат нашего программирования. Это результат вашего индивидуального развития как вида.

Фэй приостановилась на секунду и дальше произнесла почти по слогам:

— Я часть симуляции.

Она не знала, зачем снова и снова пробовала на вкус это дикое утверждение.

— Как же мы этого не заметили?

— Вам давно пора было догадаться, — согласился Профессор. — Те, кого обитатели вашей реальности называют великими умами, оказывались близко к догадке. Сколько времени прошло с первого эксперимента с интерференцией света...

— Опыт Юнга, — кивнула Фэй.

— Еще Эйнштейн говорил, — продолжал Профессор. — «Вы действительно считаете, что Луна существует только когда вы на неё смотрите?». А вы до сих пор сомневаетесь? Физическая реальность не существует, если нет того, кто ее воспринимает. Если нет наблюдателя.

Профессор сделал небольшую паузу, затем взглянул на Фэй и повторил собственные слова, словно стараясь убедиться что материал был хорошо усвоен.

— Ваша реальность не существует, без осознающего ее. — сказал он.

«Дважды объяснять было не обязательно», — мысленно буркнула Фэй. — «Учитель по физике мне это еще в девятом классе рассказал...».

Профессор убрал руки за спину. Теперь он, вытянув шею, мерил линию прибоя шагами. А океан, подхватив игру, стирал следы.

— Вся вселенная не обязательно должна создаваться в рабочей симуляции, достаточно создавать только те ее части, с которыми можно взаимодействовать. Просчитывать положение каждого атома в каждый момент времени — чересчур энергоемко. Поэтому они не обрабатываются, пока нет того для кого это делается. Ваши законы физики модифицированы так, чтобы их было легче просчитывать на субстрате.

Профессор смотрел прямо на Фэй. Он говорил с такой надеждой, что его поймут. И подбирал все новые аргументы.

— Это похоже на то, как в ваших играх условный движок отрисовывает картинку. Показывается только тот участок, куда смотрит игрок. Это делается для сохранения ресурсов машины, на которой запущена игра. Такой подход снижает нагрузку на процессор.

— Да я поняла, второй раз повторять не надо было. — «Он определенно думает что я дура...», — немного возмутилась Фэй.

Профессор посмотрел на нее в недоумении, но ничего не ответил, только поправив очки.

Лицо Фэй вдруг тронула легкая улыбка:

— Я совсем не так представляла богов. — «Примерно, как старика с бородой на рождество, которого на самом деле нет».

— Мы не боги в том понимании, в котором их изображают многочисленные конфессии вашего мира. — ответил Профессор. — Просто наша реальность породила вашу так, как когда-то другая реальность стала основой для нашего мира.

— Над вами ещё кто-то есть?!

От ее удивления проплывающий неподалеку косяк плазменных рыбок на миг вздрогнул и, резко сменив направление движения, поспешил скрыться с глаз.

— Что в этом странного для тебя?

Не дожидаясь ответа, профессор продолжил с энтузиазмом.

— Мир состоит из множества уровней! Каждая реальность служит основной следующего слоя бытия, — объяснял он. — Процесс рождения миров бесконечен. На определенном этапе развития каждый мир способен породить новую реальность, как для любого живого существа из вашего мира приходит время давать потомство. Нужна лишь определенная зрелость. Миров бесчисленное множество. Они существуют независимо друг от друга и практически не пересекаются. Только зависимые пласты реальности, как, например, наша и ваша, могут контактировать, как сейчас. Мы сами не знаем и тысячной доли всех миров. И вряд ли когда-либо сможем познать.

Фэй потупилась.

— А кто создал ваш мир?

— Другие, — емко заключил Профессор. — Тебе будет трудно понять это. Их существование отлично от всего, что тебе знакомо. Даже если я кажусь тебе странным.

— Ну так, немножко... — нервно усмехнулась Фэй.

— Чтобы хоть приблизительно понять, что они такое, представь нас промежуточным звеном и отними все, что ты можешь понять и принять в нас.

Фэй прилежно попыталась сделать это. Спустя минуту она оставила безрезультатные попытки, тряхнула головой, белым облаком взметнув волосы, и задала другой вопрос:

— А вы с самого начала знали правду? Что вы тоже чья-то симуляция?

— Нет, — ответил Профессор. — Как и вы, мы развивались, строили свою цивилизацию, постигали Вселенную и копили знания. Это продолжалось, пока мы сами не подошли к черте, за которой оказались наши создатели.

— Должно быть, вам тоже было непросто признать, что вы — лишь копия.

— Мы пытались отрицать, но сложно отрицать очевидное, и мы вынуждены были признать его. Принять мир таким, каков он есть.

Фэй сочувствовала Профессору, но его слова звучали успокаивающе. Раз и они — не полноправные хозяева Вселенной, стало быть, мир Фэй имеет точно такое же право на существование, как и их собственный.

Не просто игрушка.

Другой уровень бытия.

Профессор, похоже, решил, что он должным образом исполнил свою роль. Он встал глядя на океан и замолчал. Фэй лишь на секунду отвела взгляд, а в следующий миг уже не застала его на прежнем месте. Вокруг никого не было, хотя она все еще чувствовала, что не одна.

Теперь с ней был готов беседовать бесконечный океан.

Глава 2. Черный разлом. Живое и мертвое

Расписная бабочка по-прежнему находилась в руке Фэй, шевеля усиками и легонько щекоча кожу. Фэй раскрыла ладонь, бабочка широко распахнула крылья.

«Творение», — подумала она. — «Чешуекрылое, неразумное. А по сути — такой же информационный носитель, как и я сама, только припудренный пыльцой моего воображения». — Фэй улыбнулась. — «Какая между нами огромная разница по уровню сознания! Если быть честной, в сравнении со мной, ее вообще вряд ли можно назвать разумным существом. Сейчас ты есть, а через миг тебя не станет. А мне и дела нет». — Фэй удивилась собственным мыслям. — «Интересно, а нашим создателям есть дело до того, живем мы или умираем? Даже несмотря на то, что они такой же информационный носитель, если их тоже кто-то создал, между нами такая колоссальная разница! Может, между нами пропасть даже больше, чем между мной и этой бабочкой... Они нас хоть живыми-то считают?».

— Скажи, в твоем понимании, я живая? — обратилась Фэй к безликому океану.

Бабочка взмахнула крыльями и упорхнула с ее ладони.

— И как, по-твоему, следует определять степень жизни объекта? В чем она измеряется? — до нее донесся голос — отовсюду и из ниоткуда одновременно.

Речь Единого сейчас отдавалась бездушным металлическим лязгом. Она для него, наверно, не более чем «объект», как для нее самой — насекомое.

— Ну-у-у, — протянула она, задумавшись, — у меня есть тело, разум, сознание! Душа наконец!

— Пока неубедительно. Ожидал от тебя большего.

По поверхности океана пошли причудливые, насмешливые волны.

— Издеваешься? По-твоему, я неразумная? — вспылила Фэй.

— Ты разумна. Но разве наличие разума — и есть то, что отличает живое от неживого?

Фэй задумалась. Кибердрайверы, виртуальные помощники, коммуникаторы из ее мира — все это работало на искусственном интеллекте. Но назвать их живыми не поворачивался язык.

— Пожалуй, нет. Но... В чем тогда разница? Что есть жизнь?

Для Фэй сейчас было особенно важно узнать, увидеть, почувствовать, нащупать грань между теплым живым и холодным мертвым. Грань, за которой рождается душа. Такая же, как ее собственная.

— Легче всего будет понять, что отличает живое от неживого, если ты создашь свое собственное существо. — произнес Единый.

Фэй встрепенулась.

— Свое? То есть... Совсем свое? — она потрясла головой. — Хочешь сказать, я могу вот прямо сейчас создать свою... Симуляцию?

— Можно и так сказать.

Фэй опешила.

— Я боюсь, — честно призналась она.

— Чего? — спросил Единый.

— Не справиться, — ответила Фэй. — Вдруг что-то пойдет не так? Могу ли я взять на себя такую ответственность? Создать симуляцию реальности с живым существом внутри...

Страх ответственности за что-то живое холодил душу Фэй. Неверное решение чревато тяжелыми последствиями для пусть маленького, но все же настоящего мира. Это чувство было непривычно для Фэй, и она колебалась.

— Считай это место лабораторией, своим полигоном. — голос Единого успокаивал, — Я прослежу, чтобы все прошло нормально...

***

Единый приостановился.

Пришло время дать предупреждение.

Ведь опыт, полученный в междумирье, не всегда проходит бесследно. Он вполне может обернуться для гостьи тяжелыми последствиями: выбором, потенциально слишком тягостным для слабого, эфемерного, человеческого существа.

Когда она только появилась, он возвращал в своей структуре предыдущие встречи с другими представителями вида гостьи и понимал, что эта встреча отличается от них. Это юное существо — непосредственное и колеблющееся — обладает огромным потенциалом, о котором не подозревает.

Тысячи вероятностей пробегали перед ним, и большинство из них говорило, что этот опыт может быть опасным для неокрепшего ума гостьи.

Но при этом, оставить нереализованным потенциал который скрывается в ней — это как оставить бабочку в коконе, не помочь ей сформироваться, преобразиться в новое, раскрыться и шагнуть в бесконечность, оставить ее там, в скорлупе. Одинокой, опустелой и не живой.

Крайне печальная картина. Такое зрелище по-настоящему расстраивает высших.

Он хотел бы помочь ей. Но опыт рискованный, в тоже время он совершенно бесценен для переходных созданий...

Получить эти знания? Пойти на риск или нет? Пусть гостья решит сама.

***

Фэй стояла, немного растерянная, но готовая решиться.

— Остановись сейчас, и подумай, действительно ли это нужно тебе? — сказал Единый.

— А что может случиться? — с осторожностью спросила она.

— Знания — вещь опасная, это всегда риск. Они меняют наши пути. Новое знание, вряд ли сделает тебя счастливее. Гораздо чаще оно может сделать обратное. Оно может привнести тяжелые испытания в твою жизнь. Действительно ли тебе это нужно? Не хочешь ли ты вернуться обратно? В свой мир?

«Вернуться?».

Фэй закусила губу.

«Ну уж нет! Я сюда не зря шагнула. Чего не отдал бы отец, чтобы оказаться сейчас на моем месте? Уйти сейчас и всю жизнь жалеть? Упустить такой шанс? Раз уж я здесь, пусть показывает. Что мне терять? Я готова рискнуть. Хочу видеть, хочу знать! Хочу создавать!».

— Эй! Я готова! С чего начинать? — ее голос прозвучал уверенно и звонко.

— Хорошо, как пожелаешь.

***

Таинственный хозяин мира позволил себе начать игру, ведь гостья сама этого так хотела. Она пока ничего не заметила. Она не могла знать всего, что неизбежно произойдет дальше.

***

— Как это работает? — в нетерпении спросила Фэй.

Волна, прокатившаяся по поверхности океана, была похожа на усталый вздох.

— Попробуй начать управлять окружающим пространством с помощью осознанного усилия.

— Но, я не умею. Я никогда этого не делала.

Ей показалось, что Единый усмехнулся — океан прошел рябью.

— Неужели? Разве образы, которые ты представляла, не воплотились в этом пространстве? Разве привычные тебе явления не начали происходить? Разве созданное тобою крылатое существо не ожило?

Фэй призадумалась.

— Но ведь я это... Не специально. — она поморщилась. Оправдываться ей никогда не нравилось, как и чувствовать себя глупо, а сейчас именно в такую ситуацию ее ставил Единый.

На Фэй вдруг накатила злость. Импульсивно присев, она коснулась песка. Можно ли назвать ямку в песке воздействием на реальность? А проведенную черту? Собственное имя, выведенное пальцем?

«Нет. Не то».

— Твои мысли реальны, — подтвердил Единый ее догадку. — Твои желания имеют силу законов. Все, что тебе необходимо, четко представлять, что ты хочешь получить на выходе. — Фэй затаилась и ждала дальнейших инструкций и, на ее счастье, Единый пошел на уступки. — Начни с малого. Создавай объекты по одному и не бойся использовать дополнительные инструменты. Бери энергию в руки и лепи фигуры, словно из глины. Это поможет тебе почувствовать нужный настрой. Потом ты сможешь держать симуляцию под контролем посредством мысли.

— Но где ее взять, эту «энергию»? — недоумевала Фэй.

Единый не спешил отвечать и она растерянно огляделась в поисках подсказки. Пространство вокруг уже давно обрело ясные, знакомые формы. Песок, как на пляжах в ее детстве... Лениво качающиеся волны... Соленый легкий бриз. Эта реальность — выхолощенная и идеальная — удивительным образом отзывалась на все чувства и желания Фэй. Казалось, они составляли две части единого целого — она и весь этот огромный мир. И этот мир с радостью делился с нею настроением, информацией и...

«Энергией!».

Фэй, не задумываясь, приблизилась к кромке воды, зачерпнула немного и почувствовала на руке густую, похожую на сироп, субстанцию, чуть покалывающую ладони.

— Так это и есть энергия? — спросила Фэй и поднесла ладони поближе к лицу, запаха она не почувствовала

Ответа не было.

«Вода» начала загустевать, постепенно становясь похожей на желе, а затем на глину. Фэй неуверенно помяла ее, придавая форму. Субстанция податливо изменялась под ее движениями.

— Не торопись, — вдруг предостерег ее Единый. — Это действительно энергия, но она — моя. Да, ты умеешь с нею обращаться, ты создавала с ее помощью. Хотя, правильнее будет сказать, что я позволял тебе это сделать. Мы работали вместе. Но чтобы создать нечто по-настоящему свое, ты должна пользоваться своей собственной энергией. У тебя ее достаточно.

Фэй осторожно положила комок «глины» рядом с водой, и первая же волна не оставила от него и следа. Она нахмурилась и вдруг ахнула, переведя взгляд на свои руки. Фэй будто видела их впервые: ладони с разведенными в сторону пальцами больше не напоминали ей хищных пауков или других агрессивных существ. Казалось, она впервые видела в них нормальные человеческие руки. Руки венца творения.

Или, может быть, руки творца?

Тут же она ощутила слабое, но настойчивое покалывание в пальцах. Фэй потерла ладони друг о друга и ощутила, как из пальцев протягивается нечто, напоминающее тончайшую паутину. С каждым ударом сердца паутинок становилось все больше.

С губ вдруг сорвался вдохновленный, торжествующий, смех. Фэй ударила в ладони.

Хлоп — и в ее руках материализовался небольшой, размером со сливу, пластичный прозрачный комок.

Она задумчиво помяла его, взяла двумя пальцами и подняла повыше. Ей показалось, что слива чуть—чуть светилась изнутри.

«И все?», — разочарованно подумала она. — «Нужно больше. Из этого комочка может получиться прекрасный жук или еще одна бабочка, но я хочу создать что-то более внушительное».

Образ пришел ей на ум — Фэй решительно оторвала часть подола своего платья и далее собрала ткань в клубок. Та быстро разбухла и превратилась в энергетический комок приличного размера.

— Теперь поработаем, — улыбнулась она.

Руки творили, оформляли ее создание, овеществляли его. Вскоре из бесформенной массы показалась изящная вытянутая мордочка на длинной шее, плотное округлое тело, оканчивающееся куцым хвостиком, длинные ноги с крупными суставами....

Фэй осторожно поставила свое творение на прибрежный песок и похлопала его по спине.

Ничего не произошло.

То, что она создала, было... Просто скульптурой — неживой и холодной.

— Я что-то не так сделала? — Фэй нахмурилась.

Ответа не последовало. Похоже, теперь Единый решил просто наблюдать.

— Ты же обещал, что поможешь. — Фэй начинала злиться.

Снова тишина.

— Ты обещал научить меня. Почему ты теперь молчишь? Что я сделала не так?!

Ответа не последовало.

«Да чтоб тебя!».

Фэй яростно бросилась к скульптуре и, приблизившись к ней, закричала:

— Живи, Галатея чертова! — вместе с криком с ее губ сорвался поток ослепительного света.

Существо вздрогнуло, стряхивая с себя корку энергетической глины, и, неуверенно озираясь, сделало первый робкий шажок. Небольшая, размером с трехмесячного котенка лама, потрясла мягкими ушками. Ее носик зашевелился в поисках запахов.

У Фэй не было сомнений: перед ней стояло живое существо. Под кудрявой блестящей шерсткой вздрагивали и перекатывались крошечные мускулы. От тела веяло живым теплом.

— Получилось... — прошептала она, радостно рассмеявшись. Фэй и не представляла, какое это удивительное чувство — делиться жизнью.

— Здравствуй, мое Облачко! — она присела на корточки. Лама ткнулась мордочкой ей в ладонь, смешной хвостик завилял и Фэй почувствовала, как слезы любви и умиления обжигают ей глаза.

— Ты же, наверное, голодная, — протянула она, погладив ламу, и оглядевшись вокруг. — Только, чем бы тебя покормить?...

Вокруг был лишь бесконечный песок и Фэй не была уверена, что ее энергии хватит на то, чтобы создать среду обитания для ламы.

— Можешь теперь использовать мою энергию, — пришел на помощь Единый.

Фэй зачерпнула горсть прибрежного песка. Он затвердел под пальцами, как глина. Затем песок потек и стал облекаться в формы, которые она мысленно представляла. Тогда Фэй отряхнула ладони и обратила взор к целому участку берега. В соответствии ее немым мысленным приказам, на берегу сами собой начали вырастать песочные горки, проклевывались зеленые ростки травы и кустов, появлялись цветы и деревья. Процесс был увлекательный и захватывающий.

Очень скоро на берегу красовалась небольшая уютная долина, поросшая густой травой. Прохладный ручей рассекал долину надвое, огибал камни и небольшим водопадом срывался вниз, питая озеро и окружавшие его деревья. Над ними Фэй поработала с особым старанием, прорисовав каждый листок.

Фэй развернулась к воде.

Серая безжизненная гладь океана отражалась в ее огромных голубых глазах раскрашивая его воды живой синевой.

— А теперь последний штрих.

Она зажмурилась на несколько мгновений — открыв глаза, реальность преобразилась — небо сменило цвет на пронзительно синий, океан ожил.

Такой цвет у неба бывает в середине теплого безоблачного майского дня, там, далеко, на Земле.

Фэй нравилась маленькая страна, созданная специально для своего существа. За границами долины расстилались безликие и безжизненные пески. Сейчас сильный ветер поднимал их целыми клубами. По ту сторону бушевала почти настоящая пыльная буря. Еще небольшая, но определенно набирающая силу. А в долине царили мир и покой.

«Мама гордилась бы мной», — едва ли не слезно подумала Фэй.

Она сделала глубокий вдох, аромат свежей травы, цветов и лета: густой, щекочущий ноздри, пьянящий; бил по всем рецепторам сразу. Проникал сквозь кожные поры, встряхивая все ее чувства. Запах напоминал о детстве, родном мире и доме.

Фэй легонько подтолкнула неуверенную ламу к границе, за которой простирался ее собственный райский сад.

— Ну же, Облачко, смелее.

Животное вытянуло шею, поводило носом, сделало шаг... Затем другой и резво бросилось вперед.

Фэй расплылась в широкой улыбке. Солнышко засветило ярче. Лучики теплого, бархатного летнего дня повеяли на райскую долину.

— Ну, хорошей я была ученицей? — любуясь своим творением, не без гордости спросила она невидимого собеседника. О котором, Фэй, признаться, на некоторое время забыла.

Единый молчал.

Фэй это не беспокоило, она облегченно выдохнула и растянулась на траве. Лицо приятно щекотали травинки. Для полноты картины не хватало только убаюкивающего стрекотания кузнечиков и назойливого звона комаров. Но комаров Фэй решила не делать, как и прочих жадных кровососущих насекомых.

«Кому рассказать — не поверят. Мыслепол ищет меня сейчас — носится по студенческому городку с сиренами. Тело мое, как сломанная кукла, валяется в рум-боксе, который я основательно так подразгромила»,

«Куда я провалилась? Что я буду завтра кушать?»,

«И что я, собственно говоря, сейчас такое — ума не приложу».

— Но жизнь определенно налаживается... — с сарказмом ухмыльнулась Фэй, щелкнув пальцами.

Сверкнула небольшая вспышка, и в воздухе запорхали несколько бабочек.

***

Наблюдать за идиллическим кружением бабочек помешал тихий стон, плеск воды и нарастающий тревожный шелест листвы.

Фэй встрепенулась и бросилась в долину в поисках источника звука. Сразу за цветущим деревом она увидела свою ламу. Пытаясь добраться до воды, та поскользнулась на камне. В момент опасного падения одна из задних ног неудачно застряла в расщелине и... сломалась. Из жуткой раны, с торчащим наружу куском обломанной кости, текла кровь.

— О, нет! — воскликнула Фэй.

Лама испуганно крутила головой и дергалась, пытаясь высвободиться, чем вредила себе только сильнее. Фэй морщилась, представляя себе, какую боль должно было испытывать животное, но довольно скоро поняла, что ее творение, казалось, вовсе не испытывает боли.

Фэй недоверчиво приблизилась к существу и осторожно освободила его. Кровь нужно было остановить, а перевязать рану было нечем, не говоря уже о том, чтобы наложить шину.

«Какая шина? Какие бинты? Я же могу здесь творить по собственному желанию!».

Фэй положила на ламу обе ладони и закрыла глаза. Почти моментально на них появилось небольшое свечение. Раны затянулись, перелом сросся.

Лама недоуменно посмотрела на свою спасительницу. Казалось, она даже не поняла, что произошло.

Фэй вздохнула с облегчением.

— Вот так, бестолковое ты животное, — хмыкнула она и выпустила ламу на волю.

Некоторое время животное вело себя тихо, точно боясь снова услышать в голосе создательницы недовольство, а затем осмелело и вновь поскакало по долине.

Фэй вернулась к океану. Тревога за ламу отступила, на смену ей вновь пришла приятная усталость. Глубоко в душе Фэй чувствовала удовлетворение.

— Ах, приятно же быть создателем маленького мира, где все в твоей власти, — сказала она, вновь завалившись на траву, — немного утомляет конечно, но все-таки я очень давно не чувствовала себя такой... живой. — она прикрыла глаза, и попыталась немного расслабиться.

Но жизнь творца не имеет покоя, вскоре это поняла и Фэй. Безмятежный покой был прерван новыми проделками ламы. Она, носясь по долине, царапалась о стебли растений, не успевая затормозить, врезалась в камни и стволы деревьев.

— Да в чем дело?! — возбужденно воскликнула Фэй, услышав звуки и обернувшись. — Почему она калечится?

Словно в ответ на ее настроение небо помрачнело. Фэй почувствовала, как тревога в ней нарастает.

— А как ты сама думаешь в чем проблема? — без особых эмоций произнес Единый.

— Не знаю... Она не должна так себя вести! Я же наделила ее разумом!

Лама все продолжала упрямо и методично наносить себе повреждения. Острые обломки косточек начали белеть из кровоточащих ран. Бока были пропороты ветками в нескольких местах. Ей было просто невдомек, что каждое действие ведет ее к неумолимой гибели...

— Разум? Разве только разум ограничивает нас от опасности? — спокойно проговорил Единый.

«Странный вопрос. Я никогда не думала, что именно удерживает меня и всех людей от... Как бы это сказать, от деструктивного поведения. И времени нет! Прямо сейчас что-то нужно сделать. Она там суицидничает, а я тут раздумываю!».

От минутной растерянности, Фэй уже кинулась своими руками ловить беспокойное создание, вдруг неожиданно, из-за внезапно возникшего камня, она оступилась и едва не подвернула ногу.

Она была абсолютно уверена, что не сама создала себе это препятствие, поэтому яростно обернулась к океану и прокричала:

— Чертов садист! За что? Мне же...

Она осеклась.

«Мне больно!».

— Боль! — прокричала Фэй. — Именно она заставляет нас избегать травм!

— Правильно, — одобрительно заключил Единый.

Лама в этот момент уже только билась на песке, пытаясь подняться. Из-под рваных лоскутов кожи в такт дыханию поднимались и опускались ярко-красные ребра. Вид ее крови вызывал тошноту.

Действовать нужно было быстро.

— И что теперь делать? Наделить ее способностью чувствовать боль? Разве это правильно?

«Или жизнь без боли, короткая, или... Ладно, делать нечего. И как это осуществить?»,

«Содрать тревожный пластырь?».

В родном мире, такое действие было бы чревато последствиями: при попытке срыва пластыря — он впрыскивал транквилизатор, мгновенно усыпляя своего носителя. Но здесь Фэй понимала, что попытка избавиться от него не будет грозить для нее внезапной комой.

Она подцепила пластырь ногтем и резким движением содрала с предплечья. Руку будто обожгло кипятком. На месте пластыря осталась опоясывающая красная полоса с редкими каплями крови.

Фэй привычным движением растерла пластырь между ладонями. Посыпались искры. Сначала они разлетались хаотично, затем стали кружиться, собираться вместе, слипаться и вскоре, к ее удивлению, образовали приличных размеров прозрачный шар.

Фэй тихонько подтолкнула его к ламе. Шар завибрировал, потемнел, а затем беззвучно лопнул, осыпав ламу искрящимся дождем.

Нечеловеческий вопль оглушил, разорвал уши и сознание Фэй. Она не могла ожидать от столь малого существа такой мощи голоса, крика, визга, вопля, стона, всего одновременно.

Израненная лама корчилась на земле. Ее рот раскрывался все шире, выталкивая наружу предсмертный крик. По телу волнами проходили судороги. Выпученные глазки смотрели в сторону создательницы, умоляя избавить от страданий.

Фэй положила ладони на ламу и попыталась вылечить ее, как прежде. Травмы зажили, но крик не затихал. Казалось, что все, даже дыхание причиняет ей боль.

Фэй почувствовала, как глаза наполняются слезами. Руки перепачкалась в крови, силы таяли.

— Помоги мне... Что мне делать?! — в эту секунду она уже была готова пролить слезы. — Выходит все зря?

Спокойный бесстрастный голос прошелестел у самого уха.

— Попробуй отрегулировать болевой порог.

— Что? Каким образом?

— Представь, что восприятие боли регулируется, как, например, громкость на аудиосистеме.

Как ни странно, отрезвляющий холодный совет Единого помог.

Фэй сосредоточилась на регулировке, хотя хрипы ламы грозились то и дело прервать концентрацию.

Наконец, хрипы смолкли.

Фэй почувствовала, что действительно справилась, и обессиленно рухнула на траву.

***

Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем ей удалось приподняться и посмотреть на ламу. Та теперь была осторожнее и не калечилась понапрасну, а изучала окружающий мир вдумчиво, запоминая опасные места.

Фэй была спокойна. Она с умилением наблюдала за прыжками и играми своей подопечной, как смотрит на своего первенца молодая мать.

Но сомнение заставило задать новый вопрос:

— А они действительно чувствуют боль или ведут себя так, словно им больно? Они фиксируют ущерб, заявляют о нем, а мы со стороны считаем, что это настоящая боль? Ведь они — всего лишь объекты симуляции.

Внезапно что-то хлестнуло по рукам, будто плетью, руки обожгло резкой болью. Фэй моментально одернула их. — «Айй».

— А ты сама действительно чувствуешь боль или просто притворяешься?

— Но я же... — слова застряли в горле.

И зачем она спрашивает? Ведь она сама — всего лишь объект симуляции, пусть и более профессиональной. И чувствовать боль она способна. Она и рада бы не чувствовать, но она ведь...

«Живая!», — новое озарение вспыхнуло в голове Фэй.

— Боль! Боль — это то, что отличает живое от неживого!

Теплый ветер ласково взметнул подол платья. Океан посветлел, его поверхность разгладилась, отражая вальяжные кучевые облака. О берег легонько ударяли довольные волны. Ей показалось, что Единый улыбается.

— Ответ далеко не такой однозначный, но, в целом, это критически важная точка отсчета, — проговрил он.

Фэй посмотрела на собственную руку с вырванным датчиком состояний. Рана еще болела, но кровь остановилась и образовала корку.

«Значит, вот почему к одним существам люди испытывают сочувствие, а к другим — лишь холодное равнодушие. Мы готовы разделять с другими существами титул живых и сознательных, сопереживать, но только в том случае, если они, как и мы, способны чувствовать страдания и боль. Мы ценим выживание только тех, кто ценит собственное выживание»,

«Граница — боль».

Вывод, к которому подвел Единый, вдруг показался Фэй сомнительным, с ним хотелось не согласиться, но она все же приняла его за точку отсчета. Единый пока не давал повода не верить его словам.

Фэй вслух поделилась мыслями с собеседником:

— Что же получается? Вы сделали симулированную реальность. Так? Она получилась достаточно комплексной. Законы в этой реальности тоже прописали вы. Ну и там, начальные значения, параметры, константы разные... Возникли в симулированной реальности существа. Так? Возникли они не сами по себе, а в постоянном взаимодействии со средой обитания и друг с другом. Тогда, получается, они неизбежно чувствуют боль? Также как и другие чувства. Любовь, например. Значит, эти существа — живые? Получается, это уже больше, чем просто симуляция, это реальный мир.

Голос молчал, по океану прошли одобрительные волны.

Теперь, на новом для Фэй уровне осознания, пропасть между людьми и их создателями не исчезла, нет. Даже глубина пропасти не изменилась. Но теперь это уже не бездна! Теперь это — лестница. Да, пусть бесконечная, но лестница, разделяющая разные, неизмеримо далекие друг от друга уровни. Но не только разделяющая, но и соединяющая тоже.

И пусть человек был создан внешне совсем не по образу и подобию Творца, но он тоже способен чувствовать. То есть, он такое же живое существо, как и автор симуляции.

А это означает, что считать людей игрушками и использовать их, не считаясь с их мнением, может только хладнокровная, равнодушная машина.

Не знающая ни сострадания, ни жалости.

Глава 3. Очищение

Через вертушку дверей здания компании «Сплендид Нью Юниверс» прошли два человека в черной униформе. Один из них сверялся с голографической проекцией своего коммуникатора, на которой светилась фотография молодой беловолосой девушки. Под ее именем горела красная полоса, означавшая, что пациентка подлежит немедленной госпитализации после тяжелого срыва.

Замерев, мужчина обернулся и посмотрел на своего коллегу.

— Она здесь, — констатировал он.

Тот отозвался коротким кивком и оперативные врачи Департамента Наблюдения за Тревожными Состояниями двинулись к посту охраны.

Поздним вечером, в огромном кабинете на сто пятидесятом этаже, поставив локти на плоскость своего невероятного стола и сложив пальцы домиком, Эрхард Гоуэр изучающе смотрел на дочь.

Внезапно щелкнул электронный замок и дверь открылась.

Фэй округлила глаза и резко прервала свой рассказ, моментально вернув их в невозмутимый вид.

Лицо Эрхарда не отразило особых эмоций.

На пороге кабинета стояли два человека в черной униформе. За ними, у панели замка, царапая макушкой потолок стоял охранник.

Фэй узнала в них тех самых оперативников, с которыми она разминулась ранее.

«Быстро же они приехали! Я должна была рассказать еще быстрее»,

«Неужели я не справилась?», — с досадой подумала она.

— Мистер Гоуэр, сэр, — заговорил охранник, — то, о чем Вы говорили. В срок.

— Элит Фэй Лилиана Гоуэр, — объявил один из оперативных врачей мыслепола, сделав шаг вперед. — Поступил тревожный сигнал датчика ваших состояний. Вы обязаны пройти с нами в медицинский центр. В противном случае, Вы будете госпитализированы помимо Вашего желания.

Фэй обернулась и посмотрела на отца. Сейчас она была беспомощна, все зависело от него. А он прямо обозначил что помогать ей совсем не собирается. И даже хуже — он с нетерпением ждет когда ее увезет Департамент.

Не сдержавшись она выкрикнула:

— И ты оставишь меня! Как всегда?

Оперативный врач стремительно среагировал, и не дожидаясь ответа отца, подошел к Фэй, схватив ее за руку, и подняв с дивана.

Резко встав с места, Фэй машинально наступила на больную конечность, лицо ее мучительно исказилось. Но оперативнику было наплевать на это.

— Быстрее! — гавкнул он, толкнув ее перед собой.

Фэй невольно споткнулась и упала. Оперативник тут же кинулся на нее, ударом колена прижал ее к полу и начал доставать стальные наручники...

— Стоя-ять, — низким басом, сурово произнес Эрхард.

Охранник моментально сориентировался и, двухметровой каменной скалой, загородил собой двери. Оперативники замерли.

Эрхард Гоуэр возмущенно поднялся со своего места, уперев руки в стол, и уставился на гостей суровым беспощадным взглядом. Если бы существовал взгляд, способный выжигать души дотла, он выглядел бы именно так.

— Господа, что вы себе позволяете? Заходите в мой кабинет и собираетесь вот так без спроса просто увести мою дочь, толкая ее и угрожая ей? — На его лице виднелся строжайший укор. — Мы с доктором Нейковичем не о таком наблюдении договаривались. Видя вас, Я не удивлен, что моя дочь ведет себя, как загнанный зверь. — В голосе отца улавливались властные ноты, которые Фэй слышала не раз. В эти моменты мало кто осмеливался ему перечить. — Я уже молчу о том, — продолжал Эрхард, — что до срыва мою дочь довела волонтерская деятельность, санкционированная ее лечащим врачом. Разве это дает мне повод доверять вашей компетенции?

«Отец вступился за меня?», — Фэй удивленно повела бровью.

Оперативные врачи перевели взгляд на Эрхарда потом друг на друга и обратно.

— Мистер Гоуэр, мы действуем в соответствии с протоколом Департамента. Ваша дочь нуждается в тщательном...

— Моя дочь, — жестко обрезал Эрхард, посмотрев на врачей департамента исподлобья, — сейчас нуждается во мне. И, насколько я знаком с протоколом Департамента, вы не можете увезти ее против воли, если я этого не одобряю. А я не одобряю, господа.

— Мистер Гоуэр, сэр, при все уважении к Вам — не сдавался оперативный врач, подняв Фэй с пола и упрямо держа ее за руку.

«Уважении?», — пронеслось в голове у Эрхарда.

— Пунктом 5.3, подраздела С, вышеупомянутого Протокола в качестве достаточного условия принудительной госпитализации Департаментом предусмотрен зарегистрированный факт деструктивного поведения пациента. В нашем распоряжении находится видеозапись, зафиксировавшая деструктивное поведение мисс Гоуэр в месте ее постоянного проживания в студенческом кампусе.

Фэй внезапно похолодела внутри и взмолилась:

«Черт, зачем же я громила рум-бокс? Они же действительно могли вести скрытую съемку...», — тревожно подумала она, — «Нет, мне нужно время», — она подняла глаза к потолку, — «Дай мне только время. Мне бы только договорить с Отцом, а дальше — неважно».

Эрхард приостановился и взглянул на Фэй, качнув головой. — «Дура».

Далее он решительно потребовал:

— Предъявите запись.

Оперативный врач согласно кивнул, выпустил Фэй и провел рукой над левым запястьем. Перед ним появилась проекция экрана, на которой он начал что-то набирать.

«Прошу», — воззвала Фэй, запрокинув глаза.

Свет в кабинете моргнул, но никто не обратил на это внимания. Оперативник некоторое время тыкался пальцами в голограмму, еще и еще, недоумевая. Затем озадаченно взглянул на хозяина кабинета.

— Сэр, в настоящий момент, по техническим причинам, запись оказалась недоступна. Но, уверяю Вас, сэр...

— В таком случае, — ледяным тоном приказал Эрхард, — прошу вас немедленно покинуть мой кабинет. Иначе вас выставит охрана. Разговор. Окончен.

Врачи переглянулись, посмотрели на Фэй, но вынуждены были подчиниться.

Охранник выпроводил их из кабинета, посмотрев на отца. Тот сделал жест рукой: поводил ей из стороны в сторону, будто держа ее на руле. Охранник кивнул и закрыл за собой дверь.

Эрхард устало опустился обратно за стол и покачал головой.

— Подумать только — вот так беспределить, — обронил он.

Фэй почувствовала острую нехватку воздуха и поняла, что уже почти минуту не дышит. Она аккуратно прошла несколько шагов и уселась обратно на диван.

Запись стала недоступна по техническим причинам?

Совпадение?

«Ты можешь больше, чем думаешь», — пронеслось в голове у Фэй.

— Пап... — тихо произнесла она. — Спасибо...

Отец чуть помедлил.

— Не я тебя спас, тебя чудо спасло. — рассудительно произнес он, и добавил: — Что с ногой?

— Сломала на лестнице, пока бежала к тебе. — честно ответила Фэй.

Отец провел рукой над левым запястьем и перед ним появился голографический экран, он что-то набрал.

— Скоро зайдет медперсонал.

Кабинет погрузился в ожидание.

Фэй нахмурила брови. Она с трудом верила в произошедшее.

«Что повлияло на решение отца? Он же собирался отправить меня в клинику. Неужели он передумал?».

— Почему ты передумал? — в недоумении произнесла она. — Ты же хотел отдать меня на руки мыслеполу... Отправить в депривационную камеру, на принудительное лечение к Нейковичу...

— Может быть мне просто стала интересна твоя история, и мне захотелось дослушать ее до конца, — уклончиво ответил Эрхард. — Так на чем мы остановились? — вдруг он преисполнился интересом. — Ах, да! Вспомнил, мы говорили о том как ты как нащупала грань между живым и мертвым. Я обязательно хочу услышать продолжение. — Отец улыбнулся.

«Он мне верит? Или не верит?», — Фэй озадаченно выдохнула.

Рассказ в любом случае нужно было довести до конца. Собравшись с силами, она продолжила свою историю.

Глава 3. Очищение. Энергоэффективность

Волосы Фэй шевелил прохладный бриз. На губах явственно ощущалась соль, а перед глазами лениво плескались волны океана. Голую кожу ног мягко ласкали длинные стебли зеленой травы.

За спиной мирно журчал ручей. Под деревьями все также цвели нежные цветы. Ее прекрасная долина была на месте.

Совсем рядом весело резвилась лама. Она жевала зеленые листочки с кустов и, казалось, была вполне счастлива. Фэй вновь растрогалась, до чего же забавное существо у нее получилось.

Послышалось несколько хлопков, до Фэй донесся зловещий голос, словно вытаскивая ее из глубокого сна.

— Я выключаю полигон.

Фэй встрепенулась, слова прозвучали слишком чересчур жутко. Она инстинктивно закрыла ламу собой, став лицом к океану.

«В смысле выключает? Вот так просто стереть целый мир? Уничтожить живое существо?!».

— Эй, стой! Да какое ты имеешь право?! Это же МОЯ лама! Моя симуляция! — Фэй возмутилась. — Она ведь живая! — От страха Фэй бросило в холодный пот. — Не надо! Ты же убьешь ее!

Ее настроение передавалось в окружающее пространство. Вальяжное синее небо скрылось мрачными, серыми тучами, океан стал серым безжизненным и непроглядным.

Лама словно предчувствуя скорый конец, начала в спешке метаться по поляне, спотыкаясь о камни и корни растений.

— Ты создала симуляцию, чтобы получить опыт и знания, — зловеще продолжал Единый. — Ты их получила. Зачем этой симуляции продолжать свое существование?

— Что «зачем»? — Фэй перестала успевать за мыслями Единого.

«Зачем я прошу? Зачем оставлять образец? Или... Зачем оставлять этот мир, если на его месте можно создать еще сотню аналогичных!», — дошло до нее, наконец.

Голос подтвердил страшную догадку.

— Ее существование не имеет дальнейшего смысла, — равнодушно проговорил он. — Ты ведь могла бы вернуть себе обратно ресурс, энергию, потраченную на создание ламы. Подумай.

— Но ведь точно так же можете поступить и вы? — с вызовом вопросила Фэй. — Ты хочешь сказать, что в любой момент вы можете уничтожить и мой мир?! Просто если он станет вам не нужен?

Ответом было молчание. Но оно было красноречивее любых слов. В один миг, словно с глаз спала пелена, Фэй осознала всю степень собственной уязвимости. Сейчас он разговаривает с ней, как с равной. Но уже через миг ее мира может не стать.

Таинственный Творец решит, что наигрался, что ее мир больше не интересен. Всего одним нажатием клавиши он уничтожит города и страны. Не станет ни мужчин, ни женщин. Не сбудутся мечты, обесценятся прошлые обиды. Родители не успеют поцеловать на прощание своих детей, а влюбленные не признаются в своих чувствах. Они просто-напросто не поймут, что случилось. Не успеют понять. Вместо мира останется лишь пустое, черное ничто.

Фэй резко подбежала к мрачным, серым водам океана и выкрикнула:

— Ты убьешь нас?! Так просто? — добавив с свирепым укором: — Какой из тебя Бог?!

Ответа не последовало. Владелец лимбо молчал, будто эти претензии его совершенно не касаются.

Фэй не могла избавиться от стоявшей перед глазами дикой адской пляски смерти. Она смотрела в глаза будущих жертв и видела в них только упрек, словно это она была виновата во всем.

Все что Фэй сейчас хотелось — услышать, что никто не собирается отключать симуляцию под названием «Земля».

— Скажи хоть что-нибудь! — с отчаянной требовательностью закричала Фэй, ударив ногой по прибрежному песку. Промокшие тяжелые песочные комки подпрыгнули над густой водой и быстро ушли на глубину.

От крика и удара чувствительная лама задергалась еще больше. Теперь она уже не металась по поляне. С округлившимися от страха глазами она прижалась к обломку камня и мелко дрожала. Казалось, ее сердце вот-вот лопнет от ужаса.

Фэй одернула себя, чтобы не пугать дрожащую ламу еще больше.

— Так кто мы? Ваши игрушки или все же живые существа? — Ее голос звучал глухо. Фэй старалась сдерживать себя насколько могла.

Единый молвил:

— Подумай сама, кто или что для тебя созданная? Как ты ее назвала, лама?

— Она живая! Я ее создала, но я не вправе лишить ее жизни.

— Какой смысл тратить энергию на поддержание мира, ставшего бесполезным? — голос Единого звучал чересчур хладнокровно.

Что-то в этих словах кольнуло Фэй.

— Но я люблю ее! — вскрикнула она. — Просто люблю. Мне не нужно ничего от нее, кроме того чтобы она была счастлива.

— Любишь?

Фэй показалось что Единый играет с ней.

— Да! — вскрикнула она. — Я не могу уничтожить созданный мир, просто чтобы вернуть себе энергию! Это немыслимо! Это невозможно! Катастрофическое НЕТ!

Повисло затяжное молчание.

Оно длилось долго.

Очень долго.

Наконец Единый ответил:

— Ну, если ты считаешь, что это разумно и тебе не жаль потраченной энергии — ладно. — преспокойно ответил он.

Фэй почувствовала, что скорая кончина не грозит ее маленькому миру. Лама успокоилась и перестала дрожать. Симулированный мир уже не казался таким хрупким.

— Спасибо, — она облегченно вздохнула — Спасибо тебе...

Глава 3. Очищение. Ответ

Вопрос висел в разреженном воздухе, небольшими бирюзовыми искорками покатываясь по темно-серым тучам.

Внезапно вспыхнув молнией:

— Ну а тебе не жаль потраченной на нас энергии? — слова прозвучали как вызов.

Фэй только что сделала высокую ставку, безоглядно отдав своему творению часть себя и теперь ожидала, чем в этой игре ответит расчетливый партнер.

— Дерзкий вопрос. — ответил Единый. — Тебе хотелось уязвить нас, как тебе кажется — холодных, расчетливых, отстранившихся от вас наблюдателей. Тебе это даже отчасти удалось. — голос Единого внезапно наполнился сочувствием и состраданием. — Нас задевает каждый раз когда в нас бросают такие обвинения. Ты не представляешь, что чувствуют родители, когда им в лицо кидают страшные обвинения родные дети. Сейчас я могу тебе прямо ответить: нам не жалко энергии. Нам ничего для вас не жалко. Ваша реальность означает для нас то что ты могла бы назвать своим ребенком.

Единый сейчас открывался перед Фэй с неожиданной стороны. Мудрость и бесконечное понимание соединялись в нем с состраданием и любовью к своим созданиям.

В голове Фэй в один миг вспыхнуло озарение. Настолько беспощадное и противоречивое что она была не способна принять его.

«Как дети?»,

«Но разве можно создать мир, в котором возможны страдания для своего ребенка?».

Вибрации возмущения и гнева в душе Фэй начинали формировать волны в водах океана. Они усиливались, водоворот эмоций распалялся внутри тела, скованного ступором. Океан напряженно покрылся рябью. Небо завращалось быстрее.

«Мир мог быть иным! Страданий могло бы и не быть! Богам стоило лишь пожелать! Задать другие параметры или скорректировать текущие. Но они решили по-другому! Они разрешили происходить всему тому аду, что творится на Земле!».

Фэй была одновременно и прокурором, и судьей, и свидетелем, и жертвой, потому что лично прошла сотни испытаний. Но разве можно сравнивать груз ее жизни с тем, что было суждено пройти, ее матери, терзаемой неизлечимым раком?

«И все это, чтобы кто-то сверху наблюдал за нами в лорнет? Бред, бред!».

Неумолимый внутренний прокурор требовал справедливой мести. Неподкупные свидетели вещали со страниц летописей, полицейской хроники, учебников медицины и биологии. Суровый, но справедливый внутренний судья провозглашал:

«Виновны!».

Ее единение с миром лопнуло, как натянутая струна. По коже и оголенным нервам больно хлестнуло. Это вывело тело из ступора, вышвырнуло измученный разум обратно в холодные объятия океана. Яростный крик вырвался из глотки:

— Сволочи! Как вы могли так поступить с нами?! Разве можно подвергать мукам своего ребенка? Скажи! — на последнем слове ее голос взвился, вызвав волну искажений окружающей реальности.

Поверхность океана в ответ на искажения вздрогнула, разбившись сокрушительной волной, словно желая перебить гневную речь и прервать направленный поток ненависти. Но Фэй вдруг не позволила ему ничего сказать.

— Заткнись! Вы сделали нас по-настоящему живыми и заставили страдать век от века, только чтобы самим поразвлечься! Весело вам?! Что ты молчишь?! Отвечай же! Весело?!

Фэй почти хрипела. Голосовые связки сжимались от злобы. Душа желала мести. Ярость затмевала разум, толкала на необдуманные слова и поступки. Фэй не боялась наказания. Сейчас она хотела выговориться, выплеснуть со словами всю злость.

— Нет! Ну как же вам ограничиться болью — только как защитной реакцией на окружение! — Фэй безудержно плевалась гневом, — Вам бы разрешить войны, террор, убийства и жестокие пытки! — И это не все! Нее-е-т! Бонусом будут бесчисленные жертвы голода, холода, чумы, природных катаклизмов!

От гневных слов небесный купол вращался с бешеной силой. Внезапные порывы сильного ветра отчаянно трепали белоснежные волосы.

— Позволить нам спускаться по девяти кругам ада, все ниже и ниже, — Фэй уже не хрипела, она с тяжелой грудью, обессиленно выдыхала каждое слово. — Это не просто бесчеловечно! Это за гранью понимания!

Со словами в унисон дрожало и окружающее пространство. Тревожный ритм расходился от Фэй кругами. Мощные штормовые волны, резонируя с ним, со всплеском разбивались вдребезги. Песок, мелкие брызги и серая пена после каждой ударной волны разлетались далеко вокруг, орошая Фэй холодной моросью.

— Как дети? Не может этого быть! — стремительно теряя силы, обвиняюще выкрикнула она. — Просто не может... Как Вы могли поступить так с родными детьми?!

С темно-серых небес закапал холодный дождь. Будто стараясь остудить накалившуюся до предела обстановку. Платье наливалось свинцом.

— Это было неизбежно. — тяжелым низким басом проговорил Он.

— Что!? — встрепенулась Фэй.

— Боль неизбежна в любом живом мире, — рассудительно произнес Единый. — Ты в этом сама убедилась. Я хочу лишь спросить тебя: разве знали бы вы цену страданию, если бы не испытали их на себе?

Фэй замерла на мгновение, осознавая вопрос. Она больше не клокотала лавой, а скорее плескалась тяжелыми свинцовыми волнами на самом дне своей опустошенной души.

— Ты о чем? Зачем вообще знать эту цену?

Повисло молчание.

Вскоре медленно, слово за словом, начали доноситься огромные айсберги холодного смысла.

— Вы должны были прочувствовать, каково это жить в мире, в котором существует боль. Вы должны были узнать, что такое страх и ужас. Осознать каково это быть живым. Все для того, чтобы вы повзрослели как цивилизация, выросли нравственно, перед тем как придет пора запустить симуляцию — стать Богом.

По небу со страшным грохотом прошелся раскат молний.

Фэй совершенно неожиданно нашла ответ на вопрос извечной тайны. Поколение за поколением люди спрашивали у высших сил: «Почему?». А ответ нашла она, одна из миллиардов, волею судеб попавшая в это странное междумирье.

«То есть весь ад, что происходил на земле — это не злой рок и даже не наказание — это всего лишь божий промысел для воспитания в них высокой морали?».

Голос Фэй окончательно сел.

— Не слишком ли жестоко? Разве нельзя было вмешаться? — произнесла она измученно тихо.

— Не спеши нас обвинять — мягко прошелестел Единый. — Создатель имеет право создать симуляцию, только испытывая все то что чувствуют его создания. Без этого он не может считаться Богом для нового мира.

Фэй округлила глаза. Она была поражена до глубины души.

«Можно ли простить создателей за все что происходило век от века, если знать что они чувствовали это вместе с нами?».

На ответ у нее уже не хватило бы сил. Она выговорилась, изможденно раскинулась по траве и закрыла глаза.

Прошло много времени, прежде чем все окончательно затихло. Дождь прекратился, с ним стих и ветер. Волны вновь смиренно накатывали на берег. Небесный купол вращался так, как ему и положено: безмятежно и размеренно.

Глава 3. Очищение. Ответ-ственность

Фэй приоткрыла глаза и вдруг широко распахнула их в изумлении.

Небо теперь не было монотонно-серым. Оно потемнело, превратилось из серого в абсолютно черное. Но чернота эта не была устрашающей. Она была живой.

Фэй приподнялась и уселась на мягкую траву, скрестив ноги.

Над ней раскидывались просторы бескрайнего космоса. Миллиарды звезд и галактик, облака звездных скоплений, переплетались причудливыми узорами, раскрашивая небо невесомой филигранью.

Вот слева вспыхнула яркая звезда и тут же схлопнулась обратно, оставив вместо себя островок непроглядной тьмы.

«Сверхновая».

Прямо над Фэй газовые облака начали сгущаться и образовали подобие гигантского дерева. Ветви которого были усыпаны орнаментом бесчисленных звезд.

Дерево продолжало расти и вскоре Фэй перестала понимать, то ли звездный купол стремительно опускается на нее, то ли она сама несется сквозь пространство, навстречу этой переливающейся восторженной божественной красоте.

Гладкий и недвижимый океан отражал все это неистовое буйство красок, совмещая небо и землю в едином бесшовном зеркальном зрелище.

«Это... Неописуемо...».

Окружающий пейзаж утешал тяжелое смятенное сердце Фэй, наполняя ее душу умиротворенным спокойствием.

Она глубоко выдохнула и переключила внимание. Ей нужно было обдумать все то, что она недавно услышала. Самостоятельно.

«Главный вопрос — зачем? Зачем в принципе создавать симуляции? Зачем обрекать новых и новых существ на мучения? Ради чего?»,

«Да еще и чувствовать их при этом?»,

«Неужели небесный мазохизм?», — ухмыльнулась Фэй.

Лама, увидев, что хозяйка проснулась, подошла к ней и уперлась носом ей в коленку. Фэй улыбнулась и подняла ее на руки.

«Зачем я сотворила свою ламу? Наверно, чтобы научиться, чтобы понять — вынести пользу для себя».

— Бедная моя лама. Прости, что заставила тебя страдать и не смогла помочь после... — Фэй погладила животное по загривку, лама замурлыкала словно кошка. — Спасибо Единому что выручил. — Фэй начала легонько трепать ушки ламы. — Спасибо и тебе мое Об-ла-чко. Ты меня столькому научила, про отличие живого от неживого. Без тебя я бы никогда ничего не поняла.

Фэй выпустила ламу, встала и прошла вперед, ступив прямо на поверхность океана. Вода под ногами моментально сгустилась и затвердела, давая возможность стоять и идти. Она больше напоминала стекло, чем воду — не было даже намека на влажность.

«Забавно»,

«Не думала, что получится».

Фэй продолжила размышлять вслух, прогуливаясь по воде.

— Это в мире Единого они могут создать вселенную «ради созидания», — Фэй была категорична, — Человечество никогда не делает ничего просто так. Если мы и создадим симуляцию, то за тем же зачем я создала свою ламу. Учиться на их примере, умнеть, развиваться.

Она шла, а берег становился все более незримым, понемногу скрывался в сверкающей темноте.

— А кто мешает нам учиться не только на одном примере? Можно создать пять цивилизаций... Или миллион! Представить лишь на мгновение, что ты можешь учиться у миллионов цивилизаций!

В такт ее мыслям вдали, на горизонте, начали возникать эфемерные города. Масштабные силуэты вырастали один за другим, тут же рассыпаясь и уходя обратно, в глубь океана.

— Наука, культура, социальные изобретения, технические достижения! Все готовое, на блюдечке, только протяни руку. Прибыльность таких проектов-симуляций превысила бы все допустимые прогнозы! Как сказал бы отец, это стало бы лучшей инвестицией за все время существования человечества.

Фэй продолжала рассуждать, ступая по отражению космоса на стеклянном полу. Графики прибыльности и возврата на инвестиции материализовались недалеко от нее, устремляясь ввысь, почти параллельно вертикальным осям.

— На Земле многие наиболее значимые достижения науки были созданы, в основном, из желания убить врага. Причем как можно быстрее и эффективнее. И лишь потом изобретение рассматривали с точки зрения его применения в мирной жизни. Можно представить, что люди возьмут эту тактику и в новые миры.

Тут же вокруг Фэй начали возникать образы людей, которых вынуждают искать новые эффективные решения, сталкивая цивилизации в жестоких схватках.

— Подумать только о медицинских исследованиях... — Фэй внезапно вспомнила то зрелище, которое увидела в приюте. — Бедная собака... Она ведь испытывала сильнейшую боль, выла от мук, — у Фэй невольно сжалось сердце. — Все ради чертовой науки? — с досадой подумала она.

— Так кто пожалеет виртуальных не то, что животных, но даже людей? В глазах экспериментаторов это будут не настоящие люди и животные. На них можно без колебаний тестировать любые типы препаратов, так еще и проводить любые типы исследований: резать, жечь, расчленять, обваривать кипятком, душить, морить голодом и получать быстрые результаты исследований. Природа человека не знает жалости для симулированных миров. Голос совести, по всей видимости, будет искусственно заглушен, этого же требует прогресс науки...

Фэй застыла, яркой вспышкой моментально поймав образ. Он на миг вспыхнул, осветив окружающее пространство. Она осознала закономерность.

— Чем больше знаний и ресурсов захочет человек, тем больше боли и горя он принесет в новые миры.

Перед ней выросли древние весы справедливости в руках слепой Фемиды. Фэй оступилась и вздернула голову. Величественная Богиня взирала в пустоту невидящим взглядом. На одной чаше ее весов были ресурсы и знания. На другой уважение и сострадание.

— Насколько сильна в человеке эта жажда? Жажда знаний, развития, власти? — спросила себя Фэй, глядя на богиню, и без колебаний ответила сама себе, — бесконечна!

Чаша с ресурсами и знаниями резко перевесила, сорвалась и с грохотом разбилась о стеклянную воду. Осколки от нее разлетелись во все стороны.

«О, нет», — Фэй замерла.

Чаша с уважением и состраданием сорвалась следом. В момент удара Фэй вдруг ощутила болезненное, щемящее сочувствие ко всем существам, которых однажды создаст человечество.

У нее неожиданно задрожали ноги, она упала на четвереньки и схватилась за сердце. Лицо ее окаменело. Жгучие слезы начали капать на стеклянную гладь океана.

Судьбы людей пролетали перед ее глазами, бешеное количество мучительных смертей, она переживала каждую из них снова и снова.

Глядя перед собой незрячими глазами, Фэй заговорила:

— Глупые мы все, какие же мы глупые! Просто не создавайте симуляций. Никаких чертовых симуляций. Вообще никаких! Не пытайтесь ускорить дурацкий прогресс за счет чужих страданий. Просто не надо. Мы сможем, я верю, — сама толком не зная, к кому обращается, Фэй повторяла: — Мы сможем. Мы должны смочь. Просто потому, что знаем, каково это жить в симуляции, с параметром боли в системе. В мире, в котором существуют страдания.

Слова Фэй шли из глубины души. Искренность, сквозящая в них, была неподдельной. Чистая вера, что превыше любой религии.

— Мы не будем спешить. Нет, не будем. Не будем создавать симуляции без абсолютной, чрезвычайной, критической необходимости в этом. — Фэй говорила, медленно расставляя акцент на каждом слове. — Если мы и создадим симуляцию — то в первую очередь, будем думать об ответственности, за новый, дочерний мир, — она подняла голову наверх, — и к черту любые выгоды!

На последней фразе осколки от чаши с уважением и состраданием вспыхнули чистым белым пламенем. Цветом воздаяния.

Голос Фэй стал тише.

— И мы сможем, сможем сделать жителей нового мира счастливыми. Намного счастливее нас.

Возбуждение в ее теле сменялось оцепенением. Беспросветная тоска наполнила сердце Фэй изнутри, она сжалась в комок, как младенец в материнской утробе, в попытке спрятаться от внешнего мира.

Осколки начали оплавляться и тонкими светящимися ручейками поплыли к ней. Становясь все более материальными, все гуще, плотнее. Вскоре уже плотные нити переплетались в световые ленты. Те извивались, как змеи, струясь по телу Фэй, обвивая его, сковывая хозяйку в своих объятьях.

Множество ярких лент сплотилось в единый непроницаемый световой кокон, который, спустя некоторое время, полностью скрыл ее от внешнего мира.

Глава 4. Создатель и создание одновременно

Эрхард Гоуэр сидел на диване напротив дочери и безотрывно смотрел на нее, пока она продолжала свой рассказ.

Фэй обработали перелом, вкололи несколько шприцов с нанороботами, они обезболивали и сращивали сломанную кость, после чего ей наложили экзошину. Так что Фэй вполне могла спокойно стоять, ходить и даже бегать. Но медики советовали не спешить. Должно пройти еще несколько часов до полного заживления.

Теперь Фэй уже не приходилось превозмогать себя, продолжая свою историю. Говорить стало на порядок легче.

Описывая события разлома, она старалась как можно меньше смотреть на отца. Больше всего она опасалась увидеть в его глазах неверие. В конце концов, она рассказывала крайне неординарную историю. А с ее репутацией рассчитывать на доверие было бы не слишком разумно.

И все же она почему-то рассчитывала.

Почему? Неужели только потому, что...

«Ты можешь больше, чем думаешь».

Почувствовав сомнение, Фэй прервала свою историю. В кабинете повисло неловкое молчание, которое длилось несколько секунд. Наконец, его нарушил отец.

— Гм... Может, хочешь еще кофе? Или перекусить? — спросил он. — Может, тебе стоит отдохнуть? От рассказа у тебя в горле совсем пересохло.

Фэй подняла на него решительный взгляд.

«Отдыхать времени нет!»,

«Ты должен узнать все, пока еще не поздно»,

«Хорошо, что хотя бы мыслепол уже не торопит...»,

«Мыслепол!».

Фэй крайне беспокоила недавняя реакция отца и сейчас она уже не могла заставить себя ее проигнорировать.

«Почему он все-таки спас меня от них?»,

«Неужели я ему не безразлична?».

Душа Фэй вновь заболела из-за отстраненности отца. Она почувствовала, как вскипает изнутри в ответ на те формальности, которые он считал заботой о дочери.

Фэй закусила губу, ощутив злость и вину одновременно.

Пришло время заставить его держать ответ, во что бы то ни стало.

— Тебе не жаль, что я твоя дочь? — с насмешкой спросила она.

Эрхард был ошеломлен. Он отвернулся к окну, задумавшись, будто вспоминая или осмысляя что-то. Лишь через некоторое время он развернулся обратно и посмотрел на Фей.

В этот момент ей показалось, что Отец что-то осознал.

— Фэй, — с укором произнес он. — Как ты можешь такое говорить? «Жаль ли мне что ты моя дочь?» конечно нет и никогда не было. Ты ведь мой ребенок. — Эрхард искренне улыбнулся. Коротко и печально. — Моя маленькая девочка.

Фэй задели эти слова. По телу прокатилась волна мурашек.

Как давно он не называл ее так? Ни разу, с момента трагедии, он не произносил этих слов. Может быть раньше, он считал их запретными?

— Как ты мог так поступить с мамой? — мрачно спросила она. — Ты же знал, насколько мучительно это будет для меня?

— Смерть Лилианы... — Эрхард осекся.

Его лицо исказилось. Всего на миг, но этого было достаточно, чтобы понять, насколько трудно ему об этом говорить. Казалось, слова застревают у него в горле — слишком тяжелые, чтобы сорваться с губ.

Фэй почувствовала, как у нее сжимается сердце.

— Знай, пока она болела, Я делал все, что было в моих силах. Но, в какой-то момент, лечение уже просто не приносило никаких результатов. Мы уже не могли спасти ее. Трагедии нельзя было избежать... Если ты думаешь, что мне было легко сдаться, ты глубоко ошибаешься.

Фэй промолчала. Она прекрасно знала, что сдаваться отец ненавидел. Он не играл в азартные игры, но в борьбе с жизнью всегда был игроком — холодным, расчетливым, умным и упорным, а не рисковым, готовым идти ва-банк.

Он любил точно высчитать каждую мелочь, тщательно выстроить стратегию, с учетом всех доступных данных, лишь потом начать действовать.

За счет этого быть уверенным в победе. Проигрыш был для него невыносим.

Раньше Фэй думала, что проигрыш в борьбе за жизнь мамы нанес урон лишь его гордости. И только теперь она, казалось, слышала в его словах неподдельное несчастье.

— Мы с тобой пережили ужасное горе. — продолжил Эрхард. — И, единственное, что мы можем сделать — это вырасти над собой, вынести для себя что-нибудь из обстоятельств, — он запнулся, голос снова дрогнул, — Стать ближе... Я не холодная бесчувственная машина, которой ты меня считаешь. Просто пойми, Я не мог общаться с тобой — ты слишком напоминала мне о ней. Каждое твое слово, каждое движение, черты характера, голос, внешность, — слова отца звучали томительно тяжело. — Я был не способен смотреть тебе в глаза, это было чересчур мучительно для меня.

— Постарайся уложить у себя в голове, — продолжил отец, — ты мой первый приоритет, моя ответственность. Работа меня не волнует. А если и волнует то гораздо меньше чем ты. Я так решил. Здесь. Сейчас.

«Я ведь тоже причинила ему боль», — внезапно поняла Фэй. — «Я даже не задумывалась, как много...».

Теперь у нее не повернулся бы язык пожелать ему смерти.

— Ты... Наверное, ненавидишь меня за то, что я тогда наговорила.

Несколько секунд он молчал, оценивающе глядя на нее.

— Я не ненавижу тебя, — произнес он. — Я никогда бы не смог тебя возненавидеть, Фэй. Ты весь мой мир.

Фэй, неожиданно для себя, всхлипнула, упрямо покачала головой, скривившись, и простерла руки к отцу, надеясь лишь, чтобы он не оттолкнул ее.

Он не оттолкнул.

Оба замерли в объятьях.

— Может... Хочешь еще кофе? — рассеянно спросил Эрхард и немного отстранил ее от себя.

— Ты ведь уже предлагал, — улыбнулась Фэй.

Отец поморщился и покачал головой. Казалось, ему было нужно что-то, что сейчас заполнило бы тишину.

— Тогда, может, продолжишь свою историю? Мы уже близки к концу? Или нет? — улыбнулся Эрхард.

— Папа, то, что будет дальше, — Фэй запнулась, — Это как раз то, что коснется нас всех. Ты только послушай внимательно...

Фэй не знала, верит ли отец ее словам, но, по крайней мере, ее рассказ был ему небезразличен. Поправив белесую челку, она начала финальную часть своей истории.

Глава 4. Создатель и создание одновременно. Путь

Фэй не знала, как долго провела в благословенной тишине кокона. Тишина и покой залечивали открытые душевные раны, смазывали их целебным бальзамом.

В какой-то момент пришло понимание, что защитная оболочка кокона больше не нужна. Как не был больше нужен гипс сросшемуся перелому. От этой мысли кокон начал трескаться, распадаться, а затем осел белым туманом.

Фэй не особенно удивилась тому, что снова оказалась на берегу океана. Рядом с ней мягко шелестела трава. С небосвода мерцали звезды. Причудливые газовые облака, ветвились гигантским деревом и переливались всеми мыслимыми и немыслимыми цветами.

Фэй прислушалась к тишине, нарушаемой лишь ласковым плеском волн. Она не пыталась заговорить с Единым. Странное чувство целостности и наполненности, царившее в ней, заставляло ее молчать.

И тогда она услышала:

— Вы выбрали верный путь.

Фэй встрепенулась и медленно поднялась.

— Путь? — переспросила она. — Выбрали? Я... Я ничего не выбирала.

Фэй помнила, как ощутила искреннюю жалость ко всем существам, которых когда-либо создаст человечество. — «Но разве это — путь? Это всего лишь эмоции. Они могут поменять что-то в нас самих, но не менять судьбы мира, это точно».

— Путь милосердия. Путь ответственности за живое. — принялся разъяснять голос.

— Ну, я... — она запнулась, подбирая верные слова. — По мне одной нельзя оценивать все человечество. Один человек может быть гуманен, но человечество в целом — жестоко. Особенно, когда речь заходит о знаниях, выгоде или прогрессе.

«Боже, кому я все это объясняю!», — подумала Фэй содрогнувшись.

— Они не будут жалеть никого, если дело коснется получения прибыли. И, уж тем более, существ из симуляции. Им всегда будет всего мало. Мало опытов, мало ресурсов, мало знаний. И если будет хоть маленькая возможность получить большее, они непременно выжмут все до капли. Когда наступит время создавать симуляцию, выбор, скорее всего, будет сделан в пользу выгоды, — Фэй покачала головой, — Что до меня, то... Вряд ли мой голос вообще будет иметь хотя бы какой-то вес.

Ей показалось, что в голосе Единого прозвучала улыбка.

— Ты можешь больше, чем думаешь.

Глава 4. Создатель и создание одновременно. Бесконечное звучание музыки жизни

Голос замолчал, дав ей время на осмысление. Шум океана создавал мягкий фон для раздумий.

Небесная сфера, полная бриллиантовых ожерелий из мерцающих звезд и опаловых туманностей, плавно вращалась над головой.

Фэй вздохнула.

— А есть какие-нибудь конкретные правила? Что делать можно, а чего делать нельзя, когда создаешь симуляцию?

По океану пробежала одобрительная рябь.

— Мы относимся к вам так, как бы мы хотели, чтобы наши создатели отнеслись к нам. Это главный этический принцип. Все остальное вытекает из него.

Фэй вдруг показалось, что часть звезд небесной сферы вращается немного быстрее остальных, словно находясь на другом — внешнем куполе. Затем она разглядела и выделила еще одну сферу. Потом еще, и еще...

Фэй задержала дыхание, ощутив целую гамму чувств, которые толком не могла описать. Она видела вдохновение, смятение, радость, ужас, разочарование, злость, страх, любовь, гармонию... И еще тысячи других эмоций, которые даже не успевала выхватывать из потока. Перед глазами тем временем представала картина вложенности миров. Фэй отчего-то даже не сомневалась, что видит именно ее.

Каждый новый мир порождал следующий. Они светились, они... звучали. Звуки рождались в гармоничной последовательности. Чистые ноты, правильные интервалы, консонансы, ровный чарующий ритм.

Сферы вибрировали в полном согласии друг с другом. Верхний голос вел, нижний послушно следовал. Каждая верхняя сфера вела за собой нижнюю. Один голос рождал другой и сам же отражался в нем. Вся бесконечная иерархия голосов звучала в совершенной гармонии.

Вечный танец вселенной.

Бесконечное звучание музыки жизни.

«Как красиво», — думала Фэй завороженно. — «Так просто, и так красиво. Но почему я сейчас это вижу? Какой в этом смысл? Гармония? То есть каждый последующий мир должен следовать вселенским законам гармонии? Тем же самым, каким следует порождающий его мир Творцов? Точно! Относиться к своим созданиям так же, как ты хочешь, чтобы относились к тебе. Все миры, видимо, связаны этим единым вселенским ритмом!».

Сейчас Фэй, будучи единственным зрителем, находящимся в самом центре представления гигантского театра, отдавалась этому ритму полностью. Околдованная дивной гармонией сфер, она словно выпала из потока времени — стала частичкой, что движется в общем ритме.

Единство всего порождало вселенскую гармонию, а гармония отражалась и в музыке сфер, и в их вращении, и в рисунках звезд и галактик, и в мыслях Фэй.

«Как завораживает эта бесконечность жизненного цикла, эта вложенность миров. Один внутри другого. Каждый новый мир похож на самообучающийся нейронный алгоритм. В течение миллиардов лет эволюции он проходит весь путь от зарождения жизни до появления разума и от осознания себя до создания следующего мира»,

«Это действительно можно сравнить с рождением юного бога. Прежде, чем он осознает себя, пройдут миллиарды лет. Но потом он войдет в полную силу и породит нового бога уже в собственной симуляции»,

«Словно древо жизни, что сошло со страниц древних хроник, сейчас наша симуляция — лишь неуверенный зеленый побег. Но со временем он окрепнет, затвердеет. Из него произрастут собственные побеги — новые симуляции...».

Музыка не прервалась, но плавно затихла. Такая музыка не может прерваться, просто иногда она делается для нас неслышной. Фэй снова существовала автономно. Она обрела способность оценивать происходящее со стороны.

«Как же достигается эта всеобщность гармонии? Неужели никто никогда ее не нарушает? Не может быть!».

— А что случится, — вслух спросила она у Единого, — если какой-либо из миров играет не по правилам? Выбивается из общей гармонии? Фальшивит или хочет играть по-своему? Всячески уродует общую мелодию? Я хочу спросить, если некий мир... Симуляция отступает от общего этического принципа, ради выгоды, пользы или еще чего... Что тогда?

Был бы ее незримый собеседник человеком, она бы сказала, что он замялся. Волны, которые веяли с океана, сейчас несли оттенок смущения с нотками раскаяния и сострадания. И все же он не мог солгать. Фэй захотелось, чтобы именно сейчас он принял визуальный облик. Чтобы она смогла взглянуть ему в глаза.

— Ни одна симуляция не развивалась на костях чужих реальностей... Многие пытались, но длилось это не долго...

Недосказанность повисла в чистом прозрачном океанском воздухе.

Фэй не сразу сумела осознать, в каком смысле «не долго»? Но когда она поняла, чего так смущался собеседник, следом пришла и другая догадка.

— Нас выключат?! — взвизгнула Фэй в ужасе.

От этого пронзительного вопля или от самой мысли, купол над океаном с грохотом лопнул. Верхняя сфера треснула и со звоном осыпалась обломками. Они смертоносным дождем полетели прямо на голову Фэй.

Фэй вздрогнула. Она инстинктивно согнулась и, зажмурившись, прикрыла голову руками. Но уже в следующий миг она открыла глаза и выпрямилась.

Какая-то неведомая сила окружила ее ослепительно белой защитной сферой. Все падавшие осколки, едва коснувшись ее, на мгновение загорались, как метеоры, и сразу исчезали. Оставляя после себя лишь чуть более яркое, чем сама сфера, пятнышко послесвечения.

Фэй каким-то шестым чувством поняла, что сама смогла защитить себя. Для этого ей хватило одной лишь силы мысли. Страшная догадка, целиком занявшая сознание, и заданный вопрос быстро вытеснили мгновенный испуг. Сейчас ей был важен только ответ.

— Но как такое возможно?! А как же милосердие и сострадание? Свобода воли, наконец!

— Свобода вашей воли заканчивается там, где начинается чужая свобода, — с горечью произнес Единый.

— Нельзя ведь просто так взять и... Все имеют право на ошибку! Все!

— Если бы ценой ваших ошибок были только ваши жизни, вам дали бы и второй, и третий, и даже сто третий шанс, — произнес он строгим, рассудительным тоном, — Но сейчас на кону будут стоять жизни других живых существ. Представь, что некая высшая раса в ходе своего эксперимента уничтожила полчеловечества, а другую половину искалечила. Ты дала бы ей второй шанс? Дала бы возможность и дальше ставить эксперименты над людьми?

Фэй сделала долгую паузу, потом с горечью вздохнула.

— Нет.

Она уже осознала это, просто не признавалась даже самой себе, не хотела формулировать мысль в такой предельной ясности.

«Ада на земле не существует и за этим следят особенно строго. Eсли какой-то из миров нарушает правила всеобщей гармонии, его ждут последствия. Закон вселенской справедливости неумолим»,

«Если ад на земле и существует, то только тот, что творим мы сами».

Мысли Фэй начинали протекать мирным потоком. Глубокая убежденность в морали своих создателей и внутреннее согласие со справедливостью вселенского закона помогли рассудку принять мысль о грядущей катастрофе. Хотя, отнюдь, не примиряли с ней.

«Мы создание и создатель одновременно, как и они сами. Отсюда следует единый вселенский закон и вся вытекающая этика...»,

«И здесь вопрос даже не в том — ответим ли мы на молитвы наших созданий? Вопрос в том — хотим ли мы получить ответ на свои?».

Глава 4. Создатель и создание одновременно. Все ближе к точке перехода

Единый вспомнил, как похожи друг на друга все миры того типа, откуда пришла гостья. Отличны в деталях, но похожи в главном. Они развиваются по единым законам мироздания. Проходят через одни и те же этапы развития и взросления. Задают себе одни и те же вопросы.

В детстве все верят в богов и мечтают стать послушными Высшей воле. У всех это плохо получается. В подростковом возрасте каждый мир отрицает богов и хочет самостоятельно проявить себя. По мере взросления они приближаются к тайне собственного рождения. Приближаясь к зрелости, все стремятся создать новую реальность.

Каждый рано или поздно задает себе вопрос:

«Если мы способны породить новую реальность уровня своей, то не является ли наш собственный мир симуляцией?».

Их цивилизация движется с ускорением к самому эпохальному событию в масштабах своей истории — к созданию внутренней симуляции. Они сейчас даже не подозревают, что их ждет. Хотят они этого или нет, прогресс необратим. С каждой секундой все ближе роковой момент перехода, точка сингулярности. Сама жизнь заставит их пройти через нее. Это всего лишь дело времени.

Вопрос лишь в том, какими они пройдут через нее? От их решений в этом направлении будет зависеть судьба их мира. Это опасный момент. Пожалуй, самый опасный за всю их историю.

Глава 4. Создатель и создание одновременно. Торг

Фэй стояла перед океаном — небольшая фигурка в рваном белом платье. Белые волосы реяли за ней на ветру флагом мира. Она думала обо всех созданиях и всех создателях в бесконечной цепочке миров. Если б она только могла, она призвала бы их всех на этот берег и воззвала бы к их помощи.

— Почему вы не поможете нам? Помогите принять единственно верное решение.

— Мы не можем помочь, — сказал Единый.

— Почему? — с досадой вопросила Фэй, хотя уже догадывалась, какой услышит ответ.

— Мы не вправе вмешиваться.

— Но... Почему? Сотворите чудо, создайте... Я не знаю... Знамение, которое поможет убедить всех, кто не верит. Пророчество, предзнаменование, угрозу, в конце концов. Чтобы люди поняли, что их ждет, если они будут своевольничать.

— Эта та точка, в которой каждый мир должен решать самостоятельно, — сказал Единый.

— Тогда наделите силой меня. Чтобы мое слово и мое действие имели достаточный вес. Я сама сотворю это чудо.

— Это чудо ничего не будет стоить, — возразил Единый, — легко творить добро, когда ты всесилен. Легко спасти всех, когда ты бог.

— Дело в цене?

— Дело всегда в цене. — назидательно произнес Единый. — Настоящую ценность имеет только собственное усилие. Если вы добыли что-то сами, потом и кровью, величайшими жертвами и напряжением сил, то вы высоко дорожите этим. А значит, никогда не сможете легко от этого отказаться, отбросить за ненадобностью, как помеху или обузу.

Он сделал паузу.

— Слишком многое поставлено на карту — судьбы множества миров. Только тот имеет право творить новые миры, кто способен самостоятельно возвыситься над злом. Докажите же и вы свое право... Вам придется пройти этот путь без нашей помощи. Я сожалею.

Фэй с тоской почувствовала их правоту. Она ясно поняла, что ни злоба, ни гнев, ни эмоции здесь ей бы не помогли. Она больше не смела ни спорить, ни просить.

Тут неожиданная мысль пронзила ее.

— А если есть другой путь, намного проще? Что, если не включать симуляцию? Да, это отрежет нас от целого ряда перспектив. Да, мы добровольно откажемся от огромных выгод. Но этот сценарий гарантирует сохранение паритета на все сто процентов. Нет симуляции — нет существ, нет ответственности. Мы не наделаем ошибок, и избежим отключения?

— У вас нет варианта — просто не включать симуляцию, — тихо проговорил Единый.

— Но почему? — на этот раз Фэй искренне изумилась.

— Вы можете не включать эту, самую первую симуляцию. Но будут другие. Со временем прогресс достигнет той фазы, когда каждый индивид, обладающий минимумом знаний и возможностей, сможет создавать новые миры. Это невозможно запретить, невозможно остановить. Можно лишь отсрочить это событие, отсрочить старт самой первой симуляции. Но нельзя делать это бесконечно.

«Ответственность будет лежать на каждом?», — Фэй опешила.

— Но мы не можем контролировать сознание каждого! Рано или поздно даже в самом цивилизованном обществе может завестись жестокая тварь. Разве ошибка одного человека может поставить крест на всем человечестве?

— Вы должны повзрослеть задолго до этого момента. Чтобы, когда это случится... Когда силу создания миров получит почти каждый, вы уже могли действовать, как единый организм. Тогда вы сможете работать на опережение, уничтожая раковые клетки.

— Но сейчас можешь не беспокоиться насчет этого момента. Ваш экзамен наступит гораздо раньше. Он начнется со стартом самой первой симуляции. У вас есть только одна попытка, один шанс, показать чего вы стоите.

Фэй залихорадило.

Лицо раскраснелось.

«Нет, такой шанс нам не нужен! Будь моя воля, я бы избавила людей от такого „роскошного“ подарка. К черту!».

Но человечество, благодарное за подарок — за шанс возвыситься над своей симулированной реальностью — уже протянуло ручки к лакомому кусочку торта. И Фэй боялась, что слишком поздно бить его по рукам.

Глава 4. Создатель и создание одновременно. Выбор

Невесомый поток ветра успокаивающе холодил вспыхнувшее от лихорадочного возбуждения лицо. Фэй мало-помалу приходила в себя. Жизнь продолжалась. Пока продолжалась.

— И что теперь? — услышала она, когда уже немного успокоилась.

— В каком смысле «что теперь»?

— Что ты будешь делать дальше?

Фэй замерла. Масштаб ответственности, возложенной на человечество, был колоссален. Охватить его разумом так же невозможно, как пересчитать все звезды во Вселенной. Но сейчас ответственность давила именно на нее.

— То что, я здесь узнала, спасет нам жизнь. Это знание может спасти все человечество. Я обязана рассказать обо всем людям, — уверенно сказала она. — Осталось придумать, как именно.

Фэй прокручивала в голове возможные сценарии и не могла остановиться ни на одном.

К правительству? Смысла нет. Ее призыва просто не заметят.

К знакомым? Они покрутят пальцем у виска и постараются держаться подальше. Обычные люди ее просто засмеют.

На телевидение? Там могут обратить внимание, но только разве что в программах про экстрасенсов и НЛО, популярных среди всяких околонаучных фриков и психопатов.

Разместить информацию в майнднет? Это чересчур долго, пока она дойдет до достаточного количества людей могут пройти годы...

Нет, должен быть другой способ...

Отец! Он, пожалуй, единственный, кто ее выслушает. И еще он чуть ли не единственный, кто сможет понять, о чем она говорит. Ведь именно он ведет большой проект по математическому моделированию физической реальности.

«Жаль, что я не расспросила подробнее чем он занимается, пока была возможность».

Как долго они не видели друг друга? Он же был все время занят и не уделял Фэй достаточно внимания, повторяя что-то вроде: «совещание», «лаборатория без меня не справится», «проект горит».

«Действительно ли он пойдет на все ради выгоды, которая видимо мерещится ему в проекте симуляции?», — Фэй размышляла с тревогой, — «Если это так — проект просто необходимо свернуть. Иначе Единый отвернется от нашего мира навечно».

— Я кажется знаю куда надо идти, но боюсь, что мне не поверят, — простонала Фэй.

— Поверят — не поверят.... Все зависит от того, насколько сильна твоя убежденность и решимость. На что ты готова пойти? Какие действия ты не боишься предпринять? Готова ли ты терпеть страдания во имя донесения знания? Человечество нередко заставляло лучших своих представителей гибнуть в страшных мучениях. Не боишься ли ты повторить их судьбу? — Единый был жесток и прямолинеен, но то была истина. — Ты готова принести себя в жертву ради своих идей?

— Что конкретно от меня потребуется? Я должна буду пожертвовать собой? Насколько далеко придется зайти?

— Только тебе решать. Никто не вправе заставлять тебя идти на жертвы.

Фэй вовсе не хотела жертвовать собой ни ради человечества, ни ради любых иных миров. Она никогда не чувствовала в себе ничего героического.

Как и любой другой нормальный человек, Фэй, хотела бы просто жить.

— Ты уже знаешь, как я поступлю? Что будет со мной? И чем все закончится? — спросила она с надеждой.

— Твое будущее еще не определено. Я вижу миллиарды возможных комбинаций, и их количество постоянно растет.

Фэй крепко задумалась.

«Что делать? Отступить? Попытаться забыть все?»,

«Надеяться, что тяжкий груз ответственности за все человечество возьмет на свои плечи кто-то другой?».

Другой, пойдет вместо нее по сложному и болезненному пути самопожертвования и попытается донести до человечества необходимое знание.

«А если нет? Если не будет никакого другого? Вправе ли я отступить?».

Может ли она ожидать, что люди сами придут к тому, к чему пришла она? Верить, что все пойдет как надо. Что человечество выживет само собой. Полагать, что ее бездействие никого не погубит?

«Знать, но не сказать? И улыбаться, когда в новых мирах начнет твориться безумие?»,

«Способна ли я на такое?».

***

Единый видел прошлое и вероятное будущее гостьи, также как прошлое и будущее всех живых существ.

Для него это было открыто, также, как для человека из трехмерного мира, видимы все ходы двумерного лабиринта на листе бумаги. В тоже время для проходящего по этому лабиринту существа из двумерного мира, они незримы.

Единый видел, что гостья была связана с создателями новой симуляции. Возможно, именно поэтому из десяти с лишним миллиардов человек сюда выбросило именно ее, а не кого-то другого. Ее связь с создателем симуляции могла стать решающим фактором.

Вселенная осознанно выбрала ее для этой миссии?

Совпадение?

Этого не знал даже Он.

Зато эмоциональная картина внутреннего мира гостьи была открыта ему, как на ладони. Он отчетливо видел туман ее сомнений, ощущал скрытые вибрации душевных колебаний, чередующиеся волны решимости и страхов, желания убежать, скрыться, не принимать вызов.

Ничто не могло скрыть от него самые потаенные душевные переживания такого слабого эфемерного существа, внезапно поставленного перед сложным, слишком сложным для него выбором.

Глубинный страх, давно укоренившийся внутри, шептал ей о предстоящих испытаниях, которые она может не выдержать. Врожденная робость не позволяла сделать первый шаг.

Но чистое сострадание, искрящееся в душе Фэй, взывало к долгу, заставляло преодолевать сомнения. Долг, видимо, мог успешно противостоять страху.

Раскроет ли она потенциал, заложенный в ней?

Он не знал.

Но он понимал, что опыт, который она получила от пребывания в междумирье, не пройдет бесследно. Гостья стала совершенно другой после пережитого. Она выросла над собой. В ней стало меньше человеческого, и в то же время, больше человечности.

Сможет ли она промолчать, когда вернется? Если заговорит, начнется ее священная война, последний поход и финальная битва. Таков ее жертвенный путь полный страданий.

Именно он подтолкнул ее к пониманию — поэтому ответственность, за все, что потенциально произойдет дальше, лежала всецело на нем.

Он не хотел, чтобы гостья, из-за него, обрекала себя на муки. Ему было жаль ее, как и любое другое живое существо.

Он даст ей возможность не нести бремя, не принимать вызов, отступить.

Глава 4. Создатель и создание одновременно. Долг понимания

В душе Фэй уже прекрасно понимала, каков будет ее ответ. Оставалось лишь набраться смелости и огласить его. Она уже почти решилась, когда голос Единого прервал ее:

— Ты должна знать: ты не обязана этого делать.

— Что? — от удивления она была сбита с толку.

— Ты не обязана нести груз понимания. Не обязана идти на жертвы. В своем мире ты столкнешься с тяжелыми испытаниями. Тебя там ждут страх и боль, непонимание и ненависть. Я могу отправить тебя в твой мир и заставить забыть обо всем что здесь произошло, дать тебе возможность вернуться в ноль. Ты хочешь забыть?

Фэй замерла в нерешительности.

— Но... Как же все остальные? Как же мой мир? Что с ним будет?

— Ничего. Все будет идти своим чередом. Вскоре у людей появится возможность создавать миры и дарить жизнь. И если люди сделают те же выводы, что и ты, у них все будет хорошо. Ну, а если нет, им предстоит ответить за свои действия. При любом развитии событий человечество получит то, чего ты так хотела.

Фэй услышала в этих словах нотки застарелой грусти. На доли мгновения он словно ушел в себя, погрузился в воспоминания, которые, несмотря на пыль веков, остаются болезненными.

— Я хотела? Чего же я хотела? — нетерпеливо спросила она.

— Справедливости. Насколько я успел тебя узнать, справедливость для тебя важна не меньше нравственности.

Фэй замерла. Она отлично осознавала, чем может обернуться для людей высшая справедливость. Она прекрасно отдавала себе отчет, что люди на Земле вряд ли смогут сделать верный выбор. И если не смогут, отвечать за последствия предстоит всему человечеству. Миллионы людей, которые даже не слышали про симуляции реальности, будут стерты. Их жизнь оборвется, перестанет существовать, словно ее и не было никогда.

Теперь выбора не оставалось.

— Я не могу, — прошептала она. — Я должна вернуться и попытаться что-то сделать. Они не знают. Я должна...

Фэй встревожилась, представив, как мало у нее будет времени, когда она вернется в свой мир. Мыслепол должен будет вот-вот забрать ее. Ей придется бежать. Придется спасаться, потому что времени на то, чтобы пройти реабилитацию и заработать себе репутацию попрочнее, у нее точно не будет. Она чувствовала, что момент, о котором говорит Единый, должен вот-вот наступить.

— Ты понимаешь, какую ношу взваливаешь на себя?

— Да, — согласилась Фэй. — Но... Это мой мир. Я навсегда останусь его частью. Там остались все, кого я знаю. Там были те, кого я любила и остались те, кого я люблю. Мой отец, там была моя мама, там остались мои, хоть уже далекие друзья и все остальные люди, которые не в чем ни виноваты. Я должна попробовать. Ради них.

Повисло молчание. Единый давал последний шанс передумать. После принятия решения пути назад уже не будет.

Фэй просто ждала: ни неизвестность, ни боль, ни жертва больше не пугали ее. Она была готова исполнить свой долг перед человечеством.

Долг понимания.

«Дар, который я неожиданно получила, не может принадлежать мне одной. Я должна принести его людям. И это — моя ответственность. Больше никаких сомнений! И какая бы вечность не ждала за вратами портала, это не мой путь!».

Она решила.

И она не отступится.

Огонь уверенности в ее глазах говорил больше, чем любые слова. Фэй сделала выбор.

— Тебя там ждет боль. Много боли, — в голосе Единого Фэй услышала искреннее сострадание.

— Пускай! — упрямо мотнула головой она.

Глава 4. Создатель и создание одновременно. Сверхновая

Единый видел многое. Но сейчас он был почти поражен.

Гостья — прежде незаметная блеклая звездочка, вспыхнула, взорвавшись сверхновой. Она не могла видеть этих изменений, но он — Единый, мог. И это сияние было реальнее всего прочего.

Причины энергетического выброса были ему понятны. Когда некоторое существо обнаруживает в себе и сознательно разделяет ценности сострадания и сопереживания, делает выбор в пользу любви, а не страха, в пользу заботы, а не равнодушия. Решает отдать себя целиком на благо всем вокруг, забыв про свою личную выгоду. В такой момент внутри существа происходит настоящий энергетический прорыв. В нем появляется внутренний свет.

Сейчас именно этот свет полыхал в Фэй. Это был свет высшей любви — любви ко всем и к каждому. Этот свет выводит существ на новую ступень восприятия реальности. Это тот энергетический прорыв который сокрушает границу, отделяющую человеческое от сверхчеловеческого.

Не чувствуя никаких преград, сейчас в Фэй бурлила внутренняя энергия. Она была способна убивать и воскрешать, невзирая на физические законы. Безупречно красиво и беспредельно разрушительно. Эту энергию нельзя было объяснить с точки зрения физических законов ее симуляции. Она вышла за ее пределы. Это была сила уровнем выше.

Только немногие представители человечества переступали на этот уровень развития при жизни. Таких как она, ее соплеменники в разные времена называли то ангелами, то пророками.

Она выросла из своих старых рамок, стала на шаг ближе к ним — существам высшей реальности.

Он был рад за гостью.

«Рассказать ей про силу, которую она обрела? Нет, не стоит, это только помешает ей на пути. Она сама все поймет, когда придет время».

Глава 4. Создатель и создание одновременно. Пророчество

— Твое будущее создается твоими же руками. И с каждым мгновением вероятность иного исхода все меньше.

— И каким ты видишь мое будущее сейчас?

Он не сказал ей больше ни слова, но по-своему ответил на вопрос.

Почувствовав чье-то присутствие у себя за спиной, Фэй обернулась и вдруг застыла, ахнув от испуга, слова застряли у нее в горле, по телу прокатилась дрожь.

Перед ней стояла невысокая стройная девушка. Соленый ветер едва заметно трепал ее белоснежные волосы и юбку светлого платья.

Это была она сама. Фэй. Точнее, ее бесстрастное отражение. Ни один мускул не шевелился на ее лице, глаза казались непроницаемыми и будто стеклянными. От этой девушки у Фэй побежали мурашки. Она была... иной.

Иная склонила голову набок и на мгновение застыла, изучая свой оригинал с холодной бесстрастностью. Фэй показалось, что она вглядывается внутрь себя.

На землю упали темные капли.

Фэй пригляделась и заметила, что по рукам Иной течет кровь. Вскоре кровь залила почти все ладони, окрасив багрянцем тонкие пальцы. Темно-красный дождь струился по ее рукам. Иная медленно приподняла руку и протянула указательный палец к Фэй. В ее жесте было нечто обличительное...

«Она обвиняет меня?», — внутренне сжалась Фэй. — «В чем? В своих муках? Чья кровь у нее на руках? Моя или... или это кровь других людей? Кровь моего мира?».

Вдруг пространство разорвал звериный крик.

Переход от спокойствия к истерии был до неправдоподобия резким. Своим воплем Иная в буквальном смысле рушила окружающее пространство.

Фэй упала и почувствовала, как земля дрожит под ней, будто вот-вот обвалится в пустоту.

Сцепившись в тесном сосуде человеческого тела, эмоции штормовыми волнами выхлестывали из Иной и заставляли пространство дрожать. Они сминали прочнейшие энергетические каркасы, словно мягкую оберточную бумагу.

Волна деформаций понеслась по безупречной глади океана. Иная рвала голосовые связки в отчаянном реве, словно само существование причиняло ей немыслимую боль.

Фэй от невыносимого звука сжалась, закрыла уши руками и крепко зажмурилась.

***

Вдруг воцарилась тишина.

Глаза открылись.

В ушах стоял какой-то гул.

Тело словно налили свинцом.

Вокруг царил хаос, и на первый взгляд трудно было сказать, как он умещался в пределах такой убогой маленькой комнатки.

Фэй застонала и поднялась, придержав голову рукой. Какой-то навязчивый сигнал и ноющая боль привлекали ее внимание. Она опустила взгляд и секунду спустя — как только смогла сфокусироваться — увидела, как полыхает багрянцем «тревожный пластырь» на ее левой руке. За окном прозвучала знакомая сирена.

Страх молнией вонзился в сердце Фэй. Она вспомнила.

«Сон? Обморок?»,

«Нет, все было слишком реально».

Фэй до сих пор трясло от крика Иной, а значит, все было на самом деле. Только теперь... теперь она пребывала в привычном потоке времени. А это значит, что его оставалось катастрофически мало.

Вспомнить законы своего мира. Не потеряться в них. Не облажаться.

Фэй выбежала из рум-бокса и опрометью бросилась по коридору, едва не путаясь в своих ногах. В боку начало колоть, тело не желало слушаться.

«Куда бежать? Куда?», — судорожно соображала Фэй. Если она выбежит через главный вход, ее засечет мыслепол. Куда же? — «К аварийной лестнице!».

Фэй попыталась ускориться, ожидая, пока отяжелевшее тело вновь начнет ее слушаться.

Нужно успокоиться.

Нужно успеть.

Нельзя попасться.

Выдох... вдох... выдох... вдох...

Глава 5. Искупление

Фэй была крайне взволнована, но внешне оставалась предельно невозмутимой. Теперь она прямо смотрела в глаза отца, когда раскрыла перед ним все, что произошло. Все самые важные знания, самые хрупкие истины, которые поведал ей Единый, теперь были в его руках.

— Пойми, Иная — это тоже я. Только другая я, из другого мира, — со стальной сдержанностью продолжала объяснять она. — Если мы создадим симуляцию как полигон, все живые существа будут жить там в кромешном аду. Понимаешь? И эта кровь будет, в том числе, и на моих руках. Вот почему это нужно остановить...

Эрхард ничего не говорил.

Теперь Фэй предстояло задать главный вопрос и она прямо держала осанку, понимая, как много от него зависит.

— Папа, — твердо проговорила она, — ты веришь мне?

Эрхард Гоуэр молчал и его молчание выносить было не менее нервозно, чем молчание Единого.

Отец встал и прошелся по кабинету. Похоже, он всерьез размышлял над словами дочери. Затем он мельком покачал головой, Фэй не могла этого не заметить.

— Я тебе верю, — вздохнул он.

Фэй подняла брови, нервное напряжение мигом преобразилось в радостное восклицание.

— Я знала! Знала, что ты выслушаешь и поймешь! Папа, спасибо. Ты делаешь правильный выбор. — она подошла к Отцу и крепко обняла его.

Эрхард Гоуэр молчал и Фэй нахмурилась. Его молчание ей не понравилось.

— Пап? В чем дело?

— Ни в чем. — он покачал головой, затем погладил дочь по волосам, прикрыл глаза и поцеловал ее в лоб. Когда он выпрямился, на губах показалась вымученная улыбка. — Все хорошо.

Фэй смущенно посмотрела на него.

— Ты... Разве ты не хочешь что-то обсудить? Обдумать? — Мы ведь можем просто поговорить.

Эрхард небрежно потрепал ее по волосам.

— Да, я знаю, милая, знаю, — кивнул он. — Но... Мне, пожалуй, нужно время, чтобы осмыслить твой рассказ, понимаешь?

Фэй перемялась с ноги на ногу.

«Разумеется, ему нужно время. А как же иначе? Одно то, что он дослушал до конца и поверил — уже многого стоит. Нельзя требовать от него, чтобы он сразу начал свободно об этом рассуждать. Главное, что симуляция не будет запущена и человечество пойдет по верному пути».

— Да, я понимаю. — на ее лице показалась легкая улыбка.

— Милая, это был трудный день, — уклончиво сказал отец. — Я думаю, тебе не стоит сейчас возвращаться в кампус. Я собирался остаться на ночь в офисе, может и тебе стоит тут переночевать? На этаже есть комната отдыха. А завтра... Вернешься домой?

Фэй просияла.

— Да. Конечно. Нет проблем.

— Я провожу тебя, — кивнул Эрхард. Голос его звучал надтреснуто, словно он стал на десяток лет старше за пару минут.

Глава 5. Искупление. Сомнение

Жуткая бездонная чернота расползалась, поглощая все вокруг. Душила. Становилась все страшнее с каждой минутой.

Силы были на исходе.

Сквозь дымную темноту всепроникающее пламя неумолимо приближалось и окружало, дышало жаром в лицо, опаляло тело, не давало вздохнуть...

Фэй рывком села на диван, отбросив плед. Лоб покрылся каплями пота, дыхание сбилось. Она опустила глаза на «тревожный пластырь» и заметила, что он светится насыщенно оранжевым.

— Что? — вопросила Фэй, осмотревшись.

Комната отдыха в здании офиса отца была тихой и уютной. Когда отец привел ее сюда, она почувствовала что ей уже ничто не угрожает, однако теперь от этого ощущения не осталось и следа. Сейчас Фэй настороженно оглядывалась вокруг и будто ждала, что откуда-то может появиться Иная и вновь издать свой жуткий вопль.

«Я рассказала Отцу всю правду. Мы предотвратили катастрофу, почему кошмар снова появился?».

Фэй понятия не имела, будет ли этот кошмар с нею всю жизнь, является ли он лишь психическим отголоском ее впечатлений или же он — реальное предупреждение об опасности.

Сейчас ей отчего-то казалось, что это знак.

«Я должна успокоиться», — она недовольно потерла датчик состояний в надежде, что он уймется. — «Все уже хорошо, мне нет смысла ни о чем переживать. Я ведь справилась и отец на моей стороне».

Вспомнив об Отце, Фэй ощутила внутреннюю теплоту и действительно слегка успокоилась.

«Я, наверное, слишком привыкла к одиночеству и тревоге, которую оно приносит. Слишком долго думала, что он не поддержит меня, что ему на меня плевать. Такие установки за один день не перестраиваются», — сообразила она. — «Наверняка, Нейкович сказал бы нечто подобное».

Не зная зачем, Фэй тихо выскользнула из комнаты отдыха и пошла по пустынному коридору в сторону отцовского кабинета. Она знала, что он там и, скорее всего, занят: ему предстоит сделать очень много дел, чтобы свернуть проект симуляции, и Фэй хотелось быть с ним в этот знаменательный момент. Должно быть, именно поэтому она не может спать спокойно. Не может же она возложить эту тяжкую задачу только на отцовские плечи.

Крадучись, бесшумно, как барс по свежему снегу, Фэй добралась до двери в кабинет отца. Она уже собиралась войти, как вдруг услышала голоса: похоже, он с кем-то разговаривал. И голос собеседника показался Фэй знакомым. Она затаилась и прислушалась. Сердце забилось чаще.

— ... всего лишь сон, мистер Гоуэр, — говорил какой-то мужчина. В голосе слышалась усмешка. — она впечатлительная девушка с богатым воображением. Вы когда-то говорили с ней о своей работе. Должно быть, она вообразила, что именно проект отнимает у нее ваше внимание, а воображение достроило все остальное: сделало ваш проект злом, опасным для нашего мира. После трагических событий люди склонны пребывать в своих фантазиях...

Отец говорил с Нейковичем. Обсуждал ее рассказ.

У Фэй внезапно в груди что-то заныло от боли предательства, — «Проклятый психоаналитик считает что я все выдумала!».

— Ее неосознанные мотивы я понял и без Вас. — с укором произнес Эрхард. — В тот момент, когда она рассказывала про Фемиду с чашами и ответственность за дочерние миры, появилось сомнение, а когда она спросила: «Тебе не жаль, что я твоя дочь?». Все стало очевидным.

— Она хотела, чтобы я относился к ней как к своему ребенку, хотела, чтобы я не был «холодной бесчувственной машиной». Хотела, чтобы я нес ответственность за тот мир, который сотворил — за нее саму.

— Поэтому она вообразила Единого именно так, прообразом меня самого. Все что он сказал ей — это то, что она хотела услышать от меня. Оставалось только подтвердить догадку.

— Я проговорил все то, что сказал ей Единый, слово за словом, в прямой последовательности — догадка полностью подтвердилась — она мгновенно отреагировала. Это было все то, что она так сильно хотела услышать. Ее воображение сыграло с ней очень злую шутку. Паззл сложился.

Нейкович изумленно посмотрел на Эрхарда, он явно оценил его дальновидность.

— Как бы то ни было, — Эрхард взял паузу. — Этот срыв, — медленно произнес он, сделав акцент на каждом слове, — всецело Ваша вина.

«Кретин», — промелькнуло в голове Эрхарда.

— Какого черта, Вы отправили ее именно в наш приют? — обличительно вопросил он. — Что, если бы она узнала, что это мы заказываем эти исследования? Насколько более серьезной травмой это стало бы для нее? Вы не просто дали ей возможность сорваться, Вы подставили под удар ее отношения со мной!

— Послушайте, этот вид терапии высоко зарекомендовал себя в международной практике. — оправдывался Нейкович. — Никто не мог ожидать, что терапевтическое мероприятие обернется именно так.

— Ваша «зарекомендованная» терапия, — сказал Эрхард с нажимом, — должна была помочь ей, а не превращать ее в параноика, сочиняющего теории заговора!

— Может, в таком случае, Вам неследовало препятствовать оперативным врачам и стоило позволить им увезти мисс Гоуэр в клинику? — попытался повернуть разговор Нейкович.

— Ваши оперативники, — произнес Эрхард, цедя каждое слово сквозь зубы, — озлобленные псы. Отправлять ее с ними обернулось бы катастрофой. — Эрхард бросил безжалостный взгляд на Нейковича. — Такое не должно повториться.

Нейкович попятился и отвел глаза. Мигом припомнив, что оперативные врачи сегодня так и не вернулись в клинику.

Фэй стояла, прижавшись к двери. Чувства в ней вскипали, смешиваясь во взрывоопасный коктейль. Хотелось ворваться в кабинет, последовательно разобрать их обоих на части, порвать в клочья, а затем испепелить. Она с тревогой посмотрела на датчик состояний, чувствуя знакомый болезненный зуд от его активации.

«Умолкни!», — подумала она со злобой...

...

Прошло несколько секунд.

Красного свечения не появилось. Датчик погас вовсе. Зуд ушел.

«Отключился? Что!? Но это же в принципе невозможно!».

Совпадение?

«Ты можешь больше, чем думаешь».

— Пускай до утра побудет здесь. — произнес Нейкович. — А утром мы заберем мисс Гоуэр в клинику, где ей обеспечат надлежащий уход.

Эрхард утвердительно кивнул.

Нейкович улыбнулся и поспешил удалиться из кабинета, едва не заметив Фэй.

Глава 5. Искупление. Судьбоносный спор

Эрхард Гоуэр облокотился на стол и прикрыл лицо ладонями.

«Фэй... Фэй нестабильна».

Ее состояние ухудшается, а он ничего не может сделать, чтобы этому помешать. История повторяется и он — снова бессилен. Это было его худшим кошмаром. Когда заболела Лилиана, он ощутил лишь легкую тревогу. Знал ли он, что болезнь будет так прогрессировать? Он верил, что врачи вылечат ее. Лучшие врачи, лучшие из лучших но бессильны оказались все.

А теперь пришла очередь Фэй, которая, день ото дня, все сильнее погружалась в свое безумие. Жизнь отбирает у него все, что он любил и не желает останавливаться. Не желает вселить в него надежду хоть на что-то!

— Ты вызвал мыслепол?! — Фэй внезапно появилась в дверях. Глаза ее пылали.

— А что мне оставалось? — удивленно посмотрел на нее Эрхард. — А все из-за чего? Из-за какого-то сна?

— Это был не сон!

— Галлюцинация, фантазия, — покачал головой Эрхард, — Назови, как хочешь. В любом случае, это не повод вредить проекту симуляции. Этого каприза я тебе не могу допустить.

— Каприза? — ахнула Фэй. — Ты сказал, что веришь мне!

— Я верил в то, что ты лжешь, — вздохнул Эрхард. — То, что ты сама была уверена в достоверности того, что рассказывала, не делает твою историю подлинной. Все это говорит лишь о запущенности твоего состояния. — Отец покачал головой.

— Ты вообще слушал? — зарычала Фэй.

Она подошла к отцу и с яростью взглянула на него.

— Как ты можешь так говорить?! Как ты можешь сомневаться во мне? — Фэй ткнула ему несколько раз пальцем в грудь.

Эрхард обнял ее за плечи и начал укачивать, словно маленькую девочку. Она тут же вырвалась и отбросила его.

— Отойди!

— Успокойся. — встрепенулся он. — Всему есть объяснение. Это всего лишь сон. Яркий, реалистичный, но сон. — сказал Эрхард спокойным снисходительным тоном.

Она посмотрела ему в глаза со свирепой неприязнью. Далее она четко, едва ли не по слогам произнесла:

— Если бы это был сон. — показался оскал, — Я была бы счастлива. Но это — реальность!

Эрхард сурово нахмурился.

Оба замерли.

Некоторое время они простояли друг напротив друга. Глядя друг другу в глаза. В какой-то момент, поддавшись внутреннему порыву, оба присмирели. Строгая гримаса на их лицах исчезла.

Фэй заговорила первой:

— Мы можем обсудить этот вопрос со всех сторон? Ты же сам меня этому учил?

— Давай попробуем, — выдохнул и согласился Эрхард, не видя другого выхода из сложившейся ситуации.

Они развернулись и уселись каждый в свое кресло.

Фэй понимала, что судьба ее мира вероятно зависела от этого разговора. Возможности сдаться или проиграть у нее не было — слишком многое поставлено на карту.

Отец единственный кто есть у нее. Кто может помочь ей предотвратить катастрофу.

Каждое, произнесенное Фэй, слово должно весить тонны. Она не может позволить себе бездумно сотрясать воздух. Настолько важен этот разговор, ведь именно здесь будет решаться — кто будет жить и кто умрет.

Глава 5. Искупление. Судьбоносный спор. Голые вероятности

Фэй продолжила спокойным, невозмутимым тоном:

— Давай предположим, что то, о чем я говорю, не сон и не галлюцинация.

— Хорошо, предположим, — уступил Эрхард.

— Мы уже дошли до возможности создавать симуляции нашей реальности, так? Ты же ведь именно этим занимаешься?

— Ну, мы к этому достаточно близки, — уклончиво ответил он.

— Как ты думаешь, какова вероятность, что мы — первые? Первые во вселенной научились творить симуляции? Почему не может быть так, что кто-то уже опередил нас, построив симуляцию, в которой обитаем мы?

— А ты не боишься переиграть саму себя в рефлексивной игре? Как насчет самой первой цивилизации, подходящей к точке создания внутренней симуляции? Они-то тоже думали, что они, по всей вероятности, находятся в симуляции. Перемудрили и ошиблись! В итоге упустили приз.

Логические игры были вполне привычны для Эрхарда. Но он знал, что Фэй способна держаться на уровне с ним, даже не обладая достаточной информацией. Она способна победить. И это было крайне опасно в сложившейся ситуации.

Отбросив белую прядку со лба, Фэй произнесла:

— Пап, но ты же математик. Какие шансы на то, что мы первые? Первые во ВСЕЙ вселенной научились создавать симуляции реальности? Что нам скажет чистая статистика?

— Слишком много неизвестных параметров. — уклончиво ответил отец, — статистика обычно говорит то, что хочет вопрошающий.

Эрхард остановился на несколько секунд.

«Это закончится быстрее, чем я думал».

— Ну, хорошо, гипотетически предположим, что ты права, и мы действительно находимся в симуляции, и что тогда?

Фэй явно ободрилась.

— Давай оценим наши потери и вычислим средний риск. Так?

Эрхард кивнул. Фэй объявила:

— Если мы нарушим законы наших создателей, наши потери будут абсолютными.

Отец преспокойно посмотрел ей в глаза, ухмыльнувшись.

— Но и вероятности того, что такие гипотетические законы есть — весьма неопределенные. Откуда нам знать, кто и зачем нас создал? Почему это должны быть именно великие и могучие, карающие существа?

— А кто еще на такое способен?

— Откуда мы знаем, что нас не создал простой подросток из другого измерения? Это мог быть обычный школьник, да и запустил он программу только для того, чтобы сделать расчет восьмимерных сфер для школьной лаборатории. С чего ты взяла, что он вообще осознал, что в его программе существуем мы?

Фэй посмотрела наверх, прищурив один глаз и призадумалась.

...

Затем качнула головой.

— Такая модель нежизнеспособна при учете, что сам школьник находится в симуляции. Если за его реальностью тоже никто не следит и не беспокоится о нем, как он не следит за своими созданиями и не беспокоится о них, его мир выключат — по случайности или намеренно — и все его внутренние миры исчезнут вместе с ним. Такие ветки миров должны отбраковываться эволюционно!

Отец бегло округлил глаза, мигом вернув их в сдержанный вид.

Далее он заключил:

— Но только если предположить, что ты права.

Фэй старалась не выдать энтузиазма. Но надежда переубедить его понемногу разгоралась внутри нее.

— Предположи, что мы в симуляции, и нас создали не просто так, не ради забавы. Что мы тогда получим? — уверенно произнесла Фэй.

— Хорошо — предположим, НО, откуда нам знать, заче-е-м нас создали, Фэй? — протянул Эрхард. — Даже если сделать эти допущения, мы все равно ничего не знаем. Пойми: понятия об этике, о морали, о чувствах... У наших создателей могут существенно отличаться от наших. И это абсолютно логично: даже на нашей планете они разнятся у разных народностей. Например, кому-то будет понятна лишь мораль хищника, а мы ведь — хищники, Фэй.

— Хищники были не способны создавать симуляции, пока в них не развился разум. — ответила она с нажимом. — Разум должен ограничить хищническую мораль, если хочет выжить.

— Это еще почему? — недоумевающе вопросил Эрхард.

— Да потому что все п-е-р-е-п-л-е-т-е-н-о единым ритмом. — Фэй вспомнила то что видела сидя у океана, смотря на небесную сферу. — Нашим создателям придется соблюдать правила мироздания, моральные догмы, иначе их создатели поступят с ними так же, как они с внутренними мирами. Ни у кого здесь нет выбора. Абсолютно.

Фэй говорила спокойно, с надеждой на понимание.

Ведь все просто.

Логично.

Из всех возможных вариантов именно тот, о котором говорит она, единственно жизнеспособен.

Эрхард отвел глаза, потом поморщился.

— Все твои рассуждения имеют смысл только в одном случае: если мы действительно находимся в симуляции. Невозможно проверить что действительно так — невозможно поставить эксперимент, гипотеза нефальсифицируема. Так что пока это только голые вероятности, недоказуемые. Таким образом, средний риск остается неопределенным.

Фэй решительно провозгласила:

— Они будут доказаны, когда вы запустите самую первую симуляцию. Ибо будет доказана сама возможность создания вселенной внутри вселенной, но тогда будет уже ПОЗДНО! Готов ли ты взять на себя этот риск?

— Мы стали тем, как вид, как цивилизация, только потому, что шагая вперед, не боялись брать на себя риски. Развитие всегда связано с рисками. Я готов рискнуть. — Эрхард также был полон решимости.

— Готов рискнуть и погубить нас всех? Ты мной готов рисковать? — Фэй от гнева закусила губу.

Эрхард ответил спокойным, снисходительным тоном:

— Помнишь, когда я, вопреки маминым протестам, усадил тебя на велосипед? Классический, красный, модели пятидесятых годов двадцатого века, с блестящей рамой и громким сигналом. Ты была в восторге! Сколько же тебе тогда было? — Глаза Эрхарда оставались открытыми, но он, казалось, смотрел сейчас в другую реальность и в другое время. — Мне кажется, в тот день я сильно рисковал тобой. И мне сдается, что тогда я рисковал тобой гораздо сильнее, чем рискую сейчас, принимая решение в том гипотетическом случае, о котором ты говоришь...

— Детям свойственно бояться несуществующих тварей. А взрослые ведут себя рационально. — Эрхард ухмыльнулся.

«Он что, назвал меня маленькой девочкой?», — Фэй пораженно нахмурилась.

Она заметила в его взгляде высокомерную снисходительность. Он словно показывал, что видит все ее сомнения и страхи, считая их глупыми.

Тень под кроватью.

Монстр в шкафу.

— Послушай меня, отец. — Фэй сделала ударение на последнем слове. — Маленькую девочку оставь в своем воображении, это не игра, — она сурово посмотрела на него исподлобья.

На Эрхарда вдруг повеяло холодом. Но ему далеко не привыкать к ней. Его не удивляло как Фэй сейчас была похожа на свою мать. Он видел это и это задевало его за живое.

— А кто ты для меня? Ответь.

— Дочь, но не девочка. — строго ответила Фэй.

— Да? — надменно проговорил Эрхард.

— Да! — твердо отозвалась Фэй.

Кабинет погрузился в тишину. Она не нарушалась ничем кроме тихого жужжания микродиодных ламп в светильниках. Сейчас здесь, определенно, можно было услышать даже мельчайшую вибрацию в воздухе.

Глава 5. Искупление. Судьбоносный спор. Не живые

Фэй поспешила выбраться из тупика, сменив тему. Возможно, передышка даст ей время подобрать более веские аргументы.

— Расскажи подробнее про свой проект. Пожалуйста. — проговорила она сквозь зубы.

Эрхард удивился.

— В последние раз десять, когда я пытался это сделать, ты не сильно хотела слушать. Сидела, изображая вежливый, но совершенно не реалистичный интерес. — Эрхард бросил взгляд на изменяющуюся улыбку дочери.

Далее он провел рукой по столу и на нем появилось мерцающее голубым светом очертание клавиатуры. Пара едва уловимых движений пальцев и свет в кабинете померк.

— Ладно. Прошу. — он жестом пригласил дочь, узреть свое новое чадо. — Смотри. — и указал на центр кабинета. Фэй развернулась.

Настенные голографические экраны налились ровным сиреневым светом, тут же погаснув, и из стен побежали стайки молний прямо к центру кабинета, соткавшись в небольшую светящуюся сферу.

Сфера начала расти. Теперь можно было понять, что это не сплошной шар света. Он состоял из множества, расположенных очень близко друг к другу, искорок. Стало ясно, что она не совсем правильной формы, как показалось изначально. Искорки разлетались, разбивались на скопления, приобретали собственные оттенки.

Теперь объемная картина походила на изображение вселенной.

Скопления галактик различных форм и отдельных ярких звезд уже занимали весь просторный кабинет. Голограмма была невероятно четкая и реалистичная, но эта картина ни в какое сравнение не шла с тем, что Фэй довелось увидеть в мире вышестоящей цивилизации.

— На это все ушло почти семь лет тяжелой работы. — начал отец. — На стыке нескольких технологий мы смогли создать базовую платформу для инсталляции. Дело застопорилось на маленькой детали, но даже при самых пессимистичных прогнозах, в ближайшие пять-шесть месяцев все исследования должны завершиться. И мы перейдем к решающему — экспериментальному этапу.

— То есть, через полгода уже будет запущена настоящая симулированная реальность? — Фэй рассматривала модель звездной системы, что парила около ее носа.

«Времени конечно мало, но видимо зря я так торопилась... Его гораздо больше, чем я рассчитывала», — сообразила Фэй.

— Мы могли бы сделать это уже сейчас, но не хватает сущей мелочи, — он удрученно замолк, задумался и засмотрелся на свое детище. — И да, ты почти права. Точнее, это можно назвать полноценной копией нашей вселенной. Она будет использоваться для проведения более глубокого ее изучения.

Фэй решила поиграть с голограммой. Она водила ногтем вокруг особо яркой искорки, смотрела на нее сквозь широко расставленные пальцы, пыталась усадить звезду на ладонь. Во время такой игры, простой человек вполне мог бы почувствовать себя Богом.

— Там будут живые существа? — Фэй бросила вопрошающий взгляд на отца.

В сумерках его лицо было не очень хорошо различимо, но Фэй показалось, что он улыбается.

— Смотря что ты подразумеваешь под «жизнью», — усмехнулся Эрхард. — Да, мы будем моделировать подобные объекты, но я предпочел бы назвать их машинами или механизмами.

— Папа, но, если в вашей симуляции будет существовать жизнь, не разумно было бы с точки зрения этики, аккуратнее относится к ней, ограничивать свои действия, стараться как можно меньше причинять им боль и страдания?

Эрхард выключил голограмму, отрегулировал уровень яркости света и лишь после этого посмотрел на дочь.

— То, что ты называешь «болью и страданием», в сущности, является не более, чем неким набором коэффициентов в информационных пластах серверов рабочей симуляции.

Фэй вспомнила свою ламу.

Та, оказывается, билась и корчилась на земле с выпученными глазами всего-навсего от набора коэффициентов.

«Если бы отец видел мою ламу, может, заговорил бы по-другому?»,

«Нет. Он все равно сказал бы, что объект ведет себя подобно существу, испытывающему боль»,

«Да что он...».

Она же сама тогда все видела своими глазами. Но в тот момент засомневалась.

«Спасибо Единому за то, что хлестнул по рукам!»,

«Но как теперь повторить тоже самое с Отцом?».

Немного сощурив глаза, она посмотрела на него. По его выражению лица уже можно было предвидеть, что — чтобы она ни сказала, он это будет рьяно отрицать.

— Отец, пойми, от значения этих коэффициентов объект сходит с ума, надрывается от боли и страдания. И этот «объект», как ты его называешь — живое существо. Он все чувствует. Объекту больно субъективно. Нам нужно максимально аккуратно относиться к значениям коэффициентов.

— Субъективно. — Эрхард проговорил это слово медленно и протяжно, почесывая подбородок. — С чего ты взяла, что у моделей, машин или механизмов, есть некие субъективные ощущения? — он начал непринужденно рассуждать, повернувшись к окну и глядя на расстилавшийся перед ним городской пейзаж. — Их мир — это всего лишь результат работы наших программ, совершенно бездушных по своей природе. Откуда там взяться ощущениям, а тем более чувствам?

Эрхард щелкнул гало-флеймом, вместо пламени появилась голограмма солнца, он поднес к пламенному светилу сигарету, затянулся, и глубоко выдохнул.

— А как бы внешний наблюдатель понял, что у нас есть субъективные ощущения? Однако они у нас есть, мы в этом уверены. — вопросила Фэй.

— То есть имитация поведения и есть субъективный опыт? Ты это хочешь сказать? Это уже философские дебри, мы тут с тобой закопаемся.

Отец отрешенно махнул рукой из-за кресла, отказываясь продолжать дебаты в этом направлении.

Вместо этого он провел рукой над левым запястьем и попросил у своего помощника принести кофе.

Фэй вздохнула и усилила напор:

— Наша моральная обязанность — развиваться в гармонии с существами из дочерних миров. Точка.

Эрхард начал терять терпение, он развернулся к Фэй лицом и проговорил сердитым, возмущенным тоном.

— Обязанность значит? А перед кем? Ах, да, перед великими и могучими! А в гармонии с кем, позволь спросить? С перемагниченными доменами? С наборами цифр? С пикселями на мониторе? С героями анимационных фильмов? С воображаемыми друзьями?

— С живыми существами. — невозмутимо и спокойно проговорила Фэй, недоумевающе посмотрев на отца. И тут же добавила: — Так как наши создания ведут себя сложным образом, идентичным человеческому, то и относиться к ним надо по-че-ло-ве-че-ски. — последнее слово Фэй произнесла по слогам, для акцента помахивая рукой на каждой гласной букве.

— Бога ради, Фэй, это си-му-ля-ци-я! — уловив игру по слогам произнес Эрхард, также для акцента помахивая рукой на каждой гласной букве. — И-ми-та-ци-я! Ее жители будут подражать живым существам, но они ими не будут, это машина!

«Какой же он твердолобый»,

«Нет, здесь нужно что-то посерьезней моральных доводов», — Фэй была крайне рассержена происходящим, но видела, что и отец был раздражен.

У Фэй во многом были только слова, бездоказательные слова. А чтобы переубедить отца, нужно было говорить с ним на языке науки. Следовало бы логически обосновать природу возникающего в симуляции сознания, доказать эквивалентность симулированного сознания и обычного человеческого.

Для себя Фэй принимала все это бездоказательно. Она просто верила всем своим существом, что во внутренних мирах возникнут создания по-настоящему живые. Они будут ничуть не менее настоящими, чем люди или она сама. Она уже сейчас ощущала их будущие страдания, как свои собственные. Она, в конце концов, испытала это все на собственном опыте.

Глава 5. Искупление. Судьбоносный спор. Безграничные возможности

В кабинет вошел молодой человек с горячим кофе. В своем темно-сером деловом костюме он выглядел столь безупречно, будто сейчас была не ранняя ночь, а новое утро.

Эрхард потушил сигарету, налил себе ароматный напиток и сделал глоток.

Он явно не хотел видеть себя участником этого морального диспута, но Фэй упрямо стояла на своем, не желая сдаваться.

Сейчас он начал чувствовать в ней нечто иное. То, чего не было прежде — необычайная внутренняя сила, напор, прыть, страсть и настойчивость — свет, которого он не видел и не ощущал ранее.

Эрхард давно раскрыл ее внутреннюю мотивацию, но, все-таки, такая трансформация для него виделась крайне необычной.

«Как бы то ни было, ей просто необходимо взглянуть на мир моими глазами. Может быть, это уймет ее. Заставит отказаться от своих безумных идей...».

— Подумай о проблемах человечества, — он с удобством устроился в своем кресле, слегка прикрыл глаза и, казалось, ностальгировал.

Фэй, видя это, ощутила нарастающую бессмысленность происходящего. Она подошла к оконной стене и уперлась лбом в толстый прохладный полимер стекла.

Бум.

— Войны, катастрофы, болезни... А теперь представь, что все эти проблемы — мы сможем решить. Но это станет возможным только при использовании всего доступного потенциала симуляций, без ограничений. Разве оно того не стоит?

Дыхание Фэй оставляло на стекле небольшое запотевшее пятнышко. Оно портило обзор великолепного городского пейзажа. Огни через него виделись размытыми пятнами, которые наползали друг на друга.

— Проблемы человечества можно решить и другими способами, — презрительно буркнула Фэй, — совершенно не обязательно для этого становиться палачами.

— Ты просто не осознаешь масштаба всех перспектив. Подумай, чего мы сможем достичь, используя огромный потенциал симуляций реальности. Подумай о медицине, биоинженерии! — голос Эрхарда звучал звонко, лился песней. Эта тема была его родной стихией. — Ты знаешь, что в современном мире задерживает разработку и внедрение новых лекарств, методов лечения на долгие месяцы, а иногда и годы? Клинические испытания!

Веселье отца ничуть не забавляло Фэй. Она громко выдохнула и принялась выводить узоры на стекле. Точно также, как делала это там, на встрече с Единым.

— Законодательство запрещает применение новых методов и, в то же время, препятствует их отработке и испытаниям на людях. В результате больные не могут получить помощь. Некоторые просто не доживают до нужного момента, даже при наличии успешных разработок необходимого препарата!

Две черточки, еще две, вот и образ бабочки.

— В симуляциях мы могли бы почти мгновенно ставить эксперименты, набирать необходимую статистику. Представь, сколько лет понадобится для достоверных клинических испытаний новой вакцины? В симуляциях мы смогли бы сразу тестировать новые препараты на людях. Насколько быстрее пойдет процесс? Насколько большему количеству больных мы могли бы помочь?

Бабочка, казалось, вот-вот вспорхнет крыльями, в точности, как в мире вышестоящей цивилизации.

Фэй резким движением стерла ее со стекла.

«Ах, если бы все было так просто».

Она повернулась к столу.

Эрхард уловил поток внимания и нажал несколько клавиш на мерцающей клавиатуре. Свет вновь померк и по центру кабинета появилась голографическая проекция.

Фэй слегка замешкалась. Похоже это были материалы одного из медицинских исследований лаборатории, принадлежащей корпорации. На изображениях были участки кожи, снятые крупным планом. Они пузырились инфекционными волдырями, гниль зияла в открытых ранах, на некоторых изображениях виднелся некроз тканей... Изображения сменяли друг друга, с каждым разом становясь все более детальными и жуткими.

Фэй поморщилась, но не отвела взгляда.

Тогда Эрхард сменил масштаб обзора. Теперь голограммы показывали пациентов целиком. Мужчины, женщины. Очень редко, но встречались даже дети. Их всех явно сканировали для голографии на больничных кушетках. Лица каждого были искажены страданием. Похоже, даже препараты не справлялись с такой болью.

Теперь Фэй взирала на изображение, пытаясь сдерживать ужас.

— Но существует одно непременное условие. Моделирование должно быть достоверным. Например, создание новой вакцины будет возможно только при условии отсутствия страховки и всякой жалости. Оно должно происходить в условиях, максимально приближенных к реальности. Только тогда результатом станут спасенные человеческие жизни. Жизни реальных людей. Я тебя еще раз спрашиваю, разве оно того не стоит?

Эрхард стукнул по мерцающей кнопке, освещение пришло в норму, все голограммы исчезли.

— Ради своих жизней нам придется травить миллионы существ в симуляции, доводить их тела до невыносимых страданий, заставляя переживать миллионы болезней? — возразила Фэй. — Эту цену ты считаешь приемлемой?

Отец поморщился, словно от резко возникшей зубной боли, и Фэй, ободренная этим, усилила напор.

— Врачи не калечат здоровых людей против их воли, чтобы спасти жизни других. Страдания немногих не оправдывают благополучие всех остальных.

— Много ты знаешь про врачей, — желчно усмехнулся отец. — Не должны калечить — может быть. Но так считают далеко не все в этом мире. Я привел лишь один из примеров. На самом деле их существуют тысячи. Это затронет все области знаний. Мы будем учиться на чужих ошибках, на чужих авариях и катастрофах, чтобы предотвратить свои. Мы будем создавать экстремальные ситуации там, чтобы не допустить их здесь.

Фэй ничего не ответила, лишь уселась обратно в кресло и бросила на него недобрый, полный укора и несогласия, едкий взгляд.

Эрхард, видя это, переключил направление беседы, проговорил спокойным рассудительным тоном:

— Представь себе человеческую психику. Что бы там ни говорили моралисты, у нее всегда неизбежно есть темная сторона, тень. Она разрушает нас, если не мы даем ей выхода. Если мы направим ее вне себя, на реальный мир, то она рано или поздно его разрушит — теперь у нас будет выход из этого тупика.

Надежда переубедить отца затухала в Фэй. Она все сильнее ощущала безвыходность текущей ситуации.

— Представь себе индустрию развлечений будущего. Вообрази себе игры-симуляции, где боты живут так же, как и мы, и думают, что они по-настоящему живы. С их точки зрения, они будут иметь обыкновенные жизни в обыкновенном мире с обыкновенными законами. Они будут жить в мире, идентичном нашему. Насколько более интересным и нелинейным будет сюжет! Игроку в такой игре будет позволено абсолютно все! Он сможет забавляться с ботами, как ему вздумается! Делать все, о чем только можно мечтать в реальной жизни, и чего ему так не хватало для счастья раньше!

— Отец. — перебила Фэй. — Как ты еще не понял? Боты, про которых ты говоришь, не будут «как живые...». Они будут на самом деле живыми. — уже без всякой надежды на взаимопонимание возразила Фэй.

— Да какие они живые! — Эрхард махнул рукой. — Это даже не существа. Это объекты, создаваемые специально для того, чтобы решить большинство проблем нашей цивилизации, не принося в жертву настоящие человеческие жизни! Они же нереальные! Делай с ними, что хочешь! Это же просто здорово!

«Он же психопат!», — возмутилась Фэй. — «Его необходимо остановить! И, видимо, при помощи уговоров этого не сделать. Если он запустит симуляцию, катастрофы не избежать. Это будет конец двух миров. Нашего и того, что едва родится».

— Неживые? — прошипела Фэй сквозь стиснутые зубы. Ее ярость стала холодной. — А живых, можно подумать, вы жалеете. Вспомнить только то, что ты творишь с животными в ветеринарном центре.

Отец моментально ушел в глухую защиту.

— Это научные исследования. И производятся они ради благой цели. Мы делаем все ради безопасности будущих потребителей. А для этого крайне важно установить, насколько уровни боли в живых существах коррелируют с уровнями боли существ в симуляциях.

— То есть, они все же чувствуют боль? — Фэй сощурила глаза.

Отец мельком взглянул на дочь, замялся и отвел глаза.

— Я бы это так не назвал. Скорее, они мимикрируют, имитируют это понятие. И именно благодаря этому мы можем делать все наши социальные и научные эксперименты максимально достоверными. Их результаты, как никогда, приближены к тому, как бы повел себя организм или человек в нашей реальности.

Фэй думала, что уже достаточно гадостей знает про своего отца, но вывод из его слов заставил ее в ужасе округлить глаза.

— То есть, вы построите симуляцию только для того, чтобы безнаказанно убивать, издеваться и мучить тамошних жителей? И ты? Ты тоже собираешься этим заниматься?

— В основном, конечно, симуляции будут использоваться как научные полигоны. Но и как полигоны для развлечений тоже. Идея в том, чтобы сместить вектор агрессии и похоти с живых людей на неживые объекты. Умалить большие грехи до малых, которые и не значат практически ничего. Смести весь мусор из человеческих душ в совок и выкинуть его в выдуманный мир, где он будет для нас безопасен. Очистить и сохранить реальный мир!

Фэй демонстративно отвела взгляд.

Сила, которую в перспективе мог получить Эрхард, воодушевляла его, наполняла его сердце надеждой на верховное величие. Он позволил себе взять еще одну попытку, стараясь заразить Фэй своим энтузиазмом:

— Кем мы могли бы стать? Чего мы могли бы достичь? Ты только вообрази! Наша цивилизация, наше общество... Мы станем, как боги. Даже больше, чем боги. Мы станем всемогущими. Знание — это сила. И она находится, как тебе кажется, на «темной стороне», — он нарочито изобразил руками кавычки, — Но, ведь только ты считаешь ее темной! Разве тебе не хочется блага для всех живых людей? Подумай.

Фэй ни на секунду не задумалась.

— Это чудовищно. — медленно и почти шепотом проговорила она, потому что, в противном случае, ее голос превратился бы в крик. — Ты просто не хочешь признать, что вашу новую симуляцию будут населять живые существа. Тебе невыгодна такая правда. Потому что в этом случае вам придется нести за них ответственность.

— Ответственность? Да брось! — Отец нервно расхохотался. Ему совсем не нравился разговор на эту тему. Да еще и с кем? С родной дочерью. С человеком, с которым он предпочел бы разделить лавры победы, а не обсуждать этические вопросы. — Это просто цифровые модели, потоки данных, электроны в тонких пленках вещества, цветные пиксели на мониторе... То, что ты видишь — это просто свет, который падает на твою сетчатку, лишь поток фотонов с определенной длиной волны. И это мы должны считать жизнью? Они не живые!

— Если они не живые, то и мы ТОЖЕ! — не сдержав себя яростно выкрикнула Фэй.

Глава 5. Искупление. Судьбоносный спор. Равнодушие

Отец с дочерью застыли, глядя друг другу в глаза. Они были очень похожи в это мгновение. Даже жилки на висках бились в такт. В какой-то миг оба отвели глаза. Сделали они это одновременно, поддавшись неясному внутреннему порыву.

Через несколько минут молчания Эрхард не выдержал, поднялся, отошел к окну и снова закурил. Его лицо стало задумчивым. Он как будто перебирал все возможные варианты с учетом новых данных.

Фэй была для него тем единственным, что осталось у него в этом мире. Это и заставляло его продолжать этот накалившийся спор.

Спустя минуту напряженных раздумий он все же изрек.

— Хорошо. Я готов признать, но только то, что мы не знаем, и скорее всего, никогда не узнаем, что чувствуют объекты симуляции, да и чувствуют ли они вообще.

Фэй внутренне возликовала. Услышать такое заявление от отца — уже маленькая победа!

— Допустим даже, — продолжил он, — что они чувствуют и страдают. Но что нам до их страданий? Их страдания — вещь в себе, но не вещь для нас. Для нас существует только наша жизнь, наше развитие, наш прогресс, наша миссия, в конце концов. Стараться не причинять страданий в ущерб прогрессу — это полная чушь. Мы и себя-то никогда не щадили во имя него, а ты предлагаешь радеть о... — Отец замялся, подбирая слова, — столь... чуждых и... далеких... от нас существах.

«Нет, это еще далеко не победа...», — с досадой подумала Фэй.

— Папа, неужели тебе их совсем не жаль?

Пристальный взгляд Фэй упал на отца, пытаясь в его чертах отыскать хоть намек на зарождающееся сострадание. У того на лице последовательно отразилась целая гамма эмоций. Недоумение постепенно преобразилось в осознание самой сути вопроса. Он не выдержал и отвел взгляд.

Какое-то время он рассматривал что-то на полу кабинета в правом углу, держа свои размышления при себе. Затем, очевидно, приняв решение, Эрхард твердо посмотрел Фэй прямо в глаза.

Он чуть заметно отрицательно покачал головой. А быть может, ей показалось. Он словно извинялся перед дочерью за то, что не может разделить ее точку зрения. В то же время, он демонстрировал уважение к партнеру, как всегда делал во время деловых переговоров по вопросам бизнеса.

— Жаль или не жаль — не в том вопрос, — он заговорил необычайно тихо. — Это не наш вопрос, не наше дело. Почему мы должны ориентироваться на их потребности, а не на наши собственные? Для любого человека собственное благополучие всегда важнее чужого. Тем более, если вопрос стоит о каких-то эфемерных порождениях результатов нашего моделирования. Неощутимых, неосязаемых... Они целиком и полностью принадлежат нам и должны служить нашим задачам и целям. Они порождены нами только для этого и ни для чего иного!

«Ему будет все равно даже если они живые! Он готов ради денег и власти принести в жертву целый живой мир!», — Фэй округлила глаза и сцепила руки до хруста, чтобы не ударить ими в стену и не пробить экран насквозь.

Глава 5. Искупление. Судьбоносный спор. Неизбежность

— Давай еще кофе? — сменил вектор отец.

Фэй кивнула и Эрхард взял в руки почти опустевший кофейник. Этот ароматный напиток успел опостылеть ей за сегодняшний вечер, но чашка позволяла занять руки и сделать передышку.

Фэй взяла кружку из заботливых рук отца.

— Там же будут миллиарды живых созданий. Вы же обрекаете их на смерть. Ради чего вы собираетесь принести их в жертву? Ради науки? Разве стоит знание и развитие чужих жизней?

— Еще немного и я решу, будто тебе промыли мозги наши конкуренты, — ухмыльнулся отец. — Иначе откуда бы ты набралась этого бреда про живые объекты симуляции?

— Конкуренты?

— А ты думаешь, мы единственные, кто работает в этом направлении? Наш старт, по всей видимости, будет первым, но по всему миру в других странах тоже готовятся аналогичные проекты. Как говорят некоторые наши источники, они всего в паре лет от нас.

Эрхард вздохнул.

— Между прочим, ты обратила внимание на повышенные меры безопасности? Это все потому, что уже были попытки диверсий со стороны конкурентов. Мы были вынуждены отказаться от распределенной компьютерной сети и сосредоточить все оборудование и все рабочие серверы в этом здании по соображениям безопасности. Весь допускаемый сюда персонал строжайше проверяется. На входе у тебя искали бомбу. Процедура неприятная, но необходимая.

Фэй качнула головой.

«Так вот о чем говорил Единый — возможности для создания миров будут все доступнее и все больше людей захотят ими воспользоваться. Вопрос лишь в том: каким образом они будут использованы?».

— Отец, почему ты так уверен, что все будут действовать теми же способами, что и вы?

— А кто из нас готов пожертвовать своим успехом? — его голос загремел на весь кабинет. — Неужели ты веришь, что никто не решится нести ужас и страдания ради новых знаний, ради силы и власти? Не будь наивной! Такое происходит в нашей жизни сплошь и рядом. И это по отношению к себе подобным, существам одного вида, одной расы, одной страны, одной культуры. В мире есть хоть минимальные писаные законы и правила. А в симуляциях нет никаких барьеров, там это будет происходить просто повсеместно. Ты себе не представляешь с какой бешеной скоростью начнут копать во всех направлениях! Во всех!

Эрхард уселся обратно в свое кресло. Голос сделался тише.

— Пойми, всесторонние развитие в симуляциях реальности это конкурентное преимущество. Если мы не начнем это делать, начнут другие. Это произойдет вне зависимости от нашего желания. Не здесь, так где-нибудь в другом месте. Это неизбежность!

Глава 5. Искупление. Судьбоносный спор. Один из двух

«Мы просто говорим на разных языках», — размышляла Фэй, — «Отца волнует только прибыль и власть — возможности, которые обещают новые миры. Ему абсолютно наплевать, что будет твориться с обитателями этих самых миров. Симуляции для него — это просто расходный материал», — Фэй поняла, что проиграла и никакой помощи от него не получит.

В отчаянии, уже без надежды на успех, она воззвала:

— Нас накажут. Нам придется ответить за все. За все наши дела в этом мире мы ответим перед... Тем миром. Так будет, поверь!

Отец встрепенулся.

— Фэй! Я тебя очень люблю, пожалуйста очнись — голос Эрхарда звучал сочувственно и доброжелательно, — послушай меня, ты слишком долго жила в изоляции от общества, слишком долго принимала таблетки, твой разум помутился — прошу тебя, посмотри на все со стороны.

Эрхард начал сводить факты.

— Почему Единый создал лимбо именно как океан? Это ведь та книжка, которую я тебе подарил в детстве. Почему сущность из другого измерения говорит терминами, которые я использовал, рассказывая тебе о проекте: «полигон», «лаборатория» ...?

Фэй недовольно нахмурила брови.

— Но это же та реальность откликалась на мои мысли. И воплощала образы, которые существуют в моем сознании...

— А лама? Это же прямая отсылка к Лилиане.

— Но ведь ламу создала я сама. — раздраженно проговорила Фэй.

— А история с «Я выключаю полигон»? — отец продолжал сводить все воедино. — Если допустить, что Единый — это прообраз меня, все встает на свои места — когда он сказал, что отключит ламу — это прямой аналог момента, когда я подписал решение об отключении Лилианы от аппарата искусственной поддержки жизни... Только в твоем сне мама-лама-Лилиана осталась жить.

Отец недвусмысленно сцепил пальцы на руках и продолжил менторским тоном.

— Далее, если раскладывать финал по полочкам — можно допустить что наш мир в разломе, это прообраз самой тебя — Фэй. Забота и внимание «Единого о дочернем мире» это забота и внимание «Эрхарда о Фэй», на пути которой стоит «злой» проект. Поэтому с ним и надо покончить. Ты вообразила все абсолютно последовательно.

Надеясь на понимание, Эрхард примирительно взглянул дочери в глаза.

— Список параллелей можно продолжать... Все ответы, почему произошло то или иное событие можно найти в истории твоей жизни, Фэй. — голос отца звучал гладко и победоносно. — Ты идешь по подсознательному мотиву, не осознавая аналогий, и главное, тех целей, к которым они тебя привели. Эрхард прилагал максимум усердия, стараясь достучаться до Фэй.

— Но пожалуйста, осознай — Я готов уделить тебе столько заботы и внимания, сколько тебе нужно. Тебе не нужно бороться, ты победила, ты мой первый приоритет, Я уже говорил.

Фэй приостановилась и задумалась.

«А что, если он говорит правду?»,

«Но даже если я начну сомневаться, что это меняет? Если все было сном — это не важно, существам в новых мирах от этого легче не станет», — Фэй была просто невыносима мысль что она способна оставить дочерний мир на произвол судьбы.

Она ощущала искреннюю заботу о существах из новых миров, разделяла с ними их будущие страдания, переживала то же, что и они.

К тому же, Единый недвусмысленно упомянул про выключение и она определенно не могла этого допустить.

Кровь двух миров была бы на ее руках — своего и того, что родится.

Поэтому она и не собиралась отступать.

«Слишком уж много невероятных совпадений я пережила за последнее время», — сообразила Фэй. — «Направление просто обязано быть выбрано верно», — подумала она с надеждой.

Собравшись с мыслями, Фэй изрекла:

— А что, если та реальность была достаточно пластична и все мои подсознательные мотивы просто прошили все происходившие события? Что, если это были те термины, в которых мне наиболее доходчиво можно было что-либо объяснить? — Фэй также как и отец с легкостью сводила причины. — Что, если я действительно права? Что тогда?

— Слишком много «что, если» Фэй, — крайне снисходительно и с усмешкой проговорил Эрхард.

Фэй смотрела на него так, будто бы еще ждала ответа.

— Что тогда? Наверно, тогда мы все умрем, — он еще раз улыбнулся. — Ты это хотела услышать?

Кончики губ Фэй коснулась легкая улыбка, тут же скрывшись за строгой гримасой.

— Теперь пойми меня ты, я не могу оставить их. Это моя ответственность. — голос Фэй звучал предельно обстоятельно. — То, что ты собираешься сделать — немыслимо. Кроме того, сам этого не понимая — ты обрекаешь на смерть и этот мир.

Эрхард понял, что не справился, ему до нее не достучаться. Оба замолчали, не зная, что можно еще добавить в этом тупиковом споре. Отец отвернулся к окну и смотрел на прекрасный ночной город. Фэй тоже глубоко погрузилась в себя.

Каждый думал, что он прав.

Но прав был только один из двух.

«На какой ты стороне?».

Глава 5. Искупление. Это конец

Фэй считала, что сделала все, что только было возможно. Побывала за пределами мира и принесла оттуда страшное известие. Донесла информацию до лица, принимающего решения. Изо всех сил пыталась переубедить его.

«Что еще можно сделать?», — она лихорадочно пыталась отыскать хоть какое-то решение.

Не только с Отцом, но со всем человечеством, которое пока еще не способно осознать идею и добровольно принять новые нормы нравственности. Ему нужно некоторое время чтобы созреть.

«Я должна донести знание. Но пять-шесть месяцев — достаточно ли этого времени? Если нет, нас ждет неизбежный Апокалипсис».

Эрхард был рад тому, что Фэй сидит молча, не пытаясь по кругу повторять озлобленный спор, не сыпет на него град новых аргументов.

Коммуникатор на руке Эрхарда внезапно издал сигнал.

— Кого еще принесло посреди ночи? — недовольно буркнул он, проводя рукой над левым запястьем. — Да?

— Мистер Гоуэр, вы свободны? Мы можем поговорить?

Лаборант Николас. Талантливый разработчик.

— Да, Николас. Что у тебя? — устало протянул Эрхард.

— Мистер Гоуэр, я попробовал еще несколько вариантов калибровки. И... Я отправлю вам копию. Взгляните сами.

Эрхард пробежал глазами по строкам данных и ему показалось, что кто-то резким ударом выбил из него дух. Он приложил руку к груди, а тело забилось в мелкой дрожи.

— Ч-что...? Но это же...

— Вы видите? — воодушевленно спросил лаборант.

— Получилось... — выдохнул Эрхард. — Николас, у тебя получилось!

— Пока рано что-то говорить, но, похоже, пробный запуск возможен. Мистер Гоуэр, мы можем запустить симуляцию уже сегодня!

— Но как тебе удалось? Как ты додумался?

— Последний экспериментальный образец повел себя очень неожиданно и я зафиксировал его алгоритмы. Случайная неисправность оказалась нашей главной загвоздкой. — Николас нервно и одновременно счастливо рассмеялся. — Мы сделали это, мистер Гоуэр. У нас получилось.

Эрхарда трясло. Он боялся, что его истерзанные нервы и уставшее тело не выдержат натиска чувств.

«Лилиана была бы счастлива это увидеть», — подумал он и в глазах его заблестели слезы.

— Мистер Гоуэр... Вам плохо? — настороженно спросил Николас.

— Нет. — Эрхард покачал головой и заставил себя собраться с силами. — Нет, все хорошо. Николас. Я хочу увидеть это. Сейчас. Не хочу тянуть.

Лаборант расплылся в улыбке.

— Я знал, что вы это скажете. Встретимся у лаборатории?

— Буду там через несколько минут.

Эрхард ликовал, буквально сиял от счастья. Он готов был сорваться с места и лично присутствовать при всех дальнейших замерах.

Фэй была в ужасе.

— Это все ты! Ты принесла мне удачу! — он попытался чмокнуть ее в лоб, но Фэй резко отстранилась.

Эрхард не обратил на это внимания и выскочил из кабинета.

«Сегодня», — пульсировала мысль в голове Фэй, — «Не через полгода. Уже сегодня!».

Несколько мгновений она стояла неподвижно. Страх и чувство безысходности парализовали ее.

Все ее планы по донесению человечеству информации об опасности создания симуляций только что рассыпались, подобно карточному домику.

Если они запустят симуляцию сегодня, то это будет реальность без каких-либо нравственных ограничителей. Кто знает, что там начнет твориться?

Они словно включат огромный генератор страданий. Безграничный, ничем не сдерживаемый поток боли польется на непорочный новый мир.

«Нет, нельзя!», — на глаза Фэй навернулись слезы.

Существа, которые будут населять этот мир, едва ли осознают собственное я, как тут же утонут в океане жестокости. У них даже не останется времени на постижение себя, своего мира, бытия. Они будут вынуждены сгорать заживо, отравляться ядами, переносить миллионы болезней. А бесчувственные машины, здесь, в этом мире, будут скрупулезно фиксировать данные...

Фэй встряхнула головой, прогоняя жуткое видение, и стерла ладонями набежавшие слезы. Щеки пылали.

«Мой отец бесчеловечен, он такая же холодная, бесчувственная машина», — кристально ясно осознала она. — «В нем нет ни сострадания, ни угрызений совести, ни жалости. Кроме того, он, сам в это не веря, приведет нас всех в бездну».

От новой волны ужаса глаза Фэй широко распахнулись. Необычайно реалистичная картина катастрофы предстала перед ее мысленным взором. Мир, который она знала с самого детства, изучала в школе, видела каждый день в окно, кто-то всемогущий стирал байт за байтом.

Сперва исчезали звезды и луна, верхние слои атмосферы, облака, затем уже шпили самых высоких небоскребов рассыпались на крохотные квадратики, словно пиксели на мониторе. Вскоре очередь дошла до верхних этажей зданий. Они скрывались в темноте и просто переставали существовать. Мир становился все меньше и меньше, терял краски, темнел и в итоге превращался в беспросветную черноту. Медленно таял, подчиняясь приливу неведомой темной волны.

Фэй крепко зажмурилась и закрыла лицо руками. Она понимала, что таким образом сможет прогнать лишь пророческое видение, но не сам фатум.

Но нельзя было просто стоять в ожидании Апокалипсиса, нужно было что-то делать.

«Я в самом сердце здания, в котором сосредоточено все техническое обеспечение этого чудовищного проекта. Тут десятки этажей, набитых аппаратурой — дата-центр».

Место, где торжество технологий и человеческого разума одержало верх над моралью и этикой. Место, с которого начнется Апокалипсис.

«Это место надо уничтожить!». — осенило Фэй.

Возможно, сама судьба привела ее сюда. Никто другой не смог бы попасть в святая святых ее отца ни под каким видом.

«Сейчас ночь. Здесь почти никого нет. Обычные клерки наверняка ушли. Только мы с Отцом, дежурная смена охраны и рабочая группа по небольшому эксперименту. Техников должно быть немного. Мы с Отцом — наверху, все остальные — на первом этаже. Это значит, что все они успеют уйти, если начнется суматоха».

Фэй осеклась.

«Все двери на замках, а нэт-пропуск у меня только гостевой. Мне не удастся открыть каждую дверь!».

Ее взгляд упал на поверхность стола. На нем лежал прямоугольник черного пластика.

«Отцовский нэт-пропуск! С ним передо мною откроются любые двери!».

Фэй подскочила к столу и схватила пропуск. От прикосновения пальцев на его поверхности появились надписи. Они мерцали золотым светом и возвещали о том, кому именно он принадлежит. Задумавшись на мгновение, она положила на его место свой пропуск.

Затем Фэй уселась в кресло и постаралась принять непринужденный вид. Сердце стучало часто, руки похолодели, но дрожи в них не было, движения были гладкими.

Фэй продолжила планировать наспех:

«Итак, я проникла в дата-центр, а что дальше? Как нанести наибольший ущерб? Вот если бы здесь была взрывчатка! Или газ. Что зря мечтать? Нет здесь ни взрывчатки, ни газа. Да и пользоваться взрывчаткой я все равно не умею. Остается огонь. Но как устроить пожар в высокотехнологичном здании?».

Она огляделась. Пустой огромный кабинет лаконичного дизайна с погашенными настенными голографическими экранами. Оконная стена, за которой сиял огнями ночной город. Здесь нечего было использовать в качестве оружия. Всего в нескольких метрах от нее на столе лежал металлический цилиндрик.

«Гало-флейм!», — обрадовалась Фэй. — «Хоть что-то!».

Она тут же подскочила и в следующий миг оказалась у стола, протягивая руку к забытому отцом гало-флейму...

— Ты же, кажется, раньше не курила?

Фэй резко оглянулась. — «Черт!».

Эрхард прислонился к косяку боковой двери и насмешливо смотрел на нее исподлобья.

— Фэй, — он акцентировано назвал дочь по имени, — Судя по всему, ты собралась сделать глупость и произвести у нас в здании диверсию? Плохая из тебя террористка. Можно я попытаюсь тебя отговорить, пока не поздно?

Ноги Фэй сделались ватными и раздраженно донесли ее до кресла.

Отец зашел в кабинет и уселся на свое привычное место. В руках у него был нэт-пропуск. Мерцающие белым буквы гласили, что он одноразовый и выдан посетителю. Эрхард усмехнулся.

— Фэй, я верю, что у тебя добрые намерения. Но именно благими намерениями вымощена дорога в ад. Ты стащила мой нэт-пропуск и решила, что проникнешь в дата-центр к оборудованию. И что дальше? Будешь там все крушить? Или ты собиралась учинить пожар с помощью моего гало-флейма? Могу тебя разочаровать. Лифт на стратегически важные этажи теперь работает только через биометрические параметры, далеко ты бы не уехала. А если бы даже чудом пробралась к оборудованию, то не нашла бы, к чему поднести гало-флейм. Неужели ты думаешь, что люди, создающие целые миры, не в состоянии позаботиться о собственной пожарной безопасности?

Отец грустно усмехнулся, потом посуровел.

— Мы серьезно позаботились о безопасности проекта. Ты даже не представляешь, насколько серьезно. Мы отрезаны от всех внешних каналов и гарантированы от хакерских атак и шпионажа. Все функции оборудования многократно дублированы. Устроить здесь пожар или взрыв технически невозможно. Мы работаем в тесном сотрудничестве с правительством и теперь специальная система прикрывает нас, как куполом, от возможных атак дронов и даже ракет. Мы предусмотрели все.

Фэй вдруг почувствовала себя беспомощной. А он продолжал насмехаться над нею.

— Тебя разве не радует, что милые тебе существа из будущей симуляции столь надежно защищены?

— Ты защитил своих рабов, чтобы истязать их самолично!

На миг кабинет погрузился в молчание.

Необычное воодушевление волной прокатилось по венам Фэй, в ее голове проскользнула мысль:

«Ты можешь больше, чем думаешь», — Фэй не знала, куда она приведет, просто последовала за ней, чувствуя, что внутри нее что-то стремительно пробуждается.

Она прикрыла глаза и вспомнила, какую силу ощущала в другом мире... Фэй будто снова оказалась на границе. Здесь она могла творить, как пожелает. Здесь ее ничто не сдерживало. Здесь она обладала властью о которой так мечтал отец.

Она подняла глаза на отца, тот вдруг отпрянул.

Фэй стояла перед ним, как воплощенная богиня возмездия. Черты лица заострились. Оно стало жестче, тело напряглось... В голубых глазах заплясали яркие синие огоньки. Волосы разметались по плечам, словно их шевелил несуществующий ветер — невидимый бриз океана.

Время от времени вокруг головы пробегали электрические разряды. Через мгновение электрическое свечение струилось уже вокруг всей Фэй.

— Нам просто физически не позволят развиваться за счет чужих страданий. — ее слова звучали твердо, как гранит, нерушимо, словно вековые скалы.

— Фэй? — осторожно позвал отец.

— Я бы не позволила. — голос Фэй превратился в низкий угрожающий шепот, от которого по коже Эрхарда побежали мурашки.

Отец неуверенно шагнул к ней, его лицо выглядело крайне обеспокоенным.

— Фэй? — окликнул он.

Свет, исходивший от Фэй становился все ярче.

— Фэй!

Эрхард бросился к ней, но невидимая сила отбросила его. Больно ударившись спиной и затылком об стол, он попытался подняться, но тут же рухнул на пол, наблюдая за дочерью.

— Я не позволю! — ее голос звучал так, словно им говорило множество людей одновременно.

Сияние вокруг Фэй распространялось, росло и принимало форму сферы. Через несколько мгновений, та заполняла собой уже весь кабинет. Отец зажмурился от болезненно-яркого света. У настольного монитора экран вдруг потемнел, а затем хрустнул и покрылся мелкой сеткой трещин. Запахло горелым пластиком.

— Фэй! — продолжал, как заведенный, кричать отец, теряющий единственного родного человека..

В голове Фэй звучал хор миллионов голосов, сливающихся с нею воедино. В ее слова сейчас, казалось, был заключен единый крик всего человечества:

Я НЕ ПОЗВОЛЮ!

Кабинет задрожал. Микродиоды в потолочных и настенных светильниках один за другим с треском начали лопаться, осколки со звоном осыпались на пол. Включилось аварийное освещение.

По настенным экранам забегали сотни маленьких искорок. Через мгновение экраны со скрежетом треснули и начали оплавляться вокруг произвольных точек.

Оконная стена пошла сколами и вдруг рванула с диким грохотом, разлетевшись на миллионы осколков, войдя в резонанс с общей вибрацией в помещении.

Эрхарду показалось, что ему прострелили бедро. Схватившись за рану, он обнаружил, что ему в ногу вонзился один из осколков.

Свет, исходивший от Фэй, продолжал ослепительно сиять. Вибрация в кабинете нарастала, вскоре отключилось и аварийное освещение. Колебания сокрушали кабинет, казалось, все сто пятидесяти этажное здание вот-вот рухнет, сложится гармошкой этаж за этажом и осыплется в дымную пыль.

Внезапно.

Стало тихо.

Фэй упала без движения.

Исходившее от нее свечение погасло.

Отблески огней большого города, отраженные от облаков, тускло освещали лежавшую на полу девушку.

Отец снова бросился к ней, подхватил ее на руки — податливую и легкую.

«Только не это! Ты не должна умереть! Господи, пожалуйста, только не это, только не снова!».

Он заглянул в зрачки, проверил дыхание, нащупал пульс. Жива! Дыхание было прерывистым, кожа была частично опалена. Из глаз, носа и ушей текла кровь, но жива.

Нужно было срочно вызвать медиков. Он поднялся и попытался вызвать кого-нибудь по коммуникатору. В трубке была тишина.

Прихрамывая, Эрхард кинулся прочь из кабинета, чтобы позвать на помощь. К счастью панель двери оставалась открытой, иначе вышедшая из строя электроника намертво заблокировала бы ее. Освещения в коридоре не было. Он на ощупь пробирался к лифту, кнопки которого не светились. Из шахты тянуло гарью.

«Нужно выбираться по аварийной лестнице», — пришло решение, — «Нет, нельзя надолго оставлять дочь одну! Аварийное освещение тоже отключилось? Но этого не могло случиться в принципе! Рядом с пультом лифта должна быть кнопка связи с охраной».

Он нащупал кнопку внутреннего коммуникатора почти с первого раза, нажал. Чудо случилось и ему ответил дежурный. Из сбивчивого отчета было понятно, что в здании пожар. Похоже, на всех этажах дата-центра он вспыхнул одновременно. Все электрическое и электронное оборудование разом вышло из строя. Лифты не функционировали. Система пожаротушения тоже не включилась. Пожарных уже вызвали.

Последние слова дежурного были едва различимы, а после связь отключилась совсем. Снизу теперь плотными клубами валил ядовитый горячий дым. Дорога туда была отрезана. Полыхнуло жаром.

Эрхард вернулся обратно в кабинет. Фэй по-прежнему лежала на полу, как тряпичная кукла, одним светлым пятном в густых сумерках.

Он кинулся к дочери и прижал ее неподвижное тело к груди.

— Фэй? Фэй, милая, очнись. — Эрхард не сразу понял, что по его щекам бегут ручейки слез. — Ты прости меня, доченька. Прости! Если бы я... Каким же я был дураком! Прости, что не поверил тебе! Еще ведь не поздно все исправить? Фэй? Очнись! Отзовись, прошу тебя. Не оставляй меня! Мы сделаем все, как ты сказала, мы все исправим, только, прошу, не уходи...

Взрослый мужчина плакал. Он начинал задыхаться, говорить сделалось больно. Времени почти не осталось.

***

Жуткая бездонная чернота расползалась, поглощая все вокруг. Душила. Становилась все страшнее с каждой минутой.

Вскоре жара стала совсем нестерпимой. Силы были на исходе.

Сквозь дымную темноту всепроникающее пламя неумолимо приближалось и окружало, дышало жаром в лицо, опаляло тело, не давало вздохнуть, наполняя раскаленным воздухом легкие.

Сопротивляться было бессмысленно. Разве можно победить безликую стихию, к которой нельзя прикоснуться, которую бессмысленно просить и умолять, у которой нет ни лица, ни образа, ни формы, ни пределов. Остался лишь страх перед неизбежностью.

Страх смерти, который парализовал и сковал волю...

***

Гигантский небоскреб запылал по всей высоте разом. Протуберанцы огня вырвались из проемов окон, расколов сотни стекол. На дорогу вокруг здания посыпались миллионы осколков, звук которых стал бы хрустальной трелью, если бы его не заглушал рев огненной стихии.

Самое современное здание в городе было оснащено множеством систем защиты, оповещения и тушения пожара. Но сейчас они все были бесполезны. Пожарные прибыли на место катастрофы в рекордно короткое время, но и они были бессильны. Воздушные вихри кружились вокруг здания, образуя огненный смерч. Зрелище было завораживающим и смертельно опасным.

Ярко светящееся в темноте пламя трепетало на ветру восхитительным цветком. Лепестки его были окрашены в немыслимые оттенки красного, оранжевого, желтого. А в некоторых местах огонь сиял чистым белым...

Фэй наверняка бы по достоинству оценила бы зрелище, но она уже не могла видеть всего этого.

***

— Где это я?

Вопрос вне времени и пространства. Вопрос — в пустоте. И ответ:

— Дома.

— Я мертва?

Старые категории, все еще привычные, но слишком быстро теряющие значимость. Здесь нет необходимости поддерживать постоянство физической формы. Нет необходимости вовсе ее поддерживать.

Прозвучал ответ:

— В том мире — да.

Вопрос без голоса:

— Что будет со мной теперь?

— Теперь ты будешь с нами.

— А что будет с теми, кто остался в том мире?

Пауза.

— Они получат то, что заслужили.

Послесловие. Акт творения

Мы нажмем на кнопку и создадим неисчислимое количество симуляций. Это на реальном примере покажет, что лишь с бесконечно стремящейся к нулю вероятностью, наша собственная реальность может оказаться первой в бесконечном ряду симуляций.

Мы нажмем на кнопку и потеряем право считать, что живем в единственной настоящей реальности, а не в симуляции.

Нажатие кнопки подтвердит, что Бог есть.

Нажатие кнопки — это Страшный Суд для нашей реальности, ибо судить наш мир будут по тому, как мы отнесемся к чужому.

Нажатие на кнопку — это окончательный тест, последний экзамен. Он покажет, какие мы. Поняли мы что-нибудь или нет.

Готовы ли мы поставить на кон свое существование?

Готовы нажать на кнопку?

Это ведь так просто. Нажать на кнопку «Конец Игры».