Гипнагогия

Пролог.

Я смотрел ей в глаза и не мог понять, как это возможно. Я любил её до мурашек, не мыслил без неë жизни, а признаться – так слова в горле застревали.

– А завтра мы пойдём к морю на рассвете, – мечтательно говорила она, мягко перебирая слова. – Ты же никогда не купался так рано?

– Нет, – признался я, с трудом вырываясь из путаницы мыслей.

– Представляешь? Только мы с тобой, море и небо. И солнце ещё. Красное такое, большое. Я думаю, это будет самым лучшим моментом для… Ну… Для всего. Эй, Макс, ты меня вообще слушаешь?

Она пощёлкала передо мной пальцами, и я встрепенулся.

Надо было, конечно, слушать, тогда бы хоть знал, о чём речь. Но где там? Я просто сидел, смотрел, как лёгкий бриз колышет её волосы, а в бездонно голубых глазах играет закатное солнце.

Зря в это ввязался, зря приехал сюда. В двухместном номере отеля слишком тесно. А уж когда ночью она спит рядом… почти обнажённая, даже без одеяла. Я ни о чём другом думать не могу и всю ночь, как проклятый, ворочаюсь, выбираюсь на балкон перекурить, умываюсь холодной водой.

Да и сейчас. Сидим на балконе с видом на море. Она рядом в лёгком жёлтом, будто из солнца, сарафанчике, ножку на стул подняла и подбородком о коленку упёрлась. И я ведь прекрасно понимал, что стоит глаза опустить и…

Друзья! Мы только друзья… Вдруг не останется даже этого, если признаюсь? Вдруг это самое глупое, что могу совершить?

Лучше терпеть и наслаждаться тем, что она рядом. Если я буду держать себя в руках, то это останется навсегда…

Глава .1. Серые.

Иногда сквозь чернильные линии официальных документов я видел будущее. Когда скупые на эмоции слова превращались в мыльные однообразные пятна, а цифрам терялся счёт, передо мной всплывали видения о беззаботной жизни. То, к чему я стремился, становилось живым и ярким, как открытка из моего личного счастья.

Вилла с черепичной крышей и кипарисовыми аллеями. С роскошным садом, где пышным цветением взрываются острова петуний и настурций, астр и флоксов, а смуглый садовник ровняет замысловатые топиарии.

Позади виллы голубым полем раскинулся бассейн. Я обычно выходил к нему ночью, когда подсвеченные глубины щедро разбрасывают всюду мерцающие блики. Сопревшая за день зелень перемешивает свой аромат с вечно свежим запахом воды. Этот пряный букет я запивал бархатистым вермутом. Смотрел в безоблачное небо, усеянное звёздами. Мечтал.

Я любил блуждать по миру грёз, пока руки механически занимались рутиной. Но рано или поздно приходилось одёргивать себя. В реальном мире однообразные бумажки складывались передо мной узкой тропинкой к мечте. Каждый распечатанный отчёт, каждая служебная записка. И я искренне наделся, что не приду к цели дряхлым стариком на грани маразма. Тогда уж для меня будут неотличимы бумажные гвоздики от свежих садовых хризантем, а виллу на побережье заменит комната дома престарелых. И самое страшное, что разницы я не замечу.

– Перемычкин, – услышал я голос босса как раз когда поверх пачки договоров положил отчёт и закрыл папку, – что там с проектом «Кастилия»? Ты закончил?

– Да, Вениамин Матвеевич, уже несу.

– Давай быстрее.

Мне всегда доставляло особое удовольствие исполнять требование начальства вовремя. Кроме бесполезных благодарностей, всегда имелся шанс получить повышение или прибавку к зарплате. В любом случае, чем лучше о тебе думают наверху, тем вернее дадут ответственное поручение, способное изменить жизнь. А там уж я не оплошаю!

К сожалению, иногда приходилось делать исключения, и сегодня был один из тех редких случаев. Я предчувствовал разочарование Вениамина Матвеевича и готовился заранее увидеть это в его глазах. Если только сможет что-то проникнуть сквозь толстую ледяную корку безразличия.

Встал, сунул папку подмышку, взял костыли и неуверенными, аккуратными шагами отправился в кабинет «Деда». Так звали мы с коллегами Вениамина Матвеевича между собой. Идти было недалеко, но с затёкшими ногами даже эти несколько шагов я преодолевал с трудом. Не раз за три года я здесь падал, но со временем научился избегать таких неловких ситуаций. Прислонялся к колоннам и переводил дыхание, на повороте опирался одной ногой о стол Шуры.

Он был старожилом офиса. Его старались не замечать, а если он заговаривал сам, то вызывал лишь насмешки и презрение. В ответ Шура смиренно молчал. Жалкий человечек. Серый, бесцветный. С худым измождённым лицом и короткой неровной стрижкой.

Одевался Шура так же безнадёжно плохо. Свитер с геометрическими узорами из далёких девяностых и потёртые брюки. На улице прикрывался старым серым пальто с громоздкими плечами. Я видел в нём то дно, на которое мог опуститься сам, и лелеял мысль, что никогда таким не стану. И в то же время всегда удивлялся, откуда во мне столько презрения? Разве сделал он мне что-то плохое?

Когда я слегка толкнул его стол, Шура посмотрел на меня и поправил очки в толстой роговой оправе. Будто ожидал, что я заговорю, спрошу его: «как дела?». Он делал так всегда, когда кто-то подходил. Поправлял очки, молча смотрел. Ждал.

Я улыбнулся из вежливости и похромал дальше.

– …Нет, Мить, пораньше не смогу... Ты же помнишь, какой сегодня день?.. Ну вот и вспоминай теперь, – вполголоса говорила по телефону Кристина.

Любила она болтать вместо работы, хотя занимала первый стол возле кабинета босса. Вот и сейчас. Ворковала, покручивая пальцами карандаш. Пусть и было ей за сорок, кроме тонких линий морщин на шее, ничто не выдавало возраста. Остальные приметы подступающей старости прятались под толстым слоем косметики.

– Ну какой ты настырный… Да, мне нравится… Даже так?.. Ну я не знаю… Подожди, тут сотрудник идёт.

Кристина замолчала и посмотрела на меня, с трудом сдерживая улыбку. Наверняка, очередной ухажёр пристал со всякими глупостями. Она частенько о таких рассказывала.

– Да погоди, говорю, – одёрнула она настойчивого собеседника, когда я уже почти прошёл. Минутная передышка подошла к концу.

Ещё несколько шагов до кабинетной двери. Вениамин Матвеевич сидел, прикрыв глаза и сложив руки. Слушал какую-то классику.

Мебели в кабинете было мало. Лакированный стол красного дерева да большое чёрное кресло, которое Вениамин Матвеевич покидал лишь после того, как офис окончательно пустел. Появлялся он в кресле так же всегда заранее.

На столе стоял моноблок с диагональю побольше, чем у телевизора в моей спальне. Никто не знал, что именно так увлечённо смотрит Вениамин Матвеевич. Но это «что-то» интересовало его куда больше, чем отчёты подчинённых.

– Ты с документами? – спросил он.

– Да, вот.

Я положил бумаги на стол и отошëл на почтительное расстояние. Дед поправил не глядя папку, чтобы лежала ровнее, но не проверил. Зато похвалил. Пусть и пространно, но комплимент от начальства многого стоит:

– Рад, что хоть на одного человека можно положиться.

Хотелось оставить такое впечатление, но сегодня вечером меня ждал приём у врача. А значит сегодня моей репутации придëтся не сладко.

– Вениамин Матвеевич, разрешите сегодня отпроситься пораньше? У меня запись к врачу на пять часов.

Как бы не готовился, всё равно стало противно. Надо было терпеть. Подумаешь, бессонница. Сколько людей с ней живут и ничего? А я, видите ли, решил лечиться. Так и буду сидеть всю жизнь, бумажки перебирать. А тот, кто терпит, себе очередной лимузин купит.

Вениамин Матвеевич взглянул на меня, долго молчал. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но вместо приветливого безразличия появилось презрение. Он смотрел уже сквозь меня.

– Ладно, – сухо сказал, подумал и добавил: – но тогда сегодняшний день не будет оплачен.

Я не мог возразить, и торжественные аккорды из колонок смеялись надо мной вместо начальника. Оставалось только согласиться и потерять почти две тысячи. Зарплата и без того таяла, как сахарная вата в дождевой луже, а я едва дотягивал до следующей получки. Теперь же придётся затянуть пояс потуже.

– Спасибо, Вениамин Матвеевич. Я пойду?

– Иди.

Он снова уставился в монитор, а я неловко развернулся и вышел. Оставалось чуть меньше часа до отъезда. Можно было вернуться к работе и проявить то самое трудолюбие, без которого нигде и ничего не выловить. Но что я не принимал самим своим естеством, так это альтруизм. Глупая трата времени, не больше.

Кристина снова замялась при моём приближении. Карандаш она уже отложила и вместо него накручивала на палец длинный каштанового цвета локон. Прогресс телефонного интима? Или простая тяга к разнообразию? Почему-то мне показалось это важным, и я уже собирался её спросить, но громкий голос Николая меня опередил:

– Макс, слышь, погнали, покурим! Всё равно шляешься без дела, – он стоял возле выхода на лестницу и кричал через весь зал, даже не задумываясь, что босс услышит.

Хороший он парень, хотя и заносчивый. Умел себя дорого и красиво подать. Всегда одет по моде, выставив бренды напоказ, а в кармане смартфон последней модели. Да и фигура в отличной форме. Только машины не хватало, но это дело молодое. Со временем и её купит. Главное, что Николай уже чётко понимал, какой жизни хочет.

Сколько мы были знакомы, а я так и не понял до конца, таилось ли в нём что-то глубокое. Верил, конечно, что под показной наивностью Коля скрывал недюжий ум, но подтверждений этому пока не находил.

И ещё одна загадка не давала мне покоя. Я не мог понять, что забыл он в нашей компании. Коля привычнее смотрелся бы в кресле модного стартапера или, на крайний случай, биржевого брокера.

На его предложение я согласился и пошагал мимо Кристины.

Курилка находилась на пролёт ниже офиса. Мне спуск давался с трудом, так что уходил я туда надолго, но редко. На площадке между лестницами стояло списанное кресло, того и гляди готовое развалиться, да пепельница из обрезанной бутылки, плотно забитая окурками.

Коля выждал, пока я спущусь и сяду, достал тёмно-коричневую сигарету с серебристой полосой и закурил.

– Ну что, Максюта, как жизнь молодая? – спросил он, глубоко затянувшись. С утра мы ещё не здоровались. Он опоздал, а я увлёкся работой и никого вокруг не замечал.

– Да так. Отчёт вот сдал, – ответил я и закурил сам.

– Отчёты, отчёты, отчёты… Вот так всю жизнь, брат. Всё отчитываемся перед кем-то. А когда, скажи мне, перед нами уже отчитываться начнут? Мы же с тобой куда умнее всех этих старых пердунов. Ну, серьёзно, разве ты не сможешь прикрикнуть на какого-нибудь тормоза, чтоб работал быстрее? В этом сложного ничего нет, зато они считают себя не пойми кем, а нас ни в грош не ставят.

– Тебе что, Дед опять штраф вкатил? Мне вот прилетело. Первый за полгода.

– Да пошёл он! Я вообще не о нём. Неделю подряд что не таксист, то дятел какой-то попадался. Долбанный эконом-класс. На выходных ещё в каком-то дешëвом ресторане поел, так потом чуть желудок не выплюнул.

– Да, потрепала тебя судьба. Зато сэкономил, – усмехнулся я.

– Да хрен я больше буду экономить. Надоело, сил нет. Охота, знаешь, положить котлету на карман и покупай, чё хочешь. По-другому в этой стране жить нельзя, брат. Либо тебя трахают, либо ты. А мне уже раком стоять надоело. Подниматься пора. Только в этом клоповнике хрена лысого нам кто это позволит. Кстати. Помнишь, ты как-то говорил, что вариант есть свою фирму организовать и клиентов туда увести? У тебя вроде всё прям по полочкам было расписано.

– Помню, но я уже забил на это. Слишком много геморроя с бумагами. Да и по полочкам там мало чего было.

На самом деле, про что говорит Коля, я не помнил. Планы начать свой бизнес у меня появлялись регулярно, но следом плодились все возможные препятствия, и интерес угасал. С Колей я делился многими задумками, но он до сих пор говорил, что ещë не время.

– А может, замутим? Будем на себя работать, а не на дядю, – спросил он.

– Надо будет подумать.

– Вот этим и займись. Ты будешь думать, а я буду всё делать. Типа ты мозг, а я – руки. Будем как эти, Пуаро и Ватсон.

– Они из разных книг.

– Вот я о том и говорю. Ты умный, а я всё остальное. Так чё? Готов?

– Можно, конечно. Дай мне подумать пару дней. Тут с ходу нельзя решать.

Я сомневался, что уже завтра Коля всё ещё будет помнить про это предложение. Ну, а если всё-таки вспомнит, то и к лучшему. Бизнес-идею придумать не трудно. Даже голову нагружать не придётся. Просто достану с пыльных полок памяти один из проектов, освежу данные, и всё готово. А Коля пусть с документами носится, пороги всяких налоговых и им подобных конторок обивает.

– Ладно, думай, не буду тебя подгонять. Но учти. Чем дольше мы копаемся, тем сложнее будет. Все сладкие места расхватывают, как горячие пирожки. Я хотя пирожки не люблю, но смысл ты понял. Чё у тебя ещё нового?

– Ну так. К врачу вот сегодня иду, – признался я и опешил: такими подробностями я предпочитал не делиться.

– Это по поводу…

Коля кивнул на костыли.

– Не, я так, к психотерапевту.

– С ума сходишь? – спросил он с ухмылкой.

– Ха-ха, как смешно. Нет, со сном проблемы. Второй месяц не могу нормально заснуть.

– А, ну это нормально. Я каждую третью ночь заснуть не могу. Но это даже хорошо, есть когда подумать. Что было, что будет. Днём на это времени не хватает. Суета, как трясина, затягивает. А ночью… Знаешь, особенно сейчас, осенью. Сядешь на подоконник, окно на распашку. Вдалеке трасса гудит, листья последние шуршат под дождём. И воздух такой свежий, чистый. Мысли сами собой текут. И никакой суеты, пока будильник не зазвенит.

Он вернулся к любимому пафосу. Говорил, одновременно выпуская дым изо рта, и рассматривал его, будто видел в нëм что-то важное. А мне нравилось. Хотелось слушать дальше, подробнее. Но он замолчал.

– Да какая там суета с нашей работой? Всё одно и тоже. Отупеть можно.

Николай щёлкнул пальцами:

– Только что это сказать хотел.

Дверь открылась, и на лестницу вышла Мария. Ещё одна наша сотрудница. И трёх месяцев не проработала, но в коллектив уже влилась. Она нравилась мне своим живым характером и неугасающим оптимизмом. Вот только это удивительным образом сочеталось с бритвенно острым языком. Мария не раз доводила до слёз Кристину. Да и Шуру бы довела, если бы он не принимал с готовностью каждый укол. Не доставалось от неё только Коле, и я догадывался, почему.

– Мальчики, вы тут одни?

Она спустилась к нам, воздушно подпрыгивая на каждой ступеньке. Смотреть мне на это, как человеку, с лестницами дружбу не водившему, было страшновато. Для меня каждая ступенька равнялась с Эверестом. И спуск, как полагалось, был куда сложнее подъёма.

На последок Маша перепрыгнула сразу две ступени, приземлилась прямо передо мной и отпружинила к Николаю. Сходу поцеловала его и снова отпрыгнула. И в каждом движении изящество и невесомость.

Меня, конечно, она целовать не собиралась. Я не дотягивал до её уровня.

– Ты только пришла, что ли? – спросил её Коля.

– Да по делам надо было. У подруги день рождения скоро, мы ей платье выбирали. Такое красивое. Я тебе потом фотки покажу.

– И Дед тебя так просто отпустил?

– А я и не спрашивала. Он из кабинета вообще не выходит. Откуда ему знать, что меня нет?

– Если кто-нибудь ему не расскажет, – пошутил я и сразу пожалел.

– А если кто-нибудь заткнётся, то никаких «если» не будет, – огрызнулась Маша с такой ненавистью, будто мы с ней старые враги, и каждое моё слово лишь для того сказано, чтобы её оскорбить.

– Да ладно тебе, – вступился за меня Николай.

Маша сразу остыла. Улыбка вернулась на её губы, и тонкая линия белоснежных зубов осветила курилку. Разве мог я обижаться? Забыл оскорбление, словно его не было вовсе.

– А чего он хрень какую-то несёт? – по-детски кокетливо оправдалась Маша.

– Его Дед оштрафовал, вот и несёт.

– Слабак. Меня ещё ни разу не штрафовали.

– Всё когда-то бывает в первый раз, – и снова моя попытка пошутить провалилась.

– Кто бы говорил про первый раз, – язвительно парировала она, достала пачку тонких ментоловых сигарет и закурила. – Какие сегодня планы? – спросила через пару затяжек.

– В клуб иду, – сообщил Коля.

– Правда? В какой?

– Не помню название. Он только открылся, а друг там администратором устроился. Пригласил, короче, заценить местечко.

– А с кем идёшь?

– С Доком и Виком. Ну, всё как всегда.

– Только втроём?

– Ну да. А что, думаешь, мало?

– Не знаю. А девушки с вами будут?

– Это ж клуб. Там и склеим кого-нибудь.

– Да, я не подумала.

Забавно было смотреть, как Маша едва не открытым текстом напрашивается с ним, а тот в упор этого не замечает. Или не хочет замечать.

– Коль, ты знаешь, кстати, новость? Я обалдела просто. У Кристины дочь замуж вышла, – сдалась Маша и сменила тему.

– Дочь? Она вроде ещё в школе учится, – удивился Николай.

– Именно! Ей семнадцать.

– А так можно? Это вообще законно? – спросил я.

– А ты собираешься пойти школьницам предложения делать? Педофилюга! Я знала, я знала!

– Нет, Маш. Мне кажется, это не нормально.

– Представляешь, сколько этой девочке было, когда она в первый раз на мальчике попрыгала? – пошутила она, но по глазам я увидел, что ей действительно это интересно.

– Какая разница? Было и было.

– А вот и нет! Что за мать такая не может за дочерью уследить? Может, за деньги её продала? Или за бутылку. Как думаете, Кристина сильно пьёт?

Когда в Маше проснулась вдруг такая моралистка? Я бы точно это заметил, но Маша про мораль раньше как будто и не слышала. Ею правили лишь показная женственность да беспрерывное кокетство. А теперь вдруг взялась судить человека, с которым даже знакома не была? Не то чтобы меня волновала справедливость, но гремучая смесь лицемерия и хамства вывела из себя:

– Маш, ты сама-то в каком возрасте девственности лишилась? А мама твоя знала об этом? – чуть повысив голос, накинулся я на неё с вопросами.

– Когда, что и с кем я делала, тебя не касается, – так же громко защищалась Маша. Всякое озорство исчезло, и вновь засияла в глазах лютая ненависть. – Если подрочить не на что, поищи в интернете. Извращенец хренов. А ещё лучше пойди себе шлюху сними. Может полегчает.

– Маш, ты сама себе противоречишь, – вступился Николай.

– В смысле?

– Ну, как бы, Макс-то прав.

– Да ни фига подобного! С чего это он лезет в мою личную жизнь? Он мне вообще никто и звать никак, и фамилия матом.

– Ну, ты же в чужую жизнь лезешь.

– Я констатирую факт. Дочь Кристины – малолетняя шалава. Если вам не нравится такая новость, это не значит, что я не права.

Маша говорила, жестикулируя догорающей сигаретой, а затем с силой кинула её в пепельницу и пошла обратно в офис.

– Да, не хватает ей здесь ещё одной сплетницы.

Подумал я вслух и сделал большую ошибку. Уже на верхних ступеньках Маша развернулся и процедила:

– А тебе ещё одного калеки тут не хватает, чтобы болезни обсуждать!

– Маш, это уже перебор! – отрезал Коля.

Маша резко открыла дверь и так же резко её захлопнула за собой.

Всего за пять минут она сумела пошатнуть мою выдержку. Я многое прощал, пропускал мимо ушей, отвечая улыбкой. Знал, что иначе чернота быстро заполнит душу, и не собирался сдаваться ей из-за скверного настроения офисной кокетки. Глубоко вдохнул и протяжно выдохнул.

– Не парься, у неë просто эти дни, наверное, – успокоил меня Коля.

– Да я, в общем-то, и не собирался. Это же Маша, чего ещё от неë ждать?

Я взглянул на часы. Половина четвёртого. Час ехать до поликлиники, полчаса на всё про всё. Отличный повод закончить надоевшую беседу.

Достал телефон и вызвал такси.

– Уже уходишь? – поинтересовался Николай.

– Да. Хочу пораньше приехать, а то приём и так урезали до восьми минут на человека. Я дольше по кабинету к столу буду тащиться.

Я встал, потянулся, перехватил костыли поудобнее.

– Ты это, если завтра не придёшь, я решу, что тебя в психушку затащили, – пошутил на прощание Коля.

– Не бойся, если и затащат, я скажу, чтобы тебе в соседней палате постелили.

Он посмеялся и потушил сигарету. А потом уже серьёзно добавил:

– А по поводу нашего разговора ты обязательно подумай. Из этого говна пора выбираться.

Он похлопал меня по плечу и побежал наверх. Я же посмотрел на лестницу и сосредоточился. Взялся одной рукой за перила, костыль повис на предплечье. Второй поставил как можно устойчивее.

На четвёртой ступени такси сообщило, что уже подъехало. Надо было торопиться.

Глава 2. Закрыв глаза.

– Ты посмотри только на этого дебила! Кто тебе права давал, мудень? Шайтан безрукий! – кричал таксист каждому, кто пытался пролезть вперёд него.

Потом успокаивался, возвращался к рассказам о себе, о своей семье, откуда приехал и чем на родине занимался. о том, как работал дворником, грузчиком, строителем, слесарем, автомехаником. Ещё много кем, но я сбился со счёта.

Он говорил и говорил, а у меня поверх всех этих историй навязчиво возникал вопрос: всем ли пассажирам он сообщал подробную биографию? Или решил, что мне интересно? Даже отвечать не требовалось, а моё безразличие он и вовсе не замечал.

Постепенно я отстранился от его жизнеописания и погрузился в собственные размышления.

Со врачами я не общался уже несколько лет и совершенно отвык от этого. Раньше даже не задумывался, о чём меня будут спрашивать и что я им скажу. Тогда всё происходило само собой. А теперь мондраж не давал покоя. Вдруг что-то со мной настолько серьёзное, что никакие таблетки не помогут? А может, всё в порядке и врач решит, будто я симулянт? Или вообще врачом окажется молодая девушка и велит раздеваться? Каким жалким я буду выглядеть, когда начну копаться со своими костылями.

– Приехал, брат. Шестьсот рублей с тебя, – вернул меня в реальность таксист.

Я заплатил и вылез, буркнув: «Досданья».

Поликлиника выросла передо мной серой коробкой с яркими жёлтыми окнами. В сумерках они казались ещё ярче, будто огонь разгорался по ту сторону стёкол. А сверху на покатую металлическую крышу наседало свинцовое плачущее небо.

Холодная изморось волновала лужи, полные облетевшей листвы, недонесённых до урны окурков и земли. Мне пришлось идти по их рябым грязным зеркалам. Не люблю слякоть. Она проникает внутрь, какую бы одежду не надел. Забирается в душу и копошится там в поисках старой, давно забытой печали.

Тепло длинных дней уходило, солнце притаилось за серостью. И во мне свербел страх, что вместо яркого, тёплого, доброго останется пустота. Та самая сырость.

В холле я разделся и отстоял очередь в регистратуру. Хотел убедиться, что карту отнесли куда надо. Не перепутали, не потеряли, не забыли. У них найдётся сотня отговорок.

Девушка с печатью хронической усталости на лице сонно заверила, что всё в порядке.

На третьем этаже свет был притушен. Работала только одна лампа, но её не хватало, чтобы проникнуть глубже. Я мог разглядеть лишь штабеля напольной плитки, грязную стремянку, залитую шпаклёвкой, да чьи-то оставленные на ночь перчатки. А дальше – неподвижная темнота.

Дверь в кабинет психотерапевта находилась рядом с лифтом, под лампой. Над ней красным цветом горела табличка «Не входить». А справа висел листок с фамилией и инициалами: «Спивак А. Г.».

Дожидаясь своей очереди, я уставился на пёстрые плакаты с полезной информацией и, не задумываясь, начал читать. На третьем рассказывалось про лечение неврозов, и тут я немного заинтересовался, хоть и была это очевидная реклама.

«У вас депрессия?», – спрашивал плакат читателя, – «Если она не прекращается больше недели, а головная боль не даёт уснуть, вам стоит обратиться ко врачу и спросить рекомендации о новом препарате «Мурселад плюс». Это новейшая разработка немецких фармацевтов, получившая множество международных премий и доказавшая свою эффективность в передовых клиниках Европы. С помощью «Мурселад плюс» депрессии и неврозы навсегда…»

На этом мой интерес иссяк. Никаких толковых советов, никакой конкретики. Заболел? Иди ко врачу. Как будто я не стою посреди поликлиники.

Что же до депрессии, то способ борьбы с ней я нашёл ещё когда сидел на инвалидном кресле. Поначалу думал, что лучше водки лекарства не существует. Но каждое утро я ненавидел всё больше и себя, и свою болезнь. Я стыдился всего, что говорил и делал в пьяном угаре. А потом, когда душевная боль стала невыносима, я взял себя в руки. Год потратил на упражнения, которые отыскал на просторах интернета. Победа пришла в мае. Шестого числа. И в тот же день я понял, что именно это и есть та самая панацея. Встать и пойти куда угодно. Моя личная таблетка от любой депрессии.

Дверь ко врачу открылась, и в коридор вышла старушка. Недовольная, готовая вцепиться зубами в любого, кто перейдёт дорогу. И на меня она смотрела, как на врага народа. Мы не были знакомы, да и виделись вряд ли хоть раз, но у меня сложилось чёткое ощущение, что я успел ей испортить всю жизнь. Впрочем, здоровые люди к психотерапевтам не ходят. Мало ли что у неё в голове творилось. Я же глубоко вздохнул, набираясь смелости, и отправился ей на смену.

Врач сидел в окружении стопок бумаг, блуждая уставшим взглядом по свалке канцтоваров. Найдя чашку остывшего чая, он отхлебнул, опёрся головой о кулак и посмотрел на часы.

– Можно? – спросил я и вошёл, не дожидаясь ответа.

Впрочем, никакого ответа и не последовало. Врач меня как будто не услышал.

Я подошёл, сел. Попытался оценить его профессионализм. По крайней мере, он точно не женщина. Слишком сурово выглядит даже для трансгендера. Так что если вдруг попросит раздеться, будет не так стыдно. Хотя где тут раздеваться? Ни кушетки, ни койки. Только два стеллажа друг напротив друга, так же заваленные всякой всячиной.

Врач ждал с минуту и, когда пауза затянулась до неприличия, спросил:

– Что у вас?

– Три месяца назад начались проблемы со сном. Сначала подолгу не мог заснуть. И то не часто. Раз в неделю, может. А потом всё чаще, пока не перестал засыпать вовсе. Вот две недели уже каждую ночь лежу и в потолок смотрю. И главное, понять не могу, сплю я или нет.

Я замолчал. Пусть лаконично рассказал, но краткость, как известно, сестра таланта. Какой именно талант требуется на приёме, я не знал, но наверняка без него не обойтись.

Спивак же не оценил. Задумчиво смотрел на темнеющее небо за окном. Молчал.

– Я вот ещё что спросить хотел, – пауза снова затянулась, и теперь я прервал её сам. – Может, это как-то связано с тем защемлением спинного мозга, который восемь лет назад оперировали? Я понимаю, что вы не невролог, но, может, дело в каком-то беспокойстве об этом? Потому что все исследования показали, что проблем больше нет, а я ходить нормально так и не стал, и слабость в руках не прошла.

Но и теперь врач упорно не говорил ни слова. Это начинало раздражать. Разве я пришёл со стеной разговаривать? Этим я мог бы и на работе заниматься. А ночью меня с готовностью выслушает потолок.

Последней каплей стал очередной глоток чая. Ладно на меня, но Спивак и на чашку не посмотрел. И пил так нагло сербая, словно специально меня уязвить хотел.

– Простите, я с кем разговариваю? Вы меня слушаете или в облаках летаете? – вспылил я.

Врач медленно повернул голову, грустно взглянул на меня, на костыли и дал понять, что я угадал с поразительной точностью.

– Может, вы спросите что-нибудь? – я напирал.

– И давно это у вас? – пространно уточнил он.

– Что именно?

– А с чем вы пришли?

– Проблемы со сном три месяца, бессонница две недели. Я же сразу сказал.

– Ну, всё ясно. Это у вас хроническое. Надо было лечиться, как полагается. А теперь вы что хотите? Запустили, – вынес он вердикт.

– Так я и пришёл лечиться. Я талончик получил три недели назад.

– Значит, надо было к платному врачу идти, – вяло парировал Спивак.

– Так вы будете меня лечить или как? Может, анализы назначите? Обследование какое-нибудь?

– У вас же травма была. Вот от неё и все проблемы.

– Вы издеваетесь, что ли? Я только что…

Телефон в кармане врача зазвонил бодрой мелодией, и Спивак сразу же ответил. А мне показал пальцем, чтобы подождал.

– Да, привет. Нет, могу. Будем, да. Нет, не приедет. Да, соберём...

Он улыбался, прикусывал язык, хихикал. За долю секунды Спивак сменил образ уставшего неповоротливого тюфяка на одного из тех, кто донимал Кристину пошлыми глупостями. От такого хамства руки чесались врезать ему костылём. Только весовая категория у нас разная, да и не сносило его от малейшего дуновения ветра.

Хотелось поскорее покинуть похожий на свалку кабинет, но без рекомендаций уходить я не собирался. К платному врачу идти у меня денег не было. Брать новый талон я смысла не видел. Ещё три недели бессонницы я либо не переживу, либо сойду с ума в процессе.

– Вы мне хоть напишите, что делать, раз говорить не можете.

Спивак кивнул, взял бланк рецепта, щёлкнул ручкой и размашисто накарябал что-то нечитаемое. Подписался, словно ручку расписывая.

Из кабинета я выскочил, словно ошпаренный. Если бы задержался хоть на секунду, непременно разругался бы с врачом. Высказал бы всё, что думаю. Единственное, на что способен этот гад – это убийство. Самое гнусное из убийств. По халатности, оправдывая самого себя и умывая руки. И я даже знал, что он мне ответит. «А что вы хотите?» – скажет – «всего восемь минут на приём. Не нравится – идите в платную клинику».

В коридоре я наткнулся на следующую пациентку, едва не сбив её с ног. Теперь я понимал ту старушку. Наверное, и сам выглядел сейчас не лучше. Злобный, бледный, подведённый к нервному срыву, измученный бессонницей.

Прежде чем лифт поднялся, я ещё раз взглянул на рецепт. Наименование было на месте, дозировка тоже. Нечитаемые, но это не важно. В аптеке разберутся. А вот как принимать лекарство – ни слова. Да и не пишут о таком на рецептах. Пришлось возвращаться.

– Закройте дверь! Вы не видели табличку? – закричал Спивак, едва я заглянул в его кабинет.

Ошарашенная пациентка смотрела то на него, то на меня и не понимала, что происходит. А я окончательно убедился, что врач из этого Спивака – одно название.

– Успокойтесь, я только спросить хотел…

– Ваше время прошло! Раньше надо было спрашивать!

– Да вы скажите просто, как…

– Закройте дверь, молодой человек. Не тратьте чужие восемь минут.

Это был перебор. Жалобы писать я считал не самым достойным занятием, но Спивак будто специально напрашивался. Что ж, пожалуйста. Пойду и напишу.

В регистратуре девушка всё также томно ждала конца рабочего дня.

– У меня рецепт, – я протянул ей листок и спросил: – Как у вас к главврачу попасть?

– Он в отпуске. Вернётся не раньше седьмого ноября.

– Ладно. А я могу ему жалобу написать? Или кто там у вас вместо него? Заместитель какой-нибудь?

– Заведующий.

– Хорошо. В каком он кабинете?

– Вам заведующий какого отделения нужен?

– Не знаю. Я у психотерапевта был. В каком он отделении?

– Молодой человек, – ответила девушка с таким видом, будто я спрашиваю нелепицу, и вернула рецепт, – вы и были у заведующего.

Я представил, как пойду обратно к Спиваку и буду ему же на него жаловаться. Затея эта была обречена на провал. Ну и чёрт с ним. Пусть дальше в облаках летает.

Из поликлиники, не откладывая на потом, я решил зайти в аптеку. Она находилась рядом, через два дома. Это я навсегда запомнил ещё с тех пор, как раз в месяц закупался там килограммами витаминов "Б" и всевозможными препаратами для улучшения кровообращения головного мозга.

На улице окончательно сгустились сумерки и зажглись фонари. Такие моменты я любил, но летом. С бледнеющим чистым небом, не затянутым вспученными облаками. И дождь я любил нормальный. Чтобы пролился как следует, а не капал по чуть-чуть, словно измученный простатитом старик у писсуара.

Напоследок, назло всем правилам и запретам, покурил у крыльца. Пусть только попробовал бы кто-нибудь подойти, напомнить, я бы рассказал им, что думаю об их корпорации здравоохранения. Но никто не подошёл.

Аптека же действительно стояла на прежнем месте, пусть и сменила вывеску. Теперь она входила в крупную сеть, и цены выросли за восемь лет раза в три.

В огромном зале с самообслуживанием все полки занимали бесполезная гомеопатия, крема, гели, зубные пасты, микстуры и пастилки. Всякий мусор с заоблачными цифрами на ценниках. А уж костыли и коляски вовсе стоили, будто золотые.

Фармацевтом работала молодая девушка в белоснежном халатике и с такой же белоснежной улыбкой. Она ровняла ногти, то и дело вытягивала руку вперёд и любовалась результатом. Когда появился я, она встала и спрятала пилку в кармане.

– Здравствуйте, чем могу помочь?

– Да, здравствуйте. У меня тут рецепт, но я понятия не имею, что на нём написано, – признался я и протянул бумажку, сложенную вдвое.

Фармацевт взяла, прочитала, нахмурив тонкие брови. Даже для неё почерк Спивака стал испытанием. Но разряд в этом спорте она имела куда выше моего и всё же расшифровала написанное. Только обрадовать меня было нечем:

– Скорее всего, у нас нет такого препарата. Его надо заранее заказывать.

Я едва не выругался. Остановило только присутствие красивой девушки.

– И долго его ждать? – спросил я и почувствовал, как отчаяние встало комом в горле.

– Неделю обычно. Знаете, я сейчас посмотрю на складе. Может, там есть.

Неужели я выглядел так жалко, что даже незнакомый человек не смог остаться равнодушным?

Я рассыпался в благодарностях. Фармацевт скрылась в подсобке и вернулась через пару минут с двумя красно-белыми коробочками.

– Вы представляете, действительно оказалась пара пачек. Наверное, кто-то заказывал, но так и не забрал.

– Мне, наверное, и одной хватит.

– Хорошо. Та-ак. Мурселад плюс… три тысячи шестьсот рублей. У вас социальная карта есть?

– Да, вот. А как его принимать, вы не скажете?

– Простите, но я не врач. Мне нельзя такие вещи советовать. Тем более, что препарат тяжёлый, и если с вами потом что-то случится, то отвечать буду я.

– Врач не говорит, вы тоже. Мне что, в интернете спрашивать? Там-то советчики найдутся.

Не зная, что ответить, фармацевт пожала плечами.

В любом случае, теперь разрешение на сон лежало у меня в кармане, и хотелось поскорее опробовать препарат в деле. Всё остальное, что я смог найти сам, уже доказало свою бесполезность. Чаи и бальзамы, гомеопатия с иностранными названиями. После двух недель ночного бдения мне стало плевать, каким врачом лекарство выписано. Главное, чтобы подействовало.

В приподнятом настроении я добрался до дома. Оставалось только взобраться на четвёртый этаж и сразу в кровать. Теперь это так просто.

Каждый день, уже три года, когда последняя ступень оставалась позади, всё внутри меня ликовало от очередной победы. Пять лет я был прикован к инвалидному креслу и не имел возможности спуститься. Не находилось того, кто взялся бы помочь бесплатно, а дворники просили по две тысячи в одну сторону.

Тогда моими городскими улицами была лестничная площадка, а теми немногими, с кем я общался вживую – соседи-алкоголики. Они пили беспробудно и часто скандалили по разным пустякам. Я же был невольным свидетелем, и к моему мнению они взывали каждый раз, когда не находили общего языка.

Тогда из густой темноты, сдавливающей тисками, я видел лишь один выход – начать снова ходить. Только ради этого я отказался от мысли прервать своё бессмысленное существование, хотя самоубийство и выглядело едва ли не хэппи-эндом. Десять раз я подбирался к нему вплотную. Лишь случайность не позволяла довести дело до конца. Телефонный звонок или свистящий чайник на плите. Мелочи спасали в самые тяжёлые моменты, а путь к свободе тем временем становился короче.

В итоге это стало кошмаром из прошлого, о котором хотелось забыть навсегда. А новой мечтой я избрал богатство. То, чего был лишён, хотелось в стократ приумножить. И пусть новый путь начался три года назад, я верил в него так же, как ещё недавно верил в свои будущие шаги.

Чего бы я точно не хотел пожелать сейчас в предчувствии крепкого сна, – это встречи с призраками прошлого. Но кому-то явно хотелось поиздеваться надо мной ещё немного.

Лариса, моя соседка, сидела на ступеньках в грязном халате, обняв голые коленки. За версту от неё несло водкой. Жидкие, месяцами не мытые волосы всклочились, спутались и безвольно легли на плечи. А под левым глазом сиял свежий синяк. Звезда синего счастья, награда от одуревшего мужа.

Восемь лет назад, когда мы только познакомились, красота её ещё не утонула за отёком. Тогда она была просто дерзкой девчонкой, которая любит жить быстро и громко. Прекрасно помню день, когда она из жалости пригласила зайти выпить пару рюмок. Потом к нам присоединился её муж Андрей. Они только расписались и всё ещё любили друг друга. Он не поднимал на неё руки, она не пилила его сутки на пролёт. Это всё началось позже.

– Привет, Макс. Давно не виделись. Бегаешь от друзей, а? – спросила Лариса, едва я взобрался на площадку.

– Добрый вечер, Лор. Да дел просто много. Работа. А тебе, я смотрю, Андрей опять макияж поправил?

– Ну, типа того. Конченый он стал. Совсем крыша потекла от соли.

– Он ещё не завязал?

– У тебя есть курить? – сменила тему Лариса. Как мог завязать муж, если жена употребляет не меньше?

Я протянул ей сигарету.

– Можно пройти?

Не хотелось мне с ней разговаривать. Ничего интересного всё равно не сообщит. Разве что криминальные новости района, но они не интересовали меня уже давно. Кто теперь варит, кто клады зарывает. Какая мне разница? Я готовился уехать из этой страны туда, где мне будет хорошо. Где наркоторговцы не пишут свои предложения на остановках, а участковые не заходят в притоны только за мздой. Пусть это всё останется здесь и гниёт, сколько душе угодно.

– Макс, мне идти некуда.

Лариса не двинулась с места.

– И что?

– На улице холодно, а я в одном халате. Можно у тебя на ночь остаться?

– У меня не убрано, да и кровати второй нет.

– Это фигня. Я на диване посплю. У тебя же на кухне угловой стоит.

Она запросто могла вынести мебель или технику, продать её первому встречному. Или заблевать диван, с которого я любил смотреть новенький телевизор. Но отказать не поворачивался язык. Сколько ещё раз я должен повторить себе главные правила успеха, чтобы наконец начать их придерживаться? Наплюй на всех, иди по головам… Ещё один раз точно придётся. Но не сегодня. Как бы не противна мне сейчас была Лариса, она долго оставалась одной из тех немногих, с кем я общался. Единственной, кто утолял моё одиночество.

– Ладно, пошли. Только если что-то пропадёт, я знаю, где ты живёшь.

– Макс, ну ты чё? Я ж не крыса какая. У своих даже стакан не трону.

– Как скажешь.

Мы поднялись. За деревянной облезлой дверью, где жила Лариса, кто-то пел. Что-то бессвязное, отдалённо похожее на «Кольщика» Круга. Забавно, что, несмотря на всю беспробудную жизнь, ни Андрей, ни Лариса не сидели. Впрочем, это не мешало им искренне любить блатную романтику во всех её проявлениях.

У меня же было темно и тихо. Спокойствие, которое однажды чуть не свело меня с ума, всё так же хозяйничало в двух комнатах и на крошечной кухне.

– Будешь что-нибудь есть?

– Ага.

– Там в холодильнике пицца. Погрей.

Лариса, покачиваясь, держась стены, прошла на кухню. Я же разделся, зашёл в ванну руки помыть.

– Макс! А чё её греть? И так ништяк, – Ларисин голос чуть не утонул в шуме воды.

Она включила телевизор и среди полутора сотни каналов отыскала самый отвратный. Тот, что беспрерывно крутил дешёвые мелодрамы и рекламировал магазин на диване.

– У тебя не кисло так в холодильнике. И закусон, и водочка. Ты не сопьёшься так? В одно лицо глушить.

– Не сопьюсь, это для другого. Я так силу воли проверяю.

– И как?

– Полгода ни капли.

– Ну и зря. Я там отхлебнула маленько. Ты не в обиде?

– Я так понимаю, за ночь ты всю бутылку выпьешь, – предположил я, пройдя на кухню и сев на диван.

Лариса оскорбилась.

– Вот чё ты начинаешь? Нормально же разговаривали. Если тебе жалко, то и не притронусь. Просто не по-пацански это.

– За что тебе Андрей в этот раз синяк поставил? – сменил я тему.

– Да там Жорик припёрся, а Андрюха ему денег должен. Ну и Жорик начал нагнетать. Типа, и так слишком долго ждёт и все дела. А я, короче, сижу рядом. Тут Андрюха и говорит, типа, может, я ему дам, Жорику этому, а он ещё подождёт.

– И ты не захотела помочь мужу? – с иронией спросил я.

– Ты Жорика знаешь? Нет? Он же мразь та ещё. Я с самого начала говорила не брать у него денег. Он же отморозок с букетом венерических. Любую бомжиху в кусты затащит и не поморщится. И чтоб я под него легла?

– Ну, ясно.

– Вот такие пироги. А у тебя чего как? Чё такой усталый?

– Спать не могу второй месяц.

– Так к нам бы зашёл, как в старые добрые. Водка всё лечит. Ты же сам знаешь. Вон гляди, как бегаешь теперь. А то еле руками шевелил.

– Водка тут не причем. Я целый год жопу рвал, чтобы встать.

Это не было легко. Сложно. Так сложно, что порой казалось и вовсе невозможно. И говорить после всего этого, что меня вылечила пьянка?

– А помнишь, как я тебе стакан прямо в рот вливала, когда у тебя руки совсем отказывали? А Андрюха тебе сразу бутер совал на закусь, – Лариса не понимала, как раздражает меня этот разговор, и продолжала.

– Помню.

– Было прикольно.

– Нет.

– Макс, блин. Ну чё ты такой унылый? Может, случилось чего?

– Я тебе говорил. Устал я. Спать хочу.

– А есть тема взбодриться. Ты как?

– Я не люблю эту дрянь.

– Да я не про наркоту. Есть кое-что поинтереснее, – Лариса подсела ближе, и я ощутил запах её грязных волос. – Помнишь, как мы с тобой?..

– Не надо, Ларис.

– Да ты расслабься, а то спастика задолбает. Я всё сама сделаю. Как раньше.

Она потянулась к моей руке, но я её отдёрнул.

– Правда не стоит. Я тебе подушку сейчас принесу. Одеяло надо?

– Да брось. Зачем нам одеяло?

Я встал и ушёл в спальню. Уже оттуда услышал, как Лариса попыталась встать и с грохотом рухнула на пол.

Поднять её мне было не под силу. Самому бы рядом не свалиться. Пришлось оставить её там, где лежала. Только поставил рядом бутылку воды, а под голову подсунул подушку.

Уже в кровати, развернув инструкцию от снотворного, я попытался найти способ применения. Мелким почерком написанные противопоказания занимали большую часть бумаги, а ничего подходящего не было.

Тогда я решил действовать наугад. Достал таблетку, налил стакан воды и выпил. Не знаю, что я ждал, но ничего не произошло. Глаза не начал слипаться. Голова не тяжела. Даже зевоты не появилась. Я лёг в кровать. Смотрел сквозь темноту на потолок. Изредка по нему проезжали лучи автомобильных фар. Слушал, как соседи сверху разбирают диван, как роняют что-то на паркет и беспрерывно ходят по кругу.

Моргнул в очередной раз, но вместо люстры увидел склонившуюся надо мной пальму…

Глава 3. Не вспоминай, не надо.

Ослепительно белое солнце и чистое голубое небо сменили тёмный потолок. Когда это случилось? Не заметил. Быть может, я всегда здесь лежал? Так давно, что уже не вспомнить, когда это началось. На мелком песке, словном просеянном через сито, время летело неимоверно быстро. Робкие волны ласкали берег, а до меня доносился только их шелест. Он убаюкивал, нашёптывал новое сновидение, звал в сказочное путешествие на невозможные берега. Но его рассказ я уже не слушал. Боялся повторения кошмара. Я проснулся в раю и покидать его так скоро не хватало смелости.

Позади смутным воспоминанием остались костыли и осенняя слякоть, однообразная работа, хрущевка с соседкой-алкоголичкой на кухонном полу и безжизненные маски людских лиц. Горечью на языке и пульсирующей болью в голове обернулись они в одну секунду. Они растворялись медленно, словно жалея, что не оставят на прощание шрама.

Кошмар проник глубоко, и кроме него я ничего больше не знал. Как будто здесь и сейчас было сладким туманом ночи. А там, в мокрой, готовящейся к зиме Москве, была настоящая жизнь, пропитанная болью и разочарованием. С мелочными мечтами. С узкими тропинками, петляющими между машин, спускающимися в мрачные подземелья метро, теряющимися в суетных толпах. Каждый день лабиринт бетонных коробок всё тщательнее скрывал выходы и всё ярче показывал недостижимые входы. Бред ослеплённого богатством разума, растянутый на целые десятилетия.

Я заставлял себя думать о другом, пытался ответить на простейшие вопросы. Где я? На берегу моря? Какого? Я в отпуске? Или живу здесь? И ни одного ответа. Мне бы испугаться, да только беспамятство казалось нормой.

Наконец я устал от мыслей и расслабился. Лежал, слушал. Накатывающий шелест волн, сухой шорох листьев, песни попугаев в глубине леса. Я думал, что это лес, хоть и не знал наверняка.

Прошло много времени, прежде чем я решил встать и осмотреться. Сквозь пустоту мыслей в голову прокралось любопытство.

С двух сторон пляж подпирали бугристые утёсы, увенчанные редким кустарником и тупыми остриями уставившиеся в бескрайнюю даль. Море раскинулось бирюзовой гладью до самого горизонта. Может, и вовсе это был океан?

А с другой стороны, за тонкой линией песка начинались джунгли. Густые, плотно переплетённые заросли на первый взгляд выглядели непроходимыми, но больше идти мне было некуда. Я начал разрывать узловатые ветви руками, продвигаясь мелкими шагами вперёд.

Стоило немалых усилий, чтобы проникнуть вглубь. И там, утонув в дебрях, я задался вопросом: как же я попал на пляж? Неужели с таким же трудом и не запомнил этого?

В кошмаре, что до сих пор не растаял в памяти, руки слушались меня неохотно. А теперь я распутывал ветви, сдирая кожу, но получал от этого неописуемое удовольствие. Будто ко мне вернулась сила после долгой немощи. Будто кошмар был правдой и наконец закончился.

Кругом пела жизнь. Копошились насекомые, крошечные зверьки провожали меня удивлённым взглядом, пёстрые птицы кислотными цветами красили ветви деревьев. Возле банановых и кокосовых пальм землю устилали перезрелые плоды, распространяющие приторно сладкие запахи.

Скоро я услышал журчание ручья и протиснулся к нему меж кустами. Кристально чистая вода бойко струилась по гладким камням. Несмотря на жару, она сохраняла освежающую прохладу. Я с жадностью припал к ручью и вдоволь напился.

Дальше я отправился вниз по течению. Где-то же должны были найтись люди. Не мог же райский уголок остаться необитаемым островом, потерянным на экваторе безбрежного океана?

Я уже гадал, повезло ли мне остаться единственным человеком на белом свете? Долго ли протяну в одиночестве? Шёл, не замечая шагов и всё чаще спотыкался.

Неожиданно среди сочной зелени показалась бордовая палатка. Перед ней остывало кострище, и тонкие столбики дыма струились из прогоревших углей. Был здесь и раскладной стол с парой стульев, и набор жестяной посуды.

Из-под полога палатки выглядывал край гитарного грифа. Явно не мне принадлежал этот лагерь. Я не умел играть, да и не помнил ни одной песни.

В палатке нашёлся спальник, а рядом с ним лежали чистые, аккуратно сложенные женские вещи. Предчувствие нового знакомства, да ещё и с девушкой, меня приободрили.

От лагеря вела лишь одна тропа, и я пошёл по ней. Ручей журчал рядом. Иногда между деревьями я видел его. Сверкающий в лучах солнца так ярко, что невозможно было не заметить.

Постепенно журчание усилилось, превратилось в бурлящий рокот. А следом передо мной открылось небольшое озеро. Я встал на краю обрыва и смотрел на него с высоты нескольких метров. Чуть в стороне оказался и ручей. Водопадом он срывался вниз и укрывал большую часть озера белым плотным туманом.

Хотелось прыгнуть. Смыть пот и усталость. Даже снимать одежду не пришлось бы. Всё равно высохнет за пару минут, если выйти на солнце. Но что-то мне подсказывало, что это далеко не лучшая идея. Гораздо спокойнее просто спуститься. Тем более, что тропа огибала обрыв и вела к пологому берегу. Но всё же так хотелось ощутить невесомость. Хоть на один единственный миг. А потом с плеском рухнуть в прохладу.

Пока я раздумывал, из тумана выплыла девушка. Меня она не видела. Быть может, так же, как и я ещё совсем недавно, не подозревала, что поблизости есть люди. А я не спешил рушить эту уверенность. Спрятался за ближайшее дерево и следил за ней.

Девушка проплыла ещё круг и вышла из воды. Совершенно голая, с прекрасным упругим телом, с округлыми грудями и крепкими ягодицами. Невысокого роста, но от того казалась ещё заманчивее.

Издалека я не мог рассмотреть её лица. Зато прекрасно видел длинные чёрные волосы, прилипшие к изящной спине.

Девушка прошла в тень акации, оставляя тёмные влажные следы на земле. Склонив голову на бок, вытерла волосы, затем разложила полотенце и легла на него.

Я наблюдал за каждым движением как заворожённый. В ней была запечатлена магия, и я не мог ей сопротивляться. Потерял осторожность, высунулся из своего укрытия.

Мне стоило подойти и представится. Только мысли занимала красота её тела, и ни о чём другом думать я уже не мог.

Незнакомка достала книгу и открыла на середине. Зажала двумя пальцами закладку и приложила уголком к подбородку. За долгое время она ни разу не отвлеклась. Перелистывала страницы одну за другой, иногда проводила по ним пальцами.

Когда это занятие ей надоело, она вернула закладку и закрыла книгу. Потянулась. Только теперь незнакомка заметила меня среди зелени. Вскочила и прикрылась полотенцем.

– Ты что здесь делаешь?! – строго крикнула она мне.

Я отступил. Меня поймали с поличным. Какой позор! Хотелось бежать прочь, чтобы скрыться от упрёков. Ещё одно слово, и я бы сорвался с места, но девушка остановила:

– Стой, подожди. Ты как здесь оказался?

Голос её мне показался знакомым. Мелодичный, успокаивающий, с вызовом и едва заметной дерзостью. Я точно слышал его раньше. Но когда? Это так же ускользало от меня, как и вопросы куда более простые.

– Извини. Я не должен был этого делать, – повинился я. – Просто не знал, что здесь ещё кто-нибудь есть.

– Я тоже не знала. Ладно, если хочешь, можешь спуститься. Дай только оденусь. Отвернись, пожалуйста.

Я выполнил её просьбу. Отвернулся и принялся изучать куст с синими цветами. Не прекращал попытки вспомнить, знакомы ли мы, но натыкался на глухую стену.

– Готово. Можешь поворачиваться.

Девушка надела голубые джинсы с заниженной талией, лёгкую футболку такого же голубого цвета и белые кроссовки. Она сильно отличалась от окружающих джунглей. Нагой выглядела естественнее.

– Ты так и будешь там стоять?

– Прости, задумался. Я не знал, что здесь есть кто-нибудь ещё.

Она засмеялась.

– Ты уже говорил, – сказала, когда я спустился. – Я тоже не думала, что увижу здесь кого-нибудь, вот и расслабилась. Но давай больше не будем это повторять.

Только теперь я смог её разглядеть. Носик с едва заметной горбинкой и острый аккуратный подбородок. Но что захватило меня с головой и заставило сердце биться на грани разрыва – это её глаза. Голубые и лучистые, под длинными ресницам.

Я знал её. Точно знал. Но вспомнить не мог. Стоял напротив, глупо мямлил какие-то объяснения и чувствовал себя полным идиотом.

– С тобой всё в порядке? Ты какой-то бледный, – перебила она.

– Прости, я просто ничего не помню. Очнулся на пляже и до сих пор не вспомнил, как туда попал.

– Может, головой ударился?

– Нет… Не знаю. Может, и ударился. Ты давно здесь?

– Восемьдесят три дня. Я считала. И, честно говоря, как сюда попала, я тоже не помню.

– Я видел лагерь у ручья. Он твой?

– Да. Чей же ещё?

– Тебе не кажется, что это не нормально? – нахмурился я.

– Иметь место, где можно переночевать?

– Нет, я о другом. Мы здесь одни, а ты так спокойно об этом говоришь.

– Ну а почему я должна переживать? Если я здесь, значит, так и должно быть. А для жизни на острове есть всё, что надо. Даже ванна, – она кивнула на озеро.

– Но ведь мы как-то сюда попали. Нас кто-то привёз? Должна быть причина.

– Забей. Серьёзно. Какая разница? Ты никогда не мечтал оказаться на необитаемом тропическом острове? Я вот про Робинзона Крузо читаю. Как раз в тему.

– Может, и мечтал. Но ведь надо что-то есть, где-то спать. В конце концов, если что-нибудь случится, нам никто не поможет.

– Ты та-ак сильно заморачиваешься. Расслабься. Просто расслабься и получай удовольствие. А если хочешь есть, я покажу тебе, где проще всего найти фрукты.

– Только фрукты?

– Если хочешь, отправляйся на охоту. А у меня на животных рука не поднимается. Это тебе не кусок мяса в магазине купить.

– Ну… Наверное, это лучше, чем ничего. Покажешь мне это чудесное место?

– Иди за мной.

Девушка не взяла ни полотенце, ни книгу и прошла в гущу. Я проводил её взглядом, не в силах пошевелиться. Такая удивительная грация. Покачивание бёдрами гипнотизировало, а лëгкие шаги были вовсе будто невесомыми.

– Ты идёшь или нет? – крикнула она из зарослей.

– Да, сейчас.

Очень быстро мы выбрались на поляну с огромным каменным идолом. Его густо обвивали лозы с алыми крошечными цветочками, напоминаюшими капли крови. Лицо идола выглядывало из зелени, но ни глаз, ни носа, ни рта на нём не осталось. Ветра и дожди сточили его до гладкой ровной поверхности.

– Такая махина, – поразился я. – Вряд ли его мог сделать один человек.

– Да, мне тоже так показалось. Вообще на острове много такого, что трудно объяснить. Как-то я видела недалеко отсюда дерево с круглыми красными плодами.

– Вкусные? Ты их ела?

– Нет, – подумав, она добавила: – Хотела попробовать, но решила не трогать. Около дерева странная… Ты будешь смеяться.

– Не буду. Честно.

– Там странная атмосфера, что ли. Не знаю, как сказать. Просто чувствуешь, что лучше уйти подальше и ничего там не трогать.

– А что за дерево такое?

– Я не знаю. Яблоня, похоже. Но всё-таки есть отличия.

Затем мы прошли мимо старой ветхой хижины. Девушка сказала, что именно там нашла и несколько книг, и подходящую одежду, и инструменты. Вещи появлялись сами собой, когда в них была надобность.

– Просто так появились? – удивился я. – И ты не хотела узнать, откуда?

– Нет. Мне кажется, если я это узнаю, то чудо прекратится.

Я решил, что она просто шутит и на самом деле всего лишь нашла вещи предыдущих хозяев. А из-за того, что не обыскала хижину сразу, находила их постепенно.

Ещё немного и мы наконец выбрались из чащи. Сначала лес поредел, идти стало легко и приятно. А затем показался и пляж. Без всяких утёсов, ограничивающих поле зрения, океан выглядел ещё величественнее. Непреодолимое препятствие между нашим крошечным островком и остальным миром.

Солнце уже нависло над горизонтом. Стёрлась граница между небом и водой. Чистая голубизна наливалась пурпуром, невидимые доселе облака проявлялись едва заметными очертаниями. Так закат готовился взорваться пёстрым заревом.

Я замер. Хотел увидеть каждый момент этого взрыва. Слишком часто сегодня впадал в ступор, но не мог с собой ничего поделать. Всё, что встречал на острове, выглядело сказкой. Той самой мечтой, в которую не можешь уже верить, но в глубине души продолжаешь надеяться.

– Ещё не пришли, – задорно напомнила девушка, заметив мою остановку. Она меня понимала. Я чувствовал это в её голосе. Просто перед ней открывались такие виды уже восемьдесят три раза, а я стоял перед тропическим закатом впервые.

Мы прошли ещё немного по пляжу, затем снова свернули в чащу. И только теперь добрались до места назначения.

Множество пальм, увешанных бананами и кокосами, словно новогодние ёлки. Ниже, вдоль земли росли ягоды. От самых крошечных до внушительных арбузов. На другом конце поляны я приметил ананасы.

– И ты каждый день ходишь из лагеря так далеко, чтобы поесть? – я не знал, что сказать и спросил первое пришедшее в голову.

– Серьёзно? Ты бы не прошёл пару лишних шагов, чтобы съесть сколько угодно такой вкуснятины? Вот ты ленивка.

– Я не… Да, наверное, можно и прогуляться.

– Вот именно! На, попробуй.

Она сорвала круглый тёмно-фиолетовый плод, похожий на сливу, но с толстой плотной кожей. Почистила его перочинным ножиком, что достала из кармана. Внутри оказались белые влажные дольки, похожие на зубчики маринованного чеснока.

Я хотел было принять угощение, но вспомнил, что даже имени девушки до сих пор не знаю. Странная связь, но мне показалось, что пора уже это исправить.

– Знаешь, мне мама говорила у незнакомых людей ничего не брать.

Она улыбнулась, спрятала нож и протянула мне руку.

– Таня.

– Максим, – ответил я рукопожатием.

– Ну, теперь-то будешь есть? А то я сама.

Я вытащил одну дольку и слегка её надкусил. Кисло-сладкий, с остринкой вкус показался мне невероятным, сказочным. Настолько неземным, что не верилось, будто у ягоды может быть такой вкус.

– Ну что, стоит оно того, чтобы ходить сюда? – с улыбкой спросила Таня.

– Да! Определённо да! Это что хоть такое? Я ни разу ничего подобного не видел.

– Я и сама не знаю. Но когда попробовала в первый раз, наверное, у меня был такой же вид.

– Какой?

– Было бы зеркало, показала бы. Но, извини, придётся поверить на слово.

Она предложила мне попробовать ещё несколько фруктов. Каждый раз это было удивительно. И сладко, и кисло. Один раз попался и вовсе солёный.

Ела и Таня. Я следил за ней краем глаза, чтобы не смутить. Иногда струйки сока стекали к её подбородку, и я отводил взгляд. Мне казалось это слишком откровенным, и чересчур низменные мысли сразу рождались в голове.

Потом Таня предложила показать ещё одно место. Мы набрали фруктов и вернулись на берег.

Меня никак не покидало ощущение, что всё неправильно, но размеренное спокойствие океана отодвигало эти суетные мысли. Хотелось куда-то спешить, но спешить было некуда. Хотелось что-то делать, но и этого не требовалось. Ночь обещала быть тёплой и сухой, так что даже об укрытии беспокоиться не приходилось. Спать я решил на пляже под открытым небом.

За ненавязчивым разговором мы подошли к скале с неглубокой пещерой. Тут было кострище, а бревно заменяло скамью. Чуть глубже лежали сухие ветки и палки. Мы развели из них огонь и сели. Сложили у ног еду.

– Я рада, что ты появился, – первой заговорила Таня.

– Почему?

– Потому что три месяца я была одна. Пусть здесь красиво и есть всё, что надо, но от этого не легче. Даже просто сказать «привет» было некому.

– Представляю. Я бы с ума сошёл.

– Надеюсь, со мной этого не случилось. Было бы обидно.

– А откуда взялся твой лагерь? Я про ту красную палатку.

– Она уже стояла. Мне иногда кажется, что я сама её поставила. Просто сделала это ещё до того, как всё забыла.

– Кстати об этом. Понимаю, что ты не помнишь, но тебе не кажется, что мы уже были знакомы? Я когда тебя увидел там, в озере… – Она взглянула на меня, прищурившись. – Ну не смотри так, я не хотел подглядывать. Так получилось. Я просто пытался вспомнить, где тебя видел.

Таня долго не отвечала. Подкинула палки в огонь и смотрела, как их охватывает пламя. Свет танцевал на её задумчивом лице.

Я не хотел, чтобы Таня меняла тему. Вопрос этот мучил меня с самой нашей встречи. Но она, похоже, была иного мнения. После раздумий Таня заговорила так, будто каждое слово давалось ей с трудом:

– Мне тоже так показалось. Но ты говоришь об этом с нежностью, а мне неприятно. Прости, если что, но ты сам спросил. Это, знаешь, когда человек тебя обидел, и ты о нём уже совсем забыл, а потом вдруг находишь его фотографию. Я не помню, что ты сделал, и от этого ещё противнее. Получается, что сержусь, а за что – не знаю.

Меня задели её слова куда сильнее, чем я мог показать. Требовалось время, чтобы вернуть самообладание. Я желал, чтобы она помнила меня, хотел, чтобы её тянуло ко мне, как и меня к ней. А получилось, что лучше бы она не знала меня вовсе. Было бы проще начать всё с чистого листа, чем штопать старые раны.

– Я не знаю, как мог тебя обидеть, но если так, то извини, – искренне произнёс я.

– Не надо. Если не знаешь, за что извиняешься, то лучше не делай этого.

– Но я не хочу, чтобы между нами было какое-то недопонимание.

– Максим. Это просто ощущение. Может, всё совсем иначе. Давай попробуем просто этого не замечать.

– Хорошо. Я не против. Только за.

Я обрадовался такому предложению, хоть и сразу же возникло сомнение. Сможет ли она так себя контролировать? Вряд ли. Обида будет просачиваться через самые неочевидные трещины. Упрёки будут наслаиваться, превращаться в пышный пирог раздора. И начинка его, горькая и ядовитая, рано или поздно выльется наружу, когда место внутри кончится.

– Смотри, какой закат. Раньше такого не было.

Таня сменила тему. Она указала на горизонт, где помимо всех оттенков красного, над местом падения солнца таяла зелёная дуга. Мы молча следили за ней. Как вся палитра красок постепенно темнеет и становится однотонной. И за тем, как загорались звёзды.

Мы сидели близко, и сквозь потрескивание костра я слышал Танино дыхание. Чувствовал тепло её тела, и оно сводило с ума. Слова закончились, и я гадал, стоило ли обнять еë? Или оставить всё как есть? Но что я теряю? Мы одни, и времени для нас не существует.

Остановится не получилось. Убедить себя перестать дышать и то было бы проще. Под барабанный бой сердца я протянул руку. Таня не противилась. Это было разрешением?

Миллиметр пространства между рукой и её спиной превратился в пустыню. И решиться её преодолеть так же сложно, как и отступить. Назад дороги нет. Таня решит, будто я тряпка. Жалкий трус. А это куда хуже отказа. Это клеймо беспомощности.

Секунда и решать было поздно. Я преодолел пустыню и мягко прикоснулся к Таниной спине. Самого страшного не произошло. Таня не отвергла меня, не ушла прочь. Но по прежнему молчала. Ждала ещё чего-то? Мне и самому показалось достигнутого недостаточным. Что это такое? Сидим за полметра друг от друга, и я держу руку на её спине? Странная поза. Неправильная.

Теперь действовать было проще. Я придвинулся ближе и прижал Таню к себе. Она подалась. Положила голову мне на плечо. Победа? Бесспорная и безоговорочная.

– Я думала, ты не решишься, – тихо сказала она.

Я прислонился щекой к её мягким волосам с лёгким цветочным запахом и жадно наблюдал последние секунды заката. За костром они стал почти незаметным, но отблески солнца ещё не покинули небо.

– Я тебя люблю, – вырвалось признание, и я не успел его остановить.

– Глупости. Ты меня даже толком не знаешь, – ответила Таня.

Она была права. Что я мог знать о ней такого, чтобы запросто признаться в столь сильном чувстве? Но правду говорил и я. То, что творилось сейчас внутри меня, другими словами не описать. Страсть подразумевает только желание. Но оно с лёгкостью уступало место молчанию. Простому, застывшему во времени молчанию без всякого намёка на продолжение.

– Я знаю о тебе достаточно. Ты не представляешь, как мне хорошо, когда ты рядом. Если бы было иначе, я бы умер.

– Максим… – она замялась. – Я не могу так быстро.

– А я ничего и не прошу. Просто не исчезай.

Кошмар, из которого я вырвался утром, вновь подступил. Я чётко вспомнил одиночество и серость. Испугался, что всё это вот-вот вернётся. Как огромная волна черноты, двигался он на меня, и оставались считанные секунды блаженства. Рай готовился оборваться, исчезнуть. Он был сном. Простым хорошим сном. Вот и всё. Слишком сладко, чтобы оказаться явью.

– Куда я денусь? С острова не уплывёшь, – ответила Таня. Она не чувствовала этой волны. Для неё всё оставалось непоколебимым.

– Тогда, если я исчезну, не забывай меня.

– И ты тоже никуда теперь не денешься.

– Нет, правда. Если вдруг я исчезну, пожалуйста, помни меня. Я боюсь, что ты забудешь.

Мой бред насторожил Таню. Она повернулась ко мне, нахмурила брови. Потянулась к моему лбу, но я перехватил её руку.

– Максим, что с тобой? Ты весь дрожишь.

– Это просто… Пожалуйста, скажи, что не забудешь.

– Конечно, не забуду. Я не узнаю тебя. Тебе плохо? Наверное, ягодами отравился.

– Нет, Тань. Всё хуже.

Я прижался губами к её волосам. Зажмурился, чтобы задержаться ещё на мгновение. Будильник прорвался в наш хрупкий мирок оглушительным звоном. Громом небесным заполнил всё пространство. Я знал, что всё кругом рушится, и не хотел видеть этого.

– Таня, Танечка, Танюша…

– Да что с тобой?

Она вырвалась. Смотрела на меня, как на душевнобольного. Таким я сейчас и был. Мой рай уже терялся в памяти. Белой пеленой затягивало и бухту с двумя утёсами, и лагерь у ручья. Даже увиденное на озере теперь стало призрачным и неправдопобным.

Но больше всего я не хотел, чтобы исчезала сама Таня. С её губами и носиком, с острым изящным подбородком. С её большими голубыми глазами. Я заглянул в них на прощание. Терять мне было уже нечего. Самое отчаянное, что мог я сейчас придумать, требовалось осуществить немедленно. Иначе будет поздно.

– Прости, – шепнул я и впился в её губы поцелуем. Пускай она исчезнет, превратится в ещё одну историю для ненаписанного дневника, но на последок я должен был запомнить вкус её дыхания.

Она попыталась увернуться, но было поздно. Волна накрыла нас, и ничего не стало.

Я целовал подушку.

Шершавую бездушную подушку. На тумбочке надрывался будильник.

Я потянулся выключить его, но спастика скрутила мышцы, дыхание перехватило. Обычное утро. Ничего нового. Но я, по крайней мере, выспался. А Таня мне не снилась уже очень давно…

Глава 4. Шаг вверх.

Спастика отступила, и я снова потянулся к будильнику. На этот раз удачно. Звонок ещё несколько секунд шумел в ушах, но постепенно стих. Чертовски сильно хотелось опять уснуть. К тому же утро по-осеннему задерживалось, и на улице застыла темнота. Только через час зазвучит хор будильников, зашаркают спросонья тапки, закашляют и зашмыгают соседи. Вспыхнут сотнями оконных квадратов дома, и пробудят, наконец, прохладное оранжевое солнце.

Я всегда вставал рано. На сборы выделял два часа. Первые шаги приходилось делать через силу и часто отдыхать. Пока оденешься, умоешься, уже пролетит первый час. Кофе с бутербродами и новости из жизни знаменитостей съедали второй. А дальше такси и работа. Скучно и однообразно, день за днём.

Я нащупал выключатель, отбросил одеяло и встал. Только в коридоре заметил, что квартиру наполнил резкий кислый запах рвоты. Когда-то давно он и не покидал этих стен. Частенько я просыпался, измазанный содержимым собственного желудка. То ли выпивку мы покупали совсем уж дрянную, то ли организм её не принимал. Скорее всего и то, и другое.

Вместо ванной я завернул на кухню. Как и ожидал, Лариса лежала там в луже кремового цвета, будто тарелку сырного супа на себя опрокинула. Дело обыкновенное. Но насторожили меня алые вкрапления, похожие на кусочки сырого мяса.

– Ларис, слышишь? Ты как? Просыпайся? – громко позвал. Испугался, что она умерла, и пытался перекричать свой страх.

Но Лариса пошевелилась, нахмурилась, нехотя открыла глаза. Произнесла, пережёвывая каждое слово:

– Макс, ну чё ты так орёшь?

– Тебя кровью стошнило ночью. Ты как себя чувствуешь?

– Как с бодуна я могу себя чувствовать? Чё за тупой вопрос?

– Кровью, Лариса! Ты слышишь?

– Хватит орать! Это не кровь. Просто закусь.

– И часто это у тебя?

– Последнее время часто. Да нормально всё. Колбаса это. Андрюха какую-то хрень по-дешёвки купил, вот и не зашла.

– Вставай, короче. Иди умойся, и надо тут всё прибрать, пока не засохло.

Лариса лениво встала и, придерживаясь стены, ушла. А я достал тряпку и ведро, налил воды. С подушкой больше иметь ничего общего не хотел. Открыл окно и вышвырнул её. Если не забуду, потом до мусорки донесу.

Переборов брезгливость, я сел на колени, опёрся плечом о плиту и принялся вытирать пол. Вонь стояла страшная, выворачивающая наизнанку. Даже открытое нараспашку окно не могло её прогнать. Лишь минуты спустя вздохнуть получилось полной грудью. Морозная свежесть осенней ночи проникла на кухню и мурашками прошлась по коже.

Лариса вернулась чуть раньше, чем я успел закончить. Бледная, трясущаяся, с опухшим до неузнаваемости лицом. Села на край дивана и зажала руки между колен. Молча следила за мной. Я и без слов понял, о чём она хотела попросить.

– Может, нальёшь чуток? – решилась она наконец.

– Ларис, серьёзно, заканчивай с этим дело. Ты же убиваешь себя. Не понимаешь?

Мне действительно было её жаль. Я не хотел, чтобы она вот так, своими же руками, свела себя в могилу. Конечно, не послушает. Конечно, продолжит. И однажды я вернусь домой, а за стеной не будет звенеть её вульгарный хохот. Он и теперь уже звучит совсем редко, тускло. Но если его вовсе не станет, я буду жалеть.

– Да ладно тебе, Максик. Я брошу. Но попозже. Сейчас это делать нельзя. Врачи не советуют. Ты же уважаешь врачей?

– Уважаю, но наливать не буду. Даже не проси.

Со рвотой я покончил. Понёс ведро в ванну и, уже спуская в унитаз грязную воду, понял, какую ошибку допустил. На кухне открылась дверь холодильника. Ни один запрет не способен остановить алкоголика от очередного стакана. Особенно, если для этого надо сделать всего пару шагов.

– Лариса, твою мать! – крикнул я и поспешил обратно.

Злость напрягла нервы, и ноги почти совсем перестали слушаться. Подворачивались, дрожали, пружинили. Падение было неизбежно, и уже в коридоре меня повело. Я врезался в стену и осел на пол.

– Макс, я чуть-чуть. Только подлечиться, – Лариса стояла спиной ко мне и пила водку прямо из горлышка, словно это газировка. Потом повернулась. – Ой, ты упал, что ли? Сейчас, погоди, помогу.

– Иди на хрен!

– Ну не злись. Чего ты? Давай руку.

Она и сама то еле держалась на ногах, но мне помогла. Вытянула за подмышку, прижав к стене.

– Иди домой. Андрей, наверное, извиниться хочет.

Я вырвался из еë рук, как только поймал равновесие.

– Да пошёл он. Пусть перед Жориком своим извиняется.

– Вот иди и скажи ему это сама.

Она не спорила.

– Спасибо, что пустил на ночь. Правда, спасибо.

Поцеловала меня в щёку и ушла. Оставила отпечаток проспиртованной слюны на прощание.

Бодро начался денёк, ничего не скажешь. Оставалось чуть меньше часа свободы. Я нарезал бутерброды, заварил кофе в турке, как любил. Крепкий, чтобы каждый глоток бодрил горечью. Включил телевизор. Там как раз утреннее шоу прервалось на новости шоу-бизнеса.

Один актёр напился и разбил машину за несколько сотен тысяч долларов. Другой купил дворец английской королевы за сорок миллионов. Какой-то бизнесмен купил яхту за пятьсот миллионов. И так каждая тема. Они напоминали изощрённое соревнование потраченных состояний. Та самая витрина, на которой видишь лучший товар, пусть в самом магазине и продаются лишь безобразные подделки. Зависть я испытывал редко, но от подобных новостей всё же закрадывался вопрос: «А чем я хуже?».

Вопреки обыкновению, сегодня сосредоточиться на событиях из-за океана не получалось. Перед глазами всплывали то закат из сна, то небольшое озеро с водопадом. Но ярче всего вспоминалась сама Таня с её изящным телом и сводящей с ума улыбкой. Глазами чистейшего топаза смотрела она на меня из ряби чёрного кофе. Забытая любовь. Хороший ли сон мне снился? Нет. Это был самый отвратительный кошмар, бередивший старые раны, оставляющий разбитым, измождённым сильнее, чем бессонная ночь. Теперь на весь день мне обеспечены и скорбь по упущенным возможностям, и нестерпимая обида за свою ничтожность.

В институте я начинал весёлым и жизнерадостным парнем. Из тех, кто вечно позитивен и всегда готов прийти на выручку. Но болезнь, что неуклонно прогрессировала во мне, отнимала силы и превращала в замкнутого, едкого мудака. Всё чаще я уходил от будничных разговоров, а шутил лишь дли того, что бы кого-то поддеть. Постепенно я стал видеть в однокурсниках только недостатки. Влекомые трендами, любопытные лишь к пустым фильмам и книгам. Люди без личности. Такими стали для меня те, кого я видел каждый день и ещё недавно называл друзьями.

Куда худшего мнения я был о себе. Видел столько изъянов, столько ошибок, что попросту возненавидел себя со временем.

И лишь один человек был тогда мне дорог, вне зависимости от душевного равновесия и физической немощи. Таня. Но моя застенчивость сделала всё, чтобы наша дружба не превратилась во что-то прекрасное. Тане нужен был мужчина. Не трус и мямля, но тот, кто сможет хотя бы признаться в своих чувствах.

Точка в наших отношениях появилась на последнем курсе института. К тому времени почти все в группе считали нас парой, а я никак не решался признаться, что влюблён в неё с первого взгляда. Ночами не спал, думал об этом каждую свободную минуту. Особенно тяжело было, когда Таня сидела рядом. Умная, весёлая, поддерживающая любую беседу, полная энергии. Запах её духов мерещился мне всюду, словно только им я и хотел дышать.

В итоге я одним воскресным вечером признался во всём самым трусливым, самым наивным образом. В ICQ. Дождался, когда Таня выйдет из сети, и сбивчивым слогом написал послание на полсотни слов. Почему-то мне казалось, что с утра мы наконец будем вместе. Таня же решила иначе.

Я пришёл в институт первым. Сидел в аудитории, ждал, прислушивался к шагам в коридоре. Таня появилась за десять минут до звонка. Я поднялся на встречу. Хотел поцеловать, как обычно, в щёку, но она увернулась. Старалась на меня не смотреть, не отвечать на вопросы. Я перестал для неё существовать. В тот день лишь один раз мы встретились взглядом, и я увидел в её глазах немой вопрос: «А чего ты ожидал?».

Такой поворот был самым худшим из возможных. Мой мир окончательно превратился в ад. Я не мог приказать сердцу разлюбить. Оно заходилось в галопе, когда Таня появлялась рядом. Я прислушивался к её голосу, даже когда он был еле слышен. Она виделась мне там, где и быть не могла. В серых потоках прохожих, в массовке фильмов. Раз за разом я ловил себя на мысле, что и складки занавесок напоминают мне её лицо. Все же мои попытки объясниться, а их я в отчаяние предпринимал десятки, натыкались на глухую стену. Либо она сама делала вид, что не слышит, либо еë друг Олег меня не подпускал. Грань между здравым рассудком и лихорадочным бредом была достигнута.

А потом, однажды утром я не смог встать. Болезнь, упорно зажимающая меня четырьмя стенами спальни, взяла верх. Сломанный в детстве шейный позвонок окончательно защемил спинной мозг, и без операции я не мог даже надеяться, что смогу ходить. Очередь длилась три месяца, и за это время я обдумал каждую секунду, что мы с Таней были рядом. Каждое слово оценил. Нашёл тысячи ошибок и до боли жалел, что уже ничего нельзя изменить. Продолжалось это самобичевание и когда после восьмичасовой операции врачи объявили меня здоровым. Им было виднее, но полного восстановления так и не произошло.

Окончательное разочарование пришло, когда мы с Таней увиделись в последний раз. На выпускных экзаменах. Она подошла сама и минут десять, прячась за маской безразличия, обсуждала пропущенные мной события. Я так и не понял, что она скрывала. Любовь? Ненависть? Презрение? Там могло оказаться всё, что угодно. После пяти лет, как выяснилось, я не знал о ней ничего. Прежде чем она ушла, я всё же спросил. В последний раз:

«Таня, постой. Я понимаю, что признался неправильно и зря, но за что ты так со мной?»

Мне было нечего терять. Олег стоял в стороне, а стена дрогнула. Либо сейчас, либо никогда. Таня хотела уклониться от ответа, но я схватил её за руку.

«Ты ведь и сам понимаешь, что я поступила так, как надо», – сказала она.

Я не поверил. Так не бывает. Мы были близки, гуляли в парках и смотрели фильмы про любовь. Ели одну на двоих сахарную вату, провожая закаты. Встречали рассветы на обзорных площадках. Мы вместе съездили на Кипр, о чём мечтали годами. До настоящих отношений оставался только крошечный шаг. Поцелуй на прощание не в щёку, а в губы. Всё бы было просто, объясни она, где я оплашал.

«Я не верю. В чём проблема?», – потребовал я.

«Максим, я тебя не узнаю. Ты просто всё неправильно понял».

Она говорила абсурд. Я требовал объяснений, а она и сама их не знала.

«Хорошо, не понял. Теперь я говорю тебе лично. Не по сети и не в записках…».

«Не надо. Уже поздно. Пусти, пожалуйста».

Мне требовалось настоящее объяснение, но его не существовало. Из нас двоих никто не знал, почему произошло так, а не иначе. Звёзды сложились? Химия прошла? Да всё, что угодно. Только исправлять уже было поздно. Я разжал пальцы, и она ушла.

Итогом спустя два месяца стала первая попытка самоубийства. Страшно не было. Я просто слишком устал и желал хоть одного дня без мыслей о ней. Но одиночество и безделье не позволяли отвлечься. Не находилось того, кто вытянет из ямы, отряхнёт, оправит.

Действовал я самым простым образом. Открыл духовку, закрыл кухонную дверь и заткнул полотенцем нижнюю щель. Газ включил на полную. Оставалось только дождаться. Я подъехал к окну и провожал август. Его зелень и небо, и солнце. Они стали для меня чуждыми, будто из иного мира. Впрочем, всё там, за стеклом, и было иным миром. Когда-то родным и близким, но теперь невероятно далёким. После экзаменов я ни разу не выходил на улицу, не видел вблизи могучих деревьев и свежеокрашенных оград. Кто бы сказал мне за год до этого, что я соскучусь по оградам. А вот оно как получилось. И не по такому, как оказалось, можно тосковать.

Кухня наполнялась газом медленно, но от одоранта першило в горле. Голова отяжелела и закружилась. В любой момент я мог потерять сознание и ждал этого с трепетом. Вот-вот я узнал бы, существует ли жизнь после смерти, есть ли тоннель со светом в конце и больно ли умирать. Вдруг раздался звонок. Назойливый непрошенный гость требовал открыть немедленно. Плюнуть бы на это. Какая мне разница, что он хотел? Но звонок не прекращался, и от этого становилось неуютно. Устав ждать, когда же гостю надоест терзать кнопку, я решил высказать ему всё, что об этом думаю.

На пороге стояла Лариса. Они с Андреем собирались выпить и решили пригласить меня, убогого соседа по лестничной клетке. А так настойчиво она названивала, потому что почувствовала запах газа и решила, что мне нужна помощь.

Рюмка за рюмкой, вечер за вечером, и я перестал думать о Тане, видеть её во снах и на что-то надеяться. Я забыл еë, как забывают момент травмы, и прошлое превратилось в абстракцию. Его больше не существовало. Все фотографии, записки, аккаунты соцсетей я уничтожил. Не сохранилось ничего, что вызвало бы ненужные ассоциации. И мне было хорошо.

А теперь всё по новой. Остров, океан… Я не хотел, чтобы спустя столько лет Таня вернулась в мою жизнь. Она разрушит всё, чего я добился. Найдётся ли в этот раз спасательный круг?

Кофе остыл, и последние глотки я сделал без всякого удовольствия. Пора было вызывать такси.

В офис я поднялся за считанные минуты до начала рабочего дня. Успел, хоть пробки на дорогах и пытались меня остановить. Иногда думаешь, не лучше ли ездить на метро, но там упасть не составит труда. Да и утренняя толчея вымотает так, что потом ни на что сил не останется.

Перед самым входом Маша уже за что-то отчитывала Шуру.

– Я тебе, дебил, сколько раз говорила не приближаться к моему столу? – кричала она и Шура, вжав голову в плечи, не знал, куда деться.

– Прости, я не хотел, так получилось, – тихо гнусавил он.

– Шурик, ты вообще ничего не понимаешь? Ничтожество грёбанное! Лучше бы ты…

Я подошёл к Кристине. Она держалась в стороне и устало следила за происходящим. Пила тот мерзкий кофе, что продавался в забегаловке на первом этаже. Полупрозрачная коричневая водичка с кофейным привкусом.

– Привет, как ты? – спросил я, и Кристина кивнула в ответ. – Что тут случилось-то?

– Я как-то сама не очень понимаю. Шура вроде пролил ей на сумку воду, вот Маша и взорвалась. Как всегда из-за пустяка, короче.

Последние слова Кристина произнесла слишком громко, и Маша их услышала.

– Ты что там вякаешь, шлюха размалёванная? Это ты у чучмеков хрень китайскую покупаешь, а моя сумка двадцать тысяч стоит. И не ваших убогих рублей, между прочим.

– Ты могла бы и не хамить, – отрезала Кристина.

– Знаешь что? Дочке своей приказы раздавай. Хотя нет. Постой. У неё уже есть хозяин. У малолетки папик есть, а у тебя нет. Я бы повесилась, если бы такое в моей семье случилось. Продать ребёнка педофилу.

– Ты дура, что ли? Они ровесники.

– Значит, ты так себя оправдываешь? Я бы удивилась, если бы тебя это волновало.

– А почему тебя это волнует? Есть что скрывать?

– Да пошла ты с такими претензиями!

С каждым словом Маша всё больше походила на базарную торговку. Глаза на выкат, прическа сбилась. Рот искривился от ненависти.

Шура воспользовался паузой и ретировался к своему столу. Я последовал его примеру. Уж лучше утонуть в бумажном болоте, чем вникать в чужие скандалы.

Работа быстро засосала. Договор за договором, отчёт за отчётом. Слово за словом, строчка за строчкой. Вместо обеденного перерыва – перекур и газировка с сэндвичами. И снова слова, и снова цифры. Привычных грёз о собственной вилле не появилось. Вместо этого я возвращался на песчаный берег тропического острова. Бродил среди пальм и искал призрак любви, но находил лишь остывшие следы Таниных босых ног и догорающий костёр в нашей пещере. В нашей…

И опять с острова в реальный мир меня вернул звонок. На этот раз телефонный.

Звонила Женя. Ещё одна сокурсница и, наверное, единственная, с кем мои отношения в институте остались более-менее сносными. Никакой близости там и не могло образоваться. Женя была циником до мозга костей. Использовала людей, как расходники, и забывала о них. Так и со мной. Какой прок она видела в нашей дружбе, я не знал, но разговаривали мы в последний раз на выпускных экзаменах.

– Максик! Угадай, кто?

– Женька! Привет, дорогая. Ты же не думаешь, что я твой номер удалил? Не дождëшься.

Обменялись мы лицемерием.

– Ну и ладно. Ну и пожалуйста. Как там твоя коляска? Всё ещё симулируешь?

– Нет, перестал. Хожу потихоньку, но это долгая история.

– Слушай, ну главное – прогресс есть. Уже хорошо.

– Да, есть, – сухо ответил я. Спустя восемь с лишним лет интересоваться моим здоровьем? Не лучшее начало разговора. Да и следующий вопрос про прогнозы врачей я уже предвидел, так что решил сразу его пропустить: – Жень, давай не будем о болезнях.

– Окей, как скажешь. Я чего звоню-то. Мы решили устроить встречу выпускников. Ты как?

– Когда?

– В эту субботу.

– А Таня будет? – машинально спросил я.

– Значит, не прошла ещё любовь-морковь? Кто бы сомневался. Я ей пока не звонила.

– Ладно, в любом случае я приду. Почему бы и нет?

– Вот и я о том же. Короче, смотри. Если нас наберётся побольше, можно и коттедж снять. Шашлыки, все дела. А если несколько человек всего согласится, то зал в какой-нибудь кофешке арендуем.

– И по сколько скидываемся?

– Пока не знаю. Тысяч по пять.

– Хорошо. Я поеду.

Встреча с прошлым. Я зарекался его больше никогда не касаться, и если бы не сегодняшняя ночь, так бы оно и было. Я, скорее всего, и не ответил бы на звонок. Но сон мог оказаться вещим, и я был обязан проверить. Тем более, что работу над ошибками я сделал давно и на этот раз не совершу того, за что будет стыдно.

Вернуться к работе мне не позволил голос босса.

– Перемычкин! Ты закончил отчёт? – раскатом грома пронёсся по офису.

– Уже несу, – крикнул я в ответ.

Встал, потянул затёкшие мышцы. Ухватился за костыли и пошёл в кабинет Вениамина Матвеевича. Мимо стола Шуры. И он вновь посмотрел на меня, поправляя очки. Мимо Кристины. И она по-прежнему ворковала с каким-то Митей.

– Можно? – постучался я в открытую дверь.

– Проходи. И закрой за собой.

Что-то новенькое? Босс приказывал закрыть дверь, только когда собирался обговорить нечто серьёзное. Чаще всего увольнение. Всегда увольнение. А я не хотел остаться сегодня без работы.

Закрыл дверь, положил папку на стол и встал на привычное место.

– У нас намечаются переговоры с одним белорусским холдингом. Его документацией обычно занималась Марина, но она в отпуске. Поэтому хочу поручить это дело тебе. Позвони им, договорись о встречи и составь список изменений. Главное – надо увеличить комиссию на полтора процента. Ничего особенного, но тебе будет неплохой шанс зарекомендовать себя. Всё понятно? – Вениамин Матвеевич не смотрел на меня. Говорил, растягивая слова, будто одновременно ещё следил за чем-то куда более важным.

Я не мог поверить своему счастью. Неужели наконец повышение замаячило на горизонте? Значит, не зря я так упорно все эти бумажки распечатывал?

– Конечно, Вениамин Матвеевич. Я понимаю. Можете на меня рассчитывать, – заверил я спокойно, но неубедительно.

Босса не волновало моё замешательство. Перед ним стоял обличённый в человеческое тело механизм. Если механизм не выполняет свою функцию, его надо заменить. Но если крошечные шестерёнки справляются лучше, чем требовалось, их надо передвинуть туда, где они не будут тратить умения понапрасну. Мне не нравилось чувствовать себя деталью в руках мастера, но пока приходилось с этим мириться.

Из кабинета я вышел в приподнятом настроение, вернулся за стол и принялся за то, что планировал на завтра, но работа шла медленно. Я с разных сторон любовался на новый шаг к мечте и находил его очень симпатичным. Твёрдым, широким. Таким, какими ступают победители. А сегодня он принадлежал мне.

Когда это надоело, я откинулся на спинку, осмотрелся. Кроме Шуры никто и не пытался работать. Болтали, игрались с телефоном, пили кофе и ели сэндвичи. На их фоне я действительно выглядел ответственным сотрудником.

С чувством выполненного долга, с пониманием неспособности сделать большего я отправился на перекур.

Чуть раньше на лестницу выходила Маша. Я надеялся, что после обеда она успокоилась и не съест меня заживо. К тому же где-то там должен быть Коля. Я не видел, когда он ушёл, но на месте его давно не было, а по всему экрану его компьютера усердно летало требование «Работай!».

Ещё у двери я услышал голоса. Толстый металл под красной краской не позволяли расслышать хоть слово. Взбалмошная идея пришла спонтанно: почему бы не подслушать?

Я приоткрыл дверь и припал к щели ухом. Голоса стали различимы.

– Ты серьёзно устроила всё это из-за сумки? – удивлялся Николай.

– А, ты об этом, – устало отвечала Мария. – Тебе тоже захотелось меня уму-разуму поучить?

– Да не. Зачем? Мне просто интересно. Ладно, я понимаю, он бы телефон разбил. Но так только водой капнул.

– Какая разница, капнул он водой или налил краску? Я ему сказала рядом с моим столом не ходить, а он глухим прикидывается.

– А чё так сурово?

– Ты правда хочешь это ничтожество обсуждать? Расскажи лучше, как в клуб сходил?

– Шикарно сходили. Мы таких куколок сняли.

– М-м-м, здорово.

– Ага, Вик одной там же, в туалете в рот дал. А мы с Доком ко второй поехали.

– Коль.

– Что? Ты же сама спросила.

– Давай без подробностей. Меня не волнует, в каких позах вы трахали пьяную шлюху.

– Да Маш, в чём проблема? Ты всех девушек шлюхами считаешь? Что за бред-то?

– Говорю, как есть. Разве я не права?

– Какая ты… Сама как будто на первом свидании никогда не давала.

– Конечно, нет!

– И почему я тебе не верю?

– Да не хочешь – не верь. Меня это не колышит.

– А если бы свидание было со мной?

– Я даже не знаю… А что, есть предложения?

Грязно, глупо, мерзко. Я чувствовал, как от этого разговора мне становятся противны эти люди. Но давать волю презрению было нельзя. Иначе повторю все те ошибки, что наделал в институтские времена, и годы самоанализа пойдут коту под хвост.

Я распахнул дверь и вышел на лестницу. Тема разговора тут же сменилась на самую нейтральную.

– Когда же этот дождь уже закончится? – риторически спросил Николай.

– Скорей бы уже. Надоел, – поддержала его Маша.

– А я к вам, – произнëс я, спустившись на первую ступеньку. – Не помешаю?

– Не, только тебя и ждали.

– Ага, – подтвердила Маша. – сидели и думали, где там Макс, не бросил ли курить часом. Ан нет. Не бросил.

– Фигово день начался, да? – спросил я её.

– Да пипец какой-то.

– А из-за чего весь сырбор? Я поздно подошёл и толком ничего не понял.

Маша с готовностью пересказала мне историю. Ничего нового. Шура шёл, стакан нёс, махнул рукой и пролил воду на сумку. Но Маша говорила, так смакуя каждое слово, будто кроме меня никто об этом не спрашивал.

– А сумочка правда стоит двадцать тысяч? – удивился я.

– Именно! И он её водой поливает!

– Прости за вопрос, но откуда у тебя такая дорогая вещь? С нашими-то зарплатами.

Маша улыбнулась. Она ждала, чтобы кто-нибудь спросил и об этом.

– Мне её подарил поклонник.

– Поклонник? – удивился Коля.

– Именно так. По слогам сказать?

– Хорош поклонник. Мажор какой-нибудь?

– Типа того. Сын крутого бизнесмена. Он десяток этажей в башне Сити имеет. Так то.

Коля поник. Ему явно не нравилось, что за Машей кто-то ухаживает. Может, как и я когда-то, он боялся признаться? Или просто принимал её, как свою собственность? Как вечно ожидающую и готовую в любой момент на что-то большее, чем беседа под сигарету.

– Ну, меньшего ты не достойна, – сделал я комплимент, и Маша присела в риверансе.

– Я пойду, – Коля кинул окурок в пепельницу и поднялся.

– Ревнует, – заключил я, когда дверь за ним закрылась.

– Ну и пусть. Ему полезно. Ладно, пойду и я поработаю.

Она убежала. Оставила меня один на один с тлеющим бычком и тишиной. День приближался к концу, и всё крепче боролись во мне надежда и страх. Ночь. Что принесёт она? Без лекарства останется ещё одним беспокойным бдением. С лекарством я опять могу увидеть Таню. И это пугало не меньше, чем радовало. Ещё немного побыть с ней, ещё раз прикоснуться. Я многое отдал бы, будь это наяву. А так лишь раззадорю сам себя.

И тут я сделал неожиданный вывод. Надо. Непременно надо. Ещё раз, ещё одну ночь. И не дай Бог, приснится мне что-то другое. Это будет такая же катастрофа, как и возвращение Тани в мою жизнь.

Глава 5. Не упусти.

Остаток рабочего дня растянулся на полтора часа и долго не хотел заканчиваться. Покинув курилку, я всё же приступил к намеченному на завтра. Блуждал по клавиатуре неподатливыми пальцами и боролся с ленью. Иногда та брала верх, и я откидывался на спинку стула, тупо смотрел на часы.

Но вот скука осталась позади. Все двадцать человек в офисе взорвались гомоном голосов и шорохом пакетов, превратились из безликих механизмов в живых людей. В этом порыве я не отставал от коллектива ни на секунду.

Дома ждали тишина и покой, но к ним я пока не хотел. Зачем? Бессонница мешала мне нормально прогуляться. Для парков и аллей погода не благоволила, зато пройтись по торговому центру дождь помешать не мог. Это как поход в музей, где вместо интересных фактов об экспонатах указывается цена.

Стеклянные витрины пестрели акциями, чтобы заманить покупателя. Дальше всё необходимое сделают продавцы. Впихнут то, что и не нужно, а затем отправят на кассу. И какими наивными здесь казались беззаботные девчонки, которые со всей решимостью шли в сети торговцев без всякого желания вырваться на волю.

Меня не интересовала одежда и обувь, зато сувенирные лавки, магазины с техникой, с играми и особенно с парфюмерией не позволяли пройти мимо. Как можно не рассмотреть поподробнее коллекционное издание какой-то незнакомой азиатской игры? С проработанной до мелочей тян в синей крохотной юбочке и с длинными синими косичками? Или глобус-бар? Сделанный под старину из красного дерева, с пергаментного цвета картой. Или новейший планшет, превосходящий по мощности мой домашний компьютер раза в два. Ну и, конечно, не опробовать новый одеколон я просто не мог.

Я подолгу рассматривал витрины, но никуда не заходил. Всё равно ничего не куплю.

Как только я вышел из лифта, заметил манящий аромат. Свежий, как летний бриз, и нежный, как утреннее солнце. С лёгким послевкусием сандалового дерева. Он принадлежал кому-то столь же прекрасному, но кому? Я всматривался в лица покупателей и не видел достойных. Скучающие и увлечённые, весёлые и грустные, совсем постные и вдохновлённые. Разные, не похожие друг на друга, уникальные. Но не те.

В конце концов, я потерял интерес к таинственному запаху и отправился к коктейль-бару.

Девушка за прилавком стояла незнакомая. Иначе не бывает никогда. Слишком часто меняются, увольняются. Только узнаешь о человеке хоть что-то, и на следующий день он уже тает в многомиллионном городе. Ему на смену приходит новый, и всё повторяется.

– Привет, – поздоровался я, и девушка механически кивнула а ответ. – Большой банановый, пожалуйста.

Продавщица ещё раз кивнула и начала смешивать коктейль.

– Вы давно здесь работаете? – попытался я её разговорить.

Но продавщица оказалась неразговорчивой. Отвечала односложно и с видом, будто я на неё кредит оформляю. А потом всучила мне стакан и дала понять, что на этом наше знакомство закончилось.

Я присмотрел местечко. Небольшой столик с двумя стульями на границе кинотеатра. Отсюда открывался отличный вид и на заждавшихся зрителей, и на выход из магазина детских игрушек. И даже на зал игровых автоматов.

Моё внимание долго блуждало между детьми, увлечённо изучающими новые игрушки. И почему они всегда так забавно выглядят? Вроде и не делают ничего особенного. Насупятся и глазеют на какую-нибудь маленькую гоночную машинку. Пухлыми пальчиками пробуют на ощупь, крутятся ли колёса, открываются ли двери, легко ли сломать лобовое стекло. А я сижу и умиляюсь.

Потом заметил её. Плачущую, совсем молодую девушку. Может, лет двадцати, не больше. Она сидела на длинном красном диване, отложив сумку в сторону. Уставилась в телефон и нервно теребила билет в кино.

Дав волю воображению, я начал гадать, что так еë расстроило? Мне представилось, как плохие новости приходят короткими бездушными сообщениями. Целая жизнь зависит от двух-трёх слов. Когда-то я считал, что они могут изменить всё к лучшему. Оказалось, что это ошибка. У краткости, кроме всем известного брата, есть две сестры: отчаяние и печаль. А сейчас передо мной появилось ещё одно доказательство этого родства.

Меня отвлëк коктейль. Пары глотков хватило, чтобы понять, насколько он неудачный. Слишком мало сиропа и много молока. Вкус мороженного, конечно, всё равно оставлял приятное сливочное послевкусие, но это совсем не то, за что я платил. Проще выкинуть и не мучиться.

Я встал, хотел посмотреть ещё раз на плачущую незнакомку, но она уже ушла. Осталась только сумка. В другой раз я бы прошёл мимо и внимания бы не обратил, а сейчас так жалко её стало. Мало того, что какая-то гадость довела до слёз, так ещё и сумку потеряла. Там ведь наверняка деньги, документы. Или что-то куда более важное, чем официальные бумажки.

Я осмотрелся и увидел, как быстрым шагом незнакомка шла к лифту.

– Девушка! Вы сумку забыли! – крикнул ей, но она не услышала.

Зато на мой крик повернулись все девушки, девочки, бабушки, женщины и даже некоторые мужчины, кто были рядом.

Так просто отступать я не хотел. Подхватил сумку, кинул через плечо и бросился в погоню. С трудом уворачивался от прохожих, которые шли, не оглядываясь, поперёк потока. Некоторые кричали в след что-то про мои глаза и их отсутствие. Кто бы говорил.

Девушка задержалась возле лифта, часто нажимала кнопку но двери не открывались. Ждать было нестерпимо больно. Когда лифт так и не пришëл, она развернулась и побежала на лестницу.

– Девушка! Да подожди ты! – снова крикнул я.

И опять меня услышали все, но только не она.

Такое редко бывает, но иногда судьба ко мне благосклонна. Вот и сейчас. Только я добрался до лифта, как двери его открылись и пригласили в пустую кабину. Отказываться я не стал.

Сквозь прозрачную стенку я видел, как незнакомка семенит по ступенькам, зажав ладонью рот. Она обгоняла меня, пусть и я ехал вертикально, а змейкой неслась пролёт за пролётом.

Колючий перезвон объявил о прибытии, и лифт открылся. Прямо передо мной пронеслась и беглянка прямиком на выход.

Я перехватил покрепче костыли и пошёл следом. Надеялся, что хоть на крыльце она остановится.

И правда. Опершись на перила, она стояла и безмолвно вздрагивала. Слëзы взяли верх. Мне не хотелось вмешиваться сразу. Пусть немного успокоится. А я пока постою рядом, перекурю. Уж что-что, а это я заслужил.

Несмотря на сырой воздух и острый запах табачного дыма, я заметил и тот аромат, что безрезультатно искал на третьем этаже. Он принадлежал именно беглянке.

Скоро девушка заметила пропажу. Испуганно осмотрелась по сторонам. Теперь уже было пора закончить погоню.

– Девушка, вы забыли сумку, – подошёл и протянул ей находку.

– О Боже! Спасибо большое! – ответила она и проверила содержимое. – Я просто… А где вы её нашли?

– Наверху, возле кинотеатра. Вы так быстро сбежали, что я еле успел вас догнать.

– Вы… – она посмотрела на мои костыли. – Мне так неловко. Простите.

– Да ничего, я всё понимаю. Проблемы?

Я говорил мягко. Старался успокоить незнакомого человека, будто для меня она что-то значила. И это сработало. Она достала телефон и показала сообщение.

Странно. Ещё полчаса назад мы не подозревали о существовании друг друга, а теперь она мне так по-свойски показывала злосчастную причину своих слёз.

«Наши отношения зашли в тупик. Давай просто останемся друзьями?».

– Подлец, – поддержал я девушку.

– Хуже. Сначала, значит, бегал кругами, хвостом вилял. А потом использовал и выбросил. Такое ощущение, что меня помоями с ног до головы окатили.

– Ну и плюнь на него.

– Интересно, как?

– Слюной, наверное.

Девушка улыбнулась, хоть и грусти в её улыбке было слишком много.

– Я тоже «Двенадцать стульев» читала. Только не поможет это. Он всем расскажет про меня всякие гадости, я уверена в этом.

– Какая разница? Это просто слова. Не давай им стать правдой, и всё будет хорошо.

– По-моему, хорошо уже никогда не будет.

– Почему? Вот смотри, дождь кончился. Уже хорошо.

– Ну причём здесь дождь вообще?

– Как это причём? Всё прояснится рано или поздно.

– Так темно же.

– И это не навсегда. Правда?

– Ты, случаем, не сектант? – она насторожилась.

– Нет. Я Максим.

– Ну, раз так, то я Валя. Приятно познакомиться.

– Аналогично.

Валя успокоилась. Вряд ли на долго. Чуть только останется одна, печаль накинется на неё с новой силой. Но пока тоска отступила, лицо прояснилось, и я смог сквозь потёкший макияж увидеть очень миленькую девушку. С курносым носиком и чистыми серыми глазами. С лисьей лукавой улыбкой и маленькой ямочкой на подбородке.

– Слушай, раз уж действительно в кой-то веке дождь перестал моросить, может, прогуляемся? Ничего такого. Просто пройдёмся по парку, поговорим. Без всяких намёков.

– Да. Наверное, можно. Не хочу домой идти.

Парк располагался рядом с торговым центром. Точнее, сам торговый центр вырос на территории, ещё лет пятнадцать назад входившей в парк. Я помню, как здесь росли вековые деревья и стояли старые расшатанные лавочки. По вспученным асфальтным дорожкам прогуливались понурые пони, а на их спинах радостно хохотали дети.

Мы перешли парковку и проникли в рощу, золотящуюся от света фонарей.

Осень широкими мазками окрасила деревья оранжевыми, красными цветами и всеми их оттенками. До каждого листика добралась студёной кистью, каждую ветвь превратила в застывший пожар. Картина эта поражала размахом. Но природа изменчива и полотна свои не хранит долго, а пожару в кронах отводится и того меньше. Несколько дней, а потом обрушится на сырую землю листопадом, и останутся голые деревья скелетами лета. Будут коробить низкое небо, отгонять его прочь. И к солнцу они будут первыми с немой мольбой о тепле.

Мы шли по пустынной аллее, и нам встречались только влажные лавки. Никто, кроме нас, не верил, что дождь прекратился совсем. Люди не спешили увидеть осень в самом ярком наряде. Ну и пусть. Уединение давало нам смелости говорить без стеснения.

– Мы вчера с ним встречались, и было всё прекрасно, а сегодня он меня бросает. Это нормально? – Валя продолжала искать причину, почему вдруг всë так переменилось.

– Валь, я в отношениях не силён. Но ведь подонки встречаются всегда и везде. Они такие. Маскируются под нормальных людей, даже под друзей и ждут самого подходящего момента, чтобы поставить подножку.

– И это всегда так больно?

– Разве может быть по-другому? Кто-то бьёт, а кто-то руку протягивает. Главное – не замыкаться в себе. В конце концов, не был же он первым, кто тебя бросил?

– Нет, не был. Но как-то от этого не легче. Он ведь казался таким удивительным, таким своим. Разве можно это сыграть настолько правдиво? Я просто не хочу в это верить.

– Неужели он тебе так дорог?

– Теперь уже нет.

– А раньше?

– Даже не знаю. Я думала, что мы любим друг друга и это если не навсегда, то очень надолго. Наверное, я, как наивная дурочка, несу полную чушь, но что ещё мне было думать? Он ведь комплиментами засыпал, цветы на каждое свидание дарил.

– Скажи, а ты помнишь свою первую любовь?

– Эм… А это здесь причём?

– Просто интересно.

– Ну, допустим, помню, – Валя сбавила шаг.

Я не мог её винить. На её месте я бы за каждым словом даже самых близких людей искал подвох. Но мне хотелось увести от трагедии сегодняшнего вечера, а для этого требовалось невероятно мощное воспоминание. И одновременно с тем слишком старое, чтобы вызывать боль.

– А когда она закончилась ты помнишь?

– Конечно.

– И что? Ты тогда не переживала?

– Мы друзьями расстались.

– Друзьями, говоришь? А часто вы потом хотя бы просто разговаривали?

– Ни разу. Он в другой школе учился, и мы даже на улице не встречались.

– Так ведь друзья не поступают. А кто предложил это?

– Я... – не договорив, Валя замолчала, а потом протянула так озадаченно, будто только сейчас поняла давно уже всем известную истину: – Бли-ин. Он ведь, наверное, так же офигел от жизни. Я как-то и не думала раньше.

– Как его звали хоть?

– Лёша. Блин. Может, позвонить ему?

– Зачем?

– Ну, просто поговорить.

– И что ты скажешь? «Привет, как дела? Ты меня ещё помнишь?».

– А почему нет?

– Вот если этот козёл, который сегодня тебя кинул, объявится через пару лет, что ты будешь делать?

– Ну, Лёше-то я жизнь не ломала.

– А почему вы расстались?

– Потому что он был совсем как ребёнок. Безответственный до ужаса. Вечно с кем-то дрался, из дома убегал.

– Разве девочкам не нравятся такие хулиганы?

– Нравятся, – Валя глубоко вздохнула. – Не знаю. Смотри, тир ещё работает. Давай постреляем?

Мы дошли до круга в центре парка. По выходным и праздничным дням здесь находился самый эпицентр. Толпы людей, кто пешком, кто на самокатах и роликах, палатки с напитками и закусками, с прокатом всякой всячины, с сувенирами по заоблачным ценам. И на особом месте, сколько я себя помнил, стояла небольшая будка с тремя синими буквами на крыше. «ТИР». И сидел в нём неизменный дедушка. Я не знаю, был ли он когда-нибудь молодым, но даже в первый мой визит сюда он уже обзавёлся густой седой бородой и круглыми очками в тонкой оправе. Его звали Тихоном. Мы не были знакомы, но он являлся такой же достопримечательностью, как и сам парк.

Так и сегодня, несмотря на осеннюю слякоть и поздний вечер, дед Тихон сидел на своём посту, читал газету «Правда», курил папиросу без фильтра. Каждую вторую новость он просматривал, несогласно покачивая головой. Каждую третью огорчённо цокал языком. То ли с журналистами не соглашался, то ли события казались ему вопиющим беспределом, но последовательность сохранялась так же неизменно, год от года.

– Здравствуйте, нам бы пострелять, – звонко приветствовала его Валя, когда мы подошли.

– Ага, эт можно.

Дед Тихон дочитал новость, встал, вынул из-под прилавка винтовку и крышку с десятью пульками.

– Это, значить, десять выстрелов – сто рублей. Вот. У нас давеча призы появились. Слыхали о таком? Вот. Выбьете семь, и вам плюшевая игрушка маленькая. Вон тама они, на полке, – он махнул, не глядя, в сторону полки. Ассортимент скудный, дешёвый, но награда есть награда. – А за десятку, значить, вон енту здоровую дуру получите.

Дурой дед Тихон назвал панду размером с упитанного пятилетнего ребёнка. Она с трудом помещалась на полке и одной ногой уже почти убежала. Игрушка красивая, но куда её девать? Разве что вместо подушки использовать.

– Ну так чаво? Кавалер будет стрелять? Или дама сама попробует? – спросил дед Тихон и зарядил винтовку. Испытующе посмотрел на меня, но я отрицательно замотал головой.

– Не, пусть дама сама эти ваши мельницы расстреливает. Я в них ни в жизнь не попаду

– Как знаете, как знаете.

Валя улыбнулась, взяла оружие, умело приложила к плечу. Старик понял всё ещё до того, как она открыла огонь. Ей даже целиться особо не требовалось. Перезарядила, вскинула, спустила курок и одной фигуркой меньше.

– Профэссионалы, значиться? – с прищуром произнёс дед Тихон, когда патроны кончились, и панда обрела нового владельца.

– Я тут ни при чем. Это всё она, – поспешно оправдался я.

– КМС по стрельбе, – гордо и коротко пояснила Валя.

– Держи её крепче, парень. Такие девчата на дороге не валяются, как говориться, – посоветовал мне старик.

– Мы не встречаемся. Просто знакомые.

– Очень зря. Я б на твоём месте даж и не спрашивал. Хвать её подмышку, да в ЗАГС, пока не оклемалась.

– А своё жену вы так же затащили, не спросив? – возмутилась Валя.

– Э-э не. Эт она меня так затащила. Мы тогда всю ночь по Москве гуляли, а утром она меня так, невзначай, привела к Грибоедовскому и говорит, дескать, зайти бы не мешало. А я как-то и не против был.

– И что? Жалели потом? Развелись?

– Ага, как же, разведёшься с ней. Чуть токмо скандал какой, а она с пирожками своими. Ну какой там развестись? Как зовусь-то забываю. А ты говоришь.

Дед Тихон переложил игрушку на прилавок, и Валя приняла её с такой искренней лучистой радостью, на которую способны разве что дети. Какая польза от этой плюшевой поделки? Симпатичная – да, но только и всего.

Я рассчитался. Не мог позволить Вале платить за себя, пусть и были мы едва знакомы, и ни о каком свидании речи не шло.

– Совсем старый сдаёт, – в шутку сказал я, когда мы отошли.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, поженил уже нас. Бред же.

– Думаешь? Он ведь не подумал, что между нами ничего нет. Как видел, так и говорил.

Я не понял, согласна ли она с Тихоном. Да и сам не мог ответить, нужны ли мне сейчас какие-то отношения. Одна работа сколько сил забирает, а если ещё каждый вечер куда-то бегать, то вообще скоро закончусь. Да ещё сон этот…

– Не бери в голову. Я же только размышляю, – Валя по-дружески толкнула меня локтем.

– А я и не беру. Просто задумался.

– О чём?

– Так, проблема есть. На личном фронте, можно сказать.

– Выкладывай, что за проблема?

– Это долгая история.

– Нормально ты обо мне думаешь! Я, получается, могу тебе на своих козлов жаловаться, а мне ты свои проблемы рассказать стесняешься. Выкладывай, говорю.

После стрельбы Валя изменилась. Между нами уже не существовало никаких преград. Она не стеснялась спрашивать о личном, а я не видел причин уходить от ответа.

– Да я даже не знаю, как это рассказывать. Видишь ли, мне сегодня сон приснился об одной девушке, которую я долгое время любил. Правда любил. Но она меня… Я даже не знаю, что это было. Я признался ей, а она не ответила и больше со мной не разговаривала.

– Ну, значит, она тебя просто отшила.

– В том-то и дело, что я сомневаюсь. Отшила ли, или там было нечто другое. Мы ведь были очень близки.

– Значит, только ты так думал. Знаешь, сколько раз я парней так отшивала?

– А среди них были друзья, с которыми ты проводила большинство свободного времени?

– Нет.

– Всё было бы не так сложно, если бы я мог о ней забыть, как и она обо мне, – печально заключил я.

Но Валя неожиданно вывернула мою фразу наизнанку:

– С чего ты решил, что она о тебе забыла?

– Так ведь игнорировала до последнего дня. Разве это значит что-то другое?

– Хм... Прости, что спрашиваю, это очень глупо и всё такое…

Она замолчала, ожидая разрешения.

– Говори, не обижусь.

– А ты, когда признавался, уже был с костылями? Прости. Чувствую себя ужасно, но всё-таки может, причина именно в этом?

– Может быть. Костылями я тогда не пользовался, но ходил очень плохо. Да и руки… Ну, ты поняла. Может быть, ты и права.

– Если так, то она дура, – резко произнесла Валя.

– Не говори так! Ты её совсем не знаешь.

– И что? Если она не увидела, что у тебя внутри, а смотрела только на внешность, то она дура. И знать её мне не хотелось бы.

– Послушай, ведь ты и меня совсем не знаешь. Может, я подлец, каких ещё поискать надо.

– Не думаю.

– Почему? Я в институте был отвратительным человеком. Может, и сейчас таким же остался. Злобным, замкнутым.

– Плохой человек никогда не подумает, что поступает плохо. Для него всё правильно, просто потому, что так поступает он сам, и по-другому быть не может.

Я остановился и посмотрел Вале прямо в глаза. Такие взрослые мысли прятались за детской наивностью. Не подумал бы никогда, что буду открываться едва знакомому человеку, а она меня будет утешать единственно верными словами. Захотелось поцеловать её, чтобы стать ещё ближе, но я не решился. Зачем испытывать случай, если и так всё хорошо складывается?

– Я замёрзла, честно говоря. Пойдём к остановке?

Валя сменила тему и я поблагодарил её про себя.

– Хорошо. Ты далеко живёшь?

– А ты хочешь проводить? – она усмехнулась. – Тут пять остановок на автобусе. Можно и пешком, но панда промокнет.

– Тяжёлая, наверное? Я бы помог…

– Всё нормально. Правда. А вот то, что дождь снова начинается, не очень приятно.

И правда, не успела она это сказать, как на голову мне упала первая капля. Холодная, едва не ледяная. Потом вторая, третья и вот дождь уже лил с новой силой. Не та изморось, что несколько дней подряд мучила город. На этот раз всё было по-взрослому.

Мы ускорились, но всё равно через считанные минуты промокли до нитки. Несчастная панда набухла, отяжелела, и Валя то и дело перехватывала её поудобнее.

Остановка находилась возле входа в парк. На ней собрались все, кто не успел добежать до торгового центра и надеялся на быстрое окончания дождя.

– Надолго зарядил, – заключил я, когда мы оказались под крышей.

Говорил громко, чтобы все слышали. Думал, получится убедить уйти тех, кто не ради автобуса здесь прятался. Не получилось. На меня посмотрело несколько человек. Одни с осуждением, отрицая очевидное, другие поддерживали. Но никто так и не двинулся с места. А мы с Валей, тесно прижавшись друг к другу, притёрлись с краю.

Я чувствовал тепло её тела. В прохладе осенней непогоды оно слишком просто проникало сквозь одежду. Через силу сдерживался, чтобы не посмотреть вниз. Промокшая блузка стала прозрачной и легко выдавала напоказ очертания грудей. Сама же Валя делала вид, будто не замечает моего смущения. Не могла же она действительно не увидеть, как я неожиданно переменился в лице и затих.

Автобус показался скоро, с трудом протискиваясь через вечерний затор. Только спустя четверть часа он добрался до нас и распахнул двери. Пассажиры, толкаясь и пихаясь, повалили наружу. А потом новые так же остервенело стали прорываться внутрь.

Валя ждала до последнего. Пытливо смотрела на меня и не говорила ни слова.

– Может, как-нибудь встретимся? – спросил я.

Почему нет? Мне она понравилась. С ней было легко и приятно. Да и прогулка по парку больше напоминала свидание. В конце концов, допускать старые ошибки хотелось меньше всего.

– Да, хорошо.

– Давай тогда я телефон твой запишу?

Она продиктовала. Одним контактом в моей скудной телефонной книжке стало больше.

– Ну всё, я пойду. А то без меня уедут. Спасибо большое.

– За что? – не понял я.

Она улыбнулась, поцеловала меня в щеку, но не ответила. Может за сумку, а может за то, чего я не заметил. В любом случае, настроение моё резко поднялось до недостижимых вершин.

Дома я сразу забрался в тёплый душ, потом разогрел готовый ужин и заварил чаю. Включил любимую передачу про дома знаменитостей.

Сегодня речь шла об известном репере. Особняк его стоил десяток миллионов и имел внушительный гараж на двадцать автомобилей. Спорткары, мускульная классика, раритет из довоенной эпохи. Оказался там и сделанный на заказ байк, но как сочетался в одном лице гангстер-репер и байкер я не понимал.

Дальше оператор проник в спальню с кроватью королевского размера. Тут репер пригласил двух девушек в купальниках и с похотливой улыбкой заявил, что скоро продолжит экскурсию.

Началась реклама.

Я с удивлением поймал себя на мысли, что не желаю такого дворца. Меня впервые за долгое время не увлекала с головой роскошь, а от доведённых умелыми хирургами до идеала красавиц и вовсе пропадал аппетит. Странно. Всё как всегда, а тошно. И ведь серия не новая, видел я её уже не раз. Но тогда мне нравилось всё, а теперь смотрел с безразличием. Точно так же, как и на вертлявых девчонок с тампонами из рекламы месячных.

Хотелось душевного фильма, романтичного, с хорошим финалом и трогательной кульминацией. Такого, чтобы окунуться после него в сновидения и увидеть… Валю? Или всё-таки Таню? Только этого мне не хватало…

Я так привык к размеренному одиночеству, привык удовлетворять себя жвачкой. Порнографией для тела, блокбастерами для души. Привык питать свою мечту картинками из чьей-то богатой жизни. И всë это рухнет, как карточный домик, если вытащить один единственный элемент.

Я выключил телевизор, но в тишине не остался. За стеной распевали песню про какого-то Сизого и как он полетел по лагерям. В два голоса. И я порадовался, что Лариса всё же помирилась с Андреем. Отметил это последними глотками чая, вымыл чашку.

Пора спать.

Предвкушал. Надеялся. Радовался

Выпил таблетку и выключил свет.

Темнота. Потолок. И редкие отсветы автомобильных фар на белом потолке.

На голубом потолке.

И не фары это, а солнца свет...

Глава 6. Ларец закрой.

Ещё секунду назад мы с Таней были в пещере, провожали закат. Я помнил, как охватили меня паника и страх, как приближалась чёрная волна отчаяния. Я обезумел, действовал без всякой оглядки на последствия. Всё должно было прекратиться раз и навсегда. Но теперь я там же, где проснулся вчера, и день только начинался. Так чудно́. Вчерашний вечер заволокло туманом хмельного помешательства. Разве может на острове мне что-то угрожать? Здесь спокойно и безопасно.

Как и вчера, чистое голубое небо, залитое светом жаркого солнца, застыло надо мной. Океан тихо шелестел поблизости. Лёгкий бриз освежал разогретое тело, прогонял сон и всякое беспокойство. Ещё один кошмар остался позади.

Мне хотелось поскорее найти Таню, извиниться. Наверное, она испугалась. Оказаться один на один с умалишённым никому не пожелаешь. Теперь придётся доказать, что рассудок мой здоров и больше не даст сбой.

Я легко нашёл место, откуда уже начинал свой путь по острову. Второй раз идти по проторенной дорожке было несравнимо проще. Вскоре я добрался до ручья, а по нему и до лагеря.

Таня сидела возле костра спиной ко мне, мешала догорающие угли палкой. Меня она не заметила, и я этим воспользовался. Стоял какое-то время и смотрел на неё. Такую прекрасную в своей задумчивости. А потом прорзнёс:

– Прости, что вчера набросился, – сказал я с ходу, без приветствия, и Таня вздрогнула от неожиданности.

– Максим, твою ж рать! Какого ты опять подкрадываешься?!

Она встала и бросилась ко мне с объятиями. Такой встречи я не ожидал, но мне понравилось.

– Не знаю, что на меня нашло, – продолжил я заготовленную речь. – Это какое-то наваждение, что ли.

– Ты помнишь, что вчера было?

Радость прошла, и Таня отступила на шаг. Теперь она смотрела на меня, как строгая учительница. И внутри меня всё сжалось.

– Да, конечно. Мы сидели на берегу, обнимались. А потом я тебя нечаянно поцеловал.

– Нечаянно? Значит, это так называется? – нахмурилась Таня.

– Так получилось.

Стоило рассказать ей всё как есть, но я не мог себя перебороть. Лучше врать и казаться нормальным, чем говорить правду и превратиться в психа. Вот только Тане не нужна была нормальность лжи. Она требовала безумия правды.

– Получилось?! Сначала ты нёс какую-то чушь. Говорил, что можешь исчезнуть и чтобы я тебя не забывала. А потом, когда поцеловал меня ни с того ни с сего, ты и правда исчез.

– Исчез? Как? Я же здесь. Вот он я. Проснулся на берегу, там же, где и вчера…

– Это сейчас ты здесь. А вчера ты растаял в воздухе даже быстрее, чем я успела понять, что происходит. В одну секунду! И не говори мне, что это невозможно. Я видела всё своими глазами.

– То есть с поцелуем всё нормально? – попытался я сбавить накал.

– Я всю ночь не спала! Сидела вот прямо здесь, смотрела в костёр и изо всех сил не давала себе даже задремать. А знаешь почему?

Таня в гневе наступала на меня, и шаг за шагом я сдавал позиции.

– Не знаю.

– Потому что я боялась, что если усну, то забуду тебя. А потом ты такой приходишь и говоришь, что ничего подобного и вовсе не было! Серьёзно? Ты либо шутишь, либо издеваешься. И ни то, ни другое не очень-то приятно!

Ещё один шаг, и я ступил в реку, на скользкий круглый камень, и тот капризно выскочил из-под ноги. Я замахал руками, чтобы удержать равновесие, пытался переступить на что-то более надёжное, но на устланном мелкими камнями дне ни одного такого места не нашлось. Таня машинально потянулась мне помочь, и я так же неосознанно за неё ухватился. Вот только удержать меня она не смогла, и мы рухнули в ручей. Я на камни, и вода спасительно смягчила падение, а Таня на меня.

Ни она, ни я не успели понять, как это произошло. Лежали, уткнувшись друг в друга кончиками носов. Смотрели, ждали. Первой попыталась встать Таня, и я её удержал. Она молча приняла отказ, но ни намёка на продолжение не сделала.

Решится второй раз совсем не так сложно. Я нежно прикоснулся к её губам своими. Она отозвалась. Закрыла глаза, полностью отдавшись поцелую. Я тоже. Нежность превратилась в страсть. Мы лежали в воде, обнимались, срастались в одно целое и мечтали, что момент этот останется вечностью.

Я чувствовал, как напряглось моё тело. Лишь тонкий слой мокрой ткани мешал нам завершить слияние. Но я не мог переступить этот порог. Там, за Рубиконом, не останется загадки. Будет один только момент восторга, и пройдёт он слишком быстро, чтобы насладиться в полной мере. А пока он сиял впереди, желание только усиливалось, и предвкушение рождало мириады вариаций.

– Не… Исчезай... Больше, – приказывала мне Таня, отрывая на мгновение губы для каждого отдельного слова.

– Я… Всегда… Буду... Рядом, – так же нехотя прерывался я.

Мы не знали времени. Оно исчезло и протекало где-то в другом мире. Мы не видели неба и земли. Они растаяли за пределами наших глаз. Мы чувствовали только друг друга и наслаждались теплом наших тел. Но всё рано или поздно заканчивается. Закончилось и это.

Мы разомкнули губы и вновь стали двумя разными людьми. Поднялись, сели за стол и долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Что думала она? О чём молчала? Я в глазах её видел мир терзаний и понимал, как тяжело ей с этим справиться. Оставалось только гадать, что останется несказанным, когда я устану просить. Ей не понравилось? Вряд ли. Таня отдавалась поцелую всецело и наслаждалась каждым его мигом. Тогда что?

– Ты не можешь решить, правильно ли мы поступили? – спросил я, когда тишина стала невыносимой.

– Да.

Она не сказала ничего больше, но я услышал в крошечном слове слишком много ответов. Я был слеп, как новорожденный котёнок, и не увидел самого явного. Даже став одним целым, мы оставались порознь, а теперь, когда вечность промелькнула одним моментом, мы и вовсе разделились на непреодолимое расстояние. Но почему? За что? Всё из-за той странной обиды, которую она и вспомнить-то не могла? Или она считала меня врагом и делала то, что я хочу, лишь бы не разозлить? И как же выяснить правду? Ведь Таня показала уже, как не любит отвечать на прямые вопросы.

– Я ведь действительно люблю тебя…

– Пожалуйста, не повторяй больше этого.

– Почему?

Она тяжело вздохнула, будто собиралась объяснять очевидное.

– Мы раньше были знакомы, и это закончилось не самым лучшим образом. Я не помню этого, но чувствую. Даже когда мы целовались. Это было приятно, даже слишком приятно, но… Не знаю. Я ничего не понимаю. И не хочу, чтобы ошибки повторялись.

– Да какая разница, что было в прошлом? Мы здесь и сейчас. Что может быть важнее? Вчера я тебя обнял, и что ты сказала?

– Это было правдой. Я боялась, что ты не решишься. Но в результате ты исчез. Не видишь связи? – я мотнул головой. – А я вижу. Мы ошиблись и тут же получили наказание. Это какая-то карма или что-то вроде того. И теперь я боюсь, что опять мы поступили неверно. Нарушили запрет. Вдруг мы здесь для того и оказались, чтобы понять, что вместе нам быть нельзя?

– Бред! Ты считаешь, что я исчез именно из-за этого? Простое объятие и всё? Да быть такого не может. Я отказываюсь в это верить! А если это правда, то отказываюсь слушаться!

– Правда ли это ни я, ни ты точно не скажем. Но было именно так, как я сказала. Ты совершил что-то плохое и получил наказание. А я потом всю ночь над этим голову ломала, но так и не смогла найти другого ответа.

– Почему тогда я вернулся?

– Потому что… Второй шанс? Не знаю! Хватит спрашивать о том, чего мы не можем знать!

– И всё-таки я не отстану. Остров маленький, и ты никуда от ответа не убежишь.

Она встала, отошла к ручью и замерла, повернувшись ко мне спиной. Скрестила руки на груди и молчала. Я подошёл к ней сзади и нежно прикоснулся к её плечам. Таня вздрогнула, но осталась на месте. Тогда я обнял её. Крепко прижал к себе и поцеловал в шею. Мне нравилось, как щекочутся её волосы и как пахнут цветами.

– Ну что ты делаешь? Нам не нельзя, – тихо говорила она.

– Нам можно всё. Иначе это пытка.

Таня повернулась. Строго посмотрела мне прямо в глаза и заявила:

– Давай подождём. Пожалуйста. Посмотрим, что будет дальше.

– Хорошо.

Мне хотелось продолжить спор и победить в нём. Я не был согласен ни на ожидание, ни на отступление. Но что сказать? Ни один довод не поможет пробиться сквозь суеверный страх.

– Может, прогуляемся? – предложила она.

Ей не приятен был этот разговор, и уйти от него показалось самым простым выходом. А я решил, что выгоднее будет сбавить напор.

– Пойдём. Ты мне вчера про какое-то дерево рассказывала. Помнишь?

– Да, можно и к нему. Но это далеко. И скажу сразу: мы посмотрим на него издалека и сразу уйдём.

– Почему?

– Это долго объяснять. Сам увидишь и всё поймёшь.

Мы отправились знакомым путём к западному берегу. Мимо купели с водопадом, мимо огромного идола и заброшенной хижины, и только когда ноги приятно утонули в мелком песке, молчать мне надоело:

– А чем ты здесь все три месяца занималась?

– Разным. Всем понемногу. Даже пыталась найти способ убраться отсюда подальше.

– И как?

– Никак. Не нашла и намёка на живых людей. Лодок нет, порта нет, даже какой-нибудь убогой деревушки... И той не нашлось. Я облазила весь остров. Ну, а когда не осталось больше незнакомых мест, я решила прекратить поиски. Остановилась на одной версии и перестала ломать голову.

– Какой версии?

– Не важно.

– Ну и не говори, если не хочешь.

– Слушай, – вспыхнула вдруг Таня, – я не одну неделю пыталась найти ответ. Мало ли что мне могло в голову прийти.

– Да я и не осуждаю.

– Понимаешь, всё упирается в остров. Он страшный и никакой это не рай, если ты этого ещё не заметил. Я готова поклясться, что здесь происходят вещи, которых быть не может. Та хижина. Ты решил, что я верю, будто это нормально находить там полезные вещи, которых не было раньше. А я просто не знаю, как это объяснить.

– Ну хорошо. Вещи ты находишь – это странно. Но неужели одно только это так тебя насторожило? Я вот не вижу ничего необычного.

– А что обычного ты знаешь? Мы… я не помню о мире ничего, если не считать неполного десятка книг о временах, когда люди плавали под парусами и общались письмами. Но это всё старые книги. Я знаю, что читала их в детстве, хоть и не помню, когда именно. Значит, всё уже совсем не так. А как? Может, теперь и хижины такие – обычное дело, и идолы, которые по ночам гуляют, тоже нормально.

– Что? Прости, я, наверное, ослышался. Идол ночью гуляет? – я не мог сдержать улыбку. – Он что, кости разминает?

– Не хочешь – не верь, – Таня обиделась и замолчала.

– Прости, ну правда, это очень смешно звучит.

– Ага, смешно. Пока сам не увидишь.

– И прям встаёт и уходит?

– Не знаю. Наверное. Как-то раз я проснулась от дикого грохота и отправилась искать его источник. В темноте я не сразу поняла, что на поляне стало слишком свободно. И только когда увидела пустой пьедестал, меня пробрала дрожь.

– Может…

– Даже не пытайся сказать, что я просто его не заметила. Это не так.

– Ну, признай, в это сложно поверить.

– Сложно. Стой, нам сюда.

Таня свернула на едва заметную тропинку вглубь острова. В самую гущу. И прорываться по ней было слишком тяжело, чтобы продолжить разговор.

В этой части острова оказалось неестественно тихо. Кроме нашего дыхания, хруста веток и шелеста палой листвы под ногами не было ни одного звука. Стихли песни попугаев, стрекот насекомых. Даже шуршащие повсюду мелкие грызуны, и те сюда как будто боялись заходить.

– А другой дороги нет? – спросил я. Ветки острыми краями то и дело царапали мою кожу.

Но Таня ответила резко и безапелляционно:

– Нет.

Скажи она по-другому, я бы поверил. Но так у меня появилось подозрение, что она просто не хочет мне показывать другой путь. Любопытство от этого задумало бунт. Но я продолжил двигаться следом за Таней.

Временами лес редел, и идти становилось проще. Пусть перерывы эти продолжались совсем не долго, мы всё же успевали перевести дыхание. А иногда ещё и обменивались парой фраз. В основном говорил я, а Таня односложно отвечала и попутно прислушивалась к неестественной тишине.

Постепенно моё сомнение, что это единственная дорога, укрепилось окончательно. Мы шли по дуге и теперь развернулись параллельно берегу. Неужели так сложно было пройтись дальше по пляжу и потом напрямую до заветного дерева?

Наконец заросли стали укорачиваться, постепенно свелись к молодой поросли, а потом и вовсе опустились чуть ниже колена.

То дерево, к которому меня вела Таня, росло в самом центре поляны. Непомерно огромное, с толстыми массивными ветвями и густой тёмно-зелёной листвой. А среди зелени краснели крупные плоды.

Я не видел движения в его кроне. Ветру как будто было не под силу тронуть листья. Да и небо выглядело отсюда особенно безжизненно. Словно всё здесь написал художник. Мастер, безусловно, но жизнь вдохнуть в свои полотна он не мог. И только поэтому пейзаж застыл на веке, и ни природа, ни время не могли проникнуть в него.

Таня встала на краю поляны. Остановился и я.

– Пойдём ближе. Хочу получше его рассмотреть, – предложил.

– Ты не чувствуешь, какой сухой здесь воздух? Или не слышишь, как тут тихо? Это плохое место. И я дальше не сделаю ни шагу. Мы же договорились. Просто посмотрим и уйдём.

Опять эти суеверия! Столько страхов без всякой причины. Подумаешь, воздух сухой. Здесь совершенно нет ветра и солнце в зените. Конечно, он будет сухим.

Убеждать Таню я не стал. Но и уходить, просто посмотрев пару секунд издалека, не собирался. И потому я уверенно направился к дереву.

Уже через пару шагов Таня закричала мне в след:

– Стой! Ты разве не слышишь?

– Что я должен услышать? Здесь тихо, как в могиле! – резко ответил я через плечо.

– Вот именно! Как в могиле! Это плохое место. Я не хочу, чтобы ты туда ходил. Добром это не кончится.

– Таня! Ёлки маталки! – я повернулся, – Хватит уже всего боятся! То идолы, то дерево. Что дальше? Может, скажешь ещё, что океан живой и шпионит за нами? Или инопланетян придумаешь?

– Я ничего не придумывала! Не хочешь – не верь, только, пожалуйста, не ходи туда.

– А если пойду? Что тогда? На меня обрушится кара небесная? Или земля под ногами разверзнется? Всё будет, как было, и ничего не изменится! Ни-че-го. Это просто дерево. Большое, может даже слишком большое, но всего лишь дерево.

– Как же ты бесишь, упёртый осел! Ты ведь ничего не знаешь об острове, ничего ещё толком не видел. А уже ведёшь себя, как какой-то хозяйчик.

– И что же я такого не видел? Где это загадочное что-то, что изменит всё? Ну?

– Ладно. К чёрту. – Таня выплеснула руками. – Иди и делай, что хочешь. Не стану даже возражать. Но потом пиняй на себя.

– Вот и пойду!

Я развернулся и пошёл ещё быстрее. Возле дерева густая тень накрыла меня. В ней не было прохлады, а воздух, казалось, стал ещё горячее.

Необъятно огромный ствол выглядел недвижимой скалой, стоявшей здесь с самых первых времён. Он поражал и заставлял трепетать. Почему? Простое дерево, как и все остальные. Но первобытный страх всё же проснулся и теперь расползался мурашками по всему телу.

У самого ствола я остановился и обернулся. Таня смотрела на меня, закрыв рот ладонями. Боялась, что я доведу начатое до конца, но больше не останавливала.

Ни одного упавшего фрукта у дерева не было, и чтобы попробовать их, пришлось забраться на нижнюю ветку, которую, будто игрушки на новогодней ёлке, увешивали шарообразные красные плоды. Я наметил тот, что рос ближе, и осторожно стал подбираться к нему. Ветка скрипела и гнулась от каждого движения, пальцы до боли сжимали грубую древесную кору.

Наконец плод оказался досягаем. Я протянул руку и прикоснулся к нему. Шершавая, приятная поверхность, одновременно мягкая и плотная. Что таилось под шкуркой? Лимонная кислота? Или персиковая сладость? Надо ли чистить его, прежде чем кусать? Столько вопросов и так легко узнать на них ответ. Но сорвать плод я не решался.

Может, стоило послушать Таню хоть теперь? Сказать, что попробовал и ничего необычного не заметил. Всё равно она меня не видит.

Что ж. Раздумья долги, да деваться некуда. Я взял поудобнее плод и хотел дёрнуть…

– Максим! Подожди! – пронзительным звоном сквозь листву раздался Танин голос. – Слезай и не трогай ничего!

– Ты опять начинаешь? – отозвался я недовольно.

Но я лукавил. Я уже не был так уверен, что хочу довести дело до конца. Но прежде чем вернуться, я решил немного набить себе цену.

– Нет, я не собираюсь ничего начинать. Я просто покажу тебе то, что поможет всё понять, – убеждала Таня.

– И что же это?

– Слезай и узнаешь.

Интрига? Что ж, отличный повод сдаться и остаться победителем.

Я спустился. Назад идти было легко и приятно, словно само дерево помогало мне оставить его в покое. Оно и правда отличалось от всех прочих несравненно больше, чем могло показаться на первый взгляд.

– Ты их не ел? Эти плоды. Скажи, что не ел. Пожалуйста, – на Тане лица не было. Бледная, как мел, а в глазах ужас.

– Нет, не успел.

– Ох, – облегчённо выдохнула она. – Слава Богу, мозгов хватило.

– Ты меня остановила в самый последний момент.

– Я?

– Да. Пошли, покажешь, что хотела.

– Я? – повторила Таня слабым голосом. – Я ничего…

– Тань, серьёзно? Ты же кричала мне всего минуту назад.

– Нет. Я ничего не кричала. И даже не говорила.

– Да как так-то? Зачем врать на ровном месте?

– Я не вру! – возмутилась она.

Но кто тогда со мной разговаривал? И что обещал показать?

– То есть ты не знаешь, что поможет мне всё понять?

– Я… Не знаю, – совсем тихо, почти только одними губами сказала Таня и отвела взгляд. Убедительность подвела её.

– О чём идёт речь?

– Это… Это не важно. Максим, пойдём назад. Я тебе ужин приготовлю.

– Таня. О чём идёт речь? – я повторил громко и отчётливо. Так, чтобы она и не подумала улизнуть от ответа.

Таня смирилась. Посмотрела осуждающе на меня, поджала губы и долго молчала. Я не подгонял. Пусть соберётся с духом, если ей это необходимо.

– Ты спрашивал, когда мы шли сюда, почему такой длинной дорогой идём, – начала она неуверенно. – Так вот, это действительно не самый близкий путь. Дело в том, что между деревом и пляжем находится деревня.

– Так на острове есть люди?

– Не совсем.

– То есть деревня пустая?

– Нет. Это сложно объяснить.

– Тогда покажи. В чём проблема?

– Ну зачем тебе смотреть на это? Почему тебя тянет к тому, что мне неприятно? Почему ты не можешь просто согласиться и сделать то, что я прошу?

– Ты сама то себя слышишь? В деревне нет людей, но она и не пустая. И как это понимать? Я даже не знаю, в какую сторону думать. Это призраки?

– Может быть. Но вряд ли. Я понятия не имею, с чем это сравнить. Статуи. Скульптуры. Вот что это.

– Не понимаю, как статуя может испугать.

– Ладно. Надоело. Пойдём, сам увидишь!

Таня обошла поляну по краю и свернула в промежуток между двумя кустами. Я последовал за ней.

Дорога здесь когда-то была мощёная, но теперь от неё мало чего осталось. Она петляла между крупными валунами, а потом неожиданно выпрямилась, и впереди показались разрушенные постройки.

Мы выбрались из чащи и увидели деревню во всей красе. Около двадцати каменных домов, от которых остались лишь руины. Где-то не хватало крыши или в стенах зияли огромные дыры. От других остался только фундамент и груда камней.

Но дома были лишь ширмой. На улицах стояло больше сотни статуй. Люди разных возрастов, грубо выдолбленные из цельных кусков известняка. Они все застыли, словно в одночасье обернулись камнем, не закончив начатого. Одни как будто рассыпали корм птицам, давно покинувшим деревню. Другие вели неспешную беседу или стирали бельё.

Было несколько статуй, которые сохранились лучше прочих. Две молодые девушки сутуло сидели на крыльце дома с единственной уцелевшей стеной. Они так и замерли в момент разговора, но ему не суждено было закончится. Недалеко от них в кустах между домами прятались четыре мальчика, а пятый, совсем ещё маленький, следил за ними со стороны.

Но смущали больше те статуи, что замерли согбенным перед чем-то неотвратимым. Они молили о прошении, укрывались руками от надвигающейся опасности, обернув лица к небу.

– И что здесь страшного? – спросил я, так и не поняв, почему Таня боялась этого места.

– А ты прислушайся.

Я напряг слух и только теперь различил тихие, едва заметные стоны. Будто ветер играл в трещинах статуй, как на музыкальном инструменте, и камни оттого казались живыми.

– А ты дома не обыскивала?

– Смеёшься? Я когда это увидела, решила больше никогда сюда не возвращаться.

– Но тогда ты была одна.

– Да. Была.

Я нашёл самый целый дом. Здесь дверь осталась на месте, а в окнах сохранились стёкла, но всё покрывал толстый слой грязи. За небольшим, прогнившим насквозь палисадником лежали две круглые клумбы с сорняками вместо цветов.

– Ты действительно хочешь туда зайти? – спросила Таня, когда я подошёл к порогу.

– Да, я хочу туда зайти. Ты, как всегда, против?

– Дурак.

– Ай, ладно. Не гунди. – отмахнулся я. Сколько можно?

Внутри стоял спёртый воздух, от которого запершило в горле и начало мутить. Влажным запахом гнили пропитались трухлявые мебель и стены. Глиняная посуда рассыпалась на мелкие осколки. Над очагом когда-то висела картина, но и она смазалась, поблекла.

Единственная большая комната делилась на две половины тонкой перегородкой. Та обвалилась, перекрыв проход, но одновременно с этим позволила осмотреть всё сразу.

На грубой прикроватной тумбочке во второй половине я заметил интересную вещицу. Симпатичная лакированная шкатулка с резьбой в виде витиеватых линий и с золотым замочком. Она сохранилась нетронутой временем, словно только вчера её здесь поставили.

Пришлось потрудиться, прежде чем я справился с завалом и освободил проход. А потом осторожно прикоснулся к шкатулке и ощутил тепло, как и от тех загадочных плодов.

Попытка открыть крышку провалилась. Хрупкий замок устоял, даже когда я приложил все силы. В итоге я забрал шкатулку с собой и покинул дом.

– Вот. Нашёл. Смотри, какая фиговина. – Показал я находку Тане.

На её лице отразилась борьба страха и любопытства. Таня так заинтересовалась, что напрочь забыла в очередной раз меня отругать.

– Ты её открывал? – спросила она.

– Нет. Я пытался, но тут замок какой-то хитрый. Никак не поддаётся. Может, ты что-нибудь придумаешь?

– Хорошо. Уговорил, – ответила она, не отрывая от шкатулки взгляда. – Только давай не здесь. Мне правда очень не нравится это место.

На этот раз и я согласился без лишних споров. Мы прошли деревню насквозь и через небольшую рощу пробрались к пляжу.

Уже вечерело, и мы отправились в нашу пещеру провожать солнце. Развели костёр и долго осматривали шкатулку.

– Ну что? Откроем? – спросил я наконец.

– Давай я, – предложила Таня и выхватила шкатулку из моих рук. Положила себе на колени. – Как думаешь, что там?

– Драгоценности какие-нибудь.

– А мне кажется, что-то гораздо более важное.

Она нажала на едва заметную кнопку, и замок податливо щелкнул. Видимо, я и правда что-то делал не так.

Таня заглянула внутрь, но ничего не сказала. Я же не видел, что там и сгорал от любопытства.

– Ну?

– Тут фотографии. Записки какие-то. Открытки.

Разочарованию моему не было предела. Чужие воспоминания. Что от них толку, когда своих-то нет? Барахло, не заслуживающее внимания.

– Всего-то?

– Нет. Это не просто фотографии.

Таня достала пачку плотных глянцевых листов. В свете костра я не мог разобрать, что на них изображено. Видел только отблески пламени, танцующие на ярких картинках.

– И что с ними не так?

– Это мои фотографии. Все до одной. Но только из детства.

Я не поверил. Откуда им там взяться? Конечно, Таня могла их оставить на руинах деревни сама, но тогда она бы не стала перебирать их со слезами на глазах. Не водила бы пальцами по чьим-то фигурам.

Она протянула мне одну из фотографий. Там совсем маленькая девочка, может, чуть старше двух годиков, сидела на шее у молодого мужчины. Тот улыбался, держал дочку за ножки в белых ботиночках.

– Это мой папа. Я помню эту фотографию. Мы тогда ходили в парк на его день рождения. А вот это мы с мамой в детском саду.

На этот раз на фото были сугробы и самая настоящая зима, какая бывает только на картинах. С елью, нахально влезшей в кадр заснеженной лапой, с трёхэтажным зданием на заднем фоне и чистым голубым небом февраля. В центре, между двух полутораметровых сугробов стояли невысокая женщина в поношенной дублёнке и совсем маленькая Таня. Укутанная в шарф, с высокой шапкой, на верхушке которого висел внушительный помпон. Она держалась за подол маминой шубы и хмуро смотрела в камеру. – Он назывался «Чебурашка», – дрогнувшим голосом пояснила Таня.

– Кто?

– Детский садик. Теперь я помню это, будто только вчера там была. Почему я его забыла? Как могла я такое выкинуть из своей жизни?

– Не знаю.

– А вот это меня бабушка в первый класс отвела. Сентябрь тогда был жаркий, и у нас один мальчик даже сознание на линейке потерял. Директриса любила затянуть выступления, приглашала каких-то артистов. Такая глупость.

На фотографии застыл по-летнему яркий день. Полная женщина лет шестидесяти, с завязанными в пучок седеющими волосами, в цветастом костюме с большими плечами, держала за руку первоклашку Таню. Семилетнюю девочку в белоснежной блузке и чёрной юбочке чуть ниже колена. Таня выглядела невероятно счастливой.

– А вот, кстати, и страничка из моей первой тетради по чистописанию.

И вот начало того самого пути. Аккуратные ровные палочки, запятые и первые буквы, повторённые по несколько раз. И каждая новая как будто ещё ровнее и аккуратнее.

– Смотри, тут даже есть наша общая фотография из второго класса, – на следующей карточке был коллаж. Двадцать семь овалов с мальчишками и девчонками. Кто-то без всякого стеснения широко и беззубо улыбался, кто-то едва заметно приподнял уголки рта. А в центре расположилась фотография молодой классной руководительницы. – А вот этот Петя Зимин, – Таня указала пальцем на самого хмурого из всех ребят, – Он сбежал из дома и не вернулся.

– А милиция?

– Они искали. Опрашивали нас, другие классы, всех учителей. Но так ничего не прояснилось. Тогда мы это принимали как данное. Ну, пропал и пропал. А теперь я задумываюсь, и мурашки бегут. Представляешь? Вот был человек, и вдруг его не стало. И даже не знаешь, умер он или нет. Просто пропал.

– Да, это ужасно.

– Тут ещё много чего. Если хочешь, посмотри. А я устала. Не понимаю, как я могла всё это забыть? Такое ведь не забывается.

– Иди сюда.

Я не стал дальше копаться в содержимом шкатулки. Хотелось ещё раз приблизиться к Тане. На прощание. Потому что волна черноты вновь собиралась меня проглотить. Но теперь я был уверен, что вернусь, и не боялся.

Таня приняла объятия и положила голову мне на плечо. Сидела тихо, неподвижно. Она засыпала, и мне не хотелось её тревожить. Но уходить, не простившись, я хотел ещё меньше. Поцеловал её волосы, принюхался к их запаху. Невероятному, сводящему с ума.

– Я сейчас исчезну, но ты не переживай. Завтра мы снова увидимся. Обещаю, – сказал я вкрадчиво, чтобы не испугать.

– Что? – Таня не расслышала сквозь подступивший сон. Отодвинулась, чтобы посмотреть на меня, но зевнула и закрыла глаза от удовольствия.

Будильник. На этот раз долго ему пробираться в моё сновидение не пришлось. Он рассеял сказку в один момент. Растворил её в предрассветной тьме.

Глава 7. Ей обещай свиданье

Я долго лежал и слушал будильник. Смотрел на чёрный потолок со слабо различимыми разводами. Это к моей личной темноте тянулся тусклый свет фонаря.

Я ещё видел тени кошмара, остатки жаркого лета и пёстрого заката. Я видел первые звёзды и Луну, подступающие волны и танцующее пламя костра. На острове осталось счастье, но оттого здесь одиночество превращалось в болезненный нарыв. В яму с сыпучими краями, выбраться из которой мне становилось сложнее день ото дня.

Подробности, что открыла шкатулка, были мне неизвестны. Но и сумбурными фантазиями спящего разума я бы их не назвал. Такие последовательные и чёткие. Слишком правдоподобные, чтобы оказаться вымыслом.

Я был знаком с Таниными родителями. Марина Петровна – мама – она мечтала стать инженером, но в итоге устроилась работать портье в крошечном отеле. И Павел Николаевич – отец – водитель-дальнобойщик с бесконечным запасом историй на любой случай. Но Танина бабушка умерла задолго до поступления внучки в институт. Тяжёлая утрата для всей семьи, о которой они старались не вспоминать.

Никогда мы с Таней не обсуждали и пропавшего без вести одноклассника. Наверное, это перестало её волновать. Но как же пришло мне это в голову? Может, я так упорно пытался забыть каждую мелочь, хоть отдалённо напоминавшую о Тане, что в итоге добился своего?

Телефон замолчал, и комната погрузилась в тишину. А я никак не мог заставить себя подняться. Многое требовалось осмыслить и разложить по полочкам. Все эти осколки домыслов и догадок не дадут мне покоя, пока я не найду им место. Казалось, что всё это часть единой линии, и если вытянуть её, распутать, она прямой стрелой укажет на истинную цель. Но что это будет? Счастье? Не бывать этому! Не с тем человеком, кто запросто выбросил меня на обочину своей жизни. А если не счастье, то ничего хорошего из этого вовсе не выйдет.

Не меньше прочего занимал меня вопрос: а просто ли это сны? Не изнывающее ли от одиночества подсознание вдруг решило обратиться к самому дорогому мне человеку? Или сама Таня вдруг вспомнила обо мне и пожалела о своём решении? Но как узнать? Не звонить же по телефону. После произошедшего я предстану жалкой тряпкой, о которую можно вытирать ноги. Есть же у меня гордость? Не я отвернулся от Тани, растоптав её чувства. Значит, и возвращаться я, поджав хвост, не стану.

Живот заурчал, требуя законный завтрак. Я не заметил, как пролетело полчаса, и времени оставалось совсем немного. Но сегодня бодрость посетила меня ещё в кровати. Её хватило и на зарядку, и на душ перед завтраком, что случалось ещё реже. Потом вместо бутербродов я сварил три яйца в мешочек и включил телевизор.

Там рассказали о новых подвигах пьяных светских львиц и скандале с какой-то порнозвездой. Потом началось шоу про пятерых девиц. Они боролись в незнаниях за богатого холостяка.

– Когда закончилась Великая Отечественная Война? – спрашивал ведущий.

– Ой, не знаю. Первого января, наверное, – надув силиконовые губки, отвечала ему девица с пышными каштановыми волосами.

– Отлично! А какого года? – обрадовался ведущий всей своей широкой белозубой улыбкой.

– То есть не этого, да? Ну, может, тогда прошлого?

– Окей! Твой ответ первого января прошлого года. И это… – он натянул театральную паузу, посмотрел на карточку с подсказками и торжественно объявил: – Неверно! Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого!

Ещё вчера я не задумался бы, что ответ и самого ведущего неверен. А сейчас покоробило. Зачем это мелочное враньё? К чему жонглировать датами?

– Окей! Теперь вопрос к Дженнифер, – и следующая кукла, на этот раз блондинка с каре, приняла позу школьницы на экзамене. – Знаешь ли ты, кто был первым человеком в космосе?

На минуту в студии повисла тишина. Девушка думала так упорно, что даже губы её шевелились, перебирая знакомые фамилии. Но вот наконец лоб прояснился, она гордо подняла подбородок и заявила:

– Илон Маск!

– О, май гат! – в приступе беззвучного смеха ведущий изогнулся, но быстро взял себя в руки, взглянул на карточку. – Не верно! Но очень близко. А правильный ответ… – ещё одна пауза. Как будто тут могла быть интрига. – Алан Шепард! Именно он в шестьдесят первом году совершил первый су… суб… с… Первый полёт в космос!

И вновь меня как обухом по голове ударило. Откуда это взялось? Так было всегда? И куда же я тогда смотрел, что не замечал раньше? Но теперь заметил, и стало до тошноты противно.

– А теперь последний вопрос, и задам я сразу всем вам. Сколько спутников у Земли? Ну-ка, подумаем получше. Первая, ответившая верно, выиграет нереально крутой ужин с нашим кавалером на обзорной площадке одной из башен Москва-Сити! А спонсором этого вечера будет ООО «Жмеринкас дистрибьютинг энд лизинг инкорпорэйтед».

Ни одна из девиц не смогла ответить. Они называли разные цифры. Думали, чем больше, тем лучше.

Дальше шли какие-то короткие интервью и рекламные вставки.

Мной же овладела другая проблема. Образ Тани из сна почти угас в памяти, но хотелось задержать его, выжечь на подкорке, чтобы возвращаться к нему каждую свободную секунду. Это чувство покинуло меня восемь лет назад и возвращалось теперь, не спрашивая разрешения. Да я и не сопротивлялся. Должен был, чтобы не повторять ошибок, но слепо следовал биению сердца и не хотел видеть, как близок край моего здравомыслия.

Я мог бы посмотреть Танины фотографии, но разорвал их все на маленькие кусочки и выкинул. Я удалил гигабайты общих альбомов, стёр даже те видео, где Таня мелькала лишь на одно мгновение. Теперь жалел. Я знал, что так оно и будет, но надеялся, что время лечит. И где же его целебные микстуры, почему таблетки его минут оказались пустышками? Неужели время – лишь хромоногий гомеопат, чьи горькие пилюли на деле банальны и пусты?

В конце концов, мне в голову пришёл единственный возможный способ пробудить память. Социальные сети. Они помнят всё, знают всё. Они всемогущи.

Я зашёл в поиск и набрал заветные имя и фамилию. И ничего. Страницы Тани не существовало. Может, она сменила фамилию? Или подписалась псевдонимом? Я принялся искать по фотографиям наших общих знакомых. Ничего. Ни одного общего снимка, ни одной строчки от её имени. Пустота такая, словно не я один старался избавиться от знакомства с ней.

Зацепка нашлась там, где я не ожидал. У одной моей сокурсницы я нашёл фото пятилетней давности. Единственным комментарием под ним была неудачная шутка Дэна, близкого друга Олега. Того самого Олега, что цепным псом оберегал от меня Таню. А теперь он невольно мог стать к ней мостом.

Писать я ничего не стал. Открыл список его друзей, но опять ошибся. Никого, кто мог стать новым звеном моего расследования, там не было.

Разочарование во мне переплеталось с подозрением. Как может в современном мире молодая девушка пропасть бесследно? Не мог же я придумать такой яркий кусок жизни? Стало страшно. Пытаясь доказать самому себе, что Таня – не вымысел, я прошёлся по всем известным мне соцсетям, по переулкам поисковиков и тупикам тех сайтов, что могли отыскать всех живущих на белом свете. Её не было нигде.

Любое дело, не приносящее результатов, быстро начинает утомлять и злить, и сейчас был именно такой случай. Я не заметил, как сжал до предела зубы. Неужели я действительно убежал слишком далеко, чтобы вернуться? Или всё ещё хуже? Я бежал все эти годы от миража?

Оставалась одна только надежда. Единственная ниточка, способная привести меня либо к абсолютному безумию, либо к женщине, способной свести меня с ума. Олег. Он мог дать ответ, почему Таня исчезла из интернета и где затаилась от лишних глаз. Но я знал так же, через какое унижение придётся пройти, и не мог решиться. Для этого мне предстояло окунуться в отчаяние с головой, молить о помощи. Но пока падение только начиналось. Да и на работу уже пора.

В офис я опоздал. Когда вошёл, все уже сидели за своими столами и механически заполняли образцы договоров, вносили какие-то изменения, копировали, распечатывали. Бесполезная работа в самом своём разгаре, и я спешил в неё влиться со всей ответственностью.

Буркнул приветствие, не ожидая получить ответ, но мне навстречу встал Коля. Сегодня он был сам не свой. Круги под глазами, непричёсанный. Таким я раньше его не видел. Вместо ухоженного, опрятного мажора передо мной возник совершенно обычный молодой человек, каких в толпе не отличишь одного от другого.

– Пойдём покурим. – Коля скорее приказывал, чем спрашивал.

Мы прошли на лестницу. Он сбежал вниз и спросил, спешно прикурив:

– Ты придумал что-нибудь?

Я же свой спуск только начинал. Коле нетерпелось услышать проработанный план. Уж не знаю, насколько высокого мнения он был обо мне, но я не оправдал его ожиданий. Напрочь забыл о просьбе. Вчерашний день просто не оставил мне места для размышлений.

– Подожди, дай спуститься.

Он принялся мерить шагами узкую площадку между пролётами. Смотрел на меня так, будто хотел спустить волоком. И моя медлительность только подталкивала его к этому.

Вот последняя ступенька покорилась, я облегчённо выдохнул и тут же достал сигарету.

– Ну? Придумал или нет? – повторил вопрос Коля.

– Честно говоря, не было времени.

– Да ты гонишь, братан! Ты же обещал!

Мне показалось, что он хотел мне врезать, даже кулак сжал, но вовремя передумал и вместо этого выбросил окурок.

– Я, наверное, соскочу с темы, – осторожно произнёс я – Мне босс вчера повышение пообещал, так что…

– Да он всем его обещает. Врёт же, собака. А ты ведёшься, как лох. Забей на него.

Николай врал. Это не могло быть правдой, иначе давно обсуждалось бы всем коллективом. Но из всех грехов, приписанных Вениамину Матвеевичу, об этом я слышал впервые.

– Я думаю, что в этот раз он говорил правду.

– Да ну? А я думаю, что ты в жизни не поймёшь, когда тебе лапшу на уши вешают. У Машки вон спроси, как Дед её трахал, обещая сделать своим заместителем. Она тебе такие подробности расскажет, что потом порнуху будет скучно смотреть.

После первой лжи я сомневался и в этом. Но зачем врать так глупо?

– Коль, что у тебя случилось?

– Да потому что бесит! Хочешь как-то жить начать по-человечески, а вы, черти, обратно тащите. Не хотите, чтобы кто-то из дерьма выбрался, а сами этого не понимаете. Это у вас генетическое.

– Ладно тебе, успокойся. Тебе деньги, что ли, нужны? Ну, у меня тысяча есть…

– Сука, ты совсем тупой? Косарь – это не деньги! Можешь подтереться им, если девать некуда.

– Коля, я тебе ничего не сделал. Не надо меня оскорблять.

Я не любил выяснять отношения. Проще пропустить оскорбление мимо ушей и тут же его забыть.

– Да и хрен с ним, – процедил Николай.

Он бросил окурок и, не попав в пепельницу, поднялся в офис.

Разговор не настраивал на рабочее настроение, напрягал мышцы. Казалось бы, не стоит на этом зацикливаться. Ссора как ссора, с кем не бывает. Но меня всё же терзало любопытство. К чему такая спешка? Вроде бы не должно меня это волновать, но всё же не мог отвязаться от ощущения, что Николай вляпался в серьёзную историю.

Я выкурил ещё одну сигарету и только после этого вернулся на своё рабочее место, осмотрелся. Не было только Шуры, а в остальном всё как всегда.

Первым делом я позвонил в белорусский холдинг. Трубку сняла секретарша с мягким южным говором.

– Белорус инвест холдинг. Марина. Чем могу помочь?

– Здравствуйте. Меня зовут Максим, и я звоню из компании Роузвотер Истра финанс энд директинг, – ответил я громоздкой чушью.

Мне было смешно. Может, девушке тоже, но показывать это запрещалось.

Мы обговорили детали встречи, что оказалось куда проще, чем я думал. А заодно назначили время. На этом всё разнообразие в моей работе закончилось, и поползли минуты однотипной рутины. А заодно и мечта всплыла перед глазами.

Вот она, моя вилла. И лимузин на месте. А в лабиринте бесчисленных комнат появилась новая. Ещё почти пустая, с одной только фотографией, накрытой покрывалом. Она стояла на мольберте в ярких лучах солнца. Мне надо было только руку протянуть, чтобы сбросить ткань и увидеть…

– Максим, извини. Не отвлекаю?

Придётся отложить срыв покрова. Кристина неожиданно захотела поговорить.

– Нет, я почти закончил. Что-то хотела?

– Ты, наверное, слышал, что у меня дочь замуж вышла?

– Да, мои поздравления, – искренне произнёс я.

– Спасибо. Она прислала снимки со свадьбы. Не хочешь взглянуть?

– Конечно. Я только за. Сейчас подойду.

Она вернулась к себе, а я встал, потянулся. Пусть сегодня ноги и радовали меня, но всё равно затекли. Несколько секунд напряжения, а затем тело снова расслабилось. Это всегда приятно и лживо. Можно упасть, если поверить, что самое сложное позади. Потом я взял костыли и прошёл к столу Кристины.

– Ты только пойми, Маша глупости говорит и ничего на самом деле не знает. У них действительно всё серьёзно. Хотя рано, конечно, – предисловием к слайдшоу затараторила она.

– Да брось. Я и не помню, что она там говорила.

– Ну ладно. Вот, смотри.

Кристина открыла фото на весь экран, и оттуда на меня посмотрела почти точная копия Кристины, только младше на двадцать пять лет. По-детски ещё миленькая, с небольшим округлым животом. Её нежно обнимал такой же молодой юноша. Высокий, сутулый и неуверенный в каждом сантиметре своего тела, а костюм висел на нём, как на вешалке.

– Ну вот куда им жениться? Они школу-то только в этом году закончили. Но упрямые оба до ужаса. Думают, что всё знают, всё умеют, и мир у их ног.

– Ты была против? По-моему, хорошая пара.

– Я не была против. Они меня даже не спросили. Решили сами и всё тут.

– Если она беременна, то парень прям молодец. Она ведь беременна?

– Да. На шестом месяце.

Кристина быстро пролистывала один снимок за другим, и я едва успевал их рассмотреть. Замечал знакомые лица молодожён, пару постарше, видимо, родителей жениха. Сама Кристина тоже иногда попадала в кадр с широкой улыбкой и в красном вечернем платье. Но людей незнакомых было значительно больше. Иногда мне казалось, что я узнаю и ещё кого-то. По причёске или по овалу лица, но кадр тут же менялся, и приходилось забывать.

– А вот это они праздновали после ЗАГСа.

Действие переместилось в обычную гостиную типовой девятиэтажки. Помещалось там куда меньше людей, чем на предыдущих фотографиях. И Кристины среди оставшихся я больше не видел.

– А ты почему не пошла праздновать?

– Дела были, – сухо ответила Кристина.

– Дела? Это же свадьба дочки. Я бы до последнего гулял.

– Какая разница? Всё равно разведутся.

Я уловил в её голосе зависть. Скорее всего, мне показалось. Перепутал с чем-то другим. Какая мать в здравом уме будет завидовать дочери сразу после свадьбы?

– Почему ты так решила?

– Ты был женат? – ответила она вопросом на вопрос, как будто моя наивность улетучилась бы со штампом в паспорте.

– Нет.

– Ну вот, если когда-нибудь женишься, не дай Бог, тогда поймёшь.

– Я смотрю, ты не в духе сегодня?

– Нет. Я рада за них. Правда рада. Просто сама ещё поверить не могу. Это так рано, так неправильно. Наверное, я просто уже ничего не понимаю. Старею или тупею. Или и то и другое вместе.

– Да брось, нормально всё будет. Как у зятька семья-то? Нашли общий язык?

– Не особо. Они… скажем так, они старой закалки. Верят во всякую чушь.

– Сектанты, что ли?

– Скорее наоборот. Давай не будем об этом. Я и так с ними чуть не поругалась. До сих пор колотит от их узколобости.

– Как хочешь. Ладно, ты это, не переживай. Всё наладится.

– Надеюсь. А вот и последняя фотография.

На экране застыл кадр с застольем. Люди замерли, раскрыв рты. Наверное, пели что-то. А во главе стола сидел ветеран. Дедушка, приблизившийся к вековому юбилею вплотную. На груди его ярче звёзд неба сияли ордена давно прошедшей войны, а радости за победу новую не было предела.

Зря Кристина так переживала. Я видел в этих добродушных лицах любовь и отзывчивость. Они тепло принимали пополнение своих рядов и искренне радовались за молодых. Не могла там, за кадром, скрываться тайная вражда и взаимная ненависть. Это слишком очевидно, чтобы остаться незамеченным.

Я собрался вернутся к себя, но Кристина остановила.

– Ты правда думаешь, что это нормально?

– А почему нет? Если они любят друг друга. Да ещё и ребёнок скоро будет.

– Откуда тебе знать, что они друг друга любят?

– Не знаю. Просто это видно. В их глазах, в том, как они обнимаются.

– А что такого в их глазах? Что это вообще такое – любовь? – спросила Кристина, едва скрывая гримасу отчаяния.

– Кристин, вот честно, это скорее мне тебя спрашивать надо.

– Ты на возраст намекаешь?

– Да, – признался я.

– Вот в том и проблема. Я всё старше, а что такое любовь не знаю. Все повторяют: любовь то, любовь это. А никто ведь не скажет наверняка, что это такое. Но каждый, безусловно, считает, что он прав.

– Может, у каждого она своя?

– А что, если её вообще нет? И любовь – это всего лишь временное помутнение. Вот думаешь, что именно этот человек – твоя вторая половина. Что вместе вы будете до конца своих дней и умрёте в один день. Сказка, да и только. А потом проходит месяц, год, несколько лет. И всё. Ты уже просыпаешься рядом и даже смотреть в его сторону не можешь. Не ненавидишь, нет. Одно сплошное безразличие. Что он есть, что его нет – совсем неважно. Он уже чужой, и ты стараешься быстрее выбраться из постели, убежать на работу и вернуться попозже. В ночи. Чтобы он уже спал и не пытался заговорить.

– Ну, значит, это была не любовь. Она не проходит. Пусть и думаешь иногда, что всё позади, но это не так.

– Неужели ты в это веришь?

– Думаю, что да. Очень надеюсь, что это так.

– А я думала, ты циник.

– Ты немного опоздала. Несколько дней назад я бы оправдал твои ожидания, а сейчас всё перевернулось кверху дном.

– Что изменилось? Встретил кого-то и решил, что любишь?

– Встретил? – я задумался.

Неожиданно для меня самого вспомнилась вчерашняя новая знакомая. Вечером после прогулки в парке я не мог думать ни о ком другом, кроме Вали, но ночь всё спутала. Теперь же захотелось увидеть её снова. Позвонить и предложить встретиться. В этом же нет ничего предосудительного? Просто погулять. Просто поговорить. Без всяких намёков.

– Да, наверное, поэтому.

– И кто она? – глаза Кристины ожили, заиграли любопытством. Сплетница в ней проложила локтями дорогу и вернула законное положение.

– Девушка из торгового центра.

– Она там работает?

– Не знаю, – честно ответил я. – Вряд ли. Она в кино собиралась, но передумала.

– Из-за тебя?

– Нет, по другой причине. Но мы познакомились, потом гуляли в парке. Она выиграла в тире мягкую игрушку, и та промокла насквозь.

– А потом?

– Я проводил её на автобус.

– Не. Я имею ввиду, что дальше? Вы встречались ещё?

– Так это вчера было. Я не успел ещё даже придумать, о чём с ней говорить.

– И ждать ты собираешься, пока она тебя не забудет? Бери телефон и звони.

– Погоди. Ты ведь только что говорила, что любви никакой нет.

– Во-первых, здесь дело не в любви. Ну а во-вторых, может, она действительно есть, и ты мне это докажешь, – серьёзно, без тени иронии произнесла Кристина.

– В любом случае, говорят, что девушкам лучше звонить на третий день после знакомства.

– Это где ты такую чушь услышал?

– Ну, там, в интернете.

– Просто бери трубку и звони. Не слушай идиотов, которые нашли на камере кнопку записи.

– Ладно, почему нет?

– Вот и я о том же.

Я смутно представлял, что буду говорить, не знал даже, как начну разговор. Это ведь самое важное. Начать. Дальше уже как-нибудь само собой пойдёт, а вот первые слова решат, будет ли это «дальше» или всё закончится, не успев начаться. «Я занята». И не поймёшь потом, сам ли виноват или действительно не вовремя позвонил.

Я вернулся за свой стол, достал телефон и набрал номер. Длинные гудки давали тусклую надежду, что Валя не снимет трубку и я не услышу отказ. Но вот прозвучал её голос, и время сомнений осталось позади. Теперь приходилось действовать решительно.

– Привет, Валь. Это Максим. Мы вчера познакомились в торговом центре.

– Привет. Как раз о тебе думала.

Я растерялся. Слишком хорошо, чтобы не было подвоха.

– Это… я… Надеюсь, что-то хорошее?

– Да! Представляешь, мистер панда до сих пор не высох.

– Может, его выжать посильнее?

– Ага, и шею свернуть. Пусть уж лучше на балконе сидит, на Лосиный Остров любуется.

– У тебя с балкона вид на лес?

– Круто, правда? А если погода хорошая, то даже Королёв видно.

– Ого! Красиво, наверное. Я это… Чего спросить-то хотел. Ты не хочешь сегодня прогуляться?

– Я то не против. Но дождь же.

– Тогда, может, в кино?

– Ну уж нет. Туда я точно пока ни ногой. Давай лучше в театр?

– В театр? – удивился я. Со школьных экскурсий я не вспоминал о существовании театров.

– Да-да, именно в театр. Сегодня в Московской Оперетте «Фиалка Монмартра» идёт. Я уже смотрела её раза три, но ещё раз точно не откажусь.

– Там, наверное, билеты надо заранее покупать?

– Зачем? Места свободные всегда найдутся. Это ж не Большой.

– Ну, хорошо. Во сколько начало?

– Ровно в семь.

– Здорово! Я приду.

Валя рассмеялась:

– Почему у меня такое ощущение, что это я тебя приглашаю?

Теперь рассмеялся и я:

– Я пытался.

– Ну ладно. Увидимся.

– Ага, счастливо.

Моё настроение поднялось, появился смысл ждать вечера. Я не думал, что спектакль мне понравится, но, тем не менее, посмотреть его будет интересно.

Не успел я вернуться к работе, как телефон зазвонил сам. На экране высветилось имя «Женя».

– Да, слушаю.

– Максик, привет. Не отвлекаю? – бодро начала она.

– Не сильно. Что-то случилось?

– До тебя прям не дозвонится никак. Уже раз пять пытаюсь. Ты, может, обманул? На самом деле стал занятым бизнесменом, нет?

– Да, дела. Постоянно на связи должен быть.

– Ну, ясненько. Значит, смотри. Я всех обзвонила, и собралось нас, ты не поверишь, целых десять человек!

– И Таня? – невольно вырвался у меня вопрос.

– Ах ты любопытный мальчишка. Не хочешь сюрприз? Ну и ладно. В любом случае, она единственная, до кого я не смогла дозвониться.

С новой силой вспомнилась мне утренняя мысль. Что, если Тани и не было никогда? Но Женя не удивлялась этому имени. Значит, дело в другом? Как же получилось у Тани так бесследно исчезнуть? А главное – зачем?

– Олег не знает, как с ней связаться?

– Он-то знает, но меня послал и говорить даже не стал.

– Да, это на него похоже, – усмехнулся я.

– Ну, типа того. У тебя всё норм?

– И ещё как. Сегодня в театр иду, – ответил я. Захотелось поделиться своей радостью.

– Здорово. Слушай, у меня ещё дел по горло, так что потом обязательно расскажешь. Не забудь только.

– Договорились.

Я был уверен, что она сама не вспомнит об этом. Обычное дело: спрашивать то, что не интересно, и, не услышав ответа, тут же забывать. Отвратительная привычка. Простейший способ сказать, что плевать ты хотел и на человека, и на всё, что с ним происходит.

Впрочем, и мне Женя давно перестала быть интересной. Да и остальные однокурсники тоже. И зачем только я согласился участвовать в этом встрече? Но теперь отказываться поздно. Надо смириться и потерпеть. Да и неплохо бы убедиться, что работа над ошибками не прошла зря.

Глава 8. Но только не проспи.

За пятнадцать минут до назначенного времени я выбрался из такси на залитой искусственным светом Большой Дмитровке, где серое небо октября скрывалось за цветастыми гирляндами. Застывшие капли пластмассового дождя маскировали беспросветную правду осени, подменяя дождь карнавалом диодов.

Валя уже была на месте в компании двух высоких худосочных дам. Они спрятались от сырости под козырьком театра и обсуждали, судя по отстранённым лицам, нечто мучительно не интересное. От них веяло стойким духом снобизма, и подходить к ним я не спешил. Слишком хорошо знал, к чему приводят такие знакомства. Валя же этого как будто не замечала и о чём-то бойко говорила. Её часто перебивали и с нервными жестами что-то объясняли. Иногда, прикрыв улыбку тонких губ, дамы смеялись, как будто не издавая ни звука.

Все трое были в вечерних платьях, на каблуках, с превосходными причёсками и, бесспорно, заслуживали внимание противоположного пола. Но я смотрел на одну лишь Валентину. Молодую нимфу, попавшую в общество гарпий. Прикрывшись кожаной короткой курткой, она скрыла от лишних глаз обнажённые плечи и декольте.

Все они к походу в театр подготовились ответственно, как к настоящему выходу в свет. Я же не подозревал, чем займусь вечером, и надел привычные джинсы с толстовкой. Да и кроссовки мои не шли ни в какое сравнение с лакированными туфлями.

– Максим, добрый вечер, – Валя подошла ко мне первой, иначе я так и остался бы стоять в стороне.

– Привет. Я не опоздал?

– Нет-нет. Ты очень вовремя.

Она поцеловала меня в щёку. Сквозь пряный аромат осени я уловил запах, что обворожил меня вчера. Такой же волшебно лёгкий, будто проникший из мира грёз.

– Ты выглядишь невероятно шикарно. Сказал бы красивее, но слов не могу подобрать. Просто нереально.

Я делал комплимент, а язык путался, и зубы отбивали дробь. То ли резко похолодало, что осенью не редкость, то ли волнение пыталось взять надо мной верх. И Валя улыбалась. Ей нравилось, как легко и непринужденно получается пользоваться чарами своей красоты. Или, что хуже всего, её рассмешила моя неловкрсте.

– Спасибо. А ты, между прочим, тоже хорошо выглядишь, – ответила она снисходительно, когда иссяк мой поток запинок и заиканий.

– Да ну. Чего там. Знал бы, хоть костюм одел.

А про себя добавил:

«Сначала купить бы его не мешало».

– Знаешь, иногда люди в таком барахле приходят, что жуть берёт. Думают, что эпатируют, но на самом деле просто не знают, что красный с зелёным не сочетается. И выглядят, как петрушки – смешно и жалко.

– Может, им нравится красный, а подходит больше зелёный? Вот и не могут определиться.

– Ага, или синий кончился в магазине, а остатки такие остатки.

– Да, может и так. Нам в кассу надо за билетами?

– Я уже купила. Первый ряд амфитеатра.

– Ого! Сколько с меня?

– Не расплатишься.

– Ну, серьёзно, сколько?

– Серьёзно. Таких цифр ещё не придумали. Пойдём, я тебя познакомлю с подругами.

Мы подошли к дамам, увлечённо шептавшимся на прежнем месте. Обсуждали они меня. Сложно это было не понять, когда, замолчав на полуслове, они изобразили совершенную невинность. Получилось совсем не правдоподобно. Не удивительно, что в театре они были лишь зрителями.

– Валентина, милая, что за кавалер тебя сегодня сопровождает? – скрипучим фальцетом спросила самая решительная из них. Дама бальзаковского возраста с лицом надменно-утончённым.

– Это Максим. Я вам о нём говорила. Максим, это Клара, а это Изольда. Знакомьтесь.

Вторая дама, немногим моложе подруги, в бежевом платье с забранным верхом и высоким воротником, протянула мне руку.

– Мы, честно сказать, думали, что Валентина шутила, когда упомянула о вашем, так сказать… О том, что вы пользуетесь костылями. Это так печально. Не представляю, как бы я выходила из дома, если бы… Не чувствовала уверенности в ногах.

Клара говорила осторожно, словно пробираясь по минному полю своего презрения. Не обидеть, но уколоть. Не оскорбить, но напомнить. Это не было любопытством. Да и сказать она хотела куда больше, чем могла. Знала, что подруги, по крайней мере, одна из них, не одобрят, и умолчала о самом важном. Сколько таких людей я встретил с того дня, как выбрался из дома. Они и сами не подозревали, как одинаковы их мысли, как пусты пожелания здоровья и как нелепы их лица, когда стараются они скрыться за маской сочувствия, ненужного ни мне, ни им.

– Да, – подтвердила тонким слабым голоском Изольда. – Прийти в театр на костылях – это такой подвиг. Мне думается, люди не до конца осознают, как тяжело живут инвалиды, и ваш перформанс позволит обратить на это внимание.

– Именно, – согласилась Клара. – Изольда права, как никогда. Это действительно перформанс. Я непременно напишу об этом в своём блоге.

– Скажите, Максим, а вы с детства так плохо ходите?

– Пойдём. Скоро первый звонок, – Валя взяла меня под руку и прекратила разговор, всё больше красивший её щеки стыдливым румянцем.

Театр полнился гулом зрителей. Интеллигентного вида гардеробщица филигранно распределяла куртки и пальто по свободным вешалкам. Стены просторного вестибюля скрывались под многочисленными афишами.

В зрительном зале я почувствовал стойкий мягкий запах бархата. Обитые им кресла приглашали сесть поудобнее, чтобы за всё время спектакля ни разу не шелохнуться. Иначе рассеется волшебство искусства.

Из оркестровой ямы доносились разрозненные отголоски инструментов. Музыканты разминались, разыгрывались. Пробовали себя по отдельности и в паре. Но всё это не раздражало, даже наоборот. Как разминка перед дальним путешествием полна ожиданий, так и какофония обещала нечто прекрасное и завораживающее.

А сцена спала, укрывшись бордовым занавесом. Оглохшая и ослепшая, она ждала своего часа.

Мы сели на первые после прохода места. Мимо сновали люди и только теперь я понял, что зря волновался из-за одежды. Как и говорила Валя, помимо строго одетых мужчин и женщин в платьях, мимо часто проходили и совершенно безвкусно наряженные молодые ребята. Для них это был вызов устоям, бунт против правил. Но никто его как будто и не замечал.

– Ты, наверное, решил, что они бесчувственные дурочки? – не находила себе места Валя.

– Я ничего не решил. Люди редко понимают, что лучше об этом вообще не говорить и сделать вид, будто совсем не заметили.

– Просто они раньше с таким не встречались, вот и не знали, как реагировать.

– Бывает. Обычное дело.

– Ты не сердишься? – с надеждой спросила Валя.

Даже если и оставалось у меня какое-то раздражение, всё оно улетучилось окончательно.

– Нет, конечно. Я уже привык. Вот как-нибудь расскажу тебе, как я на работу устраивался. Там было куда веселее.

Третий звонок призвал к тишине, свет потух, и зал послушно замолк. Редкие шепотки ещё какое-то время блуждали по рядам, но скоро и они затихли. Занавес поднялся. Спектакль начался.

Он и она. Роскошная красотка и нищий талантливый художник. Богемная жизнь Монмартра, пропитанная мускусным ароматом искусства и дурманом фиалок. Старая история. Хорошая история. Но на меня она нагоняла сон.

Слишком медленно и глубоко, слишком волшебные голоса и скудные декорации. Валя смотрела, не отрываясь, с искренним наслаждением. А я боролся со сном. Один раз встрепенулся в последний момент, второй раз, третий.

И в итоге я провалился.

Ночной бриз прохладой закрался под футболку, в штанины. Разбудил, когда Луна ещё только начала клониться к горизонту. Тонкой тропинкой по тихому океану она протянула ко мне серебряный свет. И утёсы по бокам казались в этот час вратами в бесконечность.

Я встал, и сердце трепетно забилось, предвкушая новую встречу с Татьяной. С единственной, о ком мог я думать и кого знал во всём мире. Выбросил немедленно прочь воспоминания о прерванном свидании из сновидения и ни секунды не откладывал путь сквозь дебри, боясь, как бы сказка не закончилась слишком рано.

Лес спал, и я старался идти тише, не будить уставших зверей и птиц, не беспокоить насекомых понапрасну. Мне помогал и ручей, нежным журчанием скрывая шаги, и волнующиеся листья, услужливо пропускающие лунный свет. Даже сухие ветки под ногами были в этот час податливыми и ломались без хруста.

Лагерь покоился в темноте ночи и предстал передо мной чёрными силуэтами. Костёр давно погас, и угли остыли. В палатке тихо сопела та, кого я искал и к кому стремился. Приоткрыв полог и напрягая зрение, я увидел её.

Таня лежала на спальнике. Свернулась калачиком, поджав ноги и заложив руку под голову. Без майки и в маленьких белых трусиках. Такая нежная, такая спокойная. Сладкий сон её я не хотел разрушать, но в который уже раз поймал себя на мысли, что всего лишь подло подглядываю.

Я привык к темноте и легко мог различить все тончайшие линии Таниного тела. И полные груди, будто назло прикрытые второй рукой, и чёрные волосы, подобравшиеся к самому носу. Я видел даже где и как прилегает к телу ткань её нижнего белья, но старался туда не смотреть. Слишком велик был соблазн протянуть руку и дотронуться до сокровенного. Нежно скользнуть пальцами по заветным ложбинкам, лаская их лёгкими касаниями.

Неожиданный грохот испортил всё. Громоподобный и продолжительный гул ворвался в палатку, дрожью земли оглушая наше сладкое единение.

Таня рывком села, посмотрела на меня и не узнала. В темноте я предстал перед ней чужаком, хулиганом. Она закричала что было сил и бросилась на меня. Вцепилась ногтями в руку. Метила в лицо, но я вовремя закрылся.

– Это же я! Успокойся! – пытался я перекричать её, но это не помогало. И сам её крик, и непрекращающийся грохот заглушали мои слова.

Я отпрыгнул, с трудом освобождаясь из цепкой хватки. Вывалился из палатки, отполз к кострищу и снова попытался прорваться сквозь шум:

– Да тише ты! Спокойно! Я не причиню тебе вреда! Ну?!

– Ты кто такой?! – Таня выскочила следом с гитарой наперевес. Собиралась врезать мне, не жалея инструмента, и уже занесла его над головой.

– Да я это. Я! Максим.

Она застыла. Тяжело дышала, и я невольно следил, как вздымаются её груди.

– Максим? Какого чёрта ты здесь делаешь?

Наконец она опустила гитару, но говорить продолжала резко и твёрдо, словно всё ещё ждала подвоха.

Шум постепенно затихал, и перекрикивать его уже не приходилось.

– Да если бы я знал. Появился среди ночи на берегу и сразу к тебе. А тут такое…

– Подглядывать, что ли, пришёл? Да что с тобой не так?!

– Я не подглядывал! Я будить тебя не хотел!

– Очень мило с твоей стороны. То ты испугать не хотел, когда я мылась, то ты будить не хотел, когда я спала. Похоже, ты точно извращенец.

– А чё ты голая-то спишь?

– Какая тебе разница? Может, мне жарко.

– Ну вот тогда не удивляйся, что я не могу понять, что делать. Это вообще-то с толку сбивает.

– Извращенец!

Она пнула меня напоследок. Не сильно, только чтобы поставить точку.

– Ты лучше скажи, что это за грохот такой?

– А мне откуда знать? Наверное, идол опять гулять пошёл. Или ещё чего.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Так не в первый же раз.

Она совсем успокоилась, вспомнила, что стоит голая и закрылась гитарой.

– Может, пойдём посмотрим? – предложил я.

– Вот и иди. А я сплю, если не заметил.

– Ну и пойду.

– И не пялься на меня больше!

Уж не знаю, как она разглядела, куда именно я смотрю, но от её обнажённого тела я действительно не мог оторвать глаз. Даже скрытое за гитарой оно магнитом притягивало моё внимание.

– Я просто не видел ничего красивее, – оправдался я комплиментом, сам того не ожидая.

– Извращенец, – заключила Таня и вернулась в палатку. Резко закрыла полог на молнию, будто после всего произошедшего я предпринял бы новую попытку подсмотреть.

Грохот тем временем стих окончательно, и слышалось только слабое урчание. Так гром прячется в облаках, когда не хватает смелости рухнуть на землю.

Я встал и отряхнулся. Для похода на поляну мне не мешало бы найти источник света, но разводить костёр ради одной головешки слишком долго, а искать что-то попроще – ещё дольше. Легче ориентироваться на тусклый лунный свет, едва сочащийся между пальмами.

– Подожди! Ты совсем больной, да? – остановила меня Таня, когда я почти покинул лагерь.

– Нет, с чего ты решила?

Она вышла одетой, с масляным фонарём в руке. Света он давал немного, но в кромешной тьме этого было более чем достаточно.

– Ты же ничего не увидишь. Только голову себе где-нибудь расшибёшь, – заботу она проявляла грубо, чтобы я ни за что не подумал, будто небезразличен ей.

– Значит, ты пойдёшь со мной?

– Всё равно уже не спится.

Я согласился.

Тусклый фонарь освещал путь всего на несколько шагов вперёд. Этого хватало только, чтобы лишний раз не оступиться и не врезаться в дерево. Как выяснилось, ночью можно было наткнуться на какой-нибудь сук без особых усилий. Они как будто сами лезли в лицо, а корни упрямо подкрадывались к ногам.

Мы спустились к озеру, и оно предстало перед нами совершенно иным. Вместо воды в нём плескалась чернота, показавшаяся мне поначалу густой и маслянистой. Хотелось держаться подальше от этого места. Особенно от водопада, где в беспрерывном движении мне виделись странные фигуры. Как будто там что-то пряталось и выжидало. Но света фонаря не хватало, чтобы обличить это нечто – лучи разбивались вдребезги о шумный поток.

Поляна с идолом, как и предполагала Таня, оказалась пустой. Вернее, постамент со вмятиной от многотонного веса оставался на месте, но не было на нём самого каменного истукана.

– Я же тебе говорила, что он уходит, – нравоучительно напомнила Таня.

– Но это невозможно! Ты разве сама не понимаешь? Он же каменный. Каким образом он убежал отсюда? А?

Я не мог поверить своим глазам. Казалось, это просто наваждение. В темноте всякое могло померещиться. Камни не исчезают в один момент, не уходят по каким-то своим каменным делам. Скорее уж, на острове ещё кто-то обитает. И сейчас он под покровом ночи утащил идола к себе в убежище. Возможно ли такое? Уж точно вероятнее какой-нибудь магии.

Я несколько раз обошёл постамент, но не увидел ни следов ног, ни борозд. Ровная, даже не примятая трава не желала раскрывать секрет исчезновения камня.

Таня победно следила за мной и водила фонарём так, чтобы я не оставался без света. Она торжествовала, и это было понятно без слов. Всё именно так, как она говорила. Но если Таня могла оставить на веру такие масштабные явления, то во мне от этого бурлило неукротимое желание докопаться до истины.

Я решил попробовать на прочность постамент. Может, он полый или мягкий. Тогда это многое бы объяснило. Я занёс ногу, чтобы подняться, но Таня остановила:

– Не смей туда подниматься! – строго приказала она и для пущей убедительности погрозила указательным пальцем.

– А то что?

– Не будь дураком! Камень, который умеет ходить, вряд ли обрадуется, если на его месте будут топтаться.

– Я думаю, он даже не заметит этого.

– Да как же ты бесишь! Неужели так тяжело послушать меня хоть раз?

– Послушаю. Обязательно. Но потом, – ответил я, не собираясь продолжать спор.

Прежде чем она сказала что-то ещё, я наступил на возвышенность одной ногой. Ничего не изменилось. Камень не просел, не промялся. Тогда я поднял и вторую ногу…

– Эй, ты весь первый акт проспал.

Валя ткнула меня локтем в бок, и ночь моментально сменилась ярким светом театрального зала. Я проспал полтора часа без всяких таблеток. Хороший признак.

– Прости. Забегался сегодня. Даже не заметил, как уснул.

– Сны-то хоть снились? – с огорчением спросила Валя.

– Нет. Не помню, – соврал я.

– Жаль. Мне иногда такая забористая дичь снится, хоть рассказы пиши.

– А почему бы и не написать?

– Да ну. Я с русским языком не в ладах. А ещё одной сетевой писательницей быть не хочу.

– Дело твоё.

– Короче. У нас антракт. Хочешь, тут посидим, а хочешь, до буфета пройдёмся? Ты как?

– А что там продают?

– Всякую закуску. Вообще, по бутербродам с икрой можно точно угадать, хорошие ли в театре постановки. Можно и по пирожкам, но они для фигуры ещё хуже.

– Это как связано-то? В смысле, театр и бутерброды, – удивился я.

– Понятия не имею. Но если тебе дадут толстый кусок чёрствого хлеба и на нём штук пять икринок, то можешь даже не надеяться на хороший спектакль.

– А какой должен быть?

– Совсем наоборот должен быть. Тонкий свежий ломтик, икринок побольше, чтобы сразу все не сосчитать. Ну и листик петрушки.

– У меня аж слюнки потекли.

– Тогда пошли. Можно ещё грамм пятьдесят коньяку выпить, – предложила Валя, уже поднимаясь.

– Я думал, девушки крепкий алкоголь не очень любят.

– Но это же театр. Традиции, все дела. Пойдём скорее, а то в буфете и без того уже не протолкнуться.

Я потянулся, встал, взял костыли. В зале оставались считанные единицы тех, кому не требовалось гадать по бутербродам, а перекур не тянул в морозную слякоть.

Как и предполагала Валя, в буфете собралась добрая половина зала, и мы с трудом протиснулись сначала к кассе, а потом к крохотному столику, больше напоминавшему подставку под цветочный горшок. На нём помещались только одна тарелка и две рюмки, но это было лучше, чем есть на весу.

– Ну и как? – спросила Валя, как только я откусил от первого бутерброда.

Я тщательно пережевал, смакуя идеальное сочетание солоноватой икры и свежего хлеба, с лёгкой пряностью петрушки, будто тонкой кистью очертившей рыбный вкус.

– Очень вкусно. Если верить твоей примете, то здесь ставят отличные спектакли.

– В этом, кстати, легко убедиться. Если не проспать всё на свете, конечно.

– Ну, правда, я не специально.

– Верю. Это я так, на будущее.

– Ты говорила, что смотрела эту фиалку три раза. Неужели не надоело? Я и фильмы-то редко пересматриваю.

– Не надоело. Есть в ней что-то такое, знаешь, сказочное. Погружаешься в эту историю, будто она и впрямь случилась совсем недавно на соседней улице.

– Там же про богему речь?

– Да, но это не важно. Каждый, наверное, видит по-своему, но мне кажется, что «Фиалка» про счастье. Про то, что настоящее счастье не где-то впереди и не там, куда постоянно смотришь в надежде вернуть прошлое. Счастье всегда рядом, но всегда незаметно.

– То есть, если я правильно понял, главное – взглянуть пошире, чтобы его увидеть? – уточнил я с усмешкой, но идея пришлась мне по душе.

– Да, почти, но не совсем. Увидеть-то своё счастье ты можешь, но вот признаешь, что это именно оно, только когда освободишься от всего лишнего.

– А откуда мне знать, что лишнее, а что нет?

– Думаю, ты и сам это прекрасно понимаешь. Все понимают, только некоторые признать не решаются. Вот, кстати, у меня недавно младший братик женился, а с тёщей именно такая проблема. Она окружила себя таким количеством ненужных вещей, идей и людей, что просто не может с места сдвинуться. У неё дочь сияла от радости, а она мрачнее тучи сидела и огрызалась.

Валя так резко сменила тему, что я не успел сообразить, надо ли поздравлять или это уже дело прошлое. На всякий случай поздравил.

– Спасибо, – улыбнулась Валя. – Давай за них и выпьем, если не возражаешь?

Мы подняли рюмки, чокнулись и одним глотком осушили их. Валя зажмурилась, вся сжалась и в слепую попыталась найти бутерброд, чтобы закусить. Я ей немного помог и подвинул тарелку. Валя откусила побольше от бутерброда, тщательно его пережевала и громко проглотила. И только потом смогла свободно вздохнуть.

– А что там с тёщей, говоришь?

– Я не люблю обсуждать людей, но на свадьбе она мне не очень понравилась. Сначала напилась до неприличия, потом начала папе высказывать всякие глупости. Вообще у неё какая-то сплошная розовая чушь в голове. Ладно. Всё. А то наговорю лишнего и потом стыдно будет.

Прозвучал звонок ко второму действию. Ещё не прожевав до конца второй бутерброд, я взялся за костыли и хотел было начать путь между зрителями, спешившими в зал.

– Куда ты? – усмехнулась Валя.

– Разве не пора ещё?

– Так не прямо сейчас же начнётся. Пока все зайдут, пока рассядутся. У нас ещё несколько минут есть.

Мы ждали до последнего и потом по пустому вестибюлю вернулись на свои места.

И вновь я изо всех сил пытался не уснуть. На этот раз было проще, но нить сюжета я всё же упустил. То грузинские князья в бурках мне виделись на сцене, то партия торговки фиалками превратились в распев одной буквы «А» на разные лады. В итоге, ближе к середине, отчаявшись понять происходящее, я сдался.

Темнота, хоть глаз выколи. Под ногами пружинит трава, а над головой шуршат густые кроны деревьев. Я на острове? А где же ещё я могу быть? Но куда пропала Таня?

– Ау! Есть здесь кто?

– Максим, ты просто всё неправильно понял… – ответил мне призрачный голос тишины.

– Что? Кто здесь? Тань, это ты?

– Ты становишься чужим, Максим. Ты разве сам не видишь?..

Голос шёл сразу со всех сторон, и я не знал, идти к нему или ждать, когда Таня покажется. Ведь это ей принадлежали слова, смутно отдающиеся эхом в моей памяти?

– Это не смешно! Серьёзно! Выходи уже! – крикнул я.

– Хватит! Почему ты не можешь просто промолчать?…

– Да я ещё толком ничего не сказал!

– Не надо так, Максим. Она тебе ничего не сделала…

Я не мог понять, что происходит. Голос кусками живой плоти вырывал из меня спокойствие беспамятства, и я вспоминал, кем была для меня Таня. Яркими кляксами оживали на чистом листе моего сознания давно прошедшие сцены наших отношений. Я действительно обидел её. Я был слишком труслив. Я был слишком зол. Ненавидел всех и каждого, презирал, поддевал. Я не скупился на слова, когда видел у бывших друзей изъяны. Я был мразью, которую лишний раз стараются не замечать. Был.

От подробностей становилось тошно. Мутило, будто от дешёвого алкоголя. А голос не унимался, вбивал в меня гвоздями всё новые обрывки разговоров, фразы, как бы брошенные невзначай.

– Я бы тоже хотела так. Поцелуй на рассвете. Как тебе, а?..

– Хватит! Пожалуйста!

– Они расписались? Пф. Банально. Только паспорт пачкать…

Я вспоминал, как мы смотрели мелодрамы на последних сеансах в кино. Таня клала голову мне на плечо и молча ждала, когда любовь восторжествует. Из всего фильма ей часто нравилась только одна сцена. Тогда она поднималась и в шутку комментировала её мне на ухо. Боялась помешать пустому залу или хотела, чтобы слова проникли в меня как можно глубже. Чтобы тронули во мне нужные струнки. Но я оставался глух.

– Отстань от меня! – в висках пульсировало, и казалось, что если продолжится пытка ещё хоть самую малость, то я умру. Не потеряю сознание и не сойду с ума, а именно умру.

Моё требование распороло темноту, и я вновь очутился в театре. И здесь я, оказалось, крикнул так же громко, как и во сне. Актёры проявили профессионализм и не обратили на меня внимание. Зато из зрителей обернулись все, кто сидел рядом.

– Максим, с тобой всё в порядке? – испуганно спросила Валя.

– Молодой человек, – похлопал меня по плечу сосед сзади. – Вам, наверное, лучше выйти.

– Простите, это не повторится, – ответил я сначала ему, а затем повернулся к Вале, натянул улыбку и заверил: – Всё в порядке. Просто задремал опять, и кошмар приснился.

– Молодой человек… – настойчиво и многозначительно повторил сосед.

– Всё-всё. Молчу.

– Ещё минут десять осталось, – коротко пояснила Валя.

Я с трудом дотянул до конца. Тошнило, голова шла кругом, и громкие поставленные голоса колокольным звоном отдавались в мозгу. Смесь духов и бархата только подталкивало содержимое желудка наружу, и будь в нём что-то крупнее двух бутербродов, я бы не успел добежать до уборной.

Когда занавес опустился, я буркнул Вале, что встречусь с ней в гардеробе, и поспешил на выход. Сквозь шум оваций я услышал, как мне в след пробубнил назойливый сосед:

– Пить надо меньше.

Я и не подумал отвечать. Мне нужен был свежий воздух немедленно, но каждый шаг норовил обрушить на пол. Тогда бы всё закончилось осквернением красного паласа и позором в глазах незнакомцев.

Эхом разнося по пустому вестибюлю стук костылей, я вырвался на морозную свежесть и вздохнул полной грудью. Помогло моментально. В глазах прояснилось, звон в ушах стих, и только теперь я понял, как неуклюже выглядел в своём побеге. Но всё это мелочи.

Что видел я во сне? С кем разговаривал? Неужели даже рождённая моим воображением Таня и та решила от меня избавиться? Я слишком привык к её компании, чтобы легко смириться с потерей. А вдруг говорил этот гуляющий идол? Что, если в камне заточена тайна нашего с Таней расставания, которая ускользнула от меня девять лет назад? Расставания… Всё было бы куда проще, если бы хоть один день мы были вместе. Тогда я лелеял бы тот крошечный миг, остался бы в нём навсегда и послал бы к чёрту все остальные. Но его не существовало, и оттого становилось мерзко.

Я закурил и отголоском из прошлого услышал:

– Бросай курить, и я тебя поцелую.

Я так и не понял, сказала ли Таня это на самом деле или я всё придумал. Но я не бросил. Ни тогда, ни сейчас.

– Бросай курить, это же вредно, – повторил голос. На этот раз совсем настоящий, пусть я и не смог отличить его от Таниного.

В надежде увидеть счастье за своей спиной, я обернулся. Но не голубые глаза смотрели на меня, а серые. Валя уже получила куртки и протянула мне мою.

– Ты как? – участливо спросила она.

– Теперь лучше. Наверное, коньяк не в то горло пошёл.

– Бывает. Я вообще не люблю крепкое, но тут традиция.

– Мне, пожалуй, тоже не стоит больше пить.

– Ты хоть немного посмотрел спектакль?

– Немного посмотрел. Прости, это так гадко с моей стороны.

– Да ладно. Если мне нравится, это же не значит, что должно нравиться всем.

– Может, прогуляемся? Дождь вроде не капает, – сказал я и на всякий случай посмотрел вверх.

– А потом, как вчера, польёт и мы промокнем до нитки.

– Значит, не хочешь? – печально заключил я.

– Я этого не говорила, – улыбнулась Валя. – Давай рискнём.

– Может, к Театральной площади?

– Почему бы и нет?

Мы неспешно пошли по влажной плитке, огибая лужи. Говорили обо всём на свете и как будто ни о чём. Валя рассказывала об увлечении стрельбой, доставшимся от прадеда, и как она вошла полгода назад в сборную Москвы. О сентябрьских сборах в Сочи. Она не любила купаться, но один раз всё же окунулась. Не понравилось.

– Почему? – спросил я, потерявшись в догадках.

– А какой смысл? Ну, море, ну, красиво. Поплавать я и в бассейне могу, а тут то волна в рот попадёт, то плескаться кто-нибудь рядом начнёт.

– А как же свобода? Целое море. Плыви куда хочешь, и никто не остановит.

– И далеко ты уплывёшь? Куда хочешь ты можешь посмотреть, но проплывёшь без подготовки полсотни метров, и уже обратно поворачивать надо, чтобы не утонуть, – рассудила Валя. – Свобода – это мираж. Ты не замечал?

– А что, если ты всё-таки уплывёшь так далеко, что и берега уже будет не видно?

– Зачем? Просто потому, что можешь?

– Как по мне, и этой причины достаточно, – уверенно произнёс я.

– А если ты окончательно выбьешься из сил, кто тебе поможет? Даже если каким-то чудом ты встретишь такого же любителя дальних заплывов, не факт, что он решит помогать. Может, просто утопит, чтобы отдохнуть на твоём теле.

– Не слишком ли мрачно?

– Мрачно? – удивилась Валя, будто иного варианта и быть не могло. – Ну хорошо. Какой тогда твой ответ?

– Я не знаю. Почему непременно силы должны закончится? Вон через Ла-Манш плавают же. Да, они готовятся и тренируются, но ведь и я не говорю о заплыве таком, типа, спонтанном.

– Вряд ли все с этим справляются. Вообще, в одних условиях люди бывают поразительно разными. Вот, например, моя подруга как-то попала в аварию. За рулём второй машины тоже была девушка. Да и сами машины у них были одинаковые, только цвет разный. И как ты думаешь, что случилось?

– Я очень надеюсь, что обе выжили.

– Да, они выжили. Но моя подруга отделалась шишкой на лбу и царапинами на коленках, а вторая девушка до сих пор лежит в больнице и переломы лечит.

– Ничего себе.

– Яна говорила, что до сих пор не очнулась. Она иногда навещает её в больнице, с врачами разговаривает.

– Они были знакомы?

– Нет. Разве это необходимо, чтобы переживать за человека?

Мы прошли по скверу мимо памятника Марксу. Небольшими яркими окнами следил за нами Метрополь, а из-за домов макушками выглядывали башни Кремля. И небо, застывшее над головой, приготовилось чихнуть ливнем. Но пока прекратилась даже изморось, мы не собирались скрываться под крышами.

– А зачем? – продолжал я не понимать Валю. – Ну, беспокоишься ты за человека. Ему от этого легче? Или тебе?

– Так я не о каждом встречном говорю. Вот ты сам смог бы дальше жить спокойно, если бы испортил жизнь кому-то?

– Если бы я не знал об этом, то, наверное, да. А что? Я каждый день общаюсь с десятками людей. Мало ли я кому что сделал? Может, я даже какую-то цепь событий запустил, в конце которой кто-то этого самого… погибнет.

– Ты меня как будто в упор не слышишь. Всё рассуждаешь о каких-то мелочах. Кому-то там что-то сделал. Не об этом я, – Валя нахмурилась. – Не об абстрактных причинах и следствиях. Так можно всё, что угодно притянуть за уши и сказать, что это чушь. Я же тебе говорю о том, что… Ну вот представь, ты попал в ту аварию, а не Яна. И что? Ты бы просто обрадовался, что выжил, и плевать на всё остальное?

Я задумался. Ведь так бы и сделал. Но признаться в этом было стыдно. Словно жалкий, уродливый остаток совести из последних сил подавал признаки жизни.

– Может, и не просто обрадовался бы.

– К сожалению, нет. Ты не подумай, я не обвиняю тебя ни в чём. Это болезнь всего нашего общества. Думаем только о себе, а потом удивляемся, что о нас и подумать некому.

Валя вздохнула и опустила взгляд. Принялась внимательно разглядывать то, как туфли ступают по бликам фонарей. Теперь это интересовало её куда больше, чем мои мелочные мыслишки. Это было обидно, но справедливо.

Неправильно всё получалось. Свидание подходило к концу, а мы не приблизились друг к другу ни на йоту. И что хуже того, я не знал, как это исправить. Обсудить что-то важное? Но что? И вряд ли мы придём к единому мнению. Вспоминать истории давно минувших дней? Так мне и рассказать нечего. Не о пьянке же длиной в пять лет вспоминать, и не о сменившей её рутине.

– Чего ты так загрузился? – неожиданно ласково спросила Валя.

– Я никогда раньше не задумывался об этом.

– Не парься. Просто меня иногда распирает поспорить. А ты молодец. Многие о таком и разговаривать не стали бы.

Она предлагала мировую, и я с радостью согласился.

Незаметно мы подошли к метро. Валя собиралась уехать, да и я устал. Сон не принёс мне бодрости или свежести. Застрял в голове свинцовой гирей, и хотелось скорее лечь.

– Спасибо за чудесный вечер, – сказала Валя с едва заметной улыбкой.

– Да уж. По-другому его и не назовёшь.

– Я правда хорошо провела время. Бывали, знаешь, свидания и куда хуже.

Она не отворачивалась и смотрела мне прямо в глаза. Отдавала инициативу? Я приблизился, испытывая её готовность. Она улыбнулась шире, смеясь над моей застенчивостью.

Ещё немного и я коснулся её губ своими. Она раскрыла рот шире, и мы слились в поцелуе. Меня наполнило наслаждение, радость. Счастье. Как давно я не целовал девушку. Не пьяную. Настоящую. Как изголодался по этому теплу. Жаль, не мог обнять Валю, прижать к себе. Тогда я потерял бы равновесие, и мы оба рухнули бы в лужу.

Но эйфория первых секунд прошла, и в сознание кольнуло подозрение, что это всё сон, что передо мной Таня. Как в тот раз в ручье. Валя пахла так же, двигалась так же. Даже дышала как будто так же.

Я отстранился. Взглянул на Валю. Конечно, мне всё показалось. Она стояла передо мной, опустив глаза и улыбаясь. Поджала губы.

– Давай встретимся завтра? – спросил её, понимая, что даже один день будет слишком долгим расставанием.

– Завтра я не могу. Давай послезавтра. В пятницу.

– Отлично. Я буду ждать.

– Я тоже.

Уже дома, попивая чай после сытного ужина, я мысленно возвращался к нашему поцелую. Мне казалось, что я всё ещё чувствовал вкус Валиных губ, хоть этого не могло быть после остро-солёного ризотто.

И глаза её мне виделись в чёрном прямоугольнике телевизора. Постепенно они меняли цвет, становились голубыми. Наверное, так оно и было, просто я перепутал. Или Татьяна стремилась вытеснить Валю, превратить её в тусклую замену самой себе? Не нравилось, что единоличное правление моим сердцем подходит к концу?

В любом случае, время нашей новой встречи неуклонно приближалось. Ещё минута-другая, и я лягу в кровать, усну глубоко и увижу там смысл своей жизни. В глазах и в губах, в изящных изгибах, в маленькой горбинке на носу.

Последний глоток. Помыл чашку. Лёг, выпил снотворное и терпеливо уставился в потолок.

Раскрой свои объятия, жаркое солнце. Я иду к тебе.

Глава 9. Порви все письма.

На этот раз я очнулся посреди поляны с идолом. Он смотрел на меня с четырёхметровой высоты безжизненными глазами. От этого мурашки шли маршем по коже. Казалось, безмолвная глыба меня осуждала и, подобно святому отцу на исповеди, ждала покаяния. Если бы я только знал, в чём он меня обвиняет.

Вспышками бреда вспомнились ночные похождения и темнота. Я остался в ней один, испугался, а дальше паника подчинила уязвлённое сознание, и оно само создало голос, породило случайные фразы. Да. Именно так всё и было. Объяснимо и понятно.

Но как же пропал идол? Куда? Постамент ночью опустел, и я взбирался на него, чтобы доказать это. Теперь же там не хватило бы места даже одну ногу поставить. Конечно, Тане не понравился мой эксперимент. Теперь и мне это казалось каким-то ночным помешательством.

На всякий случай я обошёл идол, потрогал его шершавую поверхность, простучал в нескольких местах и удовлетворился глухим звуком. А потом отправился искать Таню.

Возле озера её не оказалось. Впрочем, это и к лучшему. Ещё раз попасться на подглядывании было бы хамством. Но и в лагере я её не нашёл. Палатка опустела, а костёр не разжигали со вчерашнего дня. Таня покинула лагерь, не оставив записки. Хотя и так всё было яснее летнего полудня. Она устала от моего норова. Мне и самому не нравилось, что вместо идиллии в раю мы постоянно спорим.

Я не мог просто так смириться с её уходом. Всё моё пребывание на острове свелось к единственному и непоколебимому желанию – быть с ней. Каждая минута в разлуке становилась невыносимым испытанием. Если придётся, я попрошу о прощении. Буду молить о нём на коленях, проглотив гордость, пообещаю впредь не перечить. И пусть Таня мне не поверит, я скажу всё, что она хочет услышать.

Вот только где её искать? Свежих следов на поляне было слишком много. Все они путались между собой, ходили по кругу до озера и тут же обратно. Я заглянул в полуразвалившуюся хижину, в нашу пещеру, но всюду находил лишь холодную безликую пустоту. Потом дошёл до поляны с фруктами, и опять ничего.

Таня затаилась где-то на острове и ждала, когда я исчезну. Но сдаваться я не собирался.

Перво-наперво я отправился на пляж, где раньше просыпался. Прошёл мимо лагеря и вдоль речки, сквозь заросли. Но восточный пляж так же не принёс мне утешения. Пусто, безлюдно.

Борьба между гордостью и сожалением внутри меня разгорелась не на шутку. Если я действовал так, как должно, то почему чувствовал себя дураком? Или прав всё же я, а это всего лишь очередная причуда строптивой богини? Где я допустил ошибку? Вчера, благодаря моей настойчивости, мы нашли шкатулку с осколками памяти. Значит, не зря я пошёл к дереву и забрался в тот дом? Или за всеми своими запретами Таня прятала нежелание вспоминать прошлое? Понимала, что кроме наших отношений, в нём прячется нечто куда более страшное?

Чтобы скинуть с себя лишнее, освободиться от утомительного вальса мыслей, я вошёл в воду. Сбросил одежду, оставшись голым. Как в первый день жизни, стоял перед бескрайним простором, ногами впитывая его непоколебимое спокойствие. Такой же беспомощный и потерянный, готовый кричать во всё горло, лишь бы заглушить пустоту.

Я хотел уйти дальше от берега, чтобы вода скрыла всё моё тело, но к ноге вдруг прибило закупоренную бутылку. На полупрозрачном её стекле толстой коркой нарос минеральный осадок, а пробка просолилась и окаменела.

Внутри лежал скрученный листок и я не смог сдержать любопытство. Поднял бутылку и вернулся на сушу. Открыть её не получилось. Тогда я нашёл поблизости камень и, не долго думая, расколол об него бутылку. А затем взял послание и развернул.

Письмо было нацарапано на тетрадном листе в линейку. Слова, собранные из заглавных букв, вряд ли принадлежали кому-то старше десяти лет. Скорее всего, мальчику, не выбиравшемуся из двоек.

«Здраствуй!

Я жыву харашо. Не говари родителям, но домой я не кочу. Папа будет слишком много будет пить и ругать маму. В паследний рас он и мне ударил, а потом извинялся. Не кочу больше на ето видеть. Надеюсь, ты меня поннимаеш.

Скажи как у теба дила? Наверное ты нормално, но я не знаю. Буду песать тебе как можно часто, так что скоро ещё напишу.

Пока».

Я читал и понимал, кто и кому это писал. Тот мальчик, что пропал без вести. Но откуда, спустя столько лет выплыло это письмо? И почему именно сейчас? Таня, я был в этом уверен, могла пролить свет на эту загадку. И это стало новой причиной её найти.

Надо было идти дальше, искать везде, где только можно. Я осмотрелся, выбирая новое направление, и вдруг краем глаза заметил на утёсе вспышку. Словно зеркалом мне подавали знак, вот только расшифровать я его не мог. Стоило проверить, кто его отправляет.

Вдоль пляжа я прошёл до первых валунов, а дальше с каждым шагом становилось всё тяжелее. Камни осыпались, шатались, стремились вырваться из-под ног. Когда получалось, я цеплялся за что-нибудь более устойчивое. То одинокое дерево, проросшее корнями в трещинах, то булыжник размером с меня.

Когда я забрался достаточно высоко, чтобы видеть над макушками пальм, остановился перевести дыхание. Маленьким клочком суши я увидел отсюда остров, и от этого стало не по себе. В бескрайнем синем океане, где плавают чудовища крупнее, чем всё моё пристанище целиком. Казалось, что, вглядываясь вдаль, я даже видел их спины, изредка поднимавшиеся над тихой гладью. Чего стоило им проглотить нас вместе со всем этим белым песком и острыми камнями, с деревьями и их певучими обитателями? И не поможет тогда идол, не найдётся в загадочной хижине билета на волю. А поющие статуи брошенной деревни найдут наконец покой.

Перерыв задержался, а впереди была ещё половина пути. Я до сих пор не мог рассмотреть, что мне явилось загадочным бликом, да и был ли он вовсе, уже сомневался.

Позади осталось ещё несколько метров и сотни потревоженных камней, но подъём я всё же закончил. Только теперь заметил на самом краю утёса небольшой дом. Чем ближе я к нему подходил, тем отчётливее видел его убогость. Давным-давно слепили его из грубых булыжников. Без двери и окон, накренившийся к склону, и с крышей, покрытой седой соломой. Я бы не решился в него даже заходить, но внутри сидел кто-то более отважный.

Неужели ещё один изгой, не знающий прошлого и не ведающий, как сюда попал? Жажда нового знакомства подгоняла меня, заставляла бежать, отбросив осторожность.

В доме была Таня. Я признал её, как только смог разглядеть чёрные волосы и осанку. Это оказалось ещё приятнее, но я не знал, как начать разговор. Что, если она и вовсе со мной говорить не станет?

– Я не подглядываю! – крикнул ей издалека, чтобы потом и не подумала в этом упрекать.

Таня вздрогнула и выронила какую-то бумагу. Повернулась ко мне. Несколько секунд не говорила ни слова. Замер и я.

Потом она подняла листок и вышла навстречу.

– Это ты мне подсунул? – требовательно спросила она, размахивая письмом, пожелтевшим от старости.

– Ты о чём? Я тебя ищу с самого утра.

– Это я нашла сегодня возле палатки, когда проснулась. И кто его туда положил, если не ты? А? Не знаешь, что сказать?

Она подошла достаточно близко, чтобы я смог рассмотреть красные заплаканные глаза и ещё не высохшие слёзы на щеках.

– Что это? Письмо?

– Ты же сам прекрасно знаешь! Или думаешь, что я совсем дура? Какого фига ты сюда пришёл? Издеваться? Убедиться, что я его нашла?

– Можно я прочитаю?

– Зачем?

Я растерялся:

– Ну, чтобы понять, из-за чего ты плакала.

– Это очень глупая шутка. И ты козёл, если решил, будто можно со мной так поступать.

– Танюша, честно, я понятия не имею, что там написано. И не подкладывал я ничего. Ну, правда. Как мне доказать это?

– Не надо ничего доказывать. Просто развернись и уходи. И не смей больше ко мне приближаться!

– Да с чего ты решила, что я это сделал? Я сегодня тоже нашёл письмо в бутылке, когда искупаться хотел, но даже не подумал, что можно его подбросить.

– Какое письмо? – весь гнев её в одну секунду пропал, она побелела, глаза округлились.

Я протянул лист с каракулями, и Таня взяла его так осторожно, будто могла обжечься. Едва только начала читать, как слёзы с новой силой потекли по едва осушённым руслам. То, что мне показалось обычной детской запиской, в Тане отозвалось сильнейшей болью. Как я и предполагал, она знала, кто автор, и все слова имели значение высшей важности.

Я следил, как снова и снова возвращается она глазами к началу и всматривается в каждую завитушку. Что там она видела такого, чего не заметил я?

– Ты знаешь, кто это написал? – спросил.

– Петя, – чуть слышно ответила Таня.

– Это который пропал без вести?

– Да. Он отправил мне это письмо осенью, когда уже все решили, что он умер.

– По крайней мере, его не похитили.

– Он писал мне до конца года, а потом отправился в Сочи.

– Откуда ты знаешь?

Таня показала то письмо, что читала перед моим появлением.

– Прочти, – коротко велела она.

«Превет таня!

Я как всигда норм, хотя иногда кушать нечего. Нашел себе друга и его завут егор. Он ходит в 9 клас и иногда преносит мне поесть. Просит за это платить, но что поделаешь. Есть хочется больше.

А ещо я слышал от других ребят, что на юге гдето есть город сочи и там всегда типло. Незнаю слышала ты или не слышала но там ещо и апельсины растут на улице. И море есть. Я думаю отправится туда на электрички, так что больше писать не буду. Прости. Но если ты приедешь ко мне туда то я буду очень рад и буду тебя ждать. Так что ещо увидимся там в сочи.

Пока.»

– А ты в милицию эти письма отдавала? – спросил я, когда дочитал.

– Нет. Мне казалось, что его поймают и посадят. Я боялась сделать хуже, – призналась Таня и потупила взгляд.

– Даже когда он сказал, что уедет неизвестно куда и неизвестно на чём?

– Послушай, мне было девять лет, когда это случилось, и поездка хоть на другой край света в этом возрасте кажется не дальше, чем съездить на дачу. Я думала, что буду навещать его на выходных, и мы вместе будем есть эти самые апельсины, которые там на улице растут.

– Ты в него влюбилась, что ли? Я думал, он особо ни с кем не общался.

– Поначалу так всё и было. Просто одноклассник, который регулярно дёргал меня за косички. Но потом между нами появилась вот эта связь, – Таня кивнула на бумагу в моих руках. – У нас появился свой собственный секрет, и, конечно, я начала строить воздушные замки. Вечером я бросала письмо в свой почтовый ящик, ночью он забирал его и бросал своё. За четыре месяца писем набралось куда больше, чем эти два, но именно они самые важные. Первый и последний.

– И что, родители ни разу случайно их не вытащили?

– Было дело. Но я соврала, что это у нас с подружкой такая переписка, и больше вопросов не было.

– А потом? Ты о нём ещё слышала?

– В мае его поймали в Саратове. Он пытался обчистить какого-то алкаша, а мимо как раз проходил милиционер. Так глупо попасться, просто ужас. Он сам долго над этим смеялся.

– Не в Сочи?

– Туда он так и не добрался. Представляешь, заблудился и не знал, куда ехать.

– И его вернули в семью? Там же отец пьяница. Он же писал, что тот мать избивал. Да и его самого. Куда органы опеки смотрели?

– А кого это тогда волновало? Думаешь, обычная семья, где денег хватало только на еду и дешёвую водку, могла заинтересовать?

– И он снова стал ходить в школу? В твой класс?

– Какая разница? – Таня устала от воспоминаний, выхватила у меня письмо и вернулась к более свежей обиде. – Если бы не ты, я бы ничего не вспомнила и спокойно жила бы себе дальше. Ну что? Смешно тебе? Стоило оно того?

– Я клянусь, это был не я.

– А кто тогда? Святой дух? На острове, если ты забыл, нет, кроме нас, больше никого.

– А может, это идол?

Я не знал, кого ещё обвинить.

Таня смяла письма, бросила мне в лицо, а затем развернулась и твёрдым шагом направилась в дом.

– Постой… – крикнул я ей вслед.

И она остановилась.

– Почему ты всё делаешь мне назло? – спросила, не оборачиваясь. – Ты же говорил, что любишь.

– И это правда, но я не знаю, как это получается. И письмо я не подбрасывал. Честно.

– Что я тебе сделала? Такое ощущение, что ты меня ненавидишь, но я понятия не имею, за что.

– Таня… Так получается. Просто... Прости меня? – все мои слова разбивались вдребезги о глухую стену, и я не знал, что ещё сказать.

– Мне надо побыть одной. Оставь меня, пожалуйста.

Я исполнил её просьбу и, промолчав, ушёл прочь.

Всё стало тусклым, потеряло цвет. И яркое жёлтое солнце и голубизна океана, и дрожащая на ветру зелень. Больше не радовали глаз мелочи, потерявшиеся в серости все до одной. Но винить в том мне было некого. Я понимал Таню даже лучше, чем самого себя. Все правила, которые она определила за три месяца, я нарушил за пару дней. Будь я на её месте, тоже негодовал бы. Как будто песчаный замок, шедевр архитектуры, возведённый мною с кропотливым усердием, растоптал незнакомый мальчишка. Кто он такой и откуда взялся? С чего решил, что может так поступать?

Я вернулся в лагерь, развёл костёр. Перемешивая угли, пытался увидеть в языках пламени ответ. Заросшие терновником вехи тропы к Таниному сердцу.

«Изменить себя невозможно» – отвечали мне красно-жёлтые языки.

А что, если на карте стоит нечто такое, без чего и жить не стоит?

«Бороться с собой бессмысленно. Ты всё равно прогоришь дотла, оставив лишь сажу и дым» – твердил мне огонь.

Что он мог знать? Обманщик. Манящий, но не позволяющий дотронуться. Дарующий тепло, но сжигающий, чуть только дашь ему волю. Освещающий тьму, но без боя оставляющий ей на растерзание, как только гаснет последняя искра. Что он знал про настоящее пламя? Про тот огонь, что сжигает сердце без света и тепла. Который нельзя выпускать и подпитывать, иначе погаснет сознание.

Я всё это время действовал как эгоист и слушал только себя. Умел только брать. Но совершенно не понимал, как отдавать. Это же так просто! Протяни руку, услышь слова, и всё получится. Но если мышцы устали, а уши слышат лишь тишину? Как тогда убеждать в искренности чувств и правдивости слов?

Сейчас Таня одна и наверняка плачет. Почему? Этого я понять не смог. Не услышал того, что она говорила. Ей нравился Петя, так она выразилась? Но разве простая симпатия отдаётся болью спустя года? Нет. Там несравнимо большее. Она любила его? В девять лет? Значит, история имела продолжение. Не прошла весенним ливнем, а стала предтечей бури. Стоит ли оставлять тогда Таню наедине с самой собой? Ослушаться ещё раз, но не по прихоти самодурства, а ради её успокоения. Вот оно, единственно верное решение.

Я встал и затоптал догорающий костёр. Пусть Таня опять будет против, пусть отругает. Плевать! Ей необходимо выговориться, и я стану лучшим слушателем, проглочу любое оскорбление, как сладкий нектар.

Таня всё так же сидела в скрюченном домишке и раз за разом перечитывала письма. Она подобрала их, когда я ушёл, и не смогла уничтожить.

Тревожить её, как в прошлый раз, я не стал. Прошёл в дом, сел на шаткий стул. Когда тот скрипнул, Таня вздрогнула, но меня не прогнала. Наоборот. Помолчав немного, она заговорила. Совсем тихо, и ветер, что хозяйничал на утёсе, заставил прислушаться.

– Петя Зимин. Мне больно даже произносить это имя. Я не знаю почему, но догадываюсь. Странно бы было не догадаться. Наверное, у нас был роман после того, как его вернули домой. Знаешь, как он туда не хотел? Его били и отец, и мать. Он постоянно ходил со свежими синяками. Вот только больше не убегал. Говорил, что всё равно его найдут, а потом будет только хуже. Но если родителям он ответить не мог, то с ровесниками… Да и не только с ними. Вообще со всеми. Он стал диким, нелюдимым даже. Чуть что – бросался в драку. И не важно было, со старшеклассником или с первоклашкой. А поводом становилось всё, что угодно. Кто-нибудь пошутит над любимым певцом? Драка. Резко ответил? Драка. В третьем классе он начал курить и запросто мог требовать сигареты в обмен на защиту. Ты, наверное, уже решил, что Петя стал отморозком, с которым и общаться-то нельзя? Но это не так. У него были друзья. Такая небольшая банда из четырёх человек. И я. Мне он никогда слова поперёк не говорил и бегал вокруг, как верный пёсик. Странное сравнение, но его оно не смущало.

Ты спросишь, наверное, зачем мне потребовалось связываться с таким человеком? Но покажи мне девчонку, которая в юности не влюблялась в отпетого хулигана. Просто у меня это случилось чуть раньше. Я рисовала нашу свадьбу, представляла, как мама поставит банку икры только для нас двоих, и мы её съедим без всякого хлеба, а потом пойдём играть в куклы. Хороша свадьба, правда?

– Мне нравится.

– И мне нравилось. А потом он меня поцеловал. В шестом классе, посреди урока физкультуры. Подошёл и прямо в засос. Сейчас бы я сказала, что это по-французски, но тогда это называлось банальным засосом.

– И как к этому учительница отнеслась?

– Её не было в зале. Она в своей коморке заполняла журнал. Ну, ей донесли, конечно, а она передала классухе. В общем, всё, что нам было – это выговор перед классом. Обидно, но жить можно.

– И вы начали встречаться?

– В том-то и дело, что я не помню, что было потом. Да и не хочу знать, честно говоря. И так понятно, что ничего хорошего.

– Мне жаль, что так получилось, но я правда тут не причём.

– Да, знаю. Я просто погорячилась. Но ведь письмо откуда-то взялось.

– Если второе принесло по морю, то, может, и первое тоже?

– Или это наказание.

– За то, что я забрался на тот постамент ночью? – осторожно предположил я.

– Я тебе уже сто раз говорила, что всё связанно. Пока я ничего не трогала, не появлялось никаких писем, никаких фотографий. Всё было в порядке.

– Ладно. Я понял. Будь по-твоему. Ни к чему больше даже палкой не прикоснусь.

– Зачем обещать то, что всё равно не сможешь исполнить?

– Я буду стараться.

– Ты сегодня опять исчезнешь? – неожиданно спросила Таня, всё так же не глядя на меня.

– Наверное. А ты не хочешь?

– Не хочу.

Это было прощение, и оно волной облегчения пробежало по моему телу.

Я встал и выглянул на улицу. Солнце зависло над горизонтом и метило, где поудобнее войти в морскую гладь. Ночь приближалась неумолимо быстро, а вместе с тем и расставание. Жаль, что столько времени ушло на склоки и поиски.

– Как ты думаешь, куда идол уходит? – спросила Таня. Наконец дала понять, что и ей это интересно.

– Ночью, когда ты ушла, я возвращался.

– Правда? И что ты видел?

– Там было слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то.

– И ты?..

– Я слышал твой голос. Но ты ведь не говорила ничего? Да?

– Да. Я думала, что ты больше не появишься и ушла спать.

– Я так и думал. Кто-то там говорил твоим голосом и не то, что я хотел услышать.

– Про нас? – с опаской спросила Таня.

– Кое-что из прошлого. Ничего такого, чтобы я смог всё вспомнить, но я понял, что мы с тобой давно знакомы.

– Мы встречались?

– Не знаю. Может быть. Похоже на то, но я не уверен, – честно сказал я, хотя от её вопроса у меня в груди что-то кольнуло.

– Знаешь, неважно. Просто забей. Какая разница, что было между нами раньше? Главное, что теперь мы можем начать всё с чистого листа.

– Ты говорила, что тебе нужно время.

– Говорила. Но эти письма… – Таня тяжело вздохнула. – Что, если у нас осталось очень мало времени?

Она встала, подошла ко мне и обняла. Положила голову на моё плечо. Я не имел ни малейшего понятия, что делать дальше, и просто ждал.

– Такой маленький, – задумчиво проговорила Таня.

– Ты об острове?

– Ну а о чём же ещё?

– Мало ли. О всяком.

– О каком таком всяком?

Она играла со мной и прятала кокетливую улыбку за серьёзностью.

– Ну всякое, там. Обо мне, может? – а я сдержаться не мог и во всю улыбался.

– Самокритично, ничего не скажешь.

– Нормально у меня всё.

– Верю-верю.

– Ах ты…

Я повернулся и оказался с ней лицом к лицу. Вновь она лишь наблюдала. Смотрела, готовая на всё, но не делала ничего.

– Ты уверенна? А как же наказания и прочая фигня?

Таня не ответила, но я всё понял. Холод и пустота были в её душе, хотелось разогреть уставшее сердце. Хоть на секунду, но заставить ноющую память молчать. И я мог воспользоваться минутной слабостью. Хотел ей воспользоваться. И был бы счастлив, смаковал бы каждый наш вздох. Но не стал. Не так, не сейчас. Когда Таня не побега будет желать, а искренне ко мне стремиться. Может, и вовсе этот момент скрыт за гранью вечности, но я его дождусь.

Я обнял Таню, и она всё поняла. Благодарить не стала, но и не спорила.

Раньше времени меня накрыла волна. Стремительно настолько, что я не успел попрощаться.

Звонок в дверь настырно резал тишину пронзительным дребезжанием. Я открыл глаза и увидел, как синие проблесковые маячки гуляют по потолку. Дело плохо.