Гиперболоид 2.0

Гиперболоид 2.0

Сергей Валлен

Продолжение романа Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина».

2026

Что было прежде

Роман Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» заканчивается крахом грандиозного замысла Петра Гарина. С помощью гиперболоида Гарин достиг Оливинового пояса и начал добывать золото.

Он продавал его в США по два с половиной доллара за килограмм, обрушив стоимость золота и вызвав финансовый кризис. Используя возникший хаос, Гарин добился провозглашения себя диктатором Соединённых Штатов.

Однако поднявшееся в стране восстание разрушило его планы. Золотой остров перешёл под контроль восставших, большой гиперболоид оказался в руках Шельги, а диктатура Гарина рухнула.

Скрываясь от преследования, Гарин сумел бежать из США с Зоей Монроз на яхте «Аризона». После поражения он не отказался от своих замыслов. «Аризона» взяла курс к Золотому острову: Гарин рассчитывал вернуть большой гиперболоид и шахту.

Но путь преградил тайфун. Потерявшая управление «Аризона» разбилась о рифы затерянного кораллового острова. Из всего экипажа уцелели лишь Гарин и Зоя.

Без оружия, богатства и надежды на спасение они остались вдвоём посреди Тихого океана.

Прошло три месяца…

Глава первая. Отлив

Однажды Гарин перестал смотреть на горизонт.

Поначалу он делал это каждое утро: выходил из шалаша, щурился на ослепительное море и подолгу стоял неподвижно, прикрыв ладонью глаза. Иногда ему чудилось, что далеко, у самой черты неба, темнеет дым, иногда — что среди солнечных бликов возникает надстройка корабля. Он ждал несколько минут, пока пятно не превращалось в облако или не исчезало вместе с волной. Потом перестал ждать.

Остров жил одним и тем же днём. Утром море отходило от берега, оставляя между кораллами лужицы с креветками, мелкими ракушками и рыбой; к полудню солнце становилось белым и тяжёлым, песок обжигал ступни, листья пальм опускались почти неподвижно. После заката поднимался ветер, а ночью океан шумел так ровно, что этот шум уже не слышался.

Зоя почти не разговаривала. Она проводила часы под навесом из пальмовых листьев, перелистывая единственный сохранённый ею экземпляр книги о Золотом острове. На страницах поднимались белые дворцы, лестницы спускались к морю, среди колоннад стояла прекрасная мадам Ламоль, а сады и павильоны тянулись вдоль берегов, которых больше не существовало для неё.

Оставшиеся сорок девять экземпляров Гарин давно поставил вдоль наветренной стороны шалаша. Тяжёлые переплёты из сафьяна и картона оказались неплохой стеной; Зоя возмущалась только первые дни, а теперь не замечала.

Перед шалашом, между тремя большими коралловыми камнями, находился очаг. Открытый огонь в нём появлялся редко: обычно под серым слоем золы тлели угли, и Гарин тщательно следил, чтобы они не погасли. Перед ночью он подкладывал толстые сухие ветви, в дождь прикрывал очаг куском полотнища, а после грозы первым делом проверял, осталось ли тепло под золой.

Первый огонь дался им труднее всего. Через несколько дней после крушения море выбросило кожаную кобуру с негодным револьвером и четырьмя патронами. Гарин разобрал один патрон и поджёг порохом сухие пальмовые волокна.

С тех пор огонь берегли внимательнее, чем три оставшихся патрона.

***

В то утро Гарин проснулся раньше обычного и некоторое время лежал, глядя на крышу шалаша. Что-то изменилось, но он не сразу понял что: было слишком тихо. Пальмовые листья почти не двигались, даже океан звучал иначе — дальше, глуше. Гарин поднялся, вышел из шалаша и остановился.

Вода ушла.

Отлив случался ежедневно, но такого он ещё не видел. Между островом и рифом открылась широкая полоса мокрого песка и коралла; там, где обычно перекатывались волны, теперь лежали длинные тёмные гряды. Гарин посмотрел на солнце, затем на море и вернулся к шалашу за плетёной корзиной.

Зоя ещё лежала в шалаше, не до конца проснувшись. Увидев корзину, она спросила, куда он идёт.

— На внешний риф.

Она повернулась на другой бок.

— Если найдёшь Париж, принеси кофе.

Гарин ничего не ответил.

За прошедшие месяцы остров он изучил почти полностью: три с небольшим километра песка, пальм, низкого кустарника и коралловых выступов. В середине лежало озерцо дождевой воды; в засушливые недели оно мелело, вода становилась тёплой и неприятной на вкус, но другого источника не было.

Внутреннюю сторону рифа Гарин знал особенно хорошо. Там было легче ловить рыбу и собирать моллюсков; в нескольких местах коралловые гряды образовывали естественные мелкие бассейны, куда во время прилива заходила рыба. С внешней стороны острова всё было иначе: там начинался настоящий океан. Волна приходила прямо на риф, разбивалась о коралл и превращала воду в сплошную белую пену. Гарин бывал там много раз, но далеко не заходил: искать среди непрерывного прибоя было нечего, а сорваться с мокрого кораллового гребня означало попасть прямо в прибой.

Сегодня океан словно отступил.

Гарин прошёл между двумя грядами дальше обычного. Вода доходила сначала до колен, потом до щиколоток; под ногами хрустели мелкие обломки коралла, в лужицах метались креветки. Он наполнил корзину наполовину, оставил её на камне и пошёл к открывшемуся проходу на внешний край рифа.

За краем коралловой площадки дно резко уходило вниз. В прозрачной голубой воде были видны тёмные водоросли и крупные камни; глубина — метра три, дальше больше. Гарин уже собирался повернуть обратно, когда заметил прямую линию. Накатила небольшая волна, вода задрожала, линия исчезла, но через несколько секунд поверхность снова успокоилась, и линия появилась опять — слишком ровная.

Гарин присел. Внизу лежала тёмная плоскость, на ней через одинаковые промежутки блестели несколько светлых точек. Он долго смотрел, пока наконец не понял: заклёпки.

Гарин снял рубашку, положил её рядом с корзиной и несколько секунд стоял на самом краю рифа, рассматривая воду. Затем вдохнул и нырнул.

Сначала перед глазами были только пузырьки и солнечная рябь, потом появилась тёмная металлическая поверхность. Гарин опустился ниже и провёл ладонью по обшивке. Она была покрыта слизью, местами уже начала обрастать ракушкой и водорослями. Это был не отдельный лист: поверхность продолжалась в обе стороны. Корпус.

Он поплыл вдоль него и через несколько метров увидел круглую латунную раму разбитого иллюминатора. Стекло исчезло, металл был погнут. Гарин коснулся рамы и сразу всплыл; воздух вошёл в лёгкие рывком, он ухватился за край рифа и несколько секунд тяжело дышал, потом снова посмотрел вниз. Вода закрывала корпус.

— Не может быть, — сказал Гарин.

Но уже знал, что может.

Он нырнул второй раз и теперь двигался вдоль металлической поверхности внимательнее. За разбитым иллюминатором начиналась темнота; ниже сохранилась часть поручня, рядом — характерное латунное крепление. Гарин видел их десятки раз, проходя по палубе «Аризоны». Теперь сомнений не оставалось.

Всплыв, он на этот раз возвращаться сразу не стал, а уселся на нагретый солнцем коралл и смотрел на море. Несколько месяцев часть «Аризоны» лежала здесь, совсем рядом, за внешним краем рифа, куда невозможно было заглянуть из-за постоянного прибоя. Гарин ходил неподалёку, собирал моллюсков, ловил рыбу, спал под пальмовыми листьями — и ничего не знал. Теперь при особенно низком отливе и необычно спокойной воде океан впервые позволил увидеть дно.

Гарин усмехнулся.

— Ну, здравствуй.

***

К шалашу Гарин вернулся без корзины. Зоя лежала на животе и рассматривала рисунок дворца; услышав его шаги, подняла голову.

— Нашёл «Аризону», — сказал Гарин.

Она закрыла книгу.

Он рассказал о металлическом борте за внешним рифом, разбитом иллюминаторе и знакомых латунных креплениях. Внутрь он ещё не заходил: вода уже возвращалась. Зоя немедленно захотела идти к рифу и заговорила о своей каюте — вдруг она тоже сохранилась.

— Не начинай выбирать платье, — сказал Гарин.

Зоя рассмеялась. Потом посмотрела на его пустые руки.

— А корзина?

Гарин только тогда вспомнил о ней. За корзиной пришлось идти к рифу ещё раз.

Это был первый их настоящий разговор за много недель.

***

На следующий день море стояло выше, и проход к внешней стороне рифа почти исчез. Гарин ждал. На третий день было то же самое, а на четвёртое утро отлив снова оказался достаточно сильным.

К этому времени Гарин приготовил длинный кусок каната, найденный ещё после крушения. Один конец он закрепил на большом коралловом выступе, свободный взял с собой: канат должен был оставлять за ним дорогу к выходу внутри затонувшего корпуса.

Зоя попросила взять её с собой. Гарин отказал: пока он не знал, что находится внутри корпуса, рисковать обоими было бессмысленно.

— Ты опять командуешь, — сказала Зоя.

— Значит, положение улучшается.

У рифа Зоя осталась ждать. Гарин вошёл в воду, взялся за канат и нырнул.

«Аризона» появилась снизу как тёмная стена. Гарин проплыл мимо разбитого иллюминатора. Дальше металл был разорван: один лист обшивки выгнулся наружу, другой ушёл внутрь, между ними оставался проход.

Гарин остановился. За проходом была чернота. Он протянул руку — пальцы ничего не встретили — и осторожно протиснулся плечами. Острый металл царапнул спину, свет исчез, и на мгновение Гарин перестал понимать, где верх. Тогда он нащупал рукой канат: выход оставался позади.

Он двинулся дальше. Ладонь коснулась металлической стены, потом дверной рамы; ещё несколько движений — и пространство над ним вдруг увеличилось. Гарин толкнулся ногами вверх, голова вышла из воды, и он шумно вдохнул.

Темнота была почти полной. Воздух пах железом, машинным маслом, сыростью и гниющим деревом. Гарин поднял руку: над головой оставалось свободное пространство. Он медленно двинулся вперёд и вскоре ногами коснулся твёрдой поверхности, но поверхность стояла почти вертикально. Несколько секунд Гарин не понимал, потом понял всё сразу: «Аризона» лежала на боку.

То, что когда-то было полом коридора, теперь стало почти стеной. Нижнюю часть корпуса заполняло море, верхняя сторона оказалась поднята над водой. Корпус, зажатый между коралловыми выступами, лежал на боку и немного кормой вверх. В самых высоких частях нескольких помещений под потолком сохранился воздух.

Море свободно входило через разрушенный борт: с приливом вода поднималась, с отливом опускалась, но из отдельных отсеков воздух выйти не мог и оставался там, сжатый водой.

Гарин ощупал переборку, нашёл дверь и попробовал открыть — не двигалась. Следующая дверь была сорвана с петель. Гарин подтянулся выше и просунул руку внутрь; что-то деревянное проплыло мимо, потом пальцы наткнулись на тяжёлый металлический предмет, поднять который не удалось.

Где-то дальше в темноте что-то тихо ударилось о переборку. Раз. Потом ещё раз.

Гарин замер и прислушался. Только вода.

Где-то здесь должны были оставаться люди с «Аризоны». Гарин вспомнил об этом только теперь и сразу решил возвращаться.

Он спустился в воду, нашёл канат и поплыл обратно. Через несколько секунд впереди появилась голубая полоска света; Гарин протиснулся через пробоину и всплыл возле рифа.

Зоя ждала на том же месте. Гарин выбрался из воды, лёг на коралл и некоторое время только дышал. Потом коротко рассказал ей главное: уцелевшая часть «Аризоны» лежала на боку; низ был затоплен, но наверху сохранились воздушные карманы и несколько помещений, куда прилив почти не доходил.

Зоя посмотрела на тёмный корпус под водой.

— Значит, там что-нибудь осталось?

— Могло остаться.

Гарин снова взглянул на риф. Теперь ему нужен был свет.

***

Вечером Гарин долго сидел на песке перед шалашом. Он чертил палкой схему: линию рифа, разрыв, положение корпуса, уровень воды, наклон, вход; рисовал, стирал и снова рисовал. Зоя сначала читала, потом книга опустилась ей на колени.

За последние месяцы Гарин изменился: загорел, похудел, волосы выгорели на солнце, старый пиджак давно превратился почти в тряпку. Перед Зоей сидел человек, который ловил рыбу рубашкой и спал на песке. Но сейчас Зоя снова узнала прежнего Гарина.

Стоило ему начать считать, как даже необитаемый остров понемногу превращался в задачу.

— Ты опять начал считать, — сказала она.

Гарин стёр ладонью одну линию и провёл другую.

— Последние два месяца ты только ждал.

Он посмотрел на схему.

— Раньше ждал. Теперь есть чем заняться.

Глава вторая. Золотой остров

На седьмой день после восстания на Золотом острове стихали последние пожары.

Ещё недавно над шахтой круглые сутки гремели машины, по бетонным дорогам ходили автомобили, звонили телефоны, у причалов разгружались пароходы. По ночам электрический свет заливал дворец, рабочий посёлок и гавань; теперь над северо-восточной частью острова висел тяжёлый дым.

Пожары почти погасли. Кое-где догорали деревянные постройки, ветер тянул дым от разлитой нефти. Сто пятидесятиметровая решётчатая башня большого гиперболоида уцелела, но верхняя площадка была почерневшей и искорёженной; часть металлических конструкций висела наружу. Мощные гиперболоиды на верхней площадке были серьёзно повреждены и после боя больше не работали. Рядом с башней чернели обгоревшие нефтяные цистерны.

Огонь прошёл и по воздухоплавательной площадке за портом. При Гарине здесь принимали его дирижабль; теперь служебные постройки выгорели, лебёдочная была сильно повреждена, а верхний причальный механизм обгорел и заклинил. Сама стальная мачта устояла, но без ремонта пользоваться ею было нельзя.

Шельга смотрел на башню большого гиперболоида с площадки перед дворцом. Ещё несколько дней назад достаточно было поднять голову на её верхнюю площадку, чтобы вспомнить, кому принадлежал остров. Рабочие, инженеры и гвардейцы могли ненавидеть хозяина острова, могли спорить и готовить заговоры, но все знали: повернётся гиперболоид — и через несколько секунд от барака, казармы или корабля останется дым.

Теперь башня молчала.

Первые дни после восстания это почти опьяняло. Рабочие открывали ворота, срывали колючую проволоку между участками, куда Чермак расселил их по национальностям, ходили по дорогам, куда прежде не имели права заходить; собирались в столовых и мастерских, спорили до ночи. Одни предлагали поделить оставшееся золото, другие — объявить Золотой остров свободной республикой, третьи требовали снова пустить шахту.

Остров освободили за одну ночь. Управлять им оказалось труднее.

Из шести тысяч рабочих и служащих оставалось около пятисот; остальные покинули остров, нагруженные золотом. Работы в шахте, остановленные ещё перед восстанием, возобновляли постепенно. Шторм оборвал кабельные линии и повредил часть наружных механизмов; электрики и механики приводили их в порядок. Портовые рабочие укрепляли причалы.

Для пятисот оставшихся прежнего хозяйства хватало с избытком. В центре острова синело озеро; из него к югу вытекала речка, по берегам которой лежали полосы полей и огородов. На восточном склоне паслись стада; склады сохраняли запасы, а в гавани стояли суда. Машины, склады, гавань и шахта ещё повиновались старому порядку. Только человека, который отдавал приказ, больше не было.

В гавани оставались корабли. На одном из пароходов уже поднимали пар.

Шельга остановил начальника порта.

— Куда он собирается?

— Пока никуда. Машинная команда проверяет котлы.

Шельга посмотрел на дым над трубой.

— А капитан чьих распоряжений ждёт?

Начальник порта пожал плечами.

***

Казармы гвардии стояли на возвышенности за техническим городком. По дороге туда Шельга проходил мимо пустых бараков; за колючей проволокой сохранились столовые, лавки и молельни. Когда-то здесь жили люди со всего света, теперь ветер гонял по дорожкам бумагу и пальмовые листья.

Внутри казармы пахло табаком, спиртом и мокрой одеждой. Генерал Субботин сидел возле открытого окна в расстёгнутом кителе. Начисто обритая голова блестела, серые усы торчали неровно; толстое лицо налилось вином и усталостью. На столе стоял стакан коньяку.

— А, Шельга, — сказал он. — Я ждал вас.

— Почему?

— Рано или поздно победитель приходит к побеждённому.

— Я пришёл не за этим.

Субботин показал на стул и подвинул бутылку. Шельга отказался. За открытым окном на крыльце дремал офицер; другой, расстегнув китель, курил, свесив ноги с перил. Во дворе двое гвардейцев лениво спорили над разобранным пулемётом.

— Видели моих орлов? — спросил генерал.

— Видел.

— Гарину следовало бы это видеть. При нём они хотя бы делали вид, что служат.

Он отпил коньяку.

— Гарин платил — мы охраняли его остров. Потом господину инженеру пришло в голову, что отпускать нас опасно. Ни увольнений, ни отпусков, казармы под прицелом большого гиперболоида. Мы были вооружены, но с острова уйти не могли.

— Сколько у вас людей?

— Около двухсот ещё способны выполнить приказ. За остальных не поручусь.

— Мне нужны эти двести.

Генерал поднял брови.

— Большевику понадобилась белая гвардия-с?

— Не гвардия. Двести человек, которые умеют не бросать винтовку после первого выстрела.

— С кем?

— С теми, кто первым придёт за золотом.

Шельга подошёл к окну. За крышами складов торчали мачты пароходов.

— Гарина нет. Большой гиперболоид выведен из строя. Но шахта осталась.

Субботин тоже посмотрел на гавань.

— И золото. Значит, придут. Американцы, англичане, французы, японцы — всё равно кто.

— Кто-нибудь придёт. Золото никуда не денется, и гиперболоиды тоже.

Субботин повернулся к Шельге.

— И вы хотите, чтобы мои люди встречали их на берегу?

— Я хочу, чтобы до тех пор здесь существовал порядок. Гавань, склады, радиостанция и электростанция должны охраняться. Общая оборона — моя. Ваши люди остаются под вашим командованием.

— Рабочие не лезут в казармы?

— Если ваши не лезут в рабочий посёлок.

Субботин медленно кивнул.

— Н-да... Разумно-с.

Шельга задержался у двери.

— Если Гарин вернётся?

Генерал долго не отвечал, потом налил себе ещё коньяку.

— За каждого человека я обещать не могу. За себя — могу. Мы ему не присягали-с. Нас наняли.

***

Во второй половине дня Шельга спустился в шахту, где его встретил Шефер. Костлявый молодой немец всё так же казался слишком длинным для своей одежды; на переносице сидели круглые очки. Только прежней застенчивости в его лице стало меньше — последние дни отучили его смущаться по пустякам.

Они вошли в лифт, и клеть пошла вниз. За окошками мелькали трубы, кабели, металлические крепления и площадки. На нижних горизонтах было жарко, работали ремонтные бригады, глухо били насосы.

— Когда можно возобновить добычу? — спросил Шельга.

— Частично — скоро. Полностью — не знаю. Машины не любят штормов, восстаний и долгих остановок.

Ниже насосного горизонта к гулу машин прибавился ровный низкий рокот.

— Что это?

— Машины жидкого воздуха.

— Их останавливали?

— Нет. И лучше не останавливать. Потеряем охлаждение — можем потерять шахту. Гарин считал, что дело может дойти до взрыва и выхода расплавленной магмы.

На нижнем горизонте они вышли к системе стальных цилиндров и труб.

Шефер показал вниз.

— Проходка закончена. Гарин добрался до Оливинового пояса. «Железный крот» разобрали и вынули, гиперболоиды сняли наверх. Теперь здесь только добыча и охлаждение.

На обратном пути Шефер остановил клеть на техническом горизонте. За тяжёлой дверью находился длинный склад. На металлических опорах лежали двенадцать снятых аппаратов; рядом стояли ящики с кабелями, креплениями и запасными частями.

Шельга прошёл вдоль ряда.

— Все здесь? — спросил Шельга.

— Все двенадцать. До демонтажа работали. После шторма каждый придётся осмотреть.

— Без Гарина вы сможете ими пользоваться?

Шефер поправил очки.

— Готовую установку обслужить и пустить — смогу. Построить такую заново — другой вопрос. Схемы отдельных узлов есть, полного комплекта Гарин мне никогда не давал.

Шельга постучал пальцем по металлическому кожуху.

— А если один разобрать?

Шефер помедлил.

— Узнаем больше. Но сейчас я бы не трогал их без необходимости.

— Почему?

— Разбирать исправную машину только для того, чтобы посмотреть, что у неё внутри, — последнее дело. Сначала нужно понять, что мы вообще собираемся с ними делать. И мы всё ещё не знаем, вернётся Гарин или нет.

Шельга посмотрел на него.

— А если не вернётся?

— Тогда и решим, какой аппарат можно разобрать.

Шельга ещё раз прошёл взглядом по ряду машин. Они захватили шахту, оборудование «Железного крота», мастерские, электростанцию, запасы материалов. Под ногами лежало столько золота, что ещё недавно Гарин едва не перевернул им мировой рынок.

Но самого изобретения здесь всё равно не было.

Гиперболоид ещё принадлежал Гарину.

Даже если Гарин лежал сейчас на дне океана.

— А почему вы вообще остались с Гарином? — спросил Шельга.

Шефер поправил очки.

— Потому что до Гарина я голодал. Голод — убедительный политический аргумент.

***

Перед заседанием комитета Шельга спросил:

— А четыре башенки у дворца?

Шефер взглянул на него поверх очков.

— Целы.

— Покажите.

Они вошли в правое крыло дворца. В конце короткого коридора была тяжёлая дверь без таблички; замок выломали ещё в первые часы после восстания.

— Боевой кабинет Гарина, — сказал Шефер.

Комната была небольшой, без обычных окон. У дальней стены стоял наклонный металлический пульт. В верхнюю часть панели был вделан окуляр перископической трубы. Ниже располагались четыре переключателя с цифрами 1, 2, 3 и 4, шкалы, рукоятки наведения и выключатели.

Шельга сел перед пультом и приложился к окуляру. В круглом поле зрения открылось море перед северо-восточным фасадом дворца: край бухты, скалы и дальний горизонт.

— Отсюда он управлял всеми четырьмя?

— Выбирал один из четырёх. Приводы, линии и сам пульт строили мы. Последнюю оптическую настройку, фокусировку и боевую проверку Гарин делал сам. После этого сюда никого не пускал.

Шельга отнял глаз от окуляра.

— Значит, систему вы знаете. Последний секрет — нет.

— Именно.

Они вышли к морскому фасаду. На цоколях по сторонам двух широких мраморных лестниц стояли четыре бронзовые решётчатые башенки с золочёными шарами. Раньше они казались частью фантастической архитектуры дворца. Теперь Шельга видел в них четыре уцелевших орудия.

— Работают?

— Приводы и пульт исправны. Все четыре аппарата целы. Силовые линии тоже.

В тот же день перед главным фасадом вывели старый железный понтон и поставили его на якорь.

Шефер сел за пульт. Шельга встал рядом.

Первый аппарат повернулся к понтону. В башенке возник ровный электрический гул. Луч прошёл по борту, оставив в железе раскалённую прорезь.

Шефер выключил аппарат и перевёл селектор на второй.

Остальные три проверили так же, каждый на новом месте борта. Вода хлынула внутрь. Понтон медленно накренился, сел кормой и через несколько минут скрылся под водой.

По мере работы кожухи аппаратов заметно нагрелись.

Когда испытание закончили, Шефер выключил питание.

— Все четыре работают.

***

Вечером комитет собрался в бывшем кабинете Гарина. На длинном столе лежали списки людей, ведомости продовольствия и топлива, сведения о судах, оружии, состоянии шахты и добытом золоте.

Положение выглядело терпимо. Несколько судов были пригодны к плаванию, продовольствия хватало надолго, старые поставки ещё могли прийти по расписанию.

— А если не придут, заплатим другой компании, — сказал один из рабочих. — У нас золото.

— И корабли купим, — добавил другой.

Кто-то предложил купить старый крейсер, кто-то — зафрахтовать дирижабли. Заговорили сразу несколько человек: золота хватит и на корабли, и на оружие, и на людей.

Шельга выслушал спор и повернулся к Субботину.

— Сколько времени нужно, чтобы всё это превратилось в настоящую оборону?

Генерал усмехнулся.

— Крейсер в лавке не стоит. Если очень повезёт — месяцы. Если нет — год.

За столом стало тише.

— Вот именно, — сказал Шельга. — Золотом нельзя купить уже прошедшие полгода. Со временем остров можно превратить в крепость: купить самолёты, заказать воздушные корабли, поставить береговые батареи. Но если первый чужой крейсер придёт через несколько дней, всё это будет заказывать уже новый хозяин острова.

— У нас есть гиперболоиды, — сказал один из рабочих.

Шельга посмотрел на Шефера.

— Четыре боевых аппарата у дворца исправны и заряжены. Большой дальнобойный комплекс повреждён. Быстро вернуть его в строй без Гарина мы не можем.

— А те, что из шахты?

— Промышленные, — ответил Шефер. — Готового морского оружия из них за несколько дней не получится.

Шельга положил ладонь на ведомости.

— Вот наше положение. Есть золото, машины, люди и четыре боевых аппарата. Нет только времени.

Субботин спросил:

— Что вы предлагаете?

— Немедленно связаться с Москвой.

— Вы хотите объявить остров советским?

— Нет. Мне нужно другое. Москва должна сказать вслух: на острове есть власть и входить сюда с пушками нельзя.

— И это остановит чужой флот?

— Нет. Но командир крейсера дважды подумает, прежде чем начинать войну с Советским Союзом. А нам сейчас нужно именно это — чтобы он подумал.

Субботин медленно покрутил карандаш.

— Значит, опять время.

— Только оно.

Спорили ещё долго. Одни требовали немедленно объявить независимость, другие опасались, что Москва потребует присоединения. Решили: Шельга немедленно связывается с Владивостоком. О независимости и присоединении пока не говорить. Сначала — выиграть время.

Когда все разошлись, Шельга ещё некоторое время сидел один в кабинете Гарина. Перед ним лежала ведомость добытого золота; рядом — сведения о судах, оружии, машинах и людях.

Золото давало возможность получить почти всё.

Но не сразу.

Шельга вышел из дворца. Ночь была спокойная. В гавани горели редкие огни, из трубы одного из пароходов шёл тонкий дым; дальше гудела шахта. Над скалой в темноте стояла решётчатая башня большого гиперболоида. Она пережила бой, но повреждённые аппараты наверху молчали. У морского фасада дворца темнели четыре меньшие башенки — целые, с исправными аппаратами внутри.

Четыре малые башни охраняли дворец. Для целого острова этого было мало.

Радиостанция находилась в небольшом бетонном здании выше гавани. Радист проверял коротковолновый передатчик.

— Исправен? — спросил Шельга.

— Исправен.

— Владивосток возьмём?

Радист посмотрел на часы.

— Ночью должны взять уверенно.

Шельга сел за стол; перед ним положили чистый бланк. Несколько секунд он смотрел на бумагу, потом написал:

«Владивосток».

Ниже оставалось пустое место.

Глава третья. За рифом

Море заставило Гарина ждать ещё два дня. Он не торопился: теперь, когда «Аризона» была найдена, спешка казалась бессмысленной. Корпус никуда не денется, нужно было только понять, когда океан позволит войти в него снова.

Гарин дважды в день отмечал на коралле уровень воды. Утром ходил к внешнему рифу, вечером возвращался туда перед закатом. Зоя сначала спрашивала, когда он снова полезет в «Аризону», потом перестала спрашивать.

На третий день вода начала уходить раньше, и Гарин понял это ещё до рассвета.

Зоя увидела в его руках канат.

— Сегодня?

— Насколько позволит вода.

Они пошли к рифу.

***

Вход Гарин нашёл сразу. Один конец каната он закрепил на коралловом выступе, свободный взял с собой.

Вода была холоднее, чем в прошлый раз. Через несколько секунд после погружения перед ним возник разорванный борт, затем знакомая чёрная щель. Гарин протиснулся внутрь и поднялся в уже знакомую воздушную часть корпуса, но двигаться дальше сразу не стал: повис в воде, держась за дверную раму, и дождался, пока успокоится дыхание. В темноте мерно плескала вода, где-то в глубине корпуса скрипел металл.

Гарин нащупал знакомую переборку, подтянулся выше и двинулся вдоль наклонённого коридора. Яхта лежала на боку, поэтому бывшая стена теперь служила ему полом; приходилось переступать через двери, выступавшие под прямым углом, обходить остатки мебели и цепляться за всё, что попадалось под руку.

Несколько метров он прошёл почти вслепую, пока впереди не заметил сероватое пятно. Это был иллюминатор. От края латунной рамы через стекло шла глубокая трещина; снаружи его покрывали известковый налёт и морская слизь, но сквозь них всё же пробивался слабый зеленоватый свет.

Гарин подошёл ближе. Поверхность воды находилась немного ниже иллюминатора. Значит, только при таком сильном отливе эта часть корпуса оказывалась над водой; через час или два море снова поднимется сюда.

После полной темноты даже этого тусклого света было достаточно. Гарин различал наклонённый коридор, торчащие двери и тёмные полосы на деревянной облицовке — там, куда доходила вода при приливе, дерево вспухло и почернело, выше ещё сохранялся лак.

На двери напротив держалась латунная табличка. Гарин стёр с неё грязь.

БУФЕТНАЯ.

Он усмехнулся: планировка начинала возвращаться в память.

Дверь открылась всего на несколько сантиметров и упёрлась во что-то тяжёлое. Гарин просунул руку, нащупал дерево, навалился плечом; внутри что-то медленно съехало и с глухим стуком упало на переборку. Дверь подалась.

В буфетной всё находилось под невозможными углами. Опрокинутый шкаф лежал поперёк помещения, стол торчал из стены, полки превратились в вертикальные перегородки. Нижняя часть была мокрой и почерневшей, но один небольшой шкафчик оказался почти под самым верхним бортом.

Гарин добрался до него, открыл дверцу и провёл пальцем по углу. На коже осталась серая пыль.

Внутри было сухо.

Сюда вода не доходила.

В шкафчике лежали полотенца, несколько металлических коробок и свёрток в промасленной бумаге. В первой коробке был чай; Гарин открыл крышку, понюхал и поморщился — сыростью тянуло даже отсюда. Чай он оставил. Во второй оказались кухонные мелочи: пробки, штопор, обломанный ножик, несколько каких-то ключей.

Третья коробка была плоской и плотно закрытой. Гарин открыл её.

Спички.

Он достал одну и чиркнул о бок коробки. Спичка вспыхнула, и несколько секунд Гарин смотрел на маленькое жёлтое пламя, затем рассмеялся. После долгих недель, когда жизнь зависела от нескольких углей под слоем золы, обыкновенная спичка казалась почти неприличной роскошью.

В промасленной бумаге лежали стеариновые свечи. Они тоже остались сухими. Гарин зажёг одну.

***

«Аризона» словно возникла вокруг него второй раз. До этой минуты он исследовал не корабль, а темноту; теперь свет выхватил переборки, двери, трубы, латунные ручки, остатки лакированного дерева. Всё было перевёрнуто и смещено: часы висели боком, разбитая чашка застряла там, где прежде соединялись стена и потолок.

Возле ног блеснуло серебро. Гарин поднял ложку и машинально положил её в карман, а затем усмехнулся: Пётр Петрович Гарин, распоряжавшийся золотом тоннами, подобрал серебряную ложку как драгоценность. Впрочем, теперь это действительно была драгоценность.

Он осмотрел буфетную внимательнее. На нижних полках всё погибло: сахар превратился в серую липкую массу, из размокшего ящика торчала распухшая пачка печенья, от прикосновения расползавшаяся в руках; кофе смешался с солёной водой и чёрной грязью. Несколько бутылок разбились, и по дереву тянулись засохшие бурые полосы.

Под опрокинутым шкафом Гарин увидел жестяные банки. Большинство было смято: одна лопнула по шву, другая проржавела возле вмятины. Гарин перебирал их одну за другой и откладывал в сторону.

Нашлось четыре целых.

Он внимательно осмотрел каждую, провёл пальцами по швам, потряс. На двух ещё можно было различить французские этикетки, на третьей бумага исчезла совсем, четвёртая была маленькая, тяжёлая.

Гарин поставил банки возле двери. Четыре. Не склад и не спасение, но четыре банки еды, которой не нужно ловить, разбивать камнем или выкапывать из песка.

Он продолжил поиски. В углу сохранились две глубокие тарелки и чашка без ручки; всё остальное было разбито. В ящике, перекошенном и зажатом между полками, нашлись ещё две ложки, вилка и большой столовый нож. Нож покрылся рыжими пятнами, но лезвие было цело.

Гарин сложил всё рядом с консервами.

Первая настоящая добыча из «Аризоны» выглядела довольно скромно.

Он опять рассмеялся.

***

Из буфетной Гарин вернулся в коридор и пошёл дальше к корме. Со свечой двигаться стало легче, но спокойнее от этого не становилось: свет выхватывал то, чего темнота раньше не показывала — длинные трещины в переборках, куски сорванной обшивки, щели, уходящие вниз к воде. Иногда казалось, что весь фрагмент корпуса держится между кораллами только по недоразумению.

Через несколько метров он остановился возле следующей двери. Она была приоткрыта, и за ней лежал человек.

Сначала Гарин увидел ботинок, торчавший между сорванным шкафом и переборкой. Поднял свечу выше: брюки, китель, тело, зажатое мебелью в глубине помещения, выше нынешнего уровня воды. Лицо почти не сохранилось.

Гарин не вошёл сразу. На мгновение перед ним возникла прежняя «Аризона»: белая палуба под солнцем, матросы у шлюпок, стюард с подносом, капитанский мостик.

Потом он поднял свечу выше и вошёл.

Свеча потрескивала; где-то внизу вода качнула доску, и та глухо ударилась о металл.

Гарин вошёл на шаг. На кителе ничего нельзя было разобрать, карманы вывернуло при ударе. Возле тела валялась туфля, обломок зеркала и почерневшая расчёска. Больше ничего полезного.

Он вышел и прикрыл дверь насколько смог. Не из страха — просто дальше смотреть было незачем.

***

Коридор за этой каютой оказался перекрыт. Одна из переборок смялась внутрь, тяжёлая дверь сорвалась с петли и легла поперёк прохода. Гарин попробовал сдвинуть её плечом, но дверь не шелохнулась.

Он поставил свечу в нишу и осмотрел завал. За ним продолжался корпус; в узкой щели виднелся кусок латунной трубы и край ещё одной двери. Дальше были только несколько метров искорёженного судна, до которых пока нельзя было добраться.

Гарин нагнулся и попытался просунуть руку под край сорванной двери. Пальцы наткнулись на какую-то железку. Он потянул и вытащил короткий изогнутый прут с расплющенным концом — скорее обломок судового крепежа, чем настоящий инструмент.

Гарин попробовал подсунуть его под дверь. Металл скользнул; он надавил сильнее, дверь приподнялась едва заметно и тут же снова легла.

Снизу донёсся плеск. Гарин обернулся: вода в коридоре поднялась. Прилив возвращался.

Он посмотрел на завал, потом на свечу.

— Ладно, — сказал Гарин. — В другой раз.

И пошёл обратно.

***

У буфетной вода уже покрывала нижнюю половину двери. Гарин связал полотенцем четыре консервные банки, посуду сложил внутрь одной из глубоких тарелок, свечи и коробку спичек завернул в сухую промасленную бумагу и засунул под рубашку. Серебряная ложка осталась в кармане.

Он задул свечу перед самым погружением, и тьма вернулась сразу. Гарин нащупал канат и ушёл под воду.

Снаружи течение стало сильнее. Его потянуло вдоль рифа, банки ударились о металлический край пробоины. Гарин перехватил узел, оттолкнулся ногами и вышел наружу. Над ним дрожал зелёный свет; через несколько секунд он вынырнул.

Зоя сидела на коралле и смотрела в сторону корпуса. Увидев его, она встала.

— Ты там полдня.

— Два часа.

— Полдня.

Гарин выбрался на риф и положил перед ней свёрток. Зоя ожидала чего-то большего — это было видно сразу. Он развернул полотенце: четыре жестяные банки тяжело стукнулись о коралл, затем появились две тарелки, чашка, три ложки, вилка и нож.

Зоя молча смотрела на добычу.

Гарин достал плоскую коробку.

— Спички.

Зоя подняла глаза. Вместо дальнейших объяснений Гарин чиркнул одной.

Спичка вспыхнула.

— Ещё, — сказала Зоя.

Он поднял брови.

— Просто ещё.

Гарин зажёг вторую.

Зоя улыбнулась.

— Господи... Я забыла, как это просто.

Спичка догорела. Гарин бросил её на мокрый коралл.

— Теперь огонь можно не караулить как государственную тайну.

Он показал свечи. Зоя взяла одну, повертела в пальцах.

— Пётр Петрович, мы богаты.

Гарин посмотрел на четыре консервные банки.

— Несомненно.

Зоя взяла серебряную ложку.

— Пользуйся, пока не потребовал обратно.

Она провела пальцем по потемневшему серебру.

— Потрясающая щедрость.

Зоя перевернула ложку и вдруг засмеялась. Гарин тоже улыбнулся. Они оба прекрасно понимали нелепость происходящего: несколько месяцев назад Зоя Монроз не обратила бы внимания на серебряную ложку, если бы официант положил её не с той стороны тарелки, теперь держала её обеими руками.

Потом она взяла одну из банок.

— Эту открываем.

— Одну, — сказал Гарин.

Зоя посмотрела на остальные три.

— Потому что их четыре?

— Именно.

— Убедительно.

Они вернулись к шалашу.

***

Открыть банку оказалось труднее, чем найти её. Гарин долго ковырял крышку столовым ножом, наконец пробил жесть и отогнул край. Внутри оказалось мясо в плотном белом жире.

Зоя понюхала.

— Не испортилось?

Гарин попробовал кончиком ножа.

— Нет.

— Дай.

— Подожди.

Он снова попробовал, теперь больше, и только потом протянул банку. Зоя ела серебряной ложкой, Гарин — второй, потемневшей. Некоторое время они молчали: никаких речей не требовалось. Мясо было холодным, жирным, солёным и великолепным.

Зоя съела несколько ложек, закрыла глаза и сказала:

— Я сейчас заплачу.

— Не трать воду, — сказал Гарин.

Она открыла глаза.

— Ты отвратителен.

Гарин взял банку.

— И предусмотрителен. Хватит на сегодня.

Зоя посмотрела на оставшееся мясо.

— Пётр Петрович...

— На завтра.

Он накрыл банку куском чистой ткани и поставил в тень. Зоя смотрела на него с ненавистью секунд пять.

***

Вечером Гарин зажёг свечу не потому, что без неё нельзя было обойтись — костёр горел рядом, — а просто потому, что хотел посмотреть.

Свеча стояла в горлышке бутылки и ровно освещала внутренность шалаша. Свет был маленький, неподвижный, домашний; он не трещал, как костёр, не бросал искр, не требовал всё время подкладывать сучья. Зоя сидела напротив, поджав ноги.

— Не трать свечу, — сказала она.

Гарин посмотрел на неё.

— Уже командуешь запасами?

— Кто-то же должен.

Гарин усмехнулся и погасил свечу пальцами. Несколько секунд в шалаше было темно, потом глаза привыкли к красному свету костра.

— Значит, пойдёшь снова, — сказала Зоя.

— Конечно.

Гарин посмотрел на ложки, лежавшие на куске ткани, на три оставшиеся банки, на коробку спичек. Ещё вчера всё его имущество можно было перечислить по пальцам; сегодня к нему прибавились вещи, которые в прежней жизни он даже не считал вещами.

— После сегодняшнего я уже не знаю, что там окажется самым ценным.

Зоя ничего не ответила.

За рифом тяжело ударила волна.

Гарин посмотрел в сторону моря.

Теперь «Аризона» была ему нужна.

Глава четвёртая. Радиограмма

Шельга написал на бланке одно слово:

Владивосток.

Радист, сухощавый латыш с красными от бессонницы глазами, сидел боком к столу, прислушиваясь к шороху и потрескиванию в наушниках. Микрофон, которым ещё недавно пользовались для переговоров с пароходами вблизи острова, он отодвинул к стене: Владивосток можно было достать только телеграфом, и то ночью, когда эфир над океаном становился чище.

Шельга перечитал набросанный текст и переписал его начисто:

«Золотой остров. Революционный комитет держит остров, гавань и шахту. Основные сооружения сохранены. Золото под охраной. Просим немедленно установить официальную связь, признать Революционный комитет существующей властью на острове и предупредить иностранные правительства против вооружённого вмешательства. Подробности сообщу советскому представителю лично. Шельга».

Радист пробежал глазами бланк, молча положил его перед собой и начал вызывать Владивосток.

Снаружи, за бетонной стеной станции, тяжело шумел прибой. Ночь была душная, безлунная; на склоне возле почерневшей башни большого гиперболоида краснели три огонька, и далеко внизу, возле шахты, вспыхивали синие дуги электросварки. Ремонтные бригады работали и ночью.

Шельга курил, поглядывая на часы. Теперь оставалось ждать ответа. На острове можно было ускорить ремонт, удвоить караулы, расставить пулемёты и поднять людей по тревоге. Нельзя было только заставить Москву решить быстрее.

Через двадцать минут радист поднял руку. Владивосток ответил, и ключ застучал.

Шельга подошёл к открытому окну. Телеграфный передатчик щёлкал за его спиной быстро, сердито, точно маленький механический зверёк. Через несколько минут радиограмма ушла в ночь.

Радист кончил передачу и снова прислушался.

— Приняли, — сказал он наконец. — Просят ждать.

Шельга кивнул и вышел.

***

Во Владивостоке в это время шёл уже следующий день. Было после полудня. В бухте гудели пароходы, над мокрыми крышами поднимался угольный дым. Дежурный радиотелеграфист, принявший первые группы, сперва подумал, что ошибся в позывных, затем подозвал старшего и передал ему наушники.

Тот прослушал повторение вызова, взял карандаш и больше не перебивал. На бумаге появилось:

ЗОЛОТОЙ ОСТРОВ.

Затем:

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КОМИТЕТ.

Дальше пошли слова, после которых старший перестал пить остывавший возле аппарата чай:

ШАХТА... ЗОЛОТО... ШЕЛЬГА.

— Передайте: принято. И соедините меня с начальником.

Через четверть часа копия радиограммы лежала у начальника радиостанции. Позывные сверили, текст перепечатали, подняли старые сведения о Золотом острове и Шельге. После событий, связанных с Гарином, радиостанции Дальнего Востока получили указание записывать всё, что могло идти из того района Тихого океана. Только никто не ожидал, что однажды оттуда заговорит сам Шельга.

После служебной проверки текст передали дальше по сухопутному телеграфу. В Москве было ещё утро того же дня.

Золотому острову передали коротко:

«Радиограмма получена. Москва извещена. Ждите. Продолжайте слушать».

***

В Москве радиограмму Шельги получили вскоре после передачи из Владивостока.

Она попала на стол вместе с несколькими другими бумагами о Золотом острове. Уже несколько дней телеграфные агентства Европы передавали самые фантастические сообщения: Гарин убит; Гарин бежал; Гарин заперт в подземной шахте; шахта взорвана; рабочие захватили десятки гиперболоидов; гиперболоидов не осталось ни одного. Парижская газета сообщала даже, что над главным зданием острова поднят чёрный флаг анархистов.

Радиограмма Шельги была первым известием, которому можно было придать серьёзное значение.

В небольшой комнате над картой Тихого океана сидели трое. Один, в сером кителе, дважды прочитал текст и задержал палец на последних строках.

— «Подробные сведения о состоянии острова сообщу советскому уполномоченному лично».

— Осторожничает.

— И правильно. Эфир слушают не только мы.

Позывные уже сверили. Они сходились, а в радиограмме были сведения, которых ещё не появлялось у иностранных агентств.

Человек у окна отложил телеграммы.

— Тогда вокруг острова скоро будет половина Тихого океана.

Военный вытащил из папки сводку дальневосточных радиостанций.

— Уже начинается. Французский «Жюль Мишле» после первых сообщений о восстании изменил курс. По последним пеленгам идёт к Золотому острову. До него несколько суток.

Человек в сером кителе положил сводку рядом с радиограммой Шельги.

— Значит, времени мало.

На карте между Владивостоком и Золотым островом лежало огромное синее пространство. Кто-то приложил к нему линейку и почти сразу отложил.

— Морем не успеем, — сказал военный.

Человек в сером кителе подошёл к окну. Несколько секунд он смотрел на серые московские крыши.

— Значит, прежде кораблей туда должна прийти политика.

***

В тот же день французскому послу в Москве было предложено явиться в Народный комиссариат иностранных дел.

Советская сторона сообщила, что располагает прямой связью с Революционным комитетом Золотого острова, который держит гавань, шахту и важнейшие сооружения. Вопрос о будущем международном положении острова Москва не считала решённым, но попытку определить его судьбу вооружённой силой объявляла недопустимой.

Французский посол внимательно прочитал ноту.

— Следует ли понимать это как установление советского протектората?

— Нет. Мы признаём существующий факт: на острове имеется власть, с которой установлена официальная связь.

— А международное положение острова?

— Остаётся открытым. Именно поэтому его судьбу нельзя решать главным калибром французского крейсера.

Посол сложил бумагу.

Когда дверь за ним закрылась, второй экземпляр передали секретарю.

— В ТАСС.

— Ноту?

— Нет. Отдельное заявление. Без Франции.

Через полчаса короткий текст ушёл советским газетам и иностранным корреспондентам. В нём говорилось, что Советское правительство установило официальную связь с Революционным комитетом Золотого острова и считает недопустимой попытку какого-либо государства воспользоваться создавшимся положением для вооружённого вмешательства.

Францию не назвали. Тем хуже было тому, кто первым решил бы, что предупреждение его не касается.

К вечеру заявление уже читали в Париже, Лондоне и Нью-Йорке.

Шельга выиграл первый кусок времени. Ни одного крейсера от этого у него не прибавилось.

***

Пока в Москве готовили ноту, на Золотом острове наступило утро.

Субботин нашёл Шельгу возле гавани. Генерал успел обойти караулы, отчитать какого-то капитана за плохо поставленный пулемёт и теперь стоял на краю причала, глядя, как рабочие вытаскивают из воды разбитую шлюпку.

— Ну-с, что ваша Москва?

— Получила. Думает.

— И орудий от этого не прибавилось.

Они пошли вдоль причала. После восстания гавань имела такой вид, будто ею сперва овладели пираты, а потом решили на скорую руку открыть торговый порт: между ящиками с продовольствием лежали пулемётные ленты, у пакгауза стояли две броневые машины без бензина, возле разбитой лебёдки сушилось бельё. Над всем этим на высокой мачте висел красный флаг.

— Если Москва нас признает, остров от этого советским не станет? — спросил Субботин.

— Нет. Она признает только факт: здесь есть власть, которая держит остров.

Генерал усмехнулся.

— Бумажная броня.

— Не броня. Но после этого никто не сможет сказать, что остров ничей и здесь не с кем считаться.

— Если полезут, бумаги будет мало.

— Разумеется.

Они прошли ещё несколько шагов вдоль причала.

Субботин поправил усы.

— Москва тоже даром не работает-с. Её будут интересовать шахта и аппараты. А мне важно, что будет с моими людьми.

— Значит, обо всём и будем договариваться.

Генерал больше ничего не спросил.

***

Официальный ответ Москвы дошёл до острова следующей ночью. Владивосток передал его, когда короткая волна снова стала устойчивой.

Шельга спал в бывшей комнате начальника порта, не раздеваясь, положив под голову свёрнутый плащ. Его разбудили. Через несколько минут он уже был на радиостанции.

На столе лежал принятый текст:

«Советское правительство устанавливает официальную связь с Революционным комитетом Золотого острова как с властью на острове. Вопрос о дальнейшем положении острова настоящим не предрешается».

Дальше шло сообщение ТАСС о предостережении против вооружённого вмешательства.

Шельга передал лист Субботину. Генерал прочитал и пошевелил усами.

— Н-да... Бумажная броня получена-с.

Шельга сложил лист.

— Зато теперь стрелять через неё стало дороже.

Субботин вернул бумагу.

В этот момент радист принёс ещё один лист. Владивосток сообщал: к Золотому острову идёт французский крейсер «Жюль Мишле». За последние часы несколько тихоокеанских радиостанций засекли его позывные; пеленги подтверждали курс на остров. Субботин подошёл к карте.

— Сколько?

— Если последний пеленг верен — несколько суток. Может быть, меньше.

Шельга посмотрел в открытое окно. В гавани горели огни, дальше начинался совершенно чёрный океан.

— Значит, успели.

— С бумагой — да. А француз не отвернул.

От Владивостока до острова было слишком далеко; даже самый быстрый корабль не мог переделать географию.

— Москва тоже это знает, — сказал Шельга.

***

На «Жюль Мишле» московское заявление приняли по радио уже в море.

Командир прочитал перевод и положил его рядом с приказом, полученным двумя сутками раньше.

Приказ был короток: следовать к Золотому острову, установить положение на месте, удостовериться в безопасности французских граждан, наблюдать за развитием событий. Без крайней необходимости силы не применять.

Когда приказ отдавали, о прямой связи Шельги с Москвой ещё не было известно.

Теперь было.

Артиллерийский офицер дочитал перевод ТАСС.

— Москва предупреждает против вмешательства.

— Я вижу.

— Запросить уточнение?

Командир не ответил. Он подошёл к иллюминатору. Крейсер шёл ровно, четыре трубы выбрасывали дым назад по ветру. До острова оставалось несколько суток.

На столе лежала ещё одна папка — всё, что удалось собрать о гиперболоидах Гарина. Газетные вырезки противоречили одна другой. Одни утверждали, что большая башня уничтожена, другие — что на острове сохранились десятки аппаратов.

Достоверным считалось другое: американский лёгкий крейсер был уничтожен лучом меньше чем за пятнадцать секунд.

Артиллерийский офицер открыл старое донесение.

— Наш броневой пояс — сто пятьдесят миллиметров.

Командир посмотрел на него.

— Если это оружие действует так, как сообщали, толщина пояса значения не имеет.

Он снова взял перевод московского заявления.

Первый приказ требовал идти к острову и выяснить положение. Новое сообщение не отменяло приказа, но теперь любой выстрел мог превратить разведывательный поход в международный конфликт.

— Всё-таки запросить Сайгон? — повторил офицер.

Командир взял бланк радиограммы, несколько секунд смотрел на него и отодвинул.

— Нет. Нам ответят: действуйте по обстановке.

Он повернулся к штурману.

— Курс не менять. К острову близко не подходить, пока не выясним, что осталось от большой установки.

***

К этому времени в Москве над той же картой Тихого океана решали уже не дипломатический, а самый простой и оттого самый тяжёлый вопрос.

«Жюль Мишле» мог оказаться у Золотого острова раньше любой советской морской силы. Нота была отправлена, заявление ТАСС разошлось по миру, политическая преграда была поставлена, но никто не обманывал себя насчёт её прочности.

— Морем? — спросил человек в сером кителе.

— Не успеем.

— Самолёты?

— Не долетят.

Некоторое время никто не говорил. Затем человек медленно провёл карандашом над картой — не по морским путям, а прямо через пустое пространство океана.

— А воздушные корабли?

Военный задумался.

— Во Владивостоке есть два, которые теоретически могут пройти такую дистанцию.

— К утру дайте дальность, скорость, запас горючего, груз и экипажи.

Он бросил карандаш на карту.

Французский крейсер уже шёл к острову. Морем его было не опередить.

Оставалось посмотреть, нельзя ли открыть небо.ли открыть небо.

Глава пятая. Кладбище «Аризоны»

К следующему большому отливу Гарин приготовился заранее.

Железный прут, вынутый из-под сорванной двери, он два дня обтачивал о коралл, пока расплющенный конец не стал похож на грубую лопатку. К канату привязал петлю. Зоя наблюдала за этой работой молча. Она уже поняла, что отговаривать его бесполезно.

Утром море ушло далеко за обычную черту. Между кораллами обнажились лужи, которых они прежде не видели, а над внешним рифом на несколько минут показался ржавый край корпуса.

— Хороший отлив, — сказала Зоя.

— Лучшего может не быть неделю.

Гарин обвязал вокруг пояса канат, сунул за пояс столовый нож, взял прут, коробку спичек и две свечи в промасленной бумаге.

— Если через три часа не выйду...

Зоя посмотрела на него.

— Что?

Он усмехнулся.

— Ничего. Через три часа вода сама меня выгонит.

Он спустился к рифу и исчез за пеной.

***

Теперь путь внутри «Аризоны» был знаком. Гарин нырнул через пробоину, нащупал канат и, держась за него, добрался до уже знакомой воздушной части корпуса. Там он зажёг свечу. В наклонённом коридоре показалась дверь буфетной, а дальше — каюта, где два дня назад он обнаружил тело погибшего.

У двери Гарин задержался лишь на секунду. Ботинок всё так же торчал из-под сорванного шкафа. В мутном свете свечи казалось, что человек просто лежит в неудобной позе и сейчас пошевелится.

Гарин прошёл дальше.

Сорванная дверь поперёк коридора тоже осталась на месте. Гарин закрепил свечу в щели между погнутыми листами обшивки, подсунул обточенный прут под край двери и нажал. Металл скрипнул. Дверь поднялась на палец и снова упала.

Во второй раз Гарин сильнее нажал на прут. Когда край двери приподнялся, он просунул в щель обломок деревянной облицовки. Дверь легла на него, оставив просвет, куда едва входило плечо.

Гарин снял рубашку, протиснул руку и голову. Деревянная распорка хрустнула, дверь опустилась на несколько сантиметров. Железный край царапнул спину. Гарин втянул живот и рванулся вперёд. Деревянная распорка выскочила уже после того, как ноги оказались по другую сторону. Тяжёлая дверь с грохотом легла обратно.

Гарин обернулся и выругался. Железный прут и первая свеча остались по другую сторону двери. Канат прошёл под её нижним краем и свободно скользнул вслед за Гариным.

Гарин несколько секунд сидел в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. Потом нащупал коробку, зажёг вторую свечу и поднял её.

Перед ним продолжался коридор.

Он был короче, чем Гарин ожидал.

***

Эта часть яхты пострадала сильнее. Облицовку сорвало, латунные поручни погнуло, одна переборка вспучилась внутрь. Вода оставила на всём толстую серую кайму. Там, куда доходил прилив, дерево стало чёрным и рыхлым; выше ещё блестели клочки лака.

Через несколько шагов в бывшей боковой стене коридора показалась распахнутая дверь. Из-за того что «Аризона» лежала на боку, её проём теперь уходил вверх.

Внутри лежали двое.

Одного прижало к стене койкой, другой застрял возле двери. На втором сохранилась белая куртка судового служителя. Гарин остановился на пороге и поднял свечу выше.

Он помнил белые куртки на «Аризоне»: завтрак, лёд, сигары, шампанское. Люди появлялись по звонку и исчезали прежде, чем их успевали заметить. Который из них лежал теперь у двери, Гарин не знал.

Гарин вошёл, потому что у стены заметил закрытый рундук. Крышка оказалась разбита, внутри была мокрая одежда, превратившаяся в тяжёлую серую массу. Под ней нашлись несколько ремней, моток тонкого линя и коробка с зелёными от окиси латунными крючьями.

Он взял линь, ремни и несколько латунных крючьев.

Моток линя перехватил одним из ремней и пошёл дальше.

***

За следующей дверью находилась хозяйственная кладовая. Она почти целиком ушла под воду, но из-за наклона корпуса верхние шкафы оставались сухими. Гарин перебрался по выступам к самому высокому.

Там лежали сложенные куски парусины, два свернувшихся от сырости брезентовых чехла и бухта верёвки. Верёвка была мокрой с одного конца, но середина сохранилась крепкой. Гарин дёрнул её, проверяя волокна.

Вот это было действительно полезно.

Он отрезал ножом повреждённую часть, свернул остальное и привязал к поясу. Парусину пришлось вытащить целиком: она пахла плесенью и морской водой, но после промывки могла заменить половину их жалкого шалаша.

Когда Гарин уже собирался уходить, свеча осветила маленькую дверцу в переборке. Она находилась почти у бывшего потолка и была прижата опрокинутой полкой. Гарин сдвинул полку и увидел за дверцей деревянные ячейки.

Винный шкаф.

Почти все бутылки погибли. Одни разбились, другие вылетели из гнёзд и лежали внизу среди стекла. На дереве засохли тёмные потёки. В верхнем ряду сохранились две бутылки: у одной горлышко было отбито, вторая сидела глубоко в ячейке, зажатая перекошенной рейкой.

Гарин выломал рейку.

Бутылка была тяжёлая, тёмно-зелёная, в толстом стекле. На горлышке почернела проволока, под ней держалась пробка. Этикетка размокла почти совершенно, но золотой край и несколько букв ещё можно было разобрать.

Шампанское.

Гарин протёр бутылку рукавом и некоторое время смотрел на неё.

Потом рассмеялся.

Из всех вещей, которые море могло сохранить для него, оно сохранило шампанское.

Он положил бутылку в брезент и перевязал её особенно тщательно.

***

Дальше коридор сужался. Гарин уже понимал, что до второго разрыва корпуса осталось немного. Здесь удар пришёлся почти поперёк судна: двери перекосило, потолочные панели сорвало, одна каюта была раскрыта настежь, словно коробка.

На стене возле двери ещё держалась маленькая латунная рамка с номером.

Внутри сохранился письменный стол, прикрученный к переборке. Теперь он стоял почти вертикально. Верхний ящик заклинило; второй вышел на несколько сантиметров и остановился.

Гарин вставил нож.

Дерево треснуло.

Из ящика посыпались слипшиеся от сырости бумаги, карандаши, металлическая коробочка. Коробочка оказалась пустой. Судя по дереву и бумагам, при крушении сюда попала вода, но потом ящик оставался выше уровня прилива.

В глубине ящика что-то блеснуло. Гарин просунул руку и вытащил небольшой плоский пистолет — кольт.

На острове уже лежал один револьвер, выброшенный морем после крушения. Стрелять из него было невозможно: рамка погнута, барабан намертво заклинило. Пользу принесли только патроны. Этот пистолет выглядел куда лучше.

Гарин сразу узнал оружие — карманный бескурковый кольт, под короткий браунинговский патрон. Тёмная сталь местами покрылась рыжим налётом, деревянные щёчки потемнели. Он нажал защёлку магазина, но тот не вышел. Нажал сильнее — магазин подался на несколько миллиметров, и Гарин вытянул его ногтями.

Внутри оставалось семь патронов. Латунь потускнела, на двух гильзах появилась зелень. Гарин попробовал отвести затвор. Тот сдвинулся едва-едва и застрял.

— Прекрасно, — сказал Гарин.

Пистолет и магазин он завернул в сухой кусок парусины.

Теперь у него было оружие, которое, возможно, ещё могло стрелять.

***

В соседнем помещении лежал ещё один погибший. Гарин не стал подходить. Дальше были только обломки.

Свеча осветила край разорванной наружной обшивки. За ним зеленела вода. Кораллы вошли в металл, как каменные зубы; через щель в корпус проникали тонкие полосы света.

Вот и всё.

Гарин стоял возле разрыва и вдруг очень ясно увидел прежнюю «Аризону»: белую яхту, полированную палубу, медь, ковры, ледяные ведёрки, Зою в шёлковом платье, Роллинга, самого себя.

От неё остался кусок корпуса, зажатый между кораллами, и люди, которым уже некуда было спешить.

Гарин погасил свечу, чтобы не тратить её, и несколько секунд смотрел на зеленоватый свет из пробоины.

***

Возвращаться пришлось быстрее, чем он рассчитывал.

Когда Гарин добрался до сорванной двери, вода уже плескалась у её нижнего края. Оставленная по другую сторону свеча погасла. Канат всё ещё проходил под дверью, но щель оставалась не шире пальца.

Железный прут был с другой стороны. Без него приподнять дверь так же, как прежде, не получалось.

Он вытащил столовый нож, просунул лезвие в щель рядом с канатом и повернул рукоять. Край двери поднялся всего на несколько миллиметров. Этого хватило, чтобы подсунуть тонкий конец обломанной рейки, которую Гарин выломал из повреждённой облицовки.

Он надавил на рейку обеими руками. Дверь приподнялась ещё немного. Гарин втиснул рейку глубже, пока просвет не расширился настолько, что в него снова можно было протиснуть плечо.

Вода поднялась до колен.

Он протолкнул через отверстие сначала бутылку шампанского, затем свёрток с кольтом. Брезент и бухта верёвки оставались привязаны к поясу.

Потом полез сам.

Рейка хрустнула. Дверь опустилась и прижала Гарина сильнее, чем в первый раз. Металл впился в плечо. Он дёрнулся — бесполезно.

Вода дошла до груди.

Гарин перестал дёргаться, медленно выдохнул, повернул правое плечо и протиснулся ещё на ладонь. Дверь скользнула по спине, и он вывалился в коридор.

Почти сразу рейка вылетела, и дверь грохнула за ним.

Гарин схватил свёртки и пошёл к выходу.

У буфетной вода уже закрывала дверь почти целиком.

***

Последний участок пришлось плыть.

Гарин задул свечу, завернул коробку спичек в промасленную бумагу, сунул её под рубашку и привязал свёрток с кольтом к канату. Бутылку шампанского он завернул отдельно и затянул двумя узлами.

На мгновение ему стало смешно: если сейчас придётся выбирать между воздухом и шампанским, положение окажется вполне достойным Петра Петровича Гарина.

Он нырнул.

Вода внутри корпуса была мутной. Канат уходил вперёд в темноту. Гарин двигался по нему одной рукой, другой проталкивал свёртки. В пробоине течение развернуло бутылку; она ударилась о край корпуса.

Глухо.

Не разбилась.

Гарин вышел наружу. Волна потянула его вверх и назад, к кораллу. Он отпустил свёрток, обеими руками схватился за канат и подтянулся.

Через несколько секунд над головой появился свет.

Он вынырнул.

Зоя стояла по пояс в воде возле рифа.

— Давай!

Она схватила канат и помогла вытянуть свёрток. Гарин выбрался следом и несколько секунд лежал на мокром коралле, тяжело дыша.

— Ты опоздал на час, — сказала Зоя.

— Значит, вода спешит.

Она уже хотела ответить, но увидела кровь у него на плече и наклонилась ближе.

— Дверь, — сказал Гарин.

Зоя посмотрела на него.

— Очень содержательно.

Гарин сел.

— Зато она проиграла.

***

На берегу добычу разложили на солнце.

Брезент Зоя сразу забрала себе. Верёвку натянули между двумя пальмами. Ремни, линь и латунные крючья Гарин промыл пресной водой.

Потом Гарин развернул бутылку.

Зоя схватила её обеими руками.

— Шампанское?

— Если море не превратило его в уксус.

Она рассмеялась.

— Откроем вечером.

Гарин забрал бутылку.

— Не откроем. Это последняя бутылка шампанского в нашем государстве.

Он поставил её в тень у задней стенки шалаша.

Зоя посмотрела ему вслед.

— Тиран.

— Наконец-то ты начинаешь меня узнавать.

Тогда Гарин развернул второй свёрток.

Зоя сразу замолчала.

На ткани лежал кольт.

***

Сначала Гарин разобрал пистолет. Металл промыл пресной водой, детали разложил на солнце, деревянные щёчки снял и положил отдельно. Когда всё просохло, он стал снимать рыжий налёт полоской ткани и кончиком ножа. Там, где воронение сохранилось, под грязью снова проступала тёмная сталь.

Работа заняла почти весь остаток дня. К вечеру затвор уже проходил весь ход. Гарин растёр между пальцами каплю кокосового масла, едва смазал трущиеся места и снова собрал пистолет. Магазин вошёл с сухим щелчком.

Он передёрнул затвор один раз, второй.

Кольт изменился до неузнаваемости. Не новый, конечно: на тёмной стали оставались пятна, деревянные щёчки потемнели, но теперь это был вполне настоящий пистолет, а не железка, вынутая из погибшего корабля.

Зоя взяла один из патронов. На латунной гильзе зеленело пятно.

— А они?

Гарин повертел патрон в пальцах.

— Вот это хуже. Высушим и попробуем.

Он разложил семь патронов на ткани, выбрал самый чистый и взял пистолет.

Через несколько минут они вышли к внешнему берегу. Гарин зарядил один патрон и выстрелил в выступ коралла у самой воды.

Выстрел коротко ударил над рифом. С пальм сорвались две птицы. От коралла отлетела белая крошка.

Гарин несколько секунд смотрел на пистолет, потом пересчитал оставшиеся патроны.

— Шесть. Остальные проверять не будем.

Он завернул кольт и патроны в сухую ткань.

— На расстоянии трёх шагов никто не станет спрашивать, сколько у меня осталось.

Зоя улыбнулась.

— Ты уже собираешься кого-то пугать?

— Я собираюсь встретить первого человека, который сюда приплывёт, не с кокосовым орехом в руке.

Убирая кольт, Гарин бросил взгляд на никелированный карманный гиперболоид, лежавший рядом с его вещами.

Он поднял его, машинально проверил механизм и положил обратно. Аппарат пережил крушение и морскую воду. Патрон — нет.

До нового заряда гиперболоид оставался оружием только по виду.

***

Вечером бутылка шампанского стояла в тени у стены шалаша. Кольт лежал завернутый в сухую ткань рядом с шестью патронами. На ветру хлопал отмытый кусок парусины.

Зоя устроилась под новым навесом и сказала, что впервые за долгое время он почти похож на жильё.

Гарин сидел у костра и смотрел на море.

Он побывал сегодня в последней доступной части «Аризоны». Ничего, что могло бы одним разом вернуть ему прежнюю силу, там не оказалось.

На берегу теперь лежали верёвка, брезент, кольт с шестью патронами и бутылка шампанского.

Немного.

Но утром у Гарина не было и этого.

Гарин посмотрел на тёмную бутылку возле стены.

— Когда откроем? — спросила Зоя из шалаша.

Он не обернулся.

— Когда будет за что.

За рифом ударила волна.

Гарин продолжал смотреть в темноту, туда, где за кораллами лежало кладбище «Аризоны».

Глава шестая. «Жюль Мишле»

Дым заметили вскоре после восхода.

Над восточным горизонтом тянулась тонкая серая полоса. Сначала её приняли за облако, но полоса росла, темнела и упорно держалась против ветра.

На наблюдательном посту ударили в рельс. Звон прокатился над гаванью и рабочим посёлком. Люди выбегали из складов и мастерских, заслоняли глаза ладонями. К порту спустился Субботин; Шельга уже стоял возле дальномера.

Потом над горизонтом показались две тонкие мачты. За ними медленно выросли трубы, надстройки и длинный серый корпус. Корабль шёл не прямо к острову, а вдоль берега, сохраняя большую дистанцию.

Начальник порта принёс справочник силуэтов. Субботин сравнил рисунок с кораблём в бинокле и вернул книгу.

— Он.

— Уверены?

— Хотел бы ошибиться. «Жюль Мишле».

***

К полудню крейсер уже различали простым глазом. Он прошёл вдоль северо-восточного берега, держась далеко от дворца, потом лёг на широкий круг. Не подавал сигналов, не спускал шлюпок. Его присутствие выражалось только серым корпусом на линии моря и дымом над трубами.

У причалов западной грузовой гавани прекратили ненужную работу. Люди Субботина заняли посты; пулемёты приготовили к огню. Против броненосного крейсера всё это выглядело скромно.

С расстояния «Жюль Мишле» казался почти неподвижным. Только белая полоса за кормой показывала, что он всё время меняет место. Иногда солнце вспыхивало на башнях.

Субботин долго наблюдал за ним.

— Восемь с половиной мили. Ближе пока не идёт.

Шельга показал на склон. Решётчатая башня большого гиперболоида по-прежнему возвышалась над островом.

— Башню увидит.

— Увидит, — сказал Субботин.

— И четыре дворцовых тоже.

Субботин перевёл бинокль к северо-восточной части острова.

— Значит, сначала будет смотреть.

***

На «Жюль Мишле» остров изучали с самого утра. На столе в штурманской лежали старые фотографии Золотого острова: башня Гарина, дворец с четырьмя бронзовыми решётчатыми башенками у морского фасада, западная грузовая гавань, шахтный район. Донесения сходились только в одном: никто точно не знал, сколько гиперболоидов уцелело после восстания.

Артиллерийский офицер положил старый снимок рядом с картой.

— Главная установка повреждена.

Командир крейсера продолжал смотреть в бинокль.

— Насколько?

— Отсюда не определить. Верхняя часть пострадала, но этого мало.

Командир перевёл бинокль к дворцу.

— А четыре башенки?

— Все на месте. По сведениям разведки, в них стояли аппараты Гарина. Подтверждения, что они сейчас работают, нет. Но и обратного тоже нет.

Командир опустил бинокль.

— Значит, будем считать, что работают.

— К берегу пока не идти. Перед дворцом держать нынешнюю дистанцию. Поднимите гидроплан. Первый проход — высоко. Снять большую башню, дворец, южный промышленный район и западную гавань. Если начнут стрелять, никаких геройств.

Через несколько минут на корме началось движение.

***

На острове мотор услышали раньше, чем увидели самолёт.

Над «Жюль Мишлем» появилась маленькая серебристая точка, сделала круг над крейсером и направилась к берегу. У пулемётов уже лежали люди.

— Стрелять сразу? — спросил офицер Субботина.

— Пока над морем — нет, — сказал Шельга. — Пусть покажет, чего хочет.

Первый проход гидроплан сделал мористее вдоль северо-восточного берега, затем обошёл южную часть острова и западную грузовую гавань, оставаясь над водой на большой высоте. С земли можно было различить поплавки и две фигуры в открытой кабине.

Шефер смотрел в бинокль. Наблюдатель несколько раз нагибался к установленному перед ним аппарату.

— Снимают дворец и большую башню.

Самолёт повернул обратно. На втором проходе он шёл ниже.

Мотор становился громче. На солнце на мгновение блеснул объектив большого фотоаппарата. Гидроплан пошёл к внешней части западной гавани, срезая угол к берегу.

— Сейчас пересечёт, — сказал Субботин.

— Предупредить, — сказал Шельга.

Пулемёт у пакгауза дал короткую очередь. Пули подняли цепочку белых фонтанчиков на воде впереди по курсу гидроплана.

Пилот сразу положил машину на крыло, отвернул к морю и начал набирать высоту.

— Всё, — сказал Шельга.

Пулемёт больше не стрелял.

Субботин смотрел вслед самолёту.

— Понял.

— Должен был.

Субботин велел убрать с открытых мест ящики с пулемётными лентами, замаскировать то, что можно было накрыть без долгой возни, и запретил людям толпиться возле позиций. Перетаскивать сами пулемёты он не стал.

***

Гидроплан сел возле «Жюль Мишле» через двадцать минут. Снятые кассеты сразу унесли в фотолабораторию. Под красным светом один за другим появились западная гавань, казармы, склады, дворец и шахтный район. На нескольких кадрах можно было различить пулемётные гнёзда.

Самый важный снимок показывал большую решётчатую башню почти целиком. Верхняя площадка сохранилась, но часть конструкций на ней была изломана, кабели оборваны, металл почернел от пожара.

Командир «Жюль Мишле» сравнил снимок со старой фотографией.

— Может она стрелять?

Артиллерийский офицер помолчал.

— По снимку этого не установить.

На другом кадре виднелись дворец и четыре бронзовые решётчатые башенки. Следов попаданий не было видно.

У крыла мостика с самого утра стоял сигнальщик с биноклем. Ему приказали не спускать глаз с верхней площадки большой башни.

Командир отодвинул фотографии.

— Башня?

— Никак нет, господин капитан. Не двигалась ни разу, даже когда мы меняли курс.

— Вот это полезнее фотографии.

Артиллерийский офицер посмотрел на большую башню на снимке.

— Значит, главный гиперболоид не работает.

— Значит, мы пока ни разу не видели, чтобы он работал.

Командир провёл карандашом вдоль западной стороны острова. Там океан был чист, а в глубоком заливе находилась грузовая гавань.

— Подойдём ближе. Но не перед дворцом.

— Если в этих четырёх башенках стоят гиперболоиды, с западной стороны они нам не опасны. Сам остров закрывает от них рейд. Начнём отсюда. И всё время смотреть на большую башню. Если она оживёт — отходить немедленно.

К вечеру «Жюль Мишле» изменил курс.

***

На острове это заметили сразу.

Серый корпус стал длиннее, чётче проступили надстройки. Теперь в хороший бинокль можно было различить башни тяжёлых орудий.

Шефер стоял у дальномера.

— Дистанция? — спросил Шельга.

— Шесть и две десятых мили.

Субботин опустил бинокль.

— У дворца он так близко не ходил.

Шельга ничего не ответил. На карте серый флажок медленно уходил к западной стороне острова.

***

Ночью «Жюль Мишле» подошёл ещё ближе.

Не резко и не прямо к гавани. Он лёг на новый курс, оставаясь западнее острова. С наблюдательного поста стали различимы огни на его мачтах.

Субботин вызвал Шефера к дальномеру.

— Дистанция?

Шефер несколько секунд работал маховичком.

— Четыре мили восемь десятых.

Шельга повторил:

— Четыре и восемь.

Он посмотрел сначала на крейсер, потом на тёмную массу острова между западной гаванью и дворцом.

Дворец отсюда был скрыт за островом. Француз это уже понял.

Субботин хмыкнул.

— Смелее становится.

— Пока только осторожнее выбирает место, — сказал Шельга.

***

Следующий ход сделал не «Жюль Мишле».

Утром с северо-запада появился небольшой грузовой пароход. Начальник порта узнал его по позывным: один из старых заказов Гарина, оплаченный ещё до восстания. На борту находились продовольствие, хозяйственные товары и запасные части.

Капитан ничего не знал о положении у острова. По радио запросил место у причала в западной грузовой гавани и продолжал идти прежним курсом.

«Жюль Мишле» находился юго-западнее. Некоторое время казалось, что крейсер не вмешается. Потом серый корпус изменил курс и медленно вышел между грузовым судном и входом в глубокий западный залив.

Без выстрела крейсер оказался там, где пароходу пришлось бы пройти.

Через несколько минут радиостанция острова перехватила французское требование изменить курс и не приближаться к Золотому острову до выяснения положения.

Шельга и Субботин вышли на причал. В бинокль было видно, как у парохода на мачте меняются сигналы. Потом дым над трубой стал гуще, и корпус начал медленно поворачивать.

— Повернёт, — сказал начальник порта.

— Может, капитан окажется человеком с характером, — сказал Субботин.

— У человека с характером грузовой пароход всё равно не превращается в крейсер.

Через четверть часа судно уже уходило на северо-запад.

Субботин опустил бинокль.

— Вот теперь блокада.

— Называть они её так не станут.

— Мне всё равно, как назовут. Вчера этот пароход вошёл бы в гавань. Сегодня француз повернул его одним сигналом. Остальное — дипломатия.

До этого «Жюль Мишле» только смотрел.

Теперь он закрыл дорогу.

***

Французское официальное сообщение пришло после полудня.

Командир «Жюль Мишле» уведомлял Революционный комитет, что до получения дальнейших распоряжений и выяснения международного положения острова французский корабль будет осуществлять наблюдение за районом. Во избежание инцидентов торговым судам предлагалось не входить в воды Золотого острова и не покидать их без предварительного согласования.

Слова «блокада» в тексте не было. Формулировка звучала так, будто крейсер заботился о безопасности судоходства.

Шельга прочитал перевод дважды.

— Хорошо написано, — сказал Субботин. — Пароход прогнали, а оказывается — для его же безопасности.

— Так обычно и пишут.

— Что ответите?

Шельга взял карандаш. В ответе говорилось: Революционный комитет контролирует остров, а ограничение движения торговых судов рассматривает как применение вооружённой силы. В конце стояла одна строка:

«Советское правительство уведомлено».

Субботин прочитал через плечо.

— Опять Москва. Вы всё ещё верите в бумажную броню?

Шельга положил карандаш.

— Пока «Жюль Мишле» кружит вокруг нас и сочиняет вежливые радиограммы, она работает.

— А море он всё-таки закрыл.

— Закрыл. Значит, нужна не только бумага.

Радист вставил бланк в зажим и начал передачу. Ключ застучал, выбрасывая в эфир ответ острова. Субботин постоял рядом, потом подошёл к окну.

Далеко за западной гаванью «Жюль Мишле» медленно менял курс.

— Посмотрим, что у Москвы кроме бумаги, — сказал генерал.

Шельга слушал, как ключ отбивает последние группы.

***

На «Жюль Мишле» ответ острова положили рядом с фотографиями большой башни и картой района.

Советское предупреждение командиру было известно. Париж требовал действовать осторожно и не давать Москве удобного повода назвать действия Франции нападением.

Артиллерийский офицер дочитал перевод.

— Они называют остановку парохода применением вооружённой силы. И опять ссылаются на Москву.

— Разумеется.

Командир посмотрел на карту.

— Поэтому мы и не стреляем. После первого залпа получим международный скандал, а положение острова от этого яснее не станет.

Он поставил карандаш на западный подход.

— Крейсер держать здесь. Завтра ещё один самолёт. За большой башней наблюдать непрерывно.

***

С наблюдательного поста у подножия большой башни Шельга видел море почти до горизонта. «Жюль Мишле» держался западнее, медленно закрывая подход к грузовой гавани. Внизу, у шахты, работали машины. Дымела промышленная электростанция, двигались грузовики, под навесами продолжало жить огромное хозяйство, созданное для того, чтобы пробиваться в глубину Земли.

Шельга развернул карту. На ней были отмечены дневной путь крейсера, широкий круг перед северо-восточным берегом, поворот на запад и последнее измерение дальномера.

4,8 мили.

Он обвёл цифру карандашом и сложил карту.

Из Владивостока пришла радиограмма: сохранять управление, избегать действий, которые могли быть истолкованы как нападение на французский корабль без непосредственной угрозы, ждать дальнейших указаний.

Субботин прочитал её вечером в радиорубке и положил на стол.

— Очень правильная бумага. Особенно если сидишь во Владивостоке.

— А что вы предлагаете?

— Ничего. Француз может стоять там и менять вахты. У нас пятьсот человек на весь остров: часть нужна электростанции, шахте и порту, остальным надо спать.

Шельга сложил радиограмму.

— Значит, раньше должно измениться что-то снаружи.

— Хорошо бы узнать что именно.

Шельга этого пока не знал.

***

После полуночи крейсер зажёг прожектор.

Белый луч прошёл по воде, не достигая берега, задержался на пустом море и погас. Через некоторое время появился снова, уже севернее.

Пулемётчики лежали возле оружия. На наблюдательных постах каждые полчаса передавали положение французского корабля.

В радиорубке перед Шельгой лежали две бумаги. Первая сообщала о признании Революционного комитета Москвой. Вторая уведомляла, что французский крейсер намерен не допускать торговые суда в гавань без предварительного согласования.

Обе были написаны вежливо. Только Москву отделяли тысячи километров, а «Жюль Мишле» был виден из окна.

Телефон на стене затрещал.

Дежурный снял трубку, выслушал пост и передал:

— Крейсер поворачивает к северо-западному подходу в гавань.

Шельга подошёл к карте и передвинул серый флажок. Субботин, дремавший на стуле у стены, открыл глаза.

— Куда теперь?

— Северо-западнее. Закрывает вход в залив с другой стороны.

Генерал подошёл к карте.

— Значит, по кругу. Умный капитан: ни одного выстрела, а мы уже вторые сутки смотрим только на него.

Шельга поставил флажок на новое место.

«Жюль Мишле» не сделал ни одного выстрела.

К утру Золотой остров был отрезан от моря.

Глава седьмая. Монета

С «Аризоной» было покончено.

После последнего похода Гарин больше не ходил к внешнему рифу. Он прошёл весь уцелевший кусок яхты от пробоины до второго разрыва, видел последние каюты, кладовую, мёртвых людей и конец корпуса, в который вошли кораллы. Возвращаться туда ради ещё одной ложки или сгнившего ящика не имело смысла.

Три дня он занимался островом.

Парусину, вынесенную с яхты, Гарин промыл и натянул над шалашом вторым скатом. Новая верёвка заменила плетёные растяжки. Спички он разделил на две части и спрятал отдельно. Кольт лежал сухим, шесть патронов — рядом. Бутылка шампанского по-прежнему стояла в тени у задней стенки шалаша.

Теперь под навесом не капало, огонь можно было развести одной спичкой. Этого оказалось достаточно, чтобы Зоя снова начала замечать неудобства.

— У нас нет стола, — сказала она утром третьего дня.

Гарин строгал ножом деревянную планку.

— Три дня назад у нас не было сухих спичек.

— Я помню.

— Дайте государству окрепнуть.

Зоя бросила в него кокосовой скорлупой. Гарин увернулся и снова взялся за планку.

К полудню ветер стих.

Это и заставило его поднять голову.

Над островом было светло, пальмовые листья почти не двигались. Но за внешним рифом море изменилось. Издалека подходили длинные ровные валы. Они не казались особенно высокими, пока не доходили до коралловой стены; там вода поднималась сразу на несколько метров и тяжело падала на риф.

Гарин отложил нож и пошёл к берегу.

На мелководье вода оставалась почти спокойной. Дальше поверхность медленно вздымалась, словно океан дышал всей своей массой.

— Тайфун? — спросила подошедшая Зоя.

— Нет. Зыбь идёт издалека. К вечеру здесь будет весело.

Очередной вал ударил по рифу; белая вода перескочила через коралловый гребень.

Гарин посмотрел на шалаш.

— Привяжем всё, что хотим увидеть завтра утром.

***

К вечеру ветер пришёл с юга. Небо затянуло, длинная зыбь стала тяжелее.

Гарин начал переносить вещи ещё до дождя. Спички, свечи, консервы и кольт завернул в сухую ткань, уложил в деревянный ящик и обвязал новой верёвкой.

Зоя принесла шампанское.

— Это тоже прячем?

— Особенно это.

— Может быть, выпьем, пока не унесло?

— Нет.

Гарин завернул бутылку в старую рубашку и положил в ящик.

Навес опустили почти до земли. Парусину затянули растяжками, нижний край прижали коралловыми глыбами. Когда Гарин закончил последний узел, с моря пришёл первый сильный порыв.

К ночи пошёл дождь.

В нескольких шагах нельзя было различить пальмы. Ветер бил толчками, шалаш вздрагивал всем каркасом. Зоя держала одну стойку, Гарин — другую. Временами порыв прижимал мокрую парусину так низко, что она касалась их голов.

— Это точно не тайфун? — крикнула Зоя.

— Нет!

— Откуда ты знаешь?

— При тайфуне мы бы уже отсюда уплыли!

Снаружи раздался треск. Одна из старых пальм переломилась и рухнула неподалёку. Гарин выбрался проверить ящик с запасами и вернулся, пятясь против ветра.

Потом сквозь шум дождя послышался другой звук.

Глухой удар.

Через несколько секунд — ещё один. Не волна о риф: металл ударился о камень и протяжно застонал.

Гарин замер.

— Что это? — спросила Зоя.

Третий удар пришёл из темноты за внешним рифом.

— «Аризона».

— Её опять ломает?

— Она давно сломана. Видно, корпус зашевелился на кораллах.

— Ты ведь туда не пойдёшь?

Гарин дёрнул растяжку, проверяя узел.

— До рассвета — нет.

Металлический грохот повторялся ещё несколько раз. Иногда вслед за ударом долго тянулся скрежет, будто огромный лист железа медленно волокли по камню. Потом ветер начал слабеть. Под утро остался только дождь.

***

Утро оказалось ясным.

Лагуна была мутной, полной листьев и коралловой крошки. Песок возле шалаша местами смыло до камня. Навес выдержал. Одна растяжка глубоко врезалась в ствол пальмы, но верёвка не лопнула.

Гарин потрогал её.

— Вот за что стоило лазить в «Аризону».

— За верёвкой?

— За ней.

Огонь погиб, зато спички остались сухими. Гарин развёл новый костёр с первой попытки. К полудню они привели лагерь в порядок и только тогда пошли к внешнему берегу.

Риф изменился. Между кораллами застряли куски досок, обрывки ткани, ржавый металл. На длинном брусе ещё держалась белая краска.

Фрагмент «Аризоны» оставался на месте, но один лист наружной обшивки возле дальнего разрыва отогнуло наружу. Металл торчал над водой тёмным лепестком.

— Вот что мы слышали, — сказал Гарин.

Зоя смотрела на рваный край.

— Я думала, после такой ночи от неё ничего не останется.

Гарин спустился ниже и указал на ряд вырванных заклёпок.

— Тайфун разорвал корпус ещё тогда. Ночью волны только продолжили старый излом.

Там прежде была узкая щель, которую Гарин видел изнутри у самого конца корпуса. Теперь отверстие стало значительно шире.

— Не полезешь? — спросила Зоя.

Гарин поднялся обратно на риф.

— Я сказал, что с «Аризоной» покончено.

Зоя посмотрела на новый пролом.

— Ты это говорил до того, как море сделало новую дверь.

Он ничего не ответил.

***

Монету нашла Зоя.

Возле внешней кромки рифа среди водорослей и мелкого мусора блеснул круглый жёлтый диск. Она нагнулась, подняла его и протёрла о платье.

— Пётр Петрович.

Гарин взял находку.

Золотая двадцатидолларовая монета.

— Вот теперь мы богаты, — сказала Зоя.

Гарин взвесил монету на ладони.

— Здесь она дешевле коробки спичек.

Он уже смотрел на риф. Тяжёлая золотая монета не могла уйти далеко от места, откуда её вымыло.

В нескольких шагах они нашли вторую — она застряла в трещине коралла. Рядом лежала металлическая пряжка и разорванный кусок толстой тёмной кожи со швом по краю.

Зоя подняла кожу и принялась очищать её ногтем.

Она сразу стала серьёзной.

— Подожди. Я помню такие мешки. С пакетбота.

Гарин посмотрел на рваную кожу.

— Те десять миллионов?

— Почти всё потом забрал дирижабль. Я велела оставить на «Аризоне» запас. Тогда мне казалось, что небольшой.

Гарин посмотрел на две монеты и рваную кожу.

— Море пока вернуло сорок долларов.

Зоя показала на отогнутый лист.

— Остальное может быть там.

Гарин некоторое время смотрел на отверстие.

— Подождём отлива.

— Значит, с «Аризоной» всё-таки не покончено.

— По коридорам я больше не полезу. Посмотрю снаружи.

***

К вечеру море успокоилось. Гарин несколько раз подходил к рифу, но не спускался. Отогнутый лист шевелился даже от небольшой волны.

Ночью две монеты лежали возле костра рядом с кольтом.

Зоя взяла одну.

— Шесть патронов и сорок долларов.

— Спички всё ещё дороже.

— А если завтра придёт корабль?

Гарин посмотрел на неё.

— Тогда всё переменится. Пока мы вдвоём, нам нечего продавать друг другу. Появится человек с лодкой, водой, бензином — эта железка снова станет золотом.

— А кольт?

— Кольт нужен для другого разговора.

Зоя положила монету обратно.

— Значит, завтра полезешь считать капитал?

— Посмотрю, что лежит у пролома.

***

Наутро вода ушла далеко.

Гарин взял новый канат, короткий линь с латунным крюком и нож. Кольт оставил в шалаше.

Прежний вход в яхту ему не требовался. Он добрался по рифу до отогнутого листа обшивки.

Вблизи было видно: металл оторвало по ряду заклёпок и выгнуло наружу. Под ним открылась тёмная полость, при обычной воде почти целиком затопленная.

Гарин лёг на коралл и заглянул внутрь. Сквозь зеленоватую воду различались обломки шкафов, ящики, ткань и металлические части мебели. Всё, что когда-то стояло в помещении, после крушения сползло к лежащему на боку борту и с тех пор оставалось под водой.

Шторм встряхнул завал и открыл ему выход наружу.

Гарин привязал канат к кораллу.

Зоя стояла выше.

— Если задержишься, я тяну.

— Через минуту.

— Через минуту ты обычно только начинаешь возвращаться.

Гарин проверил узел на поясе, лёг животом на край коралла и опустил ноги в воду. Несколько секунд он смотрел в тёмный пролом под отогнутым листом, потом набрал воздуха и нырнул.

Вода сразу прижала его к лежащему на боку корпусу. Гарин ухватился за край металлической рамы, подтянулся под отогнутый лист и протиснулся внутрь. Здесь было тесно и темно. Течение от каждой волны то втягивало воду в пролом, то тянуло обратно, поэтому одной рукой приходилось всё время держаться за раму или за обломки.

Сквозь зеленоватую воду проступали перевёрнутые ящики, остатки шкафов, ткань, металлические части мебели. Гарин не знал, где искать. Шторм перемешал всё, что когда-то находилось в помещении.

Он нащупал деревянный ящик и дёрнул крышку. Внутри оказались размокшие тряпки.

Гарин уже хотел двигаться дальше, когда ниже, между обломками, что-то коротко блеснуло.

Он подтянулся за раму.

На дне завала лежала золотая монета.

Рядом показалась ещё одна.

Гарин перехватился за остаток шкафа и потянулся глубже. Между металлической рамой и разбитой мебелью темнела складка толстой кожи. Такая же, как тот кусок, который Зоя нашла утром на рифе.

Он провёл рукой вдоль кожи.

Под ней оказались ещё монеты.

Теперь Гарин понял, что нашёл остаток денежного мешка.

Он вытащил две монеты. Под складкой кожи пальцы наткнулись на плотный прямоугольный комок. Когда-то это была пачка бумажных денег. Гарин попытался отделить верхний лист; мокрая бумага расползлась у него между пальцами.

Воздух кончался.

Он потянул мешок. Кожа расползлась, несколько тяжёлых монет провалились между обломками. Гарин успел зажать в ладони то, что достал, оттолкнулся от рамы и вышел обратно под отогнутым листом.

Через несколько секунд его голова показалась у края рифа.

Гарин подтянулся на коралл и положил перед Зоей монеты и мокрый комок бумаги.

— Точно оттуда, — сказала она.

Зоя осторожно коснулась слипшихся листков.

— Это тоже деньги?

— Были.

Она подняла одну монету двумя пальцами.

— Тогда на такие деньги я даже не смотрела.

Гарин посмотрел на золото и выругался.

— Ты что?

— Мне нужен мотор. Бензин. Инструменты. Хоть ящик патронов. А море отдаёт мне золото.

— Раньше ты говорил о золоте иначе.

— Раньше у меня был корабль.

Гарин взял линь с крюком и нырнул снова.

Крюк удалось завести под остаток мешка. Гарин потянул. Что-то сдвинулось, вода сразу помутнела.

В этот момент снаружи пришла волна.

Отогнутый лист дрогнул и с тяжёлым скрежетом подался внутрь. Металл прошёл совсем близко от плеча Гарина.

Он бросил линь и выскочил из отверстия вместе с обратной водой.

Зоя схватила его за руку.

— Хватит.

Гарин отдышался и посмотрел на пролом.

— Там мешок за рамой. Я уже зацепил его.

— А лист сейчас зацепит тебя.

Несколько секунд он ещё держал линь, затем сердито дёрнул его на себя.

Крюк вышел наружу. На нём висел кусок тёмной кожи.

Зоя сняла его и бросила на коралл.

— Довольно.

На этот раз Гарин не спорил.

***

На обратном пути они собрали то, что шторм уже вынес сам. Нашлось ещё несколько золотых монет. Всё лежало возле внешней кромки; дальше вода унесла только лёгкий мусор.

К полудню прилив снова начал закрывать пролом.

— Там может быть целое состояние, — сказала Зоя.

— Может.

— И мы его оставим?

Гарин переложил мокрый линь на другое плечо.

— Раньше за золотом у меня были люди, машины и корабль. Сейчас у меня шесть патронов и одна шея. За коробкой сухих спичек я бы ещё полез. За золотом — нет.

Зоя посмотрела на монеты у себя на ладони.

— Никогда не думала, что услышу это от тебя.

— Временное явление.

Они пошли к лагерю.

***

После обеда Гарин промыл находки и разложил на ткани. Золотые монеты почти не пострадали. Бумажные деньги спасти не удалось: слипшиеся листки расползались от прикосновения.

Зоя долго перебирала монеты. Эти деньги принесли на «Аризону» после налёта на пакетбот. Потом почти всё погрузили на дирижабль, который доставил деньги на Золотой остров; часть Зоя велела оставить на яхте. Тогда всё считали миллионами, и такой запас казался мелочью. Теперь на парусине лежало несколько пригоршней, и Зоя рассматривала каждую.

— Хорошо, что я тогда оставила хоть что-то, — сказала она.

— На всякий случай.

Гарин сложил золото в небольшой мешочек из сухой парусины и положил возле кольта.

Зоя посмотрела на мешочек с золотом и на кольт.

— Значит, теперь есть чем встретить корабль.

— Сначала узнаем, кто пришёл и чего он хочет. Если понадобится — заплатим.

Она перевела взгляд на кольт.

Гарин заметил это.

— А если не понадобится — поговорим иначе.

Зоя улыбнулась.

— Вот теперь я тебя узнаю.

Остаток денег в «Аризоне» Гарин решил пока не трогать.

***

К вечеру от шторма остались поваленная пальма, свежие белые шрамы на рифе и мусор вдоль берега. Море снова стало синим и почти спокойным.

Гарин больше к «Аризоне» не ходил.

После ужина Зоя достала бутылку шампанского.

— Шторм пережили. Золото нашли. Ты говорил: когда будет за что.

Гарин взял бутылку, посмотрел на неё против огня и поставил обратно.

— Это ещё не победа.

Зоя некоторое время смотрела на него, потом убрала бутылку под навес.

Гарин остался у костра. Одну монету он не убрал в мешочек и держал на ладони. Тяжёлая, тёплая от руки, она ничем не помогала им на острове. Ещё утром он охотнее отдал бы её за коробку сухих спичек.

Но если у рифа появится чужая шлюпка, всё станет иначе.

Гарин подбросил монету и поймал.

За внешним рифом темнел искорёженный кусок яхты. Он больше не собирался туда возвращаться. «Аризона» уже отдала им всё, что они могли взять вдвоём: огонь, еду, верёвку, пистолет и немного золота.

Зоя вышла из-под навеса и посмотрела туда же, куда Гарин.

— Никого?

Гарин не сразу ответил.

— Пока.

Он убрал монету в мешочек и снова стал смотреть на море.

Глава восьмая. Пять суток

В Москве на карте Тихого океана Золотой остров был отмечен красным кружком величиной с пуговицу.

Рядом лежала радиограмма из Владивостока: французский крейсер «Жюль Мишле» остановил торговый пароход, закрыл западную грузовую гавань и объявил, что делает это для безопасности судоходства.

На столе уже лежали затребованные ранее расчёты дальнего перелёта.

Человек в сером кителе перелистнул последний лист.

— Два дальних корабля готовы?

— К дальнему перелёту, — ответил инженер из управления воздушных сил. — Расчётный срок до острова — пять суток. Ещё полсуток — запас на погоду.

— Пишите пять.

Военный моряк у карты нахмурился.

— Французы могут решить вопрос раньше.

— Поэтому острову и придётся продержаться.

Через двадцать минут приказ ушёл во Владивосток.

Из Владивостока на остров ушёл отдельный короткий запрос:

«Сообщить наличие и запас бензина».

Через час остров передал количество.

Ещё ночью два дальних дирижабля вывели из огромных эллингов воздухоплавательной базы и подвели к причальным мачтам. Перед рассветом наземные команды отдали удерживающие канаты. Серебристые корпуса медленно поднялись над полем и один за другим повернули к океану.

***

Радиограмма пришла на Золотой остров утром:

«Помощь вышла. Сохранять положение. Не допускать провокаций. Выдержать пять суток».

Субботин прочитал через плечо Шельги.

— Не написали, что за помощь. Морская за пять суток сюда не придёт.

Он снова посмотрел на бланк.

— Короткий срок, если сидишь в Москве.

— Зато теперь знаем, сколько нужно продержаться.

Телефон на стене затрещал.

От «Жюль Мишле» отделилась моторная шлюпка. На корме французский флаг, на носу — белый.

Субботин положил радиограмму.

— Началось.

***

Французская шлюпка остановилась у входа в западную гавань. Дальше её не пустили.

Худой капитан-лейтенант в безукоризненной белой форме передал Шельге запечатанный конверт. Разговор шёл через портового переводчика.

Франция требовала удостовериться в безопасности своих граждан, возможности свободно покинуть остров и сохранности их имущества. Командир «Жюль Мишле» предлагал допустить небольшую комиссию: морского офицера, врача и гражданского представителя.

— Французских рабочих вы хотите видеть? — спросил Шельга.

— В том числе.

— Увидите. Если кто-нибудь захочет уйти с вами, мешать не будем.

— Комиссия должна иметь возможность убедиться в условиях на острове.

— Иностранных военных в шахту и технический район я не пущу.

— Франция пока не признала вашу власть.

Шельга сложил бумагу.

— Это не мешает вам вести с ней переговоры.

***

К вечеру два французских рабочих согласились уйти на «Жюль Мишле». Остальные остались.

На пристани офицер расспрашивал их о шахте, электростанции и восстании. Один сказал, что после боя большая башня больше не действовала. О состоянии аппаратов наверху никто ничего определённого не знал.

Когда шлюпка отошла, Субботин сказал:

— Теперь они знают, что людей мало и большая башня молчит.

— Первое видно в бинокль. Второе они уже проверяют сами.

Через час в техническом помещении Шефер разложил на столе схемы островных линий.

— Большой гиперболоид за пять суток восстановите? — спросил Субботин.

— Башню частично восстановить можно. Аппараты — нет. После боя они смещены, часть узлов разрушена. Нужно заново выставлять и сводить оптику. Последнее делал Гарин.

Шельга развернул карту.

— Значит, остаются четыре дворцовых.

— Все исправны, — сказал Шефер. — Силовые линии к ним целы. Но стоят у главного фасада. Западный рейд от них закрывает остров.

— Перед дворцом крейсер держался на восьми с половиной милях, — сказал Субботин.

Шельга положил карандаш на серый кружок у западной гавани.

— «Аризона» стреляла примерно с семи?

— Около семи. Осталась запись наблюдательного поста.

— А здесь четыре и восемь.

Шефер наклонился к карте.

— Если перенести один аппарат на запад, достанет. Поставим на временную раму, управление соберём на месте. Но портовой сети для луча не хватит. Придётся тянуть отдельную силовую линию от электростанции. Одна из линий, прежде питавших шахтные установки, сейчас свободна.

Субботин посмотрел на отметку крейсера.

— Потопить его одним лучом вряд ли получится.

— Не обещаю, — сказал Шефер. — Но мостик, дальномеры, расчёты и надстройки достанем. Можно вызвать пожар, сорвать управление огнём.

Субботин кивнул.

— Значит, после первого выстрела он ответит тяжёлыми орудиями.

Шельга сдвинул карандаш к западным складам.

— Поэтому луч — только по крейсеру. Переносим.

***

Западный рейд лежал вне сектора дворцовых гиперболоидов.

До темноты за большим пакгаузом западной гавани появилась стальная рама. Глухая стена закрывала площадку от моря. Таскали балки, листовое железо, инструменты; снаружи всё походило на обычный ремонт порта.

После полуночи на северо-востоке начали разбирать одну из четырёх дворцовых башенок.

Сначала сняли золочёный шар. Потом верх бронзовой решётки. Над открытым каркасом поставили деррик. Работали без прожекторов; свет закрывали щитами, команды подавали вполголоса.

Шефер с электриками отсоединил силовые кабели и линии управления. Концы пометили бирками и отвели в сторону.

Тали натянулись. Из бронзового каркаса медленно поднялся сам гиперболоид вместе с поворотной рамой и приводами. Его опустили на низкую тяжёлую платформу, закрепили растяжками и накрыли двумя слоями брезента.

Платформа пошла через остров.

В нескольких местах под колёса подкладывали доски, снимали ограждения. К рассвету груз вошёл между западными складами и исчез под навесом.

У дворца осталось три целые башенки и пустой разобранный каркас четвёртой.

С «Жюль Мишле» этого видеть не могли.

***

На вторые сутки крейсер подошёл ближе к западной гавани.

Французский командир потребовал в течение двадцати четырёх часов допустить комиссию. Шельга снова разрешил каждому французскому гражданину покинуть остров и снова отказал иностранным военным в доступе к шахте.

В конце ответа стояло:

«Любая высадка без согласия Комитета будет рассматриваться как вооружённое вторжение».

Тем временем за пакгаузом перенесённый гиперболоид закрепляли на стальной раме. Рядом электрики собирали отдельный пост управления. От электростанции через остров тянули отдельный силовой кабель. На западную позицию переключали одну из линий, прежде питавших шахтное оборудование. Центральный дворцовый пульт сюда не подключали.

Днём над морем появился французский гидроплан. После той предупредительной очереди он не приближался к береговой черте и несколько раз прошёл вдоль гавани.

Рабочие не разбежались. Продолжали таскать железо. Брезент над аппаратом не сняли.

Вечером на «Жюль Мишле» рассматривали фотографии. За пакгаузом появилась новая крыша и несколько сложенных рядом балок.

— Они что-то строят, — сказал командир.

— Береговую позицию?

— Может быть. А может быть, чинят склад.

Командир отложил фотографию.

— Ждать не будем. Время теперь работает и на них.

***

В ночь на третьи сутки небольшой французский катер без огней прошёл вдоль рифа, останавливаясь у проходов.

Субботин приказал не стрелять, пока тот не попытается подойти к берегу.

Катер ушёл сам.

К утру западная позиция была почти готова.

— Поворот, — сказал Шефер.

Электрик у поста управления повернул рукоятку. Электромотор загудел; аппарат медленно пошёл вправо.

— Стоп. Подъём.

Аппарат подняли на несколько градусов и снова опустили.

Шефер осмотрел механизм. Силовой ввод проверили без включения луча. Выстрел означал бы раскрыть позицию.

— Готово.

Субботин кивнул на серый корпус в море.

— Значит, бережём для крейсера.

В тот же день Владивосток передал три слова:

«Следуют. Срок прежний».

Субботин прочитал бланк.

— Всё ещё не пишут, кто идёт.

Шельга усмехнулся.

— Если это аэропланы, им давно пора было упасть в океан.

Субботин медленно сложил бланк.

— Хорошо бы знать, чего именно мы ждём.

— Узнаем, когда увидим.

***

На «Жюль Мишле» к этому времени считали уже не только радиограммы.

Старший механик положил перед командиром ведомость расхода угля.

— На малом ходу запас ещё велик. Но если придётся идти полным, расход возрастёт почти втрое.

Командир просмотрел цифры.

— Здесь пополнить запас негде.

— Негде, господин капитан. И резерв на обратный переход трогать нельзя.

Командир придвинул к себе карту Золотого острова.

— Значит, превращать это в долгую осаду мы не можем.

Он отложил ведомость.

— Нужно решить вопрос раньше, чем его за нас решит уголь.

***

На четвёртые сутки «Жюль Мишле» снова приблизился.

— Он увереннее, — сказал Шефер. — И уже в нашем секторе.

За пакгаузом перенесённый гиперболоид был готов к бою. С моря его скрывали пакгауз и навес. В сторону рейда оставили проём, закрытый лёгким маскировочным щитом. Перед выстрелом щит можно было сбросить за несколько секунд.

Субботин посмотрел на крейсер.

— Если начнёт стрелять?

— Возьму мостик и дальномеры.

— Тогда следующим залпом он накроет гавань.

К вечеру «Жюль Мишле» предложил новый состав комиссии: два морских офицера и врач, с обязательством не приближаться к шахте без разрешения.

Шельга согласился принять врача на пристани. Морских офицеров — нет.

Ночью один из прожекторов «Жюль Мишле» медленно прошёл по западной гавани. Белое пятно скользнуло по пакгаузам и задержалось на новом навесе.

Люди под крышей замерли. Шефер стоял рядом с аппаратом.

Свет задержался ещё на несколько секунд, потом пополз дальше. Через минуту вернулся, снова прошёл по складам.

Прожектор ушёл в море. Позиция осталась нераскрытой.

Ночь прошла без выстрелов.

***

Пятые сутки начались туманом.

«Жюль Мишле» исчез.

На постах слышали далёкий гудок и шум винтов, но крейсер не видели. С московской радиограммы прошло четыре суток и семь часов.

— Он может быть где угодно в трёх милях, — сказал Субботин.

Шельга вслушался в далёкий шум винтов.

— В тумане он тоже нас не видит. А берег у нас под ногами.

К полудню туман разорвался.

«Жюль Мишле» оказался значительно ближе. У его борта уже висели на воде две шлюпки. В них сидели вооружённые люди.

На острове заняли позиции.

Вскоре пришла новая французская радиограмма: если до следующего утра соглашение не будет достигнуто, командир оставляет за собой право принять меры для защиты французских интересов и свободы сообщения.

Субботин перечитал радиограмму.

— Они дают нам до утра.

— Нам этого достаточно. Пятые сутки заканчиваются сегодня вечером.

Генерал посмотрел на часы.

— А если помощь опоздает?

— Тогда у нас будет плохое утро.

***

Вечером туман ушёл совсем.

Над морем стояло чистое небо. На горизонте не было ничего, кроме воды и «Жюль Мишле».

В радиорубке перед Шельгой лежали три листка: «Помощь вышла. Выдержать пять суток», французское требование и «Следуют. Срок прежний».

— Владивосток? — спросил он.

— Нет.

Субботин вошёл с улицы.

— До темноты час. Если ночью полезут шлюпками, подпустим ближе. Пулемёты откроют первыми.

— Гиперболоид не раскрывать. Он нужен против крейсера.

Они вышли наружу.

На западе садилось солнце. «Жюль Мишле» стоял тёмным силуэтом на медной воде. Около него виднелись две шлюпки. На острове люди уже заняли ночные позиции.

Шефер подошёл снизу.

— Аппарат готов. Остаюсь на посту до утра.

— Крейсер всё ещё в секторе? — спросил Субботин.

— Да.

— Если начнёт артиллерийский бой?

— Попробую ударить первым по управлению огнём.

— Только по моему приказу, — сказал Шельга.

Солнце коснулось горизонта.

— Пятые сутки, — произнёс Субботин.

В радиорубке за их спинами застучал ключ.

Радист выскочил на порог с наушниками на шее.

— Владивосток!

На бланке было:

«Сохранять положение. Встречать с воздуха».

Субботин прочитал дважды и поднял голову.

Над островом загорались первые звёзды.

Ни одного огня в небе ещё не было.

А с моря уже светил прожектор «Жюль Мишле».

Глава девятая. Дирижабли

К рассвету «Жюль Мишле» погасил прожектор. Над морем ещё лежала серая темнота, когда наблюдатель на северном посту заметил движение у борта крейсера. Сначала на воду спустили одну шлюпку, затем вторую; через несколько минут от корабля отошёл моторный катер.

Белых флагов не было. В шлюпках сидели вооружённые люди.

Телефон в штабе зазвонил, когда Шельга ещё пил первый стакан холодного чая. Субботин выслушал наблюдателя и положил трубку.

— Две шлюпки и катер. Человек шестьдесят, может быть больше. Похоже, француз решил, что срок его последней радиограммы истёк.

Шельга подошёл к окну. Над морем светлело. Серый корпус крейсера стоял западнее гавани, вне огня дворцовых гиперболоидов. За последние дни он подошёл к берегу гораздо ближе. Возле него маленькими тёмными пятнами двигались шлюпки.

— Передайте на береговые посты: занять места, без приказа не стрелять. Шефера соедините со мной.

Шефер ответил с позиции за пакгаузом.

— «Жюль Мишле» достаю. Аппарат готов.

— Не раскрывать. Если пойдут шлюпки — работают пулемёты. Гиперболоид только против крейсера и только по моему приказу.

— Понял.

Шельга посмотрел на часы.

Пять суток прошли. Накануне вечером Владивосток передал: «Встречать с воздуха».

Небо пока было пусто.

***

Моторный катер шёл впереди, ощупывая вход в гавань. За ним двигались шлюпки. С верхней площадки склада уже можно было различить винтовки на плечах людей.

Внизу у гавани пулемётные расчёты лежали за мешками с песком. Субботин долго смотрел в бинокль.

— Это уже не разведка. Катер проверит проход, шлюпки войдут за ним. Но если высадятся шестьюдесятью людьми против двухсот наших и пулемётов — сами выбрали плохое место.

— Значит, ждём.

— Ждём.

Снизу донёсся телефонный звонок. Дежурный поднял трубку и позвал Шельгу:

— Радиостанция. Владивосток вызывает.

Связь была плохой. Сквозь треск радист повторил принятую группу:

— «Приближаются». Больше ничего.

Направления не передавали.

Шельга вернул трубку.

— Идут. Где именно — по-прежнему секрет.

Катер прошёл ещё несколько сот метров.

Тогда с запада донеслось слабое, ровное рокотание. Сначала оно почти сливалось с далёкой работой электростанции, но постепенно стало ясно: звук идёт с моря. Не один мотор — несколько, работающих разом, тяжело и мерно.

Рабочие возле пулемётов начали поднимать головы.

Кто-то спросил, не самолёты ли это. Шельга всматривался в светлеющее небо. Самолётов не было. Рокот крепнул и уже не исчезал между порывами ветра.

***

Первым дирижабль увидел западный пост.

Наблюдатель несколько раз повторил в телефон размеры, словно сам себе не верил. Субботин взял трубку, спросил курс и передал бинокль Шельге.

— Два. Второй идёт выше и немного южнее.

Через минуту над низкой морской дымкой появилась светлая верхушка огромного серебристого корпуса. Потом показался длинный нос, под ним — чёрные гондолы, наконец весь воздушный корабль вышел из утренней мглы. За ним, несколько выше и правее, шёл второй.

На серебристых боках проступили красные звёзды.

Люди на площадке замолчали.

Первый дирижабль шёл прямо к острову. Второй начал уходить южнее, туда, где стоял «Жюль Мишле». В бинокль на его гондолах были заметны пулемётные гнёзда, но ничего похожего на тяжёлое вооружение не было.

— Вот что они послали, — сказал Субботин. — Не быстро. Зато заметно.

Под корпусом второго дирижабля открылся длинный тёмный люк. Из него медленно опустилась металлическая трапеция, а на ней показался истребитель.

На фоне огромного серебристого корпуса истребитель казался игрушечным. Взревел мотор. Машина сорвалась с трапеции, провалилась на несколько десятков метров и сразу пошла вверх.

Субботин снова поднял бинокль.

— Так вот зачем второй.

Через несколько минут из дирижабля вышел ещё один истребитель. Оба взяли широкий круг над морем.

У пулемётов люди оборачивались к небу, забывая о шлюпках.

Субботин схватил телефон.

— На позиции смотреть! Француз никуда не делся.

Моторный катер между тем сбавил ход, шлюпки сблизились, но назад не повернули.

Шельга держал трубку связи с западной позицией. Одного приказа было достаточно, чтобы Шефер сбросил щит и навёл гиперболоид на крейсер.

Шельга приказа не отдал.

***

На «Жюль Мишле» первый советский дирижабль заметили ещё раньше, чем на острове. Второй поначалу приняли за такой же транспортный корабль.

Потом из него вышли самолёты.

Командир крейсера находился на открытом мостике. Старший офицер не отрывался от бинокля.

— Два истребителя. Идут к югу.

— К нам?

— Пока нет. Берут круг между нами и островом.

С мостика вызвали радиорубку. Через несколько минут посыльный принёс расшифрованный бланк.

Советская воздушная группа уведомляла, что прибыла к Золотому острову по распоряжению правительства СССР, имеет на борту полномочного представителя и государственные грузы. Французской стороне предлагалось прекратить движение вооружённого десанта и избежать действий, которые могли привести к столкновению.

Старший офицер заметил, что приказ на высадку был отдан раньше появления советских кораблей.

Командир посмотрел на шлюпки.

— А выполнять его будем теперь, когда они уже здесь. Остановить десант.

Он перевёл бинокль на самолёты. Ни один не заходил на крейсер и не открывал огня.

Четыре зенитных орудия «Жюль Мишле» молчали. Теперь первый выстрел пришлось бы делать уже по советским кораблям.

На мачте подняли сигнал.

Через несколько минут французские шлюпки легли без хода. До острова оставалось меньше половины пути.

***

Первый советский дирижабль прошёл севернее гавани и начал большой разворот над островом. Второй остался над морем, держась в стороне от «Жюль Мишле». Два истребителя продолжали широкий круг, не приближаясь к крейсеру настолько, чтобы это можно было принять за начало атаки.

Из радиорубки прибежал радист.

— Первый вызывает остров. Спрашивают, исправна ли старая причальная мачта.

Старая мачта стояла за портовыми складами, обгоревшая после пожара. Лебёдочная была повреждена, верхний причальный механизм заклинило.

— Передайте: мачта стоит, но причальный механизм и лебёдка неисправны. Причалить к мачте обычным порядком нельзя.

Вскоре пришли новые указания. Дирижабль собирался выполнить краткую посадочную операцию без швартовки: требовалось очистить площадку и собрать не меньше ста человек для посадочных концов. У площадки запретили курить и разводить огонь.

Шельга вызвал порт. Ящики и тележки начали растаскивать со старого воздухоплавательного поля. Рабочих разделили на группы для посадочных концов.

Французские шлюпки всё ещё стояли без хода.

***

Шельга передал на крейсер ответ Революционного комитета: советская государственная миссия прибыла по его обращению; дальнейшие вопросы могут обсуждаться с её полномочным представителем. Любая высадка вооружённого отряда без согласия островных властей по-прежнему будет считаться вторжением.

На мостике «Жюль Мишле» старший офицер положил перевод на карту.

— Если сейчас вернуть шлюпки, на острове решат, что мы отступили.

Командир посмотрел сначала на шлюпки, потом на второй дирижабль. Под ним снова была видна трапеция: один из истребителей возвращался к кораблю-носителю, подходя снизу и сзади.

— На острове могут назвать это как угодно. Париж не поручал мне начинать войну с Советским Союзом ради высадки комиссии.

Он приказал вернуть десант.

На мачте подняли новый сигнал, и шлюпки начали разворачиваться.

Первый советский самолёт тем временем подошёл под дирижабль, поднял нос и на несколько секунд почти уравнял скорость с огромным кораблём. Верхний крюк поймал перекладину трапеции. Самолёт повис под корпусом, мотор сбросил обороты, и его медленно втянули в открытый люк.

Второй продолжал патрулировать море.

***

На Золотом острове молчали, пока французские суда не прошли половину обратного пути. Потом у одного пулемёта кто-то засмеялся, на причале заговорили сразу несколько человек.

Субботин ещё раз посмотрел в бинокль.

— Вернули.

Шельга посмотрел на пакгауз.

Француз так и не узнал, что всё это время находился под прицелом гиперболоида.

***

Первый дирижабль начал снижение после полудня.

Площадку у причальной мачты расчистили. На земле белыми полотнищами показали направление ветра.

Воздушный корабль снижался очень медленно. Чем ближе подходил серебристый корпус, тем меньше он походил на обычную машину и тем больше — на огромное здание, почему-то оторванное от земли. Его тень закрыла площадку и часть складов.

С гондолы сбросили выбросочные линии, затем тяжёлые посадочные концы. Сотня рабочих удерживала корабль, пока экипаж осторожно опускал гондолу к площадке; к неисправной мачте дирижабль не причаливал.

Спустили алюминиевую лесенку.

Сначала сошли несколько военных и связистов. За ними передали ящики с аппаратурой, медикаментами и почтой.

Среди прибывших был плотный человек лет сорока пяти в тёмной дорожной куртке, с небольшим кожаным портфелем. Короткие волосы уже тронула седина. Лицо было усталое, глаза — нет.

Во Владивостоке Терентьев занимался хозяйственно-транспортными делами, когда из Москвы пришёл новый приказ: лететь на Золотой остров.

Перед вылетом ему передали материалы о Гарине, шахте и гиперболоидах и короткие инструкции из Москвы. Нужно было разобраться на месте, установить отношения с Ревкомом и выяснить, что из наследства Гарина представляет интерес для Союза.

Терентьев ступил на землю, взглянул сначала на море, где всё ещё стоял «Жюль Мишле», и только потом на встречавших.

— Шельга? Николай Петрович Терентьев. Особоуполномоченный.

Они пожали руки.

Терентьев узнал Субботина по описанию.

— Генерал Субботин?

— Бывший генерал.

— Насколько я понимаю, сейчас вы командуете обороной острова. Для меня этого достаточно.

Он повернулся к Шельге.

— Радиостанция, электростанция, шахта работают?

— Всё работает.

— Хорошо. Сначала связь с Владивостоком и Москвой. Потом покажете мне остров.

Терентьев направился к штабу вместе со связистами. Субботин проводил его глазами.

— Человек, видно, привык приезжать туда, где уже пожар.

— Поэтому его и прислали, — ответил Шельга.

***

На «Жюль Мишле» готовили новую радиограмму.

Французский командир не употребил слова «отступление» и не признал блокаду. Он сообщал, что в связи с изменившимися обстоятельствами временные меры по контролю судоходства прекращаются. Крейсер сохраняет право наблюдения за районом и ожидает дипломатического урегулирования вопросов, связанных с французскими гражданами и имуществом.

Когда перевод принесли Терентьеву, тот прочитал его возле радиостанции.

— Торговые суда снова могут входить и выходить?

— По смыслу — да, — ответил Шельга.

— Тогда подтвердите получение. Без угроз. Напишите, что советский представитель готов обсуждать французские претензии дипломатическим путём.

Субботин стоял у окна.

— Мы пять суток ждали, когда он снимет блокаду. А вы даже не хотите сообщить ему, что он проиграл.

Терентьев положил радиограмму на стол.

— Он не выстрелил, вернул десант и открыл проход. Мне сейчас важнее это, чем слово, которое он употребит в Париже.

Шельга спросил о втором дирижабле.

— Останется у крейсера, пока тот не отойдёт, — сказал Терентьев. — Держаться в стороне. Самолётам к кораблю не приближаться, оружия первым не применять.

Снаружи тяжело заработали моторы первого дирижабля. Посадочные концы стали выбирать. Рабочие отпускали канаты группами, и огромный корпус медленно набирал высоту.

***

После высадки Терентьева «Жюль Мишле» дал ход.

Сначала медленно, будто командир хотел подчеркнуть, что меняет позицию по собственной воле. Потом расстояние стало увеличиваться. Дирижабль-носитель шёл далеко сбоку, не сближаясь и не пересекая французский курс. Оба истребителя к этому времени уже вернулись на борт.

С верхней площадки Шельга и Субботин смотрели, как серый корпус крейсера уменьшается на воде.

— Вернётся? — спросил Субботин.

— Может быть. Только в следующий раз ему придётся учитывать не один остров.

«Жюль Мишле» уходил в море. Над островом проходил советский дирижабль. В радиорубке уже работали прибывшие связисты, а в штабе Терентьев требовал списки топлива, медикаментов и технического имущества.

Шельга спустился вниз.

Терентьев ждал его у стола. Перед ним лежала карта острова.

— Теперь покажите мне, — сказал он, — что именно здесь осталось от Гарина.

Шельга закрыл дверь.

Глава десятая. Терентьев

— Теперь покажите мне, — сказал Терентьев, — что именно здесь осталось от Гарина.

Он сложил карту и поднялся.

Из штаба вышли Шельга, Субботин и Терентьев. У дверей ждали Шефер и начальник электростанции. Над северной частью острова медленно держался советский дирижабль; второй, корабль-носитель, ходил мористее к югу. «Жюль Мишле» уходил к горизонту.

Терентьев оглядел гавань, решётчатую башню большого гиперболоида и дым над шахтой.

— К вечеру я должен знать не сколько здесь золота, а что может остановиться завтра утром.

— Тогда начнём с электростанции, — сказал Шельга.

По дороге Терентьев узнал главное: на острове осталось около пятисот рабочих и служащих. Отдельно — люди Субботина.

— Сколько у вас?

— Около двухсот.

— И все ещё подчиняются?

Субботин усмехнулся.

— Пока никто не сообщил им, что не должны-с.

Терентьев посмотрел на море.

— Я бы пока не сообщал. Француз ещё виден с берега.

— Разумно-с.

***

В машинном зале островной электростанции гудел один генератор. Второй стоял чистый, готовый к пуску. У третьего был снят кожух; разобранные узлы лежали на верстаке. Пахло горячим маслом, озоном и мокрой изоляцией.

Терентьев прошёл между машинами.

— Было три?

— Три, — ответил начальник станции. — При проходке два работали, один держали в резерве. Сейчас исправны два. Третий пошёл на запчасти.

Шефер показал на работающий агрегат.

— Этого хватает. Проходка закончена, «Железный крот» разобран, буровые аппараты сняты. Остались охлаждение, вентиляция, насосы, подъём и обычное хозяйство шахты.

— Значит, второй у вас резервный?

— Пока да.

Он остановился у щита распределения.

— Что нельзя гасить ни при каких обстоятельствах?

— Машины жидкого воздуха, вентиляцию и насосы. Потеряем охлаждение — можем потерять шахту.

Терентьев записал три слова: «Охлаждение. Вентиляция. Насосы».

— А тот аппарат у западной гавани от вас зависит?

— Да, — сказал Шефер. — К нему протянули отдельную силовую линию. Один генератор сейчас держит шахту: охлаждение, вентиляцию, насосы и остальное хозяйство. Луч на него дополнительно не посадишь.

Терентьев посмотрел на второй генератор.

— Значит, если придётся стрелять?

— Придётся пускать второй.

— Значит, в обычном режиме он остаётся резервом.

— Да.

— Показывайте.

***

У главного фасада дворца стояли три бронзовые башенки. На месте четвёртой зиял разобранный каркас.

Терентьев задержался возле ближайшей.

— Вот это Москва захочет получить первым.

— Нет, — сказал Шельга.

Терентьев повернулся.

— Почему?

— Потому что большая башня не работает. Настоящей береговой батареи нет. Один аппарат уже пришлось увести на запад. Если снять ещё один, следующему крейсеру будет легче.

— Для исследования нужен исправный боевой образец.

— Исследуйте здесь.

Субботин поддержал Шельгу:

— Вчера француз вёл к берегу вооружённые шлюпки. Если бы «Жюль Мишле» поддержал их огнём, западный аппарат был нашим единственным лучевым ответом. Я бы сейчас не отдал ни одного из четырёх.

Терентьев посмотрел на три башенки, потом на пустую четвёртую позицию.

— Советские инженеры смогут работать здесь?

— Смогут, — ответил Шефер. — Обмеры, фотографии, приводы, силовые вводы, управление. Только исправную оптику вскрывать не надо.

— Значит, боевые остаются. Все четыре: три здесь, один на западе.

Терентьев записал: «Боевые — оставить на острове. Для Союза — промышленные».

***

В боевом кабинете Гарина он прежде всего заметил четыре цифры на селекторе.

— Все четыре номера остались.

— Пульт не переделывали, — сказал Шефер. — Но четвёртый аппарат теперь отсюда не управляется. На западе у него свой пост.

Терентьев приложился к окуляру. В поле зрения легли северо-восточный берег, море и часть дворцового фасада.

— Запада отсюда действительно нет.

— Его закрывает остров.

Терентьев ещё раз посмотрел на четыре цифры селектора.

— А зачем Гарину четыре аппарата на одном пульте?

Шефер помедлил.

— Думаю, он их чередовал. Один аппарат долго на большой мощности не выдерживает — греется. Пока один остывает, можно работать следующим.

— Сколько выдерживает?

— Этого я не знаю. Предельные режимы Гарин проверял сам.

Терентьев отошёл от пульта.

Терентьев записал: «Боевые аппараты — изучать на месте. Без разборки».

***

К большой башне поднялись пешком.

Сто пятьдесят метров решётчатых ферм уходили вверх. Внизу конструкция почти не пострадала. Выше начинались следы боя: погнутый металл, оборванные кабели, почерневшие площадки, разбитые приводы.

На верхней площадке лежали повреждённые части мощных аппаратов. Одни узлы были сорваны, другие смещены, кожухи пробиты и обожжены.

Терентьев присел возле одного из креплений.

— Это восстановите?

— Железо — да. Фермы, кабели, подъёмник, приводы. С аппаратами хуже: после боя они сместились на креплениях, их нужно заново выставлять и сводить оптику. Таблиц Гарин не оставил. При окончательной наладке удалял людей и доводил систему сам. Даже меня.

Терентьев выпрямился.

— Значит, готовый дворцовый аппарат вы смогли перенести, а эту систему надо фактически сводить заново.

— Да.

Шельга сказал:

— Гарин оставил себе последнее звено.

Терентьев ещё раз посмотрел на повреждённые аппараты.

— Восстановить их сейчас нельзя. А изучать?

— Можно, — сказал Шефер. — Разбирать, вскрывать, снимать размеры, исследовать узлы и оптику. Аппараты и так частично разрушены, частично покорёжены.

— Отдельные детали снимать можно?

— Можно. Только всё нумеровать и записывать, откуда снято.

Терентьев кивнул.

— Понятно.

Внизу блестело море. «Жюль Мишле» уже казался маленьким серым пятном.

— Значит, башню восстановить можно. Аппараты пока небоеспособны.

Терентьев записал: «Башня — ремонт возможен. Аппараты — небоеспособны».

***

За большим пакгаузом стояла грубая стальная рама. Брезент уже сняли.

Терентьев остановился перед гиперболоидом.

— Значит, вот четвёртый.

— Да.

Рама была сварена и стянута болтами из того, что нашлось в портовых мастерских. Перед аппаратом открывались входной фарватер и западный рейд. Поворот ограничивался этим сектором.

Рядом стоял временный пост управления.

Терентьев потрогал рукой свежий сварной шов.

— Быстро работали.

— Пришлось. Приводы, линии и пуск я знал ещё по монтажу дворцовой системы. Последнюю оптическую настройку Гарин делал сам.

Терентьев перевёл взгляд на море.

— Стреляли отсюда?

— Нет. Даже для проверки нельзя было. Первый луч сразу выдал бы позицию. А крейсер одним выстрелом не разрежешь. После этого француз уже знал бы, куда бить.

Субботин показал на уходящий «Жюль Мишле».

— Аппарат берегли для него. Шлюпки должны были встретить пулемёты. Если бы крейсер открыл артиллерийский огонь — отвечали бы отсюда.

***

Технический склад находился за шахтным управлением.

По обе стороны длинного помещения лежали гиперболоиды. Терентьев пошёл вдоль ряда, касаясь пальцами металлических кожухов.

Шельга остался у двери. Ещё несколько дней назад число этих машин знали только люди острова. Теперь Терентьев считал их одну за другой и заносил в свою книжку.

Досчитал до двенадцати.

— Двенадцать?

— Сейчас — двенадцать. Два аппарата погибли при аварии на пяти километрах, Гарин их заменил. Журналы и ведомости мастерских сохранились.

Терентьев сделал пометку.

— Значит, изготовлено было не меньше четырнадцати. Налицо двенадцать.

Он остановился у раскрытого аппарата.

— Эти после снятия запускали?

— Нет. Перед окончанием проходки работали все, потом больше не запускали.

Терентьев провёл рукой по кожуху.

— Новый такой построите?

Шефер провёл рукой по снятому кожуху.

— Снять размеры, определить материалы, разобрать конструкцию — да. Получить аппарат с теми же характеристиками без расчётов Гарина — уже другая задача.

Терентьев кивнул.

— Если Ревком согласится, нам нужны два. Один — для разборки, второй — целым для сравнения.

Член Ревкома, шедший следом, переспросил:

— Сразу два?

— Два, — сказал Терентьев. — Один разберём, второй оставим целым для сравнения. Но решать Ревкому.

Он повернулся к Шеферу.

— Если согласитесь на отправку, вместе с аппаратами понадобится человек, который знает их сборку и запуск.

Шефер кивнул:

— Подберём.

Терентьев записал в книжке: «Двенадцать налицо. Два предложить для передачи в Союз».

***

После обеда Терентьев спустился в шахту.

Клеть пошла вниз. За решёткой мелькали трубы, кабели, линии жидкого воздуха, металлические площадки. На нижних горизонтах Шефер показывал журналы работ, образцы породы и таблицы температур.

На каждом горизонте Терентьев спрашивал одно и то же: что здесь может остановиться первым и кто умеет это исправить. Шефер называл фамилии механиков, электриков, специалистов по холодильным машинам, вентиляции и подъёму.

— Этих людей выпишите отдельно.

Субботин усмехнулся:

— А золото вас совсем не интересует?

— Интересует. Но сначала я хочу знать, без кого эта шахта остановится.

***

Бумаги Манцева хранились в небольшом металлическом ящике: несколько тетрадей, отдельные листы с формулами и проекты глубокого бурения.

Терентьев перелистал одну из тетрадей.

— Это всё, что Гарин держал на острове?

— Всё, что нашли. Копий нет.

Терентьев сразу закрыл тетрадь.

— Эти бумаги надо прежде всего сохранить. Сделать опись и копии. Оригиналы оставить здесь, а копии я предложу передать в Союз.

Он положил ладонь на бумаги.

— Это беречь не хуже аппаратов. Машину можно обмерить. Потерянный опыт придётся добывать заново.

***

К вечеру «Жюль Мишле» исчез за горизонтом. Корабль-носитель, сопровождавший его отход, вернулся к острову. Оба советских дирижабля оставались в районе.

Теперь можно было проверить западный гиперболоид.

На внешний рейд буксир вывел плот с тяжёлым железным щитом. За ним было только открытое море. Буксир вернулся в гавань.

На электростанции пустили второй генератор.

Шефер занял место у поста управления. Рядом стояли Терентьев и Субботин.

Аппарат повернулся на раме и остановился против мишени. Возник ровный электрический гул.

Луч ударил точно в середину щита. Через несколько секунд металл в этом месте прожгло насквозь. Луч не дрогнул и не ушёл в сторону.

Шефер выключил аппарат.

Субботин всё время смотрел на мишень в бинокль. Терентьев перевёл взгляд с мишени на аппарат.

Пятно всё время оставалось на мишени. Перенос не сбил настройку.

Западный гиперболоид был готов к бою.

Революционный комитет собрался в штабе. Кроме членов Ревкома, за столом были Терентьев и Субботин.

На столе лежали ведомости порта, топлива, продовольствия и медикаментов. Субботин принёс список своих людей и схему береговых постов. Терентьев положил рядом исписанную за день книжку.

Когда хозяйственные вопросы закончились, один из рабочих достал затёртый на сгибах лист.

Рабочий разгладил его на столе ладонью. Шельга узнал воззвание ещё до того, как тот начал читать.

— Прежде чем решать, кто чем распоряжается, надо вспомнить это.

Рабочий прочитал:

— «Золотой остров вместе с шахтой и всеми гиперболоидами переходит в распоряжение восставших всего мира». Мы этого не отменяли.

— И не надо отменять, — сказал Терентьев.

— Но два аппарата вы уже хотите отправить в Советский Союз.

— Я предложил передать Союзу два промышленных аппарата для исследования. Четыре боевых остаются здесь. Решение по промышленным примет Ревком.

Рабочий нахмурился.

— Сегодня два аппарата. Завтра золото. Потом шахта.

Терентьев придвинул к себе старое воззвание.

— Пятьсот человек не удержат эту шахту одними словами. Нужны специалисты, заводы, снабжение и сила, которая не даст следующему крейсеру высадиться. Если секрет Гарина останется заперт только здесь, весь мир снова будет зависеть от того, кто захватит несколько квадратных километров в океане.

Шельга сказал:

— В воззвании было сказано: остров, шахта и гиперболоиды переходят в распоряжение восставших всего мира. Если два промышленных аппарата помогут перестать зависеть от Гарина, этому мы не противоречим.

Терентьев сказал:

— Есть ещё большой гиперболоид. Восстановить его сейчас нельзя. Но для наших учёных в Союзе он особенно важен. Его можно полностью обмерить, сфотографировать, разобрать, исследовать узлы и материалы.

Шельга посмотрел на Шефера.

— Обороне это помешает?

— Нет. Большой комплекс сейчас всё равно небоеспособен.

Субботин сказал:

— Четыре малых мне нужны целыми. От большой башни сейчас в бою пользы нет.

Шельга кивнул.

— Тогда большой изучайте. Дворцовые — без разборки.

— Договорились, — сказал Терентьев.

Субботин развернул карту.

— И ещё одно. Западную позицию делали наспех. Нужна хорошая скрытая позиция. И ещё несколько запасных — чтобы при необходимости поставить второй аппарат на другом направлении.

Шельга посмотрел на остальных членов Ревкома.

— Возражения?

Никто не ответил.

— Позиции подготовить, — сказал Шельга. — Сами аппараты пока не трогать.

— А если Москва потребует шахту? — спросил другой член Ревкома.

— Тогда будет другой разговор, — ответил Терентьев. — Приказа присоединять остров к СССР у меня нет.

Терентьев разложил перед собой записи.

— Теперь о том, что может предложить Союз.

Он загнул палец.

— Первое — внешнее прикрытие и связь. Пока положение вокруг острова не прояснится, наши воздушные корабли останутся в районе.

— Второе — торговля. Золото можно отправлять через Владивосток. Там его примут по весу и пробе. Через наши внешнеторговые организации вы сможете продавать его и на вырученные деньги покупать за границей оборудование, медикаменты и всё, чего здесь нет.

Один из членов Ревкома спросил:

— Деньги будут чьи?

— Ваши. Что покупать и сколько тратить, решает Ревком. Союз берёт на себя расчёты и закупки.

Терентьев перевернул страницу.

— И третье — техника Гарина. Москве нужны два промышленных гиперболоида для исследования. Большой гиперболоид мы предлагаем подробно изучить здесь. Исправные боевые аппараты остаются острову.

Шельга придвинул чистый лист.

— Так и запишем.

— И отдельно: передача двух промышленных аппаратов для исследования не меняет статуса острова. Я подпишу.

Рабочий с воззванием кивнул.

***

После заседания люди разошлись.

На столе остались протокол и старое воззвание Революционного комитета. Со стороны порта доносился стук молотков: механики продолжали чинить лебёдку причальной мачты.

Терентьев перечитал протокол и закрыл папку.

— Мне нужно отправить радиограмму во Владивосток. О сегодняшнем решении Ревкома.

За окном было темно. Где-то над островом работали моторы дирижабля.

Шельга сказал:

— Шефер знает много. Рабочие знают своё. Бумаги Манцева сохранились.

Он покачал головой.

— Но последнее слово Гарин везде оставлял за собой.

Терентьев закрыл портфель.

— Значит, придётся научиться обходиться без Гарина.

Он положил список специалистов рядом с протоколом.

— Начнём с людей.

На Золотом острове Гарина уже начинали считать прошлым.

И с этим немного поторопились.

Конец первой части

Глава одиннадцатая. Дым

Часть II. Возвращение

Зоя увидела дым первой.

Гарин сидел перед шалашом и поправлял латунный крючок. Утром его разогнула крупная рыба.

— Пётр Петрович. Дым.

Он положил крючок и встал.

Над северо-восточным краем моря висела тонкая тёмная черта. На облако она не была похожа. Гарин долго смотрел, прикрыв глаза ладонью, потом повернулся к очагу.

Под золой сохранились угли. Он подложил сухие пальмовые волокна, сверху сухие ветки и раздул огонь. Когда пламя поднялось, Зоя принесла свежие пальмовые листья. Гарин набросал их поверх веток. Листья зашипели, над очагом повалил густой белый дым.

— Второй.

Они развели ещё один костёр ближе к открытому берегу. Через несколько минут над островом стояли два столба дыма.

Гарин снова посмотрел на горизонт. Тёмная черта не исчезла.

***

До полудня они почти не разговаривали. Зоя сидела в тени, Гарин время от времени выходил к воде.

Судно становилось больше. Сначала показались верхушки мачт, потом между ними возникла короткая труба. Ещё позже стало видно паруса.

Гарин подбросил в оба костра свежих листьев. Дым сразу сгустился.

Некоторое время судно продолжало идти прежним курсом. Затем мачты начали медленно смещаться.

— Увидели, — сказал Гарин.

Он вернулся к шалашу.

Кольт лежал там, где Гарин оставил его после последней проверки, завёрнутый в сухую ткань вместе с шестью патронами. Гарин развернул свёрток, зарядил пистолет, проверил затвор и заткнул кольт за пояс под выцветшую рубаху.

Рядом лежал небольшой парусиновый мешочек с золотыми двадцатидолларовыми монетами, поднятыми из последней доступной части «Аризоны». Его Гарин убрал в середину приготовленного свёртка.

Никелированный карманный гиперболоид Гарин завернул в плотную ткань и положил к остальным вещам.

Зоя принесла бутылку шампанского.

— Её тоже?

— Обязательно.

Она улыбнулась.

— А открыть?

— Когда будет за что.

Бутылку уложили между вещами. Зоя добавила большой сафьяновый альбом о Золотом острове — единственный из пятидесяти экземпляров, который Гарин не пустил на защиту шалаша от ветра.

Больше брать было почти нечего.

***

После полудня судно подошло достаточно близко, чтобы различить высокий нос, тёмный деревянный корпус и старые, неоднократно штопанные паруса. На корме развевался чилийский флаг.

Шхуна держалась за внешним рифом. На палубе появились люди; один долго рассматривал остров в бинокль.

Через несколько минут начали спускать шлюпку.

В неё сели четверо. Двое взялись за вёсла, один держал румпель, четвёртый стоял на носу с длинным шестом.

Лодка не пошла прямо к берегу. Возле рифа человек на носу начал промерять глубину. Шлюпка дважды отходила назад и только с третьей попытки нашла проход в лагуну.

Гарин наблюдал за ней молча.

Когда лодка вошла в спокойную воду, он уже стоял на песке. Зоя была рядом.

Трое мужчин сошли в воду. Первым шёл невысокий крепкий человек лет сорока в выгоревшей синей рубахе, из тех моряков, которые прежде смотрят на риф, потом на человека и только после этого здороваются. Четвёртый остался возле шлюпки.

Мужчина подошёл к Гарину.

— По-английски говорите?

— Говорю.

Он коснулся пальцами груди.

— Мануэль Сальседо. Старший помощник.

— Пьер.

Сальседо перевёл взгляд на Зою.

— Моя жена.

Первый помощник оглядел берег: шалаш, дымящие костры, растянутую парусину, ящик возле очага. Хозяйство было нищенское, а хозяин — подозрительно спокойный.

— Только вы двое?

— Двое. Остальные погибли.

— Судно?

Гарин показал на внешний риф.

— Там.

Сальседо посмотрел в указанную сторону.

— Давно здесь?

— Около трёх месяцев.

Первый помощник несколько секунд разглядывал Гарина, затем спросил, могут ли они сами добраться до лодки. Получив ответ, он повернулся к матросам и распорядился осмотреть берег возле рифа.

Гарин не стал спрашивать зачем.

***

Матросы вернулись к шлюпке. Гарин взял их нехитрую поклажу.

Один из матросов нёс длинный деревянный обломок с остатками белой краски. Он показал его Сальседо и что-то быстро сказал по-испански.

Первый помощник взглянул на Гарина, но ничего не спросил.

Обломок забрали с собой.

Матрос шагнул было помочь Гарину, но тот покачал головой и сам отнёс поклажу в лодку.

Зоя села рядом.

Сальседо положил найденный обломок на дно у передней банки, крашеной стороной вверх. Когда Гарин устраивался в лодке, его взгляд упал на несколько сохранившихся букв:

...IZONA

Гарин посмотрел на Сальседо.

Первый помощник уже смотрел на него.

Ни один не произнёс ни слова. Белые буквы были в данном случае красноречивее всякого допроса.

Шлюпка вышла из лагуны. За рифом её сразу подняла длинная океанская волна, и матросы налегли на вёсла.

Шхуна медленно росла впереди. На корме крупными белыми буквами было написано:

ESTRELLA DEL SUR

Гарин прочёл название и стал рассматривать судно: две мачты, короткая труба, шлюпочные тали, небольшая кормовая надстройка.

От борта пахло машинным маслом, смолой, кухонным дымом и людьми. После трёх месяцев соли, коралла и пальм эти запахи казались почти необыкновенными.

Сверху бросили конец.

Сальседо пропустил Зою первой.

Потом на палубу поднялся Гарин.

***

На «Южной звезде» он насчитал девять человек команды вместе с капитаном.

Капитан появился с кормы. Невысокий широкоплечий человек лет пятидесяти, с седыми висками, в белой рубахе с расстёгнутым воротом. Он принадлежал к тем капитанам, которые одинаково внимательно смотрят на барометр, счёт и незнакомого пассажира.

Он снял фуражку перед Зоей, затем протянул руку Гарину.

— Эстебан Варела.

— Пьер.

Варела немного подождал.

— Фамилия?

— Арден.

Капитан снова посмотрел на Зою.

— Моя жена, — сказал Гарин.

— Мадам Арден.

Зоя слегка наклонила голову.

Варела указал на кормовую надстройку.

— Вам освободили каюту. Умойтесь, переоденьтесь. Потом поедите.

Гарин спросил, куда идёт шхуна.

— На Мангареву. До неё несколько суток.

Сальседо подошёл и тихо сказал капитану несколько слов. Варела посмотрел за борт, где в шлюпке ещё лежал обломок с буквами, потом снова на Гарина.

— Поговорим позже.

Гарин кивнул и поднял поклажу.

***

Каюта была маленькая: одна койка, узкий диванчик у переборки и круглый иллюминатор. Матрос принёс таз с пресной водой, два полотенца и несколько чистых вещей, которые удалось подобрать из корабельных запасов.

Когда дверь закрылась, Гарин прежде всего занялся тем, что нельзя было оставлять на виду.

Золотые монеты остались в глубине поклажи.

Карманный гиперболоид он вынул из поклажи и спрятал за деревянным основанием койки, в узкой щели между ним и бортом.

Зоя положила альбом на койку рядом с поклажей.

Гарин снял выцветшую рубаху. Кольт вынул из-за пояса только на время, пока умывался и переодевался. Надев чистую рубаху, он снова заткнул пистолет за пояс и прикрыл его одеждой.

Зоя заметила это, но ничего не сказала.

Под ногами чуть дрожала палуба. За переборкой размеренно работал двигатель.

Гарин прислушался, затем положил ладонь на дерево. После трёх месяцев пальм, песка и рыболовных крючков исправная машина казалась Гарину почти человеческим обществом.

Зоя посмотрела на его лицо.

— Соскучился?

— По исправным механизмам — да.

Она засмеялась и вернулась к тазу.

***

Примерно через час за ними пришёл Сальседо.

Капитанская каюта находилась на корме. Стол был привинчен к полу; на нём лежали карта, циркуль и карандаши. У стены стоял найденный на рифе обломок.

Варела указал на него.

— «Аризона»?

— Да.

— О ней писали газеты.

Гарин пожал плечами.

Капитан некоторое время рассматривал его.

— Откуда шли?

— Из Америки.

Варела постучал карандашом по карте и больше об этом не спросил.

— Сальседо говорит, вы прожили на острове около трёх месяцев.

— Около того.

Капитан откинулся на спинку стула.

— Вам повезло.

— Иногда случается.

Варела развернул карту и провёл пальцем по курсу шхуны.

— К утру вернёмся на прежнюю линию. Из-за вас мы потеряли примерно полдня.

— Я возмещу.

Капитан поднял глаза.

— Я не беру денег за спасение людей.

Гарин вынул золотую двадцатидолларовую монету и положил на карту.

Между благородством и двадцатью долларами возникла небольшая пауза.

— Не за спасение. За полдня.

Варела перестал смотреть на Гарина и взял монету. Повертел её между пальцами, внимательно осмотрел край.

— Настоящая.

— Разумеется.

Капитан положил монету обратно на карту.

— У вас ещё есть?

— Есть.

— Сколько?

Гарин взял монету и поднялся.

— Об этом завтра. Сейчас я хочу есть.

Варела посмотрел на него, затем усмехнулся.

— Идите.

***

На корме им дали горячий суп, хлеб, солёное мясо и кофе. Первые минуты Зоя ела торопливо, потом заставила себя замедлиться.

За соседним столом матросы громко переговаривались по-испански. Один несколько раз посмотрел на Зою; сидевший рядом что-то сказал ему вполголоса, и оба засмеялись.

Зоя сделала вид, что не заметила.

Сальседо находился у рубки. Он редко смотрел прямо в их сторону, но всякий раз оказывался там, откуда хорошо видел и Гарина, и Зою.

— Старший помощник глаз с нас не спускает, — тихо сказала она.

Гарин один раз посмотрел на Сальседо и продолжил есть.

— Пусть. Капитан опаснее. Тот считает.

На этом разговор закончился.

***

К вечеру двигатель заглушили. Шхуна поставила больше парусов и постепенно вернулась к своему прежнему курсу.

Остров уходил за кормой.

Зоя долго стояла у борта. Два костра ещё дымились, но шалаш уже невозможно было различить. Потом пальмы слились в тёмную неровную линию.

— Три месяца, — сказала она.

Гарин ничего не ответил.

Через некоторое время Зоя вспомнила:

— Книгу я всё-таки взяла. Хоть один экземпляр ты не пустил на стенку.

— Сорока девяти хватило.

Она провела рукой по борту и снова посмотрела назад.

Гарин уже смотрел в другую сторону.

К вечеру Гарин перестал интересоваться тем, кто его спас, и начал интересоваться, как устроена шхуна.

Мачты, такелаж, шлюпку на талях, рулевое устройство, машинный люк. Кто держит вахту. Кто первым исполняет приказ капитана. Кто смотрит на Сальседо прежде, чем начать работу.

Сальседо заметил его взгляд.

Гарин отвёл глаза только после того, как увидел достаточно.

***

Ночью Зоя уснула почти сразу.

Гарин вышел на палубу. Ветер был ровный, «Южная звезда» шла под парусами, двигатель молчал.

Машинный люк оставался открытым. Пожилой механик сидел рядом и курил. Внизу в слабом свете лампы поблёскивали части двигателя.

Гарин остановился и заглянул внутрь.

— Шведский, — сказал он. — Сил сто двадцать?

Механик поднял голову.

— Сто двадцать. Вы разбираетесь?

— Немного.

Механик подвинулся и протянул ему пачку папирос.

Гарин взял одну и сел рядом.

Несколько минут они молча курили. Механик начал было рассказывать о насосе, который приходилось постоянно подтягивать, но из темноты появился Сальседо.

— Мосье Арден, капитан просит пассажиров ночью по судну не ходить.

Гарин посмотрел на него.

— Передайте, что я услышал.

Он встал, вернул механику пачку и пошёл к корме.

Сальседо проводил его взглядом.

***

В капитанской каюте ещё горела лампа.

Перед Варелой лежал обломок с буквами `...IZONA`.

Сальседо вошёл и закрыл дверь.

Капитан открыл небольшой шкаф и стал перебирать старые газеты и портовые листки.

— Что ищете? — спросил Сальседо.

— Женщину я где-то видел.

Через несколько минут Варела остановился на пожелтевшем листе. На фотографии возле трапа стояла молодая женщина в светлом платье.

Он положил газету под лампу.

Под фотографией было напечатано имя:

мадам Ламоль.

Сальседо наклонился к снимку.

— Похожа.

Варела сложил газету и посмотрел на обломок «Аризоны».

— За обоими глаз не спускать.

Сальседо кивнул.

— Из-за золота?

— Золото как раз понятно.

Варела погасил лампу.

— Я ещё не понял, кого именно мы спасли.

Глава двенадцатая. Старое дело

Семёнов вошёл в кабинет с мягкой шляпой и тростью в руке. Роллинг сидел за письменным столом. Перед ним лежала старая папка с донесениями, собранными ещё полтора года назад, — Петроград, Варшава, люди, посланные за чертежами Гарина, счета за паспорта, оружие и переезды.

С Золотого острова Роллинг уехал ещё до восстания. После гибели американской эскадры Гарин отправил его на континент — подготовить промышленников и банкиров к задуманному перевороту. Позднее Роллинг встал во главе тайного Совета трёхсот.

Заводы Роллинга, банки, конторы и директора никуда не исчезли. Даже с острова он диктовал им распоряжения по радио; только теперь за его собственной спиной стоял Гарин.

После падения гаринской диктатуры Роллинг вернулся к делам своего концерна. Кое-что было потеряно в золотой панике, кое-где пришлось наводить порядок, но главное осталось: деньги, предприятия, связи и люди, привыкшие исполнять его приказания.

Роллинг указал на кресло.

— Садитесь.

Семёнов сел, положил трость на колени и вынул изо рта сигару.

— Ну, мистер Роллинг?

— Аппараты Гарина у русских. Сам он пропал — то ли в бегах, то ли погиб. Мне нужен его гиперболоид.

Семёнов посмотрел на папку, потом на Роллинга.

— И чем я вам могу помочь?

— Вы поедете в Россию.

Семёнов повертел сигару между пальцами.

— В Россию можно. Только Россия будет стоить дороже Парижа и Варшавы. Что искать?

Роллинг подвинул к нему папку.

— Всё, что осталось от первых работ Гарина. Бумаги. Старые связи. Людей, которые знали, откуда он взял аппарат.

— Ленуар мёртв. На Крестовском всё давно разгромили. Полтора года прошло.

— Кто-нибудь остался.

Семёнов перелистнул несколько донесений.

— Понадобится хороший паспорт, деньги и люди на месте.

— Сколько?

Семёнов назвал сумму.

Роллинг поморщился.

— Много.

— Можно дешевле. Только дешёвый паспорт дорого обходится на границе.

Роллинг выписал чек и подвинул через стол.

— Половина. Остальное после возвращения.

Семёнов посмотрел на сумму, убрал чек во внутренний карман и поднялся.

— Если остались бумаги или люди, связанные с Гариным, — найду.

Роллинг закрыл папку.

— Мне нужен результат, Семёнов.

Тот надел шляпу.

— За результат вы и доплатите.

***

Через восемь дней Семёнов приехал в Ленинград.

По паспорту он назывался иначе и представлял иностранную торговую фирму, закупавшую в Советской России технические изделия. В кармане лежали визитные карточки с новым именем, два рекомендательных письма и бумаги фирмы с весьма убедительными печатями.

Сигары пришлось заменить папиросами.

Первые поиски дали немного. Старые адреса Гарина давно ничего не значили. Людей, непосредственно работавших с ним, почти не осталось.

В одной из старых справок Роллинга сохранился адрес Ивана Алексеевича Савельева: Пушкарская улица, дом двадцать четыре. Савельев был убит ещё в самом начале дела Гарина, но Семёнов всё же поехал по адресу — проверить, не осталось ли после него бумаг, знакомых или людей, помнивших жильца.

Бабичева Семёнов нашёл в том же жилтовариществе.

Он стал ещё толще, говорил неторопливо и всё так же держал картуз обеими руками перед животом. Фамилию Савельева вспомнил не сразу.

— Тринадцатая квартира?.. А, химик. Этого помню.

Семёнов назвал Шельгу.

Бабичев сразу оживился.

— Василий Витальевич. Вот кто тогда всем делом занимался. Я к нему пакет принёс.

Он помнил пакет лучше самого жильца. Нашёл его в печке после того, как милиция вскрыла квартиру: фотографическая карточка, гребень, ножницы, склянка с краской для волос.

— Потом Шельга меня на Фонтанку повёз. Показали покойника. Савельев, говорю. Наш жилец. Тут уж ошибки быть не могло.

Семёнов дал ему договорить.

— А бумаги?

— Всё Шельга забрал. И пакет, и протоколы. В уголовный розыск.

Вот это было полезнее. В старом деле Шельги могли остаться бумаги и имена, которых не было в папке Роллинга. Но самому соваться в УГРО Семёнов не спешил.

Сначала он снова просмотрел людей, проходивших рядом с Шельгой в первые дни дела. Тут и возник Тарашкин — гребная школа, лодка, дача Гарина на Крестовском.

Семёнов вспомнил его и поехал на Крестовский.

***

Тарашкин стоял у борта лодки и вместе с молодым гребцом возился с расшатанной уключиной. Он стал плотнее, тяжелее, но широкие плечи и короткая шея остались прежними. Когда лодка отошла от настила, Тарашкин одной рукой притянул её обратно.

Семёнов подождал, пока гребец отошёл.

— Товарищ Тарашкин?

Тот выпрямился.

— Я.

— Вам привет от Василия Витальевича.

Тарашкин сразу посмотрел внимательнее.

— От Шельги?

— От него.

— Где вы его видели?

— Не видел. В Париже мне передал привет один общий знакомый. Сказал: если окажетесь в Ленинграде, поклонитесь Тарашкину с Крестовского.

Тарашкин несколько секунд разглядывал его.

— Василий Витальевич здоров?

— Насколько мне известно.

Тарашкин улыбнулся.

— Вот ведь... Сколько времени ничего о нём.

Семёнов кивнул на лодку.

— Долго ещё?

— Минут двадцать.

— Пойдём, выпьем пива.

Тарашкин снова посмотрел на него.

— Пойдём.

***

Они устроились в небольшой пивной на Петроградской стороне.

Сначала взяли по кружке пива, селёдку с луком и чёрный хлеб. Семёнов пил мало. Тарашкин после работы ел с аппетитом и скоро заговорил свободнее.

Тарашкин первым заговорил о Шельге.

Семёнов знал достаточно настоящих подробностей, чтобы не вызвать подозрений, но сам почти ничего не рассказывал. Тарашкин вспоминал ночное дежурство на Крестовском, лодку, разгромленную дачу, странную историю с двумя людьми, похожими друг на друга.

— Шельга тогда зацепился, — говорил он. — Другой бы протокол написал и забыл. А этот нет. Нашёл фамилию Гарина — и пошёл дальше.

Тарашкин допил пиво. Семёнов заказал ещё.

Разговор перескочил на Париж, потом снова вернулся к первым месяцам погони за Гариным. Семёнов почти не задавал вопросов. Тарашкин рассказывал сам.

— А потом Ванька появился. Вот был зверёк.

Семёнов продолжал есть.

— Какой Ванька?

— Гусев. С Камчатки. Худой — одни кости да зубы. Меня ещё укусил: письмо не давал читать. Манцев написал ему прямо на спине чернильным карандашом — добраться до Петра Петровича, показать. Не мыться, рубаху не снимать.

Семёнов поднял глаза.

— Манцев?

— Николай Христофорович. Геолог. На Камчатке сидел. Экспедиция была, люди разбежались, остались Манцев да Ванька. Говорил, золото нашёл глубоко под землёй. В письме было про оливин и пять километров.

Семёнов перестал улыбаться.

— Письмо сохранилось?

— Шельга Ваньку сфотографировал. Снимок в дело пошёл.

Тарашкин потянулся к кружке.

— Потом за Ванькой приехал какой-то француз — Артур Леви, из географического общества. Бумаги показывал, говорил, что экспедиция идёт к Манцеву. С ним Ванька и уехал.

Семёнов закурил папиросу.

— Артур Леви...

Тарашкин поднял кружку.

— Давай лучше за Василия Витальевича.

Семёнов поднял свою.

— Давай

***

На следующее утро он начал искать фотографию.

Сам в уголовный розыск не пошёл. Несколько дней ушло на то, чтобы найти человека, знавшего старые порядки и архив УГРО. Наконец Семёнов вышел на бывшего канцеляриста, который согласился помочь с поиском дела.

Ещё через день ему назвали архивного служащего, через которого можно было попробовать достать дело.

На первой встрече служащий сказал, что ничего достать невозможно.

На второй объяснил, насколько это опасно.

На третьей назвал цену.

Семёнов заплатил.

Через два дня в гостиницу принесли тонкий конверт.

Он запер дверь, задёрнул шторы и включил настольную лампу.

На фотографии стоял спиной худой мальчишка с коротко остриженной головой. Под лопатками тянулись расплывшиеся строки.

Семёнов взял увеличительное стекло.

«...Петру Гар...»

Ниже:

«...результаты самые утешит...»

Ещё ниже:

«...глубину оливина предполагаю на пяти киломе...»

Дальше чернила почти исчезли.

Сохранились отдельные слова:

«...продолжаю изыскания...»

«...необходима помощь...»

«...голод... торопись экспедиц...»

Ни подписи, ни фамилии Манцева на снимке не было.

Без Тарашкина фотография ничего не доказывала.

Но фамилия была интересная.

Роллинг посылал его искать следы происхождения гиперболоида. О Манцеве Семёнов прежде почти ничего не знал. В письме Манцев просил Гарина прислать экспедицию.

Этого было достаточно, чтобы копнуть ещё немного.

И, может быть, попросить у Роллинга ещё денег.

***

Следующие три дня Семёнов занимался Артуром Леви.

Имя нашлось в официальных бумагах: французский гражданин, представитель Французского географического общества. Цель поездки — исследование вулканов Камчатки.

Тарашкин утверждал, что именно этот человек увёз Ивана Гусева — мальчишку с письмом Манцева.

Семёнов стал искать дальше.

След привёл во Владивосток. На имя Артура Леви туда заранее прибыли ящики с инструментами и экспедиционным имуществом.

Из Сан-Франциско.

Это было уже интереснее.

Двадцать восьмого сентября Леви вместе с экспедицией ушёл советским пароходом в Петропавловск.

Семёнов записал рядом четыре слова:

**Манцев. Гусев. Леви. Камчатка.**

Дальше след обрывался.

Ни сообщения о возвращении Манцева, ни записи о его смерти, ни сведений о найденном теле Семёнов не обнаружил.

Это ещё ничего не значило. На Камчатке люди исчезали и по менее важным причинам.

Семёнов и сам не очень верил, что Манцев мог остаться жив.

Но отсутствие могилы было товаром не хуже достоверного известия.

Особенно если покупателя звали Роллинг.

***

В Париж Семёнов вернулся вечером и прямо с вокзала поехал к Роллингу.

Секретарь остановил его у ореховой двери.

— Мистер Роллинг занят.

— Э, вздор, дружище. Скажите, что я из Ленинграда, по делу Гарина.

Секретарь исчез за дверью и почти сразу вернулся.

— Мосье Семёнов, вас просят.

Семёнов вошёл.

Роллинг сидел за столом и просматривал бумаги.

Семёнов сел без приглашения и вынул из внутреннего кармана конверт.

— По гиперболоиду ничего готового я вам не привёз. Но вот это, думаю, вас заинтересует.

Он положил фотографию на стол.

Роллинг придвинул её к лампе. На снимке стоял спиной худой мальчишка; под лопатками тянулись расплывшиеся строки.

— Иван Гусев, — сказал Семёнов. — Старое дело Гарина. Письмо Манцева.

Семёнов взял увеличительное стекло, разобрал несколько строк и перевёл Роллингу. Особенно отчётливо сохранились слова об оливине и пяти километра

Потом положил стекло.

— И ради этого вы ездили в Ленинград?

Семёнов вынул сигару.

— По-моему, любопытная бумага.

— Для вас, может быть.

Семёнов затянулся сигарой.

— И ещё одно. Экспедиция действительно была. В бумагах руководителем значился некий Артур Леви.

Роллинг поднял глаза.

— Артур Леви... Волшин.

Семёнов перестал возиться с сигарой.

Роллинг пояснил:

— Александр Иванович Волшин. Человек Гарина.

Он снова посмотрел на фотографию.

— После возвращения на Золотой остров Волшин сообщил, что Манцев уверял: именно он дал Гарину идею гиперболоида и навёл его на Оливиновый пояс.

Роллинг отодвинул фотографию.

— По словам Волшина, Манцев погиб.

Семёнов посмотрел на него.

— А тело?

Роллинг снова взял фотографию.

— Волшин видел его последним. Манцев уцепился за лестницу уходящего дирижабля. Корабль поднялся в метель. Потом Манцева уже не видели — решили, что сорвался.

Семёнов пожал плечами.

— Вот именно. Решили. Живым его видели, мёртвым — нет. Ни тела, ни записи о смерти я не нашёл.

Семёнов сам не слишком верил в собственную догадку, но заметил, что Роллинг уже не отодвигает снимок. Пальцы Роллинга медленно придвинули фотографию обратно к лампе.

— Я не говорю, что Манцев жив, — добавил Семёнов. — Скорее всего, погиб. Но если вы хотите знать наверняка, это можно проверить.

Роллинг долго смотрел на него.

— Как?

— Найти людей Волшина. Поднять всё, что осталось от экспедиции. Потом — Камчатка, если понадобится.

Роллинг постучал пальцем по столу.

— Сколько?

Семёнов назвал сумму.

— За человека, который, скорее всего, мёртв?

— За то, чтобы это узнать.

Роллинг снова посмотрел на фотографию Гусева.

Семёнов молчал.

Через некоторое время Роллинг взял чековую книжку.

— Половина сейчас. Расходы по отчёту.

Семёнов спрятал чек и поднялся.

Уже у двери Роллинг остановил его:

— Если Манцев жив — привезите его ко мне.

Глава тринадцатая. Цена

Утром Гарина разбудил колокол. За переборкой уже шла обычная корабельная жизнь: над головой топали босые ноги, скрипел блок, кто-то протащил по палубе тяжёлый конец. Корпус едва заметно дрожал от двигателя.

Зоя сидела у иллюминатора, уже одетая.

— Ночью нас стерегли. Сначала один сидел у трапа, под утро сменился. Когда я пошла за водой, второй дошёл за мной до камбуза и обратно.

Гарин застегнул чистую рубаху и проверил кольт под одеждой.

— Варела что-то нашёл.

За круглым стеклом проходила синяя вода. На корме матрос возился со снастью и слишком часто поглядывал в сторону их каюты. В дверь постучали; Сальседо стоял в проходе, держась рукой за косяк.

— Капитан просит вас обоих.

Гарин посмотрел на Зою.

— Вот и узнаем.

***

На столе Варелы лежала вчерашняя золотая монета, рядом — пожелтевший газетный лист.

Сальседо закрыл дверь и остался возле неё. Капитан не предложил гостям сесть, но Гарин подвинул стул Зое и устроился напротив сам.

Варела развернул газету.

На фотографии возле трапа стояла молодая женщина в светлом платье и широкой шляпе. Снимок был зернистый, лицо немного расплывалось, но сходство не оставляло сомнений.

Под фотографией крупно стояло:

МАДАМ ЛАМОЛЬ.

Зоя посмотрела на газету и спокойно перевела взгляд на капитана. Гарин наклонился над снимком.

— Хорошо вышла.

Варела не улыбнулся.

— Этот лист пришёл к нам только через несколько месяцев после тех событий. На островах новости стареют медленно.

Он положил ладонь на газету.

— Но лица от этого не меняются.

— Я не знаю, сколько здесь правды. И выяснять не хочу. Но через несколько суток мы придём на Мангареву. Там французская территория. Если я покажу этот лист властям, они сами разберутся, кто вы такая.

Зоя ничего не ответила.

Гарин взял со стола золотую монету и покатал её между пальцами.

— А если не покажете?

Варела впервые за всё утро слегка улыбнулся.

— Тогда мои неприятности должны быть оплачены.

Вот теперь Гарин посмотрел на него с интересом.

Капитан сел и начал считать. Из-за них шхуна потеряла полдня. Двум пассажирам дали каюту, воду, пищу. Теперь выяснилось, что мадам Ламоль путешествует под чужим именем и её могут искать власти. Если об этом станет известно в порту, вопросы будут задавать и капитану.

Варела назвал двести долларов.

Гарин положил монету обратно на стол.

— Только двести?

Капитан нахмурился.

— За молчание до Мангаревы.

— Вот это уже другое дело.

Гарин вынул из кармана ещё несколько золотых двадцатидолларовых монет. Не пересчитывая, положил их рядом с первой, потом накрыл ладонью.

— Допустим, двести. Но на Мангареве мы не сходим.

Варела откинулся на спинку стула. Этого он не ожидал.

— Моё судно не нанималось везти вас через весь океан. У меня груз, обязательства, люди. Хотите изменить маршрут — это будет стоить совсем других денег.

— Вот теперь говорите разумно.

Гарин убрал монеты обратно, оставив на столе только вчерашнюю.

Варела проследил за его рукой.

Вчера капитан уже спрашивал, сколько золота у Ардена. Ответа не получил. Сегодня этот вопрос стал гораздо интереснее.

Он несколько секунд рассматривал Гарина, затем перевёл взгляд на стоявший у стены обломок с белыми буквами ...IZONA.

— На яхте было золото?

Гарин не торопился отвечать. Он посмотрел на обломок, потом на Варелу.

— То, что я принёс сюда, — только часть.

Капитан перестал интересоваться газетой. Зоя увидела это раньше Гарина и чуть откинулась на стуле. Гарин достал папиросу, закурил. Варела подался вперёд.

— Значит, на острове осталось золото. Мои люди вчера осматривали берег и ничего не нашли.

Гарин улыбнулся.

— Вот именно.

Некоторое время Варела смотрел на него.

— Если мы вернёмся, вы его найдёте?

Гарин стряхнул пепел в блюдце.

— Со мной — можно попробовать.

Этого оказалось достаточно. Капитан медленно провёл пальцем по вчерашнему курсу: за ночь шхуна ушла не слишком далеко, ветер был слабый, двигатель работал значительную часть времени. Он позвал Сальседо к карте; они коротко поговорили по-испански, прикинули ход и расстояние. Первый помощник показал карандашом точку, где примерно должен был остаться атолл. Вернуться можно было за сутки с небольшим.

Варела положил карандаш.

— Поворачиваем.

Зоя повернула голову к Гарину. Он выглядел вполне довольным; капитан это заметил.

— Вы покажете, где золото.

— Когда вернёмся — поговорим.

— Нет, мосье Арден. Если я веду судно обратно и теряю ещё двое суток, мы договариваемся сейчас.

Варела уже не говорил о двухстах долларах. За использование судна, шлюпки и команды он потребовал половину того, что удастся взять с «Аризоны».

Гарин рассмеялся. Капитан переждал смех, всё больше мрачнея.

— Вы хотите моё судно, моих людей и моё время.

— Всё верно. Поэтому я вам заплачу.

Гарин поднялся и подошёл к карте.

— Но половины не будет. Хотите заработать — возвращайтесь.

Варела положил ладонь на карту.

— А если мне больше нравится другая цена? Мадам Ламоль на Мангареве, а потом я сам вернусь сюда.

Гарин посмотрел на него почти весело.

— Возвращайтесь.

Капитан молчал.

— Остров вы уже знаете. «Аризону» тоже. Осталось только найти золото.

Варела выдержал его взгляд. Гарин затушил папиросу.

— Вот поэтому, капитан, я всё ещё сижу у вас за столом.

На этот раз ответа не последовало. Варела отвернулся к карте. Через минуту наверху раздался голос Сальседо, матросы побежали к снастям.

«Южная звезда» начала менять курс.

***

Гарин и Зоя вышли на палубу, когда паруса уже заходили под ветром.

Сальседо стоял у грот-мачты и отдавал команды. Один матрос выбирал снасть, двое работали у носа. Варела поднялся на корму и следил за поворотом.

Шхуна медленно описала дугу. Ещё вчера атолл уходил у них за кормой; теперь нос снова смотрел туда, где за горизонтом лежала разбитая «Аризона».

Зоя встала рядом с Гариным.

— Варела думает, что уже договорился.

Гарин посмотрел на работающих у мачт матросов.

— Это ему пока полезно.

***

После полудня ветер усилился, и двигатель остановили. Гарин некоторое время ходил по палубе, потом задержался возле машинного люка. Пожилой механик сидел внизу возле того самого насоса, о котором рассказывал ночью; рядом лежали ключи и промасленная ветошь.

Гарин спустился на несколько ступеней.

— Покажете ваш насос?

Механик поднял голову и узнал его.

Гарин попросил свет. Трубка подходила к фланцу чуть наискось; при работе двигателя её понемногу тянуло в сторону. Он взял ключ, ослабил крепление, выправил трубку и затянул снова.

Механик запустил насос и прислушался.

— Чёрт. Может быть.

— Если через час снова не придётся подтягивать — с меня папироса.

Гарин вернул ключ, полез в карман и бросил ему золотую монету. Механик поймал её машинально.

— Это ещё за что?

— За вчерашнюю.

Механик посмотрел на золото и рассмеялся.

— Дорогая была папироса.

— Хорошая.

Гарин вышел на палубу.

***

Через полчаса о золотой монете знал весь корабль — Гарин понял это по взглядам. Молодой матрос появился ещё через несколько минут и принёс чистую рубаху. Вчера Гарину выдали первую подходящую вещь из корабельного сундука; теперь парень объяснил, что эта лучше, почти новая и всё равно ему велика.

Гарин развернул рубаху, проверил ворот. Матрос торопливо добавил, что денег не просит: просто видел утром, как мосье Арден всё время одёргивал короткие рукава. Гарин полез в карман.

Парень сразу замотал головой.

— Нет, сеньор. За рубаху столько не дают.

Монета уже лежала у Гарина на ладони.

— Тогда принесёшь хорошую бритву. С этой рубахой моя физиономия совсем никуда не годится.

Матрос засмеялся. Он всё ещё колебался, но золото взял и почти сразу посмотрел на корму. Варела стоял далеко, возле штурвала. Гарин заметил этот взгляд.

Матрос спрятал монету и ушёл.

— Теперь двое, — сказала Зоя.

Гарин стал складывать рубаху.

— Я купил одну папиросу и одну рубаху.

— Конечно.

— Рубаха, кстати, недурная.

***

Варела пришёл после обеда и не постучал. Гарин сидел на диванчике и брился небольшой опасной бритвой, которую молодой матрос действительно раздобыл; Зоя читала старую газету. Капитан закрыл дверь.

— Я запретил людям брать у вас деньги.

Гарин продолжил бриться, глядя в маленькое зеркало.

— Мне вы ничего не запрещали.

Варела несколько секунд смотрел на него, потом заговорил уже не как человек, обсуждающий плату за перевозку.

На его судне капитан платит команде. Капитан нанимает людей. Капитан решает, какие сделки имеют отношение к судну. Пассажир, который раздаёт золотые монеты матросам, вмешивается в порядок на борту.

Гарин вытер щёку полотенцем.

— Один продал мне рубаху. Механик дал папиросу.

— За двадцать долларов?

— Хорошая была папироса.

Зоя спрятала улыбку за газетой.

Варела подошёл ближе.

— Я говорю серьёзно, Арден.

Гарин положил бритву.

— И я. Запретили людям брать — прекрасно. Посмотрим, вернут ли.

Капитан замер. Это прозвучало уже не как шутка.

— Вы хотите купить мою команду.

Гарин вытер лицо и только после этого повернулся к нему.

— Пока я хочу добраться до нужного порта. Вы решили вместо этого отвезти меня обратно к «Аризоне». Не жалуйтесь теперь, что мне приходится чем-то занимать время.

Варела вышел, не попрощавшись; дверь хлопнула.

Зоя опустила газету.

— Теперь он понял, что дело не в двух монетах.

Гарин взял бритву и осмотрел лезвие.

— Сначала всё равно потребует их вернуть.

***

Молодой матрос монету не вернул. Зоя узнала об этом первой.

Варела вызвал его на корму и потребовал отдать золото. Парень объяснил, что продал свою рубаху и нашёл пассажиру бритву; это его дело. Капитан повысил голос.

Матрос сначала побледнел, потом посмотрел на Сальседо. Старший помощник стоял рядом; он не поддержал матроса, но и не потребовал вернуть монету. Только сказал, что вахта начинается через пять минут и человек нужен на носу. Этого хватило: парень ушёл.

Зоя рассказала, что молодого матроса Варела вызвал, а механика даже не тронул.

Гарин засмеялся.

— Значит, понял, кто ему нужен больше.

— А люди уже поняли, что у тебя есть золото.

Гарин потрогал мешочек под рубахой.

Зоя посмотрела на него.

— На девятерых хватит?

— Мне не нужны девять.

***

К вечеру шхуна шла под полными парусами. Гарин вышел к корме. Сальседо стоял у штурвала; ветер был ровный, море темнело. Несколько минут они молчали, потом первый помощник сам заговорил о возвращении.

Капитан сообщил людям только, что на острове остался ценный груз с разбитой яхты. Если придётся снова вести шлюпку через риф, искать в воде, вытаскивать тяжёлые вещи, команда захочет знать, ради чего отклонилась от маршрута.

Гарин слушал, прислонившись к борту.

— Правильно захотят.

Сальседо бросил на него короткий взгляд.

— Варела говорит, что заплатит как за обычную работу.

— Варела утром уже пытался купить моё молчание, мою жену, моё золото и два дня моего времени одной ценой. Не сомневаюсь, что с матросами у него получится ещё дешевле.

Первый помощник усмехнулся.

— Вы быстро его поняли.

— Человек он нехитрый.

Сальседо снова посмотрел вперёд.

Гарин немного помолчал.

— Когда дойдём до острова, за работу у рифа я заплачу людям сам. Помимо того, что даст капитан.

Сальседо повернул к нему голову.

— Варела будет против.

— Это его дело.

Несколько минут слышался только плеск воды вдоль борта.

Сальседо наконец сказал:

— Люди здесь не ваши, мосье Арден.

Гарин посмотрел на матросов у фок-мачты.

— Конечно, не мои. Если бы были мои, мне не пришлось бы платить им отдельно.

Он отошёл от кормы.

Сальседо проводил его взглядом.

***

Зоя вернулась в каюту уже в темноте. Гарин сидел на койке; перед ним на полотенце лежали золотые монеты. Он пересчитал их, разделил на несколько стопок и снова ссыпал в мешочек.

Зоя прислонилась к переборке.

— Команду покупать не обязательно. Достаточно, чтобы она перестала слушаться Варелу.

Гарин затянул шнурок мешочка.

— Именно.

— А смотрят они уже на Сальседо.

Гарин убрал золото под рубаху.

— Его покупать нельзя.

До острова оставалось около суток.

Зоя усмехнулась.

— Мало времени.

Гарин прилёг на койку.

— Варела уже начал мне помогать.

Она поняла, что Гарин имеет в виду: чем сильнее капитан пытался удержать людей, тем внимательнее они смотрели не на него, а друг на друга.

***

Поздно ночью Варела позвал Сальседо в капитанскую каюту. На столе по-прежнему лежала газета с фотографией мадам Ламоль, рядом — карта с обратным курсом. Капитан уже не смотрел ни на то, ни на другое.

Его интересовали две золотые монеты, которых на столе не было.

Он приказал впредь не оставлять Ардена одного возле машинного отделения и не позволять ему разговаривать с матросами без дела. Утром, когда остров будет ближе, пассажиров следует держать на корме.

Сальседо выслушал.

— А золото?

Варела поднял глаза.

Первый помощник объяснил, что люди уже спрашивают, зачем шхуна возвращается к острову и что именно придётся там забирать. После золотых монет Ардена разговоров стало ещё больше. Если придётся лезть в воду и таскать груз с разбитой яхты, обычной дневной платы может оказаться мало.

Варела раздражённо сказал, что разберётся сам.

Сальседо кивнул и вышел.

На палубе было темно. У машинного люка сидел механик; рядом с ним молодой матрос тихо рассказывал что-то ещё двоим. При появлении Сальседо разговор оборвался, молодой матрос первым отвёл глаза.

Сальседо прошёл мимо. Механик не спрятал папиросу.

На корме Варела вышел из каюты и некоторое время стоял молча. Впереди, за тёмным морем, лежал остров и неизвестное количество золота. У машинного люка снова заговорили.

Варела обернулся. Теперь он следил за командой внимательнее, чем за морем.

Глава четырнадцатая. Передача

С прибытия Терентьева прошло почти два месяца.

Старая причальная мачта снова работала. Погнутые детали лебёдки заменили, верхний механизм перебрали, оборванные электрические цепи протянули заново. Первые недели дирижабли разгружались с помощью посадочных концов и десятков людей, теперь корабли подходили к мачте обычным порядком.

На острове привыкли к их появлению. Раньше гул моторов заставлял людей выбегать из мастерских и смотреть в небо. Теперь рабочие лишь поднимали головы и продолжали дело.

С материка прибывали врачи, инженеры, радисты, инструменты, медикаменты, кабель, запчасти. Обратно уходили почта, отчёты, образцы пород и небольшие партии золота.

За эти два месяца у Терентьева появился постоянный помощник — Михаил Андреевич Белов, прибывший с одной из первых советских групп. Он носил за ухом короткий химический карандаш и имел привычку записывать прежде, чем отвечать. Через него шли связь с Владивостоком, дирижабли, специалисты и грузы из Союза.

После появления на острове советских представителей несколько французских рабочих обратились к Шельге с просьбой отпустить их.

При Гарине их нанимала частная компания. Теперь власть на острове изменилась, появились советские инженеры и военные, и французы решили вернуться домой.

— Удерживать вас никто не будет, — сказал Шельга.

Оставалось найти судно.

Терентьев передал во Владивосток фамилии французов и сообщил, что они желают покинуть остров. Оттуда должны были связаться с французской стороной.

На этом пока всё и остановилось.

***

У причальной мачты появился новый склад. На дверях стоял часовой.

Терентьев был там ещё до рассвета.

Над морем только начинало светлеть. Огромный серебристый корпус дирижабля висел у мачты почти неподвижно. Из грузового люка один за другим опускались ящики.

Шельга подошёл со стороны порта.

— Рано начали.

Терентьев стоял у стола с грузовой ведомостью.

— Сегодня надо успеть до полудня. Потом ветер усилится, держать корабль у мачты будет труднее.

Он провёл карандашом по нескольким строкам.

— Радиолампы, медикаменты, кабель, два ящика инструментов. Остальное пойдёт на шахту.

Шельга посмотрел на дирижабль.

— А обратно?

Терентьев закрыл ведомость.

— Сегодня.

Больше объяснять не требовалось.

***

В техническом складе за шахтным управлением двенадцать промышленных гиперболоидов по-прежнему лежали вдоль стен. Два из них, предназначенные для отправки в Союз, отодвинули отдельно и освободили вокруг место для упаковки.

Два дня назад с очередным дирижаблем прибыла группа советских инженеров. Им предстояло принять эти аппараты и сопровождать их в Союз.

Для перевозки изготовили две тяжёлые стальные рамы. Гиперболоиды закрепили в них, чувствительные узлы зафиксировали распорками, после чего рамы начали обшивать досками. Один аппарат уже стоял в длинном дощатом ящике, стянутом металлическими полосами; второй ещё обшивали. На готовом ящике не было ни названия, ни назначения груза — только стрелки и крупное слово **ВЕРХ**.

Вместе с Терентьевым и Шельгой пришли два инженера из этой группы.

Шефер передал одному из них папку с монтажными ведомостями, записями о ремонтах и пояснениями, составленными за последние недели.

Инженер пролистал несколько страниц и подошёл к аппарату, который ещё не успели окончательно закрыть досками.

— По этим бумагам аппарат можно собрать. А как его потом доводили?

Шефер постучал пальцем по папке.

— Здесь всё, что мы действительно знаем: монтаж, соединения, питание, обслуживание. Внутреннюю оптику Гарин окончательно настраивал сам. Людей отсылал. Кожух открывал один. Что именно делал внутри, никто из нас не видел.

Инженер некоторое время рассматривал открытый узел.

— Значит, одних документов мало.

— Для описания машины хватит. Для изготовления второй такой — не знаю.

Терентьев сказал:

— Поэтому с аппаратами поедут люди.

Шефер передал ему список.

— Корнеев и Самойлов — механики. Бекетов — электрик. Мельников — из оптической мастерской.

Терентьев просмотрел фамилии.

— Четверо?

Шефер объяснил, что можно отправить и двух, но тогда в Москве будут неделями искать то, что опытный человек покажет за пять минут.

Советский инженер посмотрел на него.

— А вы?

— Я остаюсь. Если с шахтой что-нибудь случится, заменить меня здесь некем. Встанет шахта — встанет и золото.

Терентьев вернул список.

— Хорошо. Поедут четверо.

Инженер расписался в приёмной ведомости.

Корнеев стоял у соседнего стола и наблюдал за разговором. Это был сухой человек лет сорока, с руками, на которых даже после мытья оставалась чёрная кайма возле ногтей. Самойлов, моложе и шире в плечах, проверял крепления второго аппарата. Бекетов уже сложил в собственный ящик клещи, измерительные приборы и несколько переходников, которыми пользовался при ремонтах. Мельников держался отдельно и больше смотрел на гиперболоиды, чем на людей.

У каждого возле стены лежал небольшой чемодан.

Шельга заметил их только теперь.

Ещё неделю назад все четверо были частью острова так же естественно, как шахтные подъёмники, кабельные галереи или ремонтная мастерская. Теперь рядом стояли чемоданы.

Шефер подозвал Корнеева и протянул ему тонкую тетрадь.

— Здесь то, чего нет в ведомостях. В Москве сначала снимите всё как есть. Особенно оптику. Не давайте разбирать оба аппарата сразу.

Корнеев убрал тетрадь во внутренний карман.

— Понял.

— И если чего не знаете — так и говорите. Не выдумывать.

Корнеев усмехнулся.

— Это вы им скажите.

Шефер пожал ему руку.

***

Из склада советские инженеры отправились к дворцу.

Один нёс папку с чертежами, другой — футляр с измерительными приборами. За ними двое рабочих тащили фотографический аппарат на штативе и ящик со стеклянными пластинками.

У главного фасада по-прежнему стояли три бронзовые решётчатые башенки. Четвёртая пустовала: её гиперболоид после появления «Жюль Мишле» перенесли к западной гавани.

Большая решётчатая башня поднималась рядом над скалами.

Она была такой же высокой, как прежде, и издали производила всё то же впечатление.

Вблизи впечатление портилось.

На верхней площадке темнели повреждённые конструкции. Часть кабельных линий восстановили, приводы и подъёмник могли работать, но мощные аппараты на вершине башни по-прежнему не работали.

Подъёмник доставил инженеров на верхнюю площадку.

Они разошлись между повреждёнными аппаратами.

Осмотрели корпуса, крепления, приводы и силовые вводы. Отмечали, что нужно измерить, где придётся вскрывать кожухи, какие повреждённые узлы можно будет снять и отправить в Союз.

Фотограф сделал несколько общих снимков площадки и аппаратов.

Один из инженеров долго записывал что-то в блокнот.

— Здесь работы не на один день.

Терентьев посмотрел на него.

— Тогда вы останетесь здесь.

Инженер кивнул.

— Сначала снимем точное расположение всех аппаратов, силовых линий и приводов. Потом будем разбирать по порядку.

Три исправных дворцовых аппарата у фасада почти не трогали. Ревком разрешил только внешний осмотр.

В боевом кабинете осмотрели и сфотографировали пульт, селектор, перископ и доступную проводку.

Подробно исследовать малый боевой гиперболоид решили на западной позиции: там четвёртый аппарат стоял открыто, без бронзовой башенки, на временной стальной раме.

После обеда инженеры отправились туда.

Аппарат стоял за пакгаузом на стальной раме и с моря почти не просматривался. Над ним натянули маскировочную сеть; от местного поста управления в землю уходил кабель.

Здесь советские инженеры могли подойти к гиперболоиду со всех сторон. Его фотографировали, снимали наружные размеры, измеряли раму, крепления и приводы.

Субботин дождался, пока они закончат очередной обмер.

— Пойдёмте, я вам кое-что покажу.

Он повёл Терентьева и Шельгу вверх по склону. Дорога скоро кончилась. Дальше пришлось идти между камнями.

За гребнем открылась небольшая площадка, которой с моря почти не было видно. В бетоне были оставлены крепления под раму, из земли выходили концы силового кабеля. Чуть в стороне готовили укрытие для поста управления.

— Основная позиция, — сказал Субботин. — Ту, у гавани, делали наспех. Здесь будет постоянная позиция.

Терентьев оглядел площадку.

— Быстро сделали.

— Эта почти готова. Ещё несколько готовим в других частях острова. Если придётся отбиваться сразу с двух сторон, второй аппарат можно будет поставить туда.

Некоторое время они молча смотрели на море.

На дороге показалась группа гвардейцев с лопатами. Один шёл без кителя, перекинув его через плечо.

Субботин остановил его.

— Вы на позицию или купаться?

— Жарко, ваше превосходительство.

Генерал оглядел его сверху вниз.

— Вижу-с. Через десять минут чтобы были одеты.

Гвардейцы быстро пошли дальше.

Шельга посмотрел им вслед.

— Всё ещё «ваше превосходительство»?

— Они так привыкли.

Субботин поправил ремень и больше к этому не возвращался.

С высоты была видна причальная мачта. Серебристый корпус дирижабля блестел возле неё на солнце.

Субботин некоторое время смотрел туда.

— Всё-таки сегодня отправите-с.

Шельга кивнул.

Десять промышленных аппаратов оставались на острове. Субботина тревожило другое — сколько людей увидит груз по дороге.

— Через неделю о них будут знать, — сказал он. — Может, через две. Но узнают.

Терентьев объяснил, что оба аппарата повезут одним рейсом. В обычных ведомостях они значились как оборудование для специальной лаборатории. После Владивостока настоящий маршрут знали лишь несколько человек.

***

Оба аппарата вывезли из склада после захода солнца.

По узкой дороге к причальной мачте медленно шли два трактора. Каждый тянул низкую платформу с длинным дощатым ящиком, стянутым металлическими полосами.

Возле первой платформы шёл Корнеев. Через несколько минут он остановил трактор, забрался наверх и проверил одно из креплений. Ящик чуть сдвинулся на неровности дороги. Он подтянул растяжку и спрыгнул вниз.

Тракторы пошли дальше.

Следом шли Самойлов, Бекетов и Мельников.

Чемоданы они несли сами.

Мельников время от времени оглядывался на ящики.

У причальной мачты платформы поставили рядом.

Дирижабль висел над площадкой, подсвеченный прожекторами снизу. Грузовой люк был открыт.

Место в грузовом отсеке освободили ещё перед вылетом с материка. Крепления подготовили заранее, вес обоих ящиков внесли в расчёт загрузки корабля.

Первый ящик подняли.

Лебёдка загудела. Тяжёлый ящик медленно оторвался от платформы.

Корнеев следил за стропами до тех пор, пока груз не исчез внутри дирижабля.

— В Москве тоже над ними стоять будете? — спросил Шефер.

— Первое время.

Шефер засмеялся.

Второй ящик пошёл вверх.

Шельга смотрел на пустую первую платформу.

Два месяца назад отправка гиперболоидов была всего лишь пунктом протокола.

Теперь оба аппарата действительно уходили в Москву.

Когда-то Шельга собирался привезти туда и хозяина машины.

Хозяина пока не было.

Зато внутри советского дирижабля уже стоял один гиперболоид, вслед за ним поднимали второй. Потом на борт должны были подняться Корнеев, Самойлов, Бекетов и Мельников.

Шельга посмотрел на четверых.

Возможно, эти люди были не менее важным грузом.

Второй ящик скрылся в люке.

Обе платформы остались пустыми.

***

Белов стоял у мачты с папкой под мышкой.

Терентьев отвёл его в сторону.

— Я сопровождаю груз до Владивостока. После сдачи вернусь ближайшим обратным дирижаблем. Пока меня нет, советская связь и воздушный мост — на вас. Если придёт что-нибудь срочное, решаете сами. По острову работаете с Шельгой.

— Понял, Николай Петрович.

Терентьев пожал ему руку.

Четверо островных специалистов и часть советских инженеров поднялись на борт.

Один из инженеров и фотограф остались на острове — продолжать обследование большого гиперболоида. Шефер остался внизу.

Корнеев показался в открытом люке и поднял руку. Шефер ответил тем же.

У трапа Терентьев задержался возле Шельги и Субботина.

Он пожал им руки и поднялся на борт.

Через минуту трап убрали.

Наземная команда освободила дирижабль от мачты. Моторы прибавили оборотов.

Серебристый корпус медленно отошёл над морем и начал набирать высоту.

Шельга, Субботин, Белов и Шефер остались у причала.

Золотой остров за одну ночь лишился двух гиперболоидов — без единого выстрела.

Дирижабль уменьшался над тёмным морем.

***

Через несколько дней у Золотого острова снова появился «Жюль Мишле».

На этот раз крейсер не приближался к гавани и никаких требований не предъявлял. По радио сообщили только, что корабль пришёл за французскими гражданами, пожелавшими покинуть остров.

Шельга разрешил шлюпке войти в гавань.

Французы уже ждали у причала с вещами. Один за другим они спустились в шлюпку.

Среди них были рабочие, ещё недавно занятые в шахтном хозяйстве.

Шлюпка отошла от причала и направилась к серому корпусу крейсера.

К вечеру «Жюль Мишле» снялся с места и ушёл на запад.

Глава пятнадцатая. Хозяин

Атолл появился после восьми утра.

Сначала над горизонтом поднялись верхушки пальм, потом проступила низкая светлая полоса берега. «Южная звезда» шла к острову под парусами; двигатель Варела приказал запустить только тогда, когда впереди стал различим внешний риф.

Гарин стоял у борта. За два дня остров почти не изменился: тот же белый песок, те же пальмы, тот же тёмный излом рифа, за которым лежала «Аризона». Но теперь за его спиной работал двигатель, на палубе ходили люди, у шлюпбалки висела шлюпка.

Зоя подошла и тоже посмотрела на берег.

— Странно возвращаться.

— Мы ненадолго.

На корме Варела приказал убрать часть парусов. Сальседо повторил команду, матросы разошлись по местам.

К самому рифу капитан не пошёл. Шхуна остановилась с внешней стороны лагуны, там, где глубина позволяла держаться под машиной и не зависеть от течения у прохода.

В шлюпку должны были идти Сальседо, трое матросов и Гарин. По его просьбе туда положили два длинных каната, лом, багор, короткую верёвочную лестницу и два небольших парусиновых мешка. Сальседо добавил блок с крюком.

Гарин осмотрел снаряжение. Три месяца назад у него были нож, кусок верёвки и собственные руки. Теперь можно было работать иначе.

Зоя проводила взглядом шлюпку, которую уже выводили из-под борта.

— Я останусь здесь.

Гарин кивнул. Ей не было смысла снова лезть на риф.

Молодой матрос, тот самый, которому Гарин заплатил за рубаху и бритву, первым спрыгнул в шлюпку. За ним полезли ещё двое. Сальседо устроился на корме.

Гарин уже поставил ногу на трап, когда Варела остановил его.

— Всё, что поднимете с яхты, сначала доставите сюда.

— Разумеется.

Гарин начал спускаться. По лицу капитана было видно, что такой спокойный ответ понравился ему не больше, чем возражение.

***

Проход через риф Гарин нашёл сразу.

Вода стояла выше, чем в тот отлив, когда Гарин в последний раз лазил к пролому. На шлюпке удалось подойти почти вплотную. Гарин показал Сальседо место, потом первым выбрался на коралл.

У отогнутого листа обшивки почти ничего не изменилось. Металл всё ещё вздрагивал от крупной волны.

В прошлый раз Гарин успел добраться до мешка, зажатого между металлической рамой и остатками шкафа. Кожа расползалась в руках, часть монет провалилась глубже, а второй спуск едва не кончился ударом отогнутого листа. Теперь можно было добраться до золота, собрать его в новые мешки и передать людям наверх.

Один канат закрепили на коралле. Верёвочную лестницу Гарин спустил через пролом и привязал так, чтобы она легла вдоль бывшей переборки. Он несколько раз нажал ногой на перекладину и удовлетворённо кивнул.

Сальседо посмотрел вниз, в зеленоватую темноту.

— Похоже, три месяца вам не хватало не одной лестницы.

— Людей прежде всего.

Гарин взял пустой мешок и нырнул.

За проломом почти ничего не было видно. Он нащупал лестницу и по ней спустился к завалу. Теперь не приходилось одной рукой всё время удерживать себя внутри лежащего на боку корпуса.

За металлической рамой, возле остатков шкафа, ещё держалась часть кожаного мешка. Гарин просунул руку глубже и сразу нащупал монеты.

Он раскрыл парусиновый мешок и начал собирать их на ощупь. Когда мешок стал тяжёлым, затянул горловину, привязал канат и дважды дёрнул.

Канат натянулся. Мешок медленно пошёл вверх, цепляясь за обломки; Гарин придержал его снизу, пока тот не миновал раму, и поднялся по лестнице следом.

На коралле матросы уже оттаскивали мокрый мешок от пролома. Молодой попробовал приподнять его одной рукой, хмыкнул и взялся обеими. Гарин тем временем отдышался, вытер лицо и потянулся за вторым мешком.

Нырять пришлось ещё несколько раз. Ломом удалось раздвинуть остатки шкафа, багром подтянуть ближе оборванную кожу. Сальседо пропустил канат через блок, и теперь наполненный мешок выбирали наверх ровно, не давая ему биться о металл.

После очередного подъёма Гарин долго держался за край коралла. Сальседо посмотрел сначала на него, потом на лист обшивки, который снова начал ходить на волне.

Гарин проследил его взгляд.

— Ещё один раз. Остальное пусть лежит.

Последний нырок дал ещё несколько пригоршней монет. Глубже золото уходило под металлическую раму и обломки мебели. Чтобы добраться до него, пришлось бы разбирать завал под водой. Гарин вынырнул и больше не полез.

Оба мешка были невелики. Их легко можно было обхватить руками, но каждый тянул вниз так, что матросы переносили их вдвоём.

Гарин ещё раз посмотрел на пролом.

На этот раз с «Аризоной» было действительно покончено.

***

Обратно шли медленно.

Два матроса сидели на вёслах. Молодой устроился ближе к носу и время от времени косился на мешки между банками. Сальседо держал румпель, Гарин сидел рядом.

Впереди росла «Южная звезда».

Некоторое время они молчали. Скрип уключин и плеск воды позволяли говорить на корме, не повышая голоса.

— Сальседо, если капитан не может командовать судном, кто принимает командование?

Первый помощник повернул голову.

— Я. Люди знают порядок.

Гарин посмотрел на гребцов и кивнул.

— Очень хорошо.

Сальседо помолчал.

— Почему вы спрашиваете?

Гарин посмотрел на приближающуюся шхуну.

— Хотел узнать, кто на этом судне действительно командует, если капитан ошибётся.

Сальседо больше ничего не сказал. Но до самой шхуны на Гарина он уже не смотрел.

***

Варела ждал у трапа.

Сначала поднялся Сальседо, потом матросы передали наверх канаты, лом, багор, верёвочную лестницу и блок. Мешки с золотом пошли последними.

Первый поставили на палубу. Варела присел, развязал горловину и опустил руку внутрь. Монеты тяжело звякнули друг о друга.

Кок выглянул из камбуза. Механик поднялся из машинного отделения и задержался у люка. Никто не подходил ближе, но смотрели все.

Гарин выбрался на палубу и застал Варелу над открытым мешком.

Капитан затянул горловину.

— В мою каюту.

Двое матросов унесли золото на корму. Гарин не мешал.

Ещё накануне Гарин сказал Сальседо: кто будет работать у рифа, получит от него отдельно. Теперь он подозвал троих матросов и рассчитался с каждым. Последним протянул золото Сальседо.

Первый помощник взял деньги спокойно, будто речь шла об обычной плате.

В этот момент подошёл Варела.

— Я запретил команде брать у вас золото.

Гарин завязал мешочек и убрал его.

— Я ещё вчера сказал Сальседо: кто пойдёт со мной на риф, получит отдельно. Они работу сделали — я заплатил. К вашей плате это отношения не имеет.

Капитан перевёл взгляд на монеты в руке Сальседо.

— Это мои люди.

— Сегодня они работали на меня.

Сальседо не спрятал деньги, но и не вернул их. Варела некоторое время смотрел на него, затем коротко приказал обоим идти в каюту.

***

Зоя уже находилась там.

У стены стояли два мешка с золотом, поднятым с «Аризоны». На столе лежал пожелтевший газетный лист с фотографией мадам Ламоль.

Сальседо закрыл за собой дверь и остался у неё. Полученные от Гарина монеты он всё ещё держал в руке.

Варела не стал начинать с прежних угроз. Теперь настоящий груз был у него перед глазами, и говорил он уже о цене. Шхуна потеряла время, люди работали у опасного рифа; без его судна и его шлюпки золото осталось бы в «Аризоне».

— Половина, — сказал Варела. — Эту цену я назвал ещё до поворота.

— Половину вы не получите. Посчитайте, сколько вам стоят потерянное время, топливо, шлюпка и работа судна. Эту сумму я заплачу.

— И люди.

Гарин взглянул на Сальседо.

— За работу у рифа с людьми я уже рассчитался.

Варела посмотрел на монеты в руке первого помощника.

— На моём судне команде плачу я.

— Это была отдельная работа.

Сальседо не отвёл взгляда. Именно это раздражало Варелу больше всего.

— До окончательного расчёта золото останется у меня.

Гарин сел.

— Пусть полежит. Теперь о судне. Мне нужно в Шанхай.

Варела ожидал спора из-за золота и не сразу ответил. Потом подошёл к карте.

Шанхай означал уже не короткое отклонение от маршрута, а новый рейс через значительную часть океана. Капитан провёл пальцем по карте, прикинул расстояние и заговорил о топливе, воде, грузе, обязательствах перед владельцами товара и потерянных неделях.

Гарин дал ему договорить.

— Всё это посчитайте. За судно получите отдельно, команда — отдельно.

Варела поднял голову.

— Вы ведёте себя так, будто «Южная звезда» уже ваша.

— Если бы она была моя, мы бы не торговались.

Сальседо едва заметно повернул голову.

Варела увидел это и сразу изменился. Разговор о цене кончился.

— Сальседо, проводите мосье Ардена и мадам в каюту. До моего распоряжения они оттуда не выходят.

Сальседо остался у двери.

— Вы слышали приказ, — сказал Варела.

— Слышал. Но запирать их я не стану.

В каюте стало тихо. Варела несколько секунд смотрел на первого помощника.

— На моём судне приказы отдаю я.

Гарин поднялся.

— Вот здесь вы ошибаетесь, капитан.

Варела резко повернулся к нему и потянулся к кобуре, но остановился: кольт уже был в руке Гарина.

— Не стоит.

Сальседо не двинулся с места.

Варела посмотрел сначала на Гарина, потом на первого помощника.

— Это мятеж?

Первый помощник помолчал.

— Нет. Но запирать их я не стану.

Он не приблизился к Гарину и не потребовал убрать кольт.

Варела посмотрел на Сальседо, потом на дверь. Этого было достаточно.

Варела медленно отвёл руку от кобуры.

Гарин опустил кольт.

— Вот и хорошо.

Он вернулся к столу, словно предыдущие несколько секунд были лишь помехой переговорам.

— Судно ваше. Я его нанимаю, а не отнимаю. До Шанхая командует Сальседо. Иначе сделки не будет.

Варела смотрел на него тяжело.

— На моём судне.

— Именно поэтому деньги получите вы.

Капитан повернулся к первому помощнику. Сальседо выдержал его взгляд.

Варела долго молчал, затем расстегнул кобуру, вынул револьвер и положил на стол.

Гарин кивнул Сальседо.

— Пока возьмите.

Первый помощник забрал оружие.

Только после этого Варела сел.

Зоя всё это время молчала. Теперь она глядела на Гарина, и серые глаза её заметно потемнели.

Теперь снова можно было говорить о цене.

***

Когда они вышли на палубу, Сальседо сразу поднялся на корму. Он не собирал команду и ничего не объяснял. Проверил положение шхуны относительно рифа, велел дать малый ход и начал разворачивать «Южную звезду» на чистую воду.

Матросы исполняли его распоряжения так же, как исполняли их утром. Никакой внешней перемены на судне не произошло.

Варела появился через минуту и остановился возле кормовой надстройки. На его место никто демонстративно не вставал; просто команды теперь отдавал другой человек.

Гарин вышел последним.

— Уходим.

Сальседо смотрел на риф, прикидывая место для разворота.

— Уходим.

Двигатель прибавил ход. Атолл медленно поплыл назад.

Варела не смотрел на остров. Он смотрел на Гарина.

***

Когда риф остался за кормой и шхуна легла на ровный курс, Сальседо передал штурвал одному из матросов.

— Мосье Арден.

Гарин обернулся.

— Теперь мне нужно знать, куда вести судно.

— Шанхай.

Сальседо на мгновение задержал на нём взгляд.

— Тогда пойдёмте к карте.

Зоя, стоявшая рядом у борта, пошла с ними.

В кают-компании Сальседо развернул на столе судовую карту и прижал края двумя тяжёлыми пепельницами. Гарин встал напротив, Зоя села сбоку.

Сальседо нашёл карандашом атолл, затем повёл им на запад.

Расстояние получалось большим; прямой переход при запасах маленькой шхуны был бессмыслен. Придётся пополнять воду, продовольствие и горючее, выбирать островные порты и пользоваться парусами везде, где позволит ветер.

Он назвал несколько возможных остановок.

Гарин выслушал.

— Порты выбирайте сами. Мне нужен Шанхай.

Сальседо кивнул и снова склонился над картой.

Зоя посмотрела на Гарина, но ничего не спросила.

К вечеру «Южная звезда» уже шла новым курсом.

Варела всё видел с кормы. Его разрешения больше не спрашивали.

***

Перед ужином Гарин развернул в каюте карту. Карандашная линия Сальседо уходила через океан к Шанхаю.

— Там найдём людей, инструменты и мастерскую.

Зоя посмотрела на него.

— Если ты сам пойдёшь покупать оптику и искать инженеров, через неделю весь Шанхай будет знать, что Гарин вернулся.

Гарин усмехнулся.

— Тогда не пойду.

Зоя провела пальцем по линии берега.

— Мне понадобятся люди, которые умеют не спрашивать, для кого покупают. У Роллинга я таких находила.

Гарин начал сворачивать карту.

Зоя придержала её край.

— А дальше?

Гарин не ответил сразу.

— Дальше — Золотой остров.

За переборкой ровно работал двигатель.

***

К ужину Варела не вышел.

В каюте долго горела лампа. На столе лежали карта, несколько золотых монет и пустая кобура.

Наконец Варела выдвинул нижний ящик и достал связку старых газет. Такие номера годами переходили из одного островного порта в другой. Иногда прошлогодняя газета была полезнее свежей: фамилии чиновников, судебные дела, фотографии людей, с которыми лучше не иметь дела.

Фотографию мадам Ламоль он нашёл случайно.

Теперь искал другое имя.

Гарин.

Оно уже попадалось ему раньше: Золотой остров, гиперболоид, Америка, золото, диктатура. До сегодняшнего дня всё это не имело отношения к «Южной звезде».

В одном номере был рисунок башни на Золотом острове. В другом — длинная статья без фотографии. Варела перелистнул ещё несколько страниц и остановился.

На фотографии Гарин стоял на трибуне перед переполненным залом: небольшого роста, необычайно бледный, с острой тёмной бородкой, в сером пиджаке и с красным галстуком-бабочкой.

Варела подвинул лампу ближе.

За прошедшие месяцы лицо изменилось: загар, худоба, выгоревшие волосы. Но глаза были те же. И линия рта.

Варела достал газету с фотографией мадам Ламоль и положил обе страницы рядом.

Теперь сомнений не оставалось.

***

Утром Гарин вышел на палубу одним из первых.

Море было спокойным; солнце только поднялось. Сальседо стоял у штурвала, Варела — чуть в стороне, возле кормовой надстройки.

Когда Гарин проходил мимо, хозяин «Южной звезды» повернул голову.

— Доброе утро, мосье Гарин.

Гарин на мгновение остановился.

Потом усмехнулся.

— Доброе утро, капитан.

Он пошёл дальше.

Варела проводил его взглядом.

Глава шестнадцатая. Полезный человек

С того утра Варела больше не называл его Арденом. За завтраком он сам пришёл в кают-компанию, где Гарин сидел над картой вместе с Сальседо, поставил на стол жестяную банку кофе и сказал:

— Попробуйте, мосье Гарин. Хороший кофе.

Гарин поднял глаза.

— Зачем?

— Хороший кофе трудно достать в море.

Варела открыл банку. Запах сразу перебил табак, машинное масло и сырость маленькой кают-компании.

Сальседо продолжал водить карандашом по карте. Теперь он тоже знал, кого везёт, но внешне в нём ничего не изменилось. До Шанхая судном командовал он; Гарин платил за переход, и этого Сальседо было достаточно. Разве что теперь он внимательнее прислушивался к коротким распоряжениям человека, которого ещё вчера считал мосье Арденом.

— Если ветер удержится, к вечеру можно будет убрать машину.

— Уберите, — сказал Гарин.

Варела подвинул банку ближе.

— Возьмите себе.

— Оставьте здесь.

Капитан улыбнулся, будто именно этого и хотел.

Зоя вошла, когда Варела ставил банку на стол. Остановилась у двери, посмотрела сначала на кофе, потом на капитана.

— Какая перемена в корабельном хозяйстве.

Варела сделал вид, что не заметил насмешки.

— Мадам будет кофе?

— Если он теперь полагается пассажирам первого класса.

Она села рядом с Гарином.

Варела принёс ещё одну чашку.

Ни Гарин, ни Варела не заговорили о вчерашней газете. Капитан не спросил, почему Гарин скрывал имя, Гарин не поинтересовался, долго ли Варела искал его фотографию.

Изменилось только обращение.

Арден исчез.

***

После обеда Гарин снова сидел в кают-компании.

Карта была сдвинута к краю стола. Перед ним лежал лист бумаги, на котором одна под другой стояли специальности:

электротехник; механик; оптик; химик.

Ниже Гарин оставил ещё несколько пустых строк.

Он как раз дописывал возле одной из них короткую пометку, когда вошёл Варела.

В руках у него была небольшая деревянная коробка.

— Настоящие гаванские. Осталось шесть.

Гарин посмотрел на коробку.

— Продолжаете быть полезным, капитан?

Варела усмехнулся.

— Стараюсь.

— Берегите. До Шанхая ещё пригодятся.

Варела сел напротив, выбрал себе сигару, обрезал конец маленьким серебряным ножом и закурил.

Только теперь он заметил лист.

Несколько секунд молча смотрел на написанные Гарином специальности.

Гарин продолжал писать.

Дым от сигары тянулся к открытому иллюминатору.

— Если вам в Шанхае нужны люди, там есть из кого выбирать. Хороший механик может работать в доках, бывший морской офицер — чинить чужие дизели, инженер — держать маленькую мастерскую. За двадцать лет я встречал там всяких людей.

Гарин отложил карандаш.

— Это уже интересно. Имена помните?

Варела усмехнулся.

— Не все. Поэтому я кое-что записывал.

Он докурил сигару, вышел и вскоре вернулся с большой потрёпанной тетрадью. Углы её когда-то промокли, обложка потёрлась, растянутая резинка уже ничего не держала.

Варела положил тетрадь рядом со списком.

— Здесь то, что накопилось за двадцать лет.

Гарин открыл тетрадь и полистал.

Гонконг, Манила, Сайгон, Шанхай, Владивосток, Иокогама, Дайрен.

География записей была обширной и могла пригодиться.

На страницах стояли фамилии, названия фирм, гостиниц, мастерских, судовых контор. Короткие пометки на испанском, французском и английском. Где-то несколько строк, где-то только имя. Французские и английские Гарин читал сам; испанские тут же просил Варелу объяснить.

Гарин задержался на шанхайских страницах.

— Интересно. А русские инженеры здесь есть?

Варела наклонился над столом и стал просматривать записи.

Одних людей он вспоминал сразу. Возле других фамилий хмурился, пытаясь восстановить, кто это был и чем занимался. Один когда-то снабжал пароходы электрическим оборудованием. Другой держал мастерскую возле доков. Через третьего можно было выйти на русских механиков.

Несколько фамилий капитан сразу перечеркнул.

— Этот умер. Этот уехал в Америку. А этому я и десять лет назад не доверял.

Гарин слушал и иногда ставил карандашом маленькие точки.

Варела перевернул ещё несколько страниц.

— Я знаю эти воды двадцать лет. В каждом порту есть люди, которых полезно знать, и люди, которых лучше обходить.

Гарин листал дальше.

Шанхай Гарин выбрал ещё до знакомства с тетрадью Варелы. После революции там осело множество русских инженеров, механиков и бывших морских офицеров. В порту можно было достать станки, металл, кабель, электрическое оборудование — почти всё, чего не было у Гарина.

Кроме того, город был разделён между несколькими властями. Китайская полиция, Международный сеттльмент, Французская концессия, иностранные консульства — каждая власть кончалась довольно скоро.

Для Гарина это было почти удобством.

Ему требовалось найти людей, купить оборудование и начать работу раньше, чем кто-нибудь сообразит, что именно он строит.

Теперь Варела превращал этот расчёт в конкретные имена.

Гарин закрыл тетрадь.

— Оставьте.

Рука капитана остановилась над обложкой.

Несколько секунд он смотрел на Гарина, затем медленно убрал её.

— Хорошо. Только это моя единственная копия.

— Верну.

Варела остался у стола, пока Гарин снова листал тетрадь.

Через несколько минут в кают-компанию вошла Зоя. Она заметила раскрытую тетрадь, подошла ближе.

— И это тоже для пассажиров первого класса?

Варела улыбнулся.

— Это полезнее кофе, мадам.

Зоя перелистнула несколько страниц.

— Пожалуй.

Гарин подвинул тетрадь к ней.

— Шанхая здесь больше всего.

Зоя стала просматривать записи внимательнее.

Вдруг её рука остановилась.

Стась Тыклинский

Ниже была короткая пометка по-французски и название какой-то шанхайской конторы.

Зоя прочла строку второй раз.

Гарин тоже увидел фамилию.

— Вот кого занесло далеко, — сказал он.

Зоя не улыбнулась.

— Если это тот самый Тыклинский, его нужно найти.

Варела посмотрел сначала на неё, потом на Гарина. Значения фамилии он не понимал, но сразу заметил перемену.

— Я почти не знал его, — сказал он. — Кажется, имел дело через посредника. Что-то связанное с химическим грузом. Фамилия осталась в памяти потому, что поляков с таким именем немного.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Самого посредника сейчас не вспомню. Но если запись осталась, значит, дело было здесь, в Шанхае.

Гарин поставил возле фамилии крестик.

— Вспомните кто.

Варела ещё некоторое время смотрел на страницу.

Потом поднялся.

— Попробую.

Он вышел.

Зоя проводила его взглядом.

Гарин снова взял карандаш.

— Значит, дело не в химии.

— Он знал людей Роллинга. Через Тыклинского Роллинг делал то, чего не хотел делать от своего имени.

Гарин посмотрел на фамилию.

— Прошло больше года.

— Такие не пропадают. Только меняют адреса.

Гарин постучал карандашом по фамилии Тыклинского.

— Он может не захотеть тебя видеть.

Зоя улыбнулась.

— Тогда хотя бы будет приятно узнать, что он всё ещё умеет бояться.

Гарин рассмеялся.

Она отодвинула тетрадь к нему.

— Найди его.

Уходя вечером из кают-компании, Гарин взял тетрадь с собой в каюту.

До утра она пролежала на столе возле его записей.

***

На следующий день Гарин снова принёс её в кают-компанию и положил рядом со своим списком.

Варела появился после завтрака.

— Посредника пока не вспомнил. Но помню склад у французских доков, химический груз и человека в белом костюме.

Гарин кивнул.

До полудня Варела несколько раз возвращался мыслями к тому старому делу, пытаясь восстановить фамилию.

Гарин его не торопил.

***

К полудню море потемнело.

Ветер стал рваным, часть парусов убрали, и «Южная звезда» пошла на машине.

Гарин нашёл Сальседо возле штурвала.

— Мне нужен мелкий приборный инструмент. Отвёртки, пинцет, небольшой ключ.

Сальседо оторвался от компаса.

— В штурманском ящике есть старый набор. Пользуйтесь, только верните всё: половину таких вещей здесь уже не достать.

Через несколько минут он принёс деревянный футляр.

Гарин унёс его в свою каюту и запер дверь.

На стол положил полотенце, а поверх него — никелированный карманный гиперболоид.

За месяцы после катастрофы металл потускнел. Морскую соль Гарин убрал ещё на атолле, но на нескольких винтах оставались следы коррозии.

Химический патрон промок в морской воде и был непригоден. Запасного у Гарина не было.

Проверить аппарат действием без нового патрона было невозможно. Теперь Гарин хотел разобрать его глубже и проверить, не осталось ли скрытых повреждений после морской воды.

Он снял наружный кожух и стал разбирать аппарат, раскладывая винты по порядку на полотенце.

Морская вода добралась внутрь, но сделала меньше, чем можно было ожидать. На одном контакте выступила зелень, механизм шёл туго, зато оптика осталась цела.

Гарин очистил контакт, несколько раз прогнал механизм и снова посмотрел линзы на свет.

Настоящая проверка всё равно откладывалась до нового патрона.

Через час ему понадобились мягкая замша и немного тонкого приборного масла.

Гарин отпер дверь.

По коридору проходил молодой матрос.

— Передайте Сальседо: пусть пришлёт немного масла из штурманского набора и мягкую замшу.

Матрос кивнул и ушёл.

Через несколько минут всё принесли.

Гарин закрыл дверь и вернулся к столу.

***

В это время Варела снова мысленно возвращался к тому старому делу.

Сначала всплыли отдельные подробности: жаркий склад, запах химикатов, человек в белом костюме, постоянно вытиравший шею платком. Потом фамилия всплыла сама — Бельский.

Теперь восстановилось и остальное.

Бельский держал маленькую контору и принимал грузы для людей, с которыми Варела лично мог никогда не встречаться. Именно через него когда-то прошли ящики для Тыклинского. Позже Бельский упоминал, что поляк остался в Шанхае.

Варела сразу пошёл к Гарину. Постучал уже взявшись за ручку и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

Гарин обернулся на звук. По взгляду Варелы сразу понял, что тот уже увидел лежавший на столе разобранный аппарат.

Варела не был инженером и никогда прежде не видел гиперболоида вблизи.

На столе лежал никелированный аппарат, похожий на тяжёлый револьвер с толстым дулом. Рядом — снятый кожух, оптика, мелкие детали.

Варела посмотрел на аппарат, потом на Гарина.

Этого оказалось достаточно для догадки.

Варела вдруг вспомнил свою руку, потянувшуюся тогда к револьверу. Воспоминание, ещё вчера неприятное, теперь показалось почти нелепым. Он тогда видел только кольт Гарина. О том, что могло лежать в другом кармане, капитан не подумал.

— Это?..

Гарин положил пинцет рядом с винтами.

— Вы вспомнили Тыклинского.

Это прозвучало не как вопрос.

Варела наконец отвёл глаза от аппарата.

— Посредника звали Бельский. У него была контора возле французских доков. Через него я однажды получил груз для Тыклинского. Потом Бельский говорил, что поляк остался в Шанхае.

Гарин записал фамилию.

— Адрес?

Варела назвал.

Гарин записал его рядом с фамилией.

Гарин не стал ничего накрывать и ничего объяснять.

Несколько секунд они молчали.

Варела ещё раз посмотрел на аппарат.

В его взгляде смешались страх и невольное восхищение. Так смотрят на вещь, о которой слишком много слышали и которую не рассчитывали увидеть в двух шагах от себя.

Гарин не стал разрушать впечатление.

Варела вышел.

Гарин запер дверь.

Гарин вернулся к работе.

К вечеру аппарат был снова собран.

Механизм двигался ровно. Оптика, насколько можно было судить без рабочего патрона, сохранилась. На этом проверка заканчивалась.

Гарин завернул гиперболоид в ткань и убрал.

***

Позже, в кают-компании, он вписал рядом с фамилией Тыклинского одно слово:

Бельский.

Зоя прочла его через плечо.

— Нашёлся след.

— Варела вспомнил. Заодно увидел аппарат.

Зоя задержала на нём взгляд, потом поняла и усмехнулась.

— И ты, конечно, объяснил ему, что он не работает?

Гарин закрыл тетрадь.

— Зачем?

Перед ужином Гарин вернул капитану тетрадь.

Варела взял её без слов и унёс к себе.

***

Через несколько недель «Южная звезда» вошла в Амой.

За кормой остались Таити, Сува и Манила; Амой был последней большой остановкой перед Шанхаем. Приняли воду, продовольствие и горючее.

Варела провёл на берегу почти весь день. Вернулся с портовым агентом, несколькими заполненными бланками и пачкой газет.

В судовых бумагах появились два спасённых пассажира: Пьер Арден и жена, документы утрачены при кораблекрушении. Погибшее судно Варела назвал «Элизой». Под заполненными бумагами он поставил свою подпись.

После ужина газеты разложили на столе в кают-компании.

Новости были не свежие, но для Гарина и Зои — новые.

Писали и об Америке: в Вашингтоне вновь действовало федеральное правительство, но банки всё ещё не оправились от золотого кризиса.

Одна из газет сообщала о выступлении Льва Троцкого в Нью-Йорке. После свержения диктатуры Гарина он приехал из Советской России по приглашению американских революционеров и занял видное место среди их руководителей.

В одном номере сообщалось о восстании на Золотом острове и Революционном комитете. В другом — о заявлении Москвы и французском крейсере «Жюль Мишле», державшем остров под блокадой. Ещё позже появилась короткая заметка о советской миссии, прибывшей на остров после отхода французского корабля.

Зоя читала стоя, положив ладонь на спинку стула. Варела сидел напротив и время от времени переводил взгляд с газет на Гарина.

Гарин дочитал заметку о советской миссии, сложил газету вчетверо и бросил на стол.

— Без меня там только железо.

Глава семнадцатая. Образец

Особая лаборатория № 6 Научно-технического управления ВСНХ занимала два корпуса бывшего электромеханического завода на окраине Москвы.

На воротах не было вывески. В проходной проверяли пропуска, во дворе стоял часовой. В большом сборочном корпусе уже третью неделю находились два гиперболоида Гарина, вывезенные с Золотого острова.

В Москву отправили два промышленных гиперболоида, прежде работавших в глубокой шахте; боевые аппараты остались на острове.

Перед лабораторией поставили задачу: изучить аппараты Гарина и установить возможность их производства в Советском Союзе. Начинать приходилось с тех образцов, которые удалось получить.

В журналах их обозначили просто: образец № 1 и образец № 2.

Первый аппарат установили на массивной раме для испытаний. Второй оставили у стены под брезентом. Начальник лаборатории Лавров рассчитывал испытать первый аппарат, разобрать его, снять размеры, определить материалы и построить такой же.

В его распоряжении были два исправных оригинала, четыре человека с Золотого острова и заводы целого государства.

Алексей Семёнович Хлынов, приехавший на первое испытание, отнёсся к этому спокойнее.

Он был всё такой же худощавый, немного сутулый, в поношенном пальто и клетчатой кепке. Кепку снял у входа и сунул в карман. Потом почти час ходил вокруг гиперболоида, заглядывал под открытые крышки, рассматривал оправы и разговаривал с Мельниковым, островным оптиком.

Лавров дождался, пока он второй раз обойдёт аппарат.

— Ну что скажете, Алексей Семёнович?

Хлынов посмотрел на железобетонную стену в конце корпуса.

— Пока ничего. Я этот аппарат прежде видел только с той стороны, куда он стрелял. Включайте.

Корнеев проверил крепления, Бекетов дал ток.

Вольтова дуга зашипела.

Белый луч ударил в бетон. Поверхность потемнела, побежали трещины. Корнеев медленно повёл аппарат вправо; за лучом оставалась ровная полоса разрушенного бетона, местами показалась арматура.

Через несколько секунд установку выключили.

Лавров подошёл к стене и провёл пальцем по обнажившемуся металлическому стержню.

— Красиво работает.

— Работает, — сказал Хлынов. — Я видел такую работу на анилиновых заводах. Там только стенки были побольше.

Он сказал это буднично. Лавров перестал трогать арматуру.

В этот момент из соседнего помещения показался молодой радист.

— Товарищ Лавров, при следующем включении предупредите. Приёмник сейчас совершенно забило.

Хлынов повернулся. Радист объяснил: во время опыта в наушниках стоял такой треск, что пришлось их снять; после выключения приём вернулся.

Лавров пожал плечами: рядом дуга, силовая аппаратура, чего ещё ждать.

Хлынов вынул кепку из кармана и положил на стол.

— Сделаем ещё один короткий пуск. Приёмник не выключать.

***

Хлынов сел рядом с радистом.

Сначала включили только силовую часть. В наушниках появился обычный электрический шум. Потом дали луч.

Шум изменился. Поверх треска возникло неровное дрожание и исчезло вместе с лучом, хотя дуга продолжала работать.

Хлынов протянул наушники Лаврову.

Опыт повторили.

— Допустим, луч даёт дополнительную помеху, — сказал Лавров.

Хлынов записал время включения.

— Пока только допустим.

Он не стал развивать мысль. Но с этого дня при каждом испытании в радиокомнате оставляли человека с часами и журналом.

На следующее утро образец № 1 начали разбирать.

***

Через несколько дней вместо одного гиперболоида в цехе лежали отдельные узлы, размеченные и разложенные на длинных столах. Стена покрывалась чертежами.

Приехавшие с Золотого острова специалисты заметно ускорили работу. Бекетов узнавал электрические соединения, Корнеев и Самойлов показывали доступные им узлы, которые снимали при ремонте, Мельников объяснял, как браковали шамонит.

Но вскоре обнаружилась граница их знания.

Они знали готовый аппарат. Ни один не знал его целиком до сборки.

Ни один из четверых не был посвящён во всё устройство аппарата. Каждый знал ровно столько, сколько требовалось для его работы.

Однажды вечером Лавров подвёл Хлынова к главному сборочному чертежу.

— Теперь уже видно почти всё.

Хлынов долго рассматривал лист.

— Почти всё, что можно измерить.

Лавров указал на второй аппарат под брезентом: размеры получены, материалы определяются, любую ошибку можно проверить на целом оригинале.

Хлынов коснулся пальцем одной из оправ на чертеже.

— Здесь размер, здесь допуск, здесь материал. А написано, как Гарин доводил эту оправу после сборки?

— Если это существенно, установим опытным путём.

— Вот это уже другое дело. Снять размеры и сделать чертежи легче, чем понять, чего на этих чертежах нет.

После этого Хлынов стал приезжать чаще. Иногда он почти не вмешивался в работу, часами сидел у чертёжной доски или разговаривал с островными механиками. Иногда, наоборот, внезапно цеплялся за мелочь, которую остальные считали несущественной, и заставлял повторять опыт. Лавров ворчал, но постепенно перестал спрашивать, зачем.

***

Примерно через полтора месяца первый советский гиперболоид был готов.

Шамонит для новой оптики доставили с севера России. Сырья было достаточно; трудность заключалась не в том, чтобы его найти, а в том, чтобы обработать правильно.

Лавров потребовал, чтобы в нём не было ни одной детали от оригинала. Иначе опыт ничего не доказывал.

Перед испытанием образец № 2 освободили от брезента и сделали короткий контрольный пуск. Гаринский аппарат оставил в бетоне ровную полосу.

Потом включили советский.

Корнеев медленно повёл его вдоль соседнего участка стены. Сначала всё шло превосходно. Затем пятно стало расширяться: в одном месте луч лишь обжигал поверхность, в другом уходил глубже.

Корнеев приложил ладонь к кожуху.

— Хватит. После нагрева луч поплыл.

Лавров приказал выключить.

На стене рядом остались две полосы: ровная гаринская и неровная советская.

Хлынов подошёл к новому аппарату.

— Теперь у вас настоящая задача.

Лавров с досадой спросил, доволен ли он.

Хлынов резко выпрямился.

— Я ещё тогда хотел, чтобы этот аппарат оказался у нас, а не у Гарина. И сейчас хочу того же. Но если вы надеялись найти одну неправильную гайку и после этого получить его аппарат — такого подарка Гарин не оставил.

Советский аппарат снова разобрали.

Большой ошибки не нашли. Нашли множество маленьких. Одна оправа иначе вела себя после нагрева, одно соединение после нескольких циклов давало люфт. Шамонитовую деталь советские оптики обработали чище гаринской, но с ней луч держался хуже.

Розанов, старший оптик, положил обе детали под лампу.

— Мы решили, что следы обработки на гаринской детали — недостаток. Теперь я в этом не уверен.

Хлынов ничего не ответил. Взял обе детали и долго рассматривал их на свет.

Для него это было самое неприятное и самое интересное место во всей работе: аппарат упорно не желал совпадать со своим чертежом.

***

Подсказку дал Корнеев.

После очередного неудачного пуска он вспомнил, как на острове принимали аппарат после серьёзного ремонта. Аппарат сначала ненадолго включали и прогревали. Затем рабочих отсылали. Гарин сам открывал кожух и что-то регулировал внутри. Иногда после следующего пуска всё повторяли.

Что именно делали внутри, Корнеев не видел.

Лавров снял очки.

— Мы выставляли оптику на холодном аппарате и считали работу законченной.

Старший оптик Розанов уже подошёл к аппарату.

— Значит, проверим после прогрева, — сказал Хлынов.

На следующий день аппарат прогрели, открыли и снова проверили оптику. Несколько оправ чуть изменили положение. Розанов внёс поправки. После второго пуска проверку повторили.

На третьем испытании луч держался заметно лучше.

Лавров посмотрел на свежую полосу на стене.

— Значит, одна из причин была в настройке после прогрева.

— Один из секретов.

Корнеев вспомнил, что Гарин иногда повторял такую регулировку несколько раз.

Лавров понял: дело было не в одной пропущенной цифре или размере.

После этого рядом с чертежами появилась отдельная ведомость. В неё заносили порядок сборки, прогрев, повторные проверки и всё, что вспоминали островные механики.

Хлынов однажды перелистал толстую пачку записей.

— Теперь это начинает походить на знание.

Лавров только подвинул к нему новые листы.

***

Хлынов между тем не забыл и о помехе, замеченной при первых испытаниях.

Один приёмник оставили в лаборатории, второй перенесли на другой конец заводской территории. Помеха появлялась на обоих.

Силовая установка давала обычный электрический шум. Работа луча добавляла другое, повторяющееся возмущение.

Хлынов избегал слова «сигнал».

— Сигнал — это когда кто-нибудь что-нибудь передаёт. Гарин ничего передавать не собирался. Пока это след.

Через несколько недель приёмный пункт устроили за городом. Там знали только промежуток времени, когда лаборатория собиралась работать.

Лавров сделал три коротких включения.

После опыта позвонили. На другом конце продиктовали три момента заметной помехи. Они совпали с пусками.

Хлынов взял лист с отметками.

— Услышали за городом. Это ещё ничего не говорит о расстоянии.

Он прошёл к окну и некоторое время смотрел во двор.

— Когда Гарин впервые пустил аппарат в дело, все думали о луче. Я тоже: что он прожжёт, на каком расстоянии, сколько секунд понадобится. Аппарат, оказывается, оставляет след не только на цели, но и в эфире. Пока мы можем установить лишь, что мощная установка работала. Иногда, вероятно, удастся получить грубое направление. Но если поставить несколько пунктов и научиться отличать этот след от прочего шума...

Хлынов оборвал себя, сложил лист и сунул в карман.

На следующий опыт он приехал с двумя специалистами по радиопеленгации.

После этого Хлынов стал появляться в лаборатории почти ежедневно. Он переходил из цеха в радиокомнату, увозил журналы на приёмные пункты, возвращался с новыми отметками и требовал повторить пуск.

Лавров однажды заметил, что сам гиперболоид Хлынов теперь почти не рассматривает.

Хлынов стряхнул с кепки мокрый снег.

— Его смотрите вы. Меня теперь интересует другое: можно ли узнать об аппарате, не имея счастья стоять перед его лучом.

***

Образец № 1 тем временем окончательно стал исследовательским. Его узлы собирали на стендах, нагревали, измеряли и снова разбирали. После многократной разборки первоначальное гаринское сведение луча на нём уже было потеряно. Поэтому образец № 2 берегли.

Когда один из инженеров предложил снять с него целиком оптический блок и точно измерить взаимное положение деталей, Лавров посмотрел на столы с первым аппаратом и не разрешил.

В журнал внесли распоряжение:

образец № 2 не разбирать, рабочих узлов не снимать, первоначальное сведение луча без особого решения не изменять.

С карточки у ограждения сняли прежнее АППАРАТ № 2.

На новой написали:

КОНТРОЛЬНЫЙ ОБРАЗЕЦ

К концу третьего месяца первый советский гиперболоид уже работал удовлетворительно. При коротких включениях он иногда почти не уступал оригиналу. При долгой работе понемногу сбивалось сведение луча и быстрее грелись отдельные узлы, но разрыв сокращался.

Это был, однако, всё ещё один аппарат, который три месяца доводили рядом с гаринским оригиналом.

На столе Лаврова рядом лежали сборочный чертёж и технологическая карта.

Хлынов перелистал её.

— Теперь Гарина здесь уже значительно меньше.

Лавров посмотрел на контрольный аппарат. Ещё недавно он считал его запасным; теперь тот стал мерой, по которой проверяли каждое улучшение собственного аппарата.

***

Перед уходом Хлынов зашёл в радиокомнату.

На столе лежал журнал наблюдений. На последних страницах уже проступала закономерность: чем дольше работал гиперболоид, тем увереннее его удавалось услышать; короткие включения иногда почти терялись в обычном эфирном шуме.

Хлынов подчеркнул несколько строк.

Он снова открыл журнал и написал на полях:

Несколько пеленгаторных станций. Проверить направление.

Потом поставил дату.

За стеной молчал гиперболоид.

Следующий такой треск мог прийти уже не из соседнего цеха.

Глава восемнадцатая. Исчезнувший

Во Владивосток Семёнов приехал под мокрый снег.

Сигар у него опять не было.

Человека из экспедиции Артура Леви он разыскал на четвёртый день. Тот работал в судоремонтной мастерской у гавани: около года назад таскал ящики к причальной мачте на Камчатке, теперь клепал борт старого буксира.

Семёнов дождался конца смены.

Они сели в дешёвой столовой неподалёку от порта. Рабочий заказал щи, кашу и чай. Семёнов положил на стол пачку папирос.

— Мне нужен один человек из вашей экспедиции. Манцев. Николай Христофорович.

Рабочий перестал ломать хлеб.

— Если вы насчёт того, что с ним случилось, — зачем это вам теперь?

— Мне за это платят.

Семёнов вынул деньги, сложил пополам и положил рядом с папиросами.

Рабочий посмотрел на них.

— Живой был.

Семёнов не притронулся к своей чашке.

— Дирижабль ушёл в такую метель, что через несколько минут не было видно ни мачты, ни сопки. Все решили, что Манцев сорвался и разбился. Ночью искать было бессмысленно. Утром ветер ослаб, пошли по направлению, куда унесло корабль.

Рабочий отломил ещё кусок хлеба.

— Нашли его далеко от зимовья, в снегу на склоне. Если бы на камни попал — всё. А там снегу намело выше пояса. Ногу сломал, плечо повредил, головой здорово приложился. Кровь из уха шла. Но дышал.

Рабочий налил себе чай.

— Принесли обратно. Несколько дней почти не приходил в сознание. Потом очнулся и первым делом потребовал жестяную коробку. Когда сказали, что коробки нет, начал кричать. Про Гарина ещё спрашивал. То ругал его, то требовал немедленно вызвать. Потом опять забывал, чего хотел.

Он отпил чай.

— До первого подходящего парохода Манцев оставался на Камчатке. Потом его вывезли сначала в Петропавловск, потом во Владивосток. Дальше не знаю. В больнице лежал долго. Говорили, не жилец. Потом вроде поднялся.

Рабочий назвал больницу.

Семёнов повторил название про себя и наконец допил остывший чай.

***

В больнице Манцева помнили.

Высокого седого геолога, привезённого с Камчатки с переломанной ногой и тяжёлой травмой головы, забыть было трудно. Особенно потому, что временами он требовал принести ему геологические карты, а временами обвинял санитаров в похищении каких-то формул.

Через несколько месяцев он начал ходить. Позднее его выписали.

Семёнову дали старый адрес.

Адрес оказался правильным.

Манцев жил на окраине Владивостока в небольшом деревянном доме на склоне. Из двух окон была видна серая вода бухты. Во дворе сохло бельё, под навесом лежали дрова.

Дверь открыла пожилая женщина.

— Николай Христофорович Манцев? Семёнов. Из Москвы.

Она посмотрела на него с недоверием, но отступила от двери.

Женщина пропустила его в узкий коридор.

Манцев сидел у окна в старом халате. Волосы были коротко острижены, лицо сильно осунулось. Один глаз заметно слезился. Левая нога вытянута вперёд; рядом со стулом стояла тяжёлая палка.

На столе лежали увеличительное стекло, несколько карандашей и листы бумаги, исписанные цифрами.

Семёнов сел напротив.

— Меня прислал американский промышленник Роллинг. Он когда-то имел дела с Гариным и теперь хочет говорить с вами.

Имя Роллинга Манцеву ничего не сказало. Зато при имени Гарина он сразу поднял голову.

Семёнов вынул из внутреннего кармана конверт и положил на стол фотографию Ивана Гусева.

Манцев сначала смотрел непонимающе. Затем схватил увеличительное стекло и почти прижал снимок к лицу.

Пальцы его задрожали.

— Ванька Гусев... Это моя рука.

Он медленно провёл ногтем по расплывшимся строкам и поднял глаза на Семёнова.

— Что с ним?

Семёнов покачал головой.

— О Гусеве не знаю. Но коробка дошла до Гарина. Он воспользовался вашими расчётами, добрался до Оливинового пояса. На Золотом острове пробили шахту.

Манцев медленно опустил фотографию.

— Добрался...

Он смотрел перед собой, будто Семёнова в комнате больше не было.

— Значит, я был прав.

Семёнов дал ему несколько секунд. Потом рассказал об «Аризоне»: судно погибло, Гарина после крушения не нашли.

Манцев поднял голову.

— Гарин не любит умирать.

Он снова посмотрел на фотографию.

— Получил мои бумаги. Дошёл до пояса. Добыл золото...

Манцев провёл ладонью по столу, будто искал что-то, чего там не было.

— Я дал ему идею гиперболоида. Он сделал аппарат — пусть. Это его работа. Но мысль была моя. И Оливиновый пояс... Я шесть лет сидел там не для того, чтобы Пётр Петрович потом объявил себя господом богом.

Голос окреп.

Манцев отодвинул фотографию, схватил карандаш и перевернул один из листов чистой стороной вверх.

— Мы тогда спорили о луче. Гарин всё хотел получить такой, который не расходился бы, как у обычного прожектора... Он за это и зацепился. Умел цепляться. Я ушёл в землю, он остался с аппаратом.

На бумаге появились две быстрые линии.

Рука у Манцева дрожала, но линии он провёл уверенно.

Он провёл пальцем по одной из них.

— Отсюда всё и пошло. Как Гарин устроил свой аппарат, я не знаю. Какие материалы подобрал, как добился устойчивости, — это уже его работа. Но начало...

Он остановился.

Карандаш застыл над бумагой.

Манцев нахмурился.

— Здесь было ещё...

Он провёл ещё одну линию, перечеркнул её.

— Нет.

Некоторое время он смотрел на лист с такой злобой, будто тот намеренно отказывался ему повиноваться.

— Чёрт. Я это знал.

Манцев бросил карандаш.

Семёнов посмотрел на рисунок. Для него две кривые и несколько цифр ничего не значили.

Он потянулся к листу.

Манцев мгновенно вцепился в другой край.

— Положите.

Семёнов отпустил.

Манцев прижал лист ладонью.

— Мои бумаги больше никто не возьмёт.

— Хорошо.

Он успокоился не сразу.

Пожилая женщина принесла чай, поставила перед Манцевым стакан и ушла.

Манцев сделал глоток, посмотрел на Семёнова и вдруг спросил:

— Вы из геологического комитета?

Семёнов медленно вынул папиросу.

— Нет. Мы говорили о Роллинге.

Манцев продолжал смотреть на него, не понимая.

Потом увидел фотографию Гусева.

Что-то снова соединилось.

— Да... Париж.

***

На следующий день Семёнов пришёл снова. Манцев был спокойнее и сам заговорил о Камчатке.

Семёнов почти не перебивал.

Манцев рассказывал, как годами измерял, сравнивал, проверял старые предположения и постепенно убеждался, что глубинная картина земной коры не похожа на ту, которую рисовали учебники. Он говорил о породах, о ртути, о золоте, о слоях, лежащих ниже известных геологам глубин.

Научные подробности Семёнов пропускал. Из длинного рассказа он понял главное: устройства гиперболоида Гарина Манцев не знал, собственные старые расчёты помнил клочьями, но в ясные минуты ещё мог восстановить мысль, с которой всё начиналось.

Когда Манцев замолчал, Семёнов потушил папиросу.

— В Париже вам дадут врача, лабораторию, приборы и помощников. Роллинг хочет получить то, что вы ещё можете восстановить.

Манцев долго молчал.

— Деньги мне не главное. Мне нужен хороший врач, хорошая постель, табак, лаборатория и люди, которые умеют работать. И ещё одно: если что-нибудь из моих идей будет опубликовано или построено, там должно стоять моё имя.

Семёнов выслушал его, не перебивая.

— Роллинг дал Гарину миллионы. На его деньги строился Золотой остров. Потом Гарин заставлял его под револьвером отдавать приказы собственным директорам. С Гариным у него свои счёты.

Он помолчал.

— В Париже у Роллинга есть деньги, заводы и люди. Врач будет. Лаборатория будет. Всё остальное скажете ему сами.

Манцев ничего не ответил.

— Подумайте. Я остановился в гостинице...

Семёнов оставил адрес и ушёл.

На следующее утро за ним пришла пожилая женщина.

Когда Семёнов снова вошёл в дом, Манцев ждал его у окна.

— Я поеду.

***

Вывезти Манцева оказалось труднее, чем найти.

Понадобились новый паспорт, врачебное свидетельство и деньги Роллинга. Через несколько дней они вышли из Владивостока на пароходе в Шанхай. Там пересели на французский почтовый пароход, шедший через Суэц в Марсель.

Манцев перенёс дорогу лучше, чем ожидал Семёнов.

На море его почти не укачивало. Он много спал, ел с аппетитом и требовал бумагу. Иногда по два часа подряд писал формулы, потом перечитывал написанное и сердился, не понимая, откуда взялась половина строк.

Семёнов ничего не выбрасывал.

В Париж они добрались почти через два месяца.

На этот раз секретарь у ореховой двери не заставил Семёнова ждать.

Манцев вошёл в кабинет Роллинга первым.

На нём был новый тёмный костюм. Костюм сидел плохо — за годы голода и болезни тело слишком изменилось. Манцев опирался на палку и щурился от яркого света.

Роллинг встал и указал на кресло. Говорили по-французски; Манцев иногда медлил, подбирая забытое слово.

— Семёнов рассказал достаточно. Мне нужно знать две вещи: можно ли, не имея аппарата Гарина, построить другой и что для этого потребуется.

Манцев сел.

— Мысль о гиперболоиде принадлежит мне. Но того аппарата, который Гарин построил впоследствии, я не видел и устройства его не знаю. Хотите получить гаринский аппарат — ищите Гарина. Хотите строить сами — тогда я могу быть вам полезен.

Он потёр ладонью колено.

— Понадобятся хороший оптик, физик, электротехник, химик, конструкторы, мастерская, приборы. И время. Много опытов придётся начинать сначала.

Роллинг сделал короткую пометку.

— Теперь золото. Мне не нужен остров Гарина. Мне нужен другой доступ к Оливиновому поясу. Где искать?

Манцев сразу выпрямился.

Он потянул к себе лист бумаги и нарисовал длинную дугу.

— На Камчатке я исследовал один район. Пять километров — это была моя оценка для того района Камчатки. Не для всей Земли. В другом месте оливин может лежать глубже. Или выше.

Он провёл карандашом вдоль дуги.

— Искать надо по тихоокеанским вулканическим областям. Но сначала — изыскания. Породы, глубинные признаки, измерения. Я могу сказать, на что смотреть. Точку должны найти геологи.

Роллинг следил за карандашом.

— Значит, надо искать место, где пояс подходит ближе к поверхности.

Манцев поднял голову.

— Этого мало. Оливиновый пояс — не золотая жила. На Камчатке у меня были годы наблюдений. В новом районе придётся изучить породы, провести измерения и только потом решать, где начинать проходку.

Роллинг постучал карандашом по столу.

Манцев вдруг наклонился над своим рисунком.

— Хотя если здесь взять...

Он быстро написал несколько знаков, остановился, перечеркнул. Снова написал.

Рука его задрожала сильнее.

— Нет... Был коэффициент. В синей тетради. Нет, в серой. Чёрт.

Он потёр лоб.

— Гарин забрал все бумаги.

Роллинг сказал, что бумаги всё-таки дошли до Гарина, и назвал Волшина.

Манцев открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на Роллинга так, будто впервые его увидел.

— Волшин... Мы где?

— В Париже.

Манцев посмотрел на собственную схему. Постепенно лицо его прояснилось. Он вытер лоб платком.

— Вот потому и записывать надо сразу. Сейчас вспомнил — через час опять пропадёт.

Он положил ладонь на исписанный лист.

— И сразу условимся. На каждом листе — моё имя. Бумаги без меня не уносят. Мне нужна отдельная комната, врач и люди, которые будут делать то, что я говорю. Бумагу дайте сегодня. Начну сегодня.

Роллинг выслушал, не перебивая, и позвонил.

Вошёл секретарь.

— Николая Христофоровича проводить. Врача вызвать к вечеру. Бумагу и всё необходимое для работы дать сегодня.

Манцев дошёл до двери и остановился.

— Если аппарат получится, Гарин узнает, откуда всё началось.

Манцев вышел.

Семёнов остался в кресле.

Роллинг несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь.

— Ненадёжен.

Семёнов вынул сигару.

— Зато живой.

Роллинг выписал оставшуюся сумму и подвинул ему чек.

На этом Семёнову больше нечего было делать.

Когда он вышел, Роллинг снова вызвал секретаря.

— Завтра мне нужны фамилии хороших физиков, оптиков, электротехников, химиков и конструкторов. Подберите помещение. При Манцеве постоянно держать стенографиста. Всё, что он говорит по работе, записывать. Его записи без разрешения не уносить.

Секретарь записал распоряжения и вышел.

Роллинг ещё раз посмотрел на две неровные линии Манцева.

В них он ничего не понимал.

Но Роллинг давно привык покупать людей, которые понимали. До сих пор этот способ редко его подводил.

Глава девятнадцатая. Шанхай

Шанхай начался с дыма.

Сначала над серой водой появились десятки труб, потом лес мачт, крыши складов, краны и наконец длинная полоса города, над которой висело коричневое облако. По реке шли пароходы, буксиры, джонки, баржи; маленькие катера пересекали фарватер так уверенно, будто больших судов вовсе не существовало.

У входа в реку на «Южную звезду» поднялся лоцман. Он быстро переговорил с Сальседо, взглянул на чилийский флаг и занял место возле штурвала.

Гарин стоял у борта.

За несколько месяцев Гарин успел отвыкнуть от городов. Здесь всё сразу двигалось, дымило, гремело и стоило денег: железо, камень, электричество, уголь, пар, стекло, кабели, мастерские.

Зоя вышла из кормовой надстройки в светлом платье, кое-как переделанном из вещей, найденных на шхуне.

— В таком виде я сойду только до первого магазина.

Гарин посмотрел на город.

— Сначала банк.

Она облокотилась на поручень.

На палубе матросы готовили концы. Сальседо отдавал команды спокойно, не повышая голоса. Варела стоял возле кормовой надстройки и курил. За последние недели прежняя ссора не исчезла, только перестала быть ежедневной: судно до Шанхая вёл Сальседо, Варела оставался его хозяином.

Когда впереди показался Бунд, Варела подошёл к Гарину. Он уже свёл расходы за переход: топливо, воду, припасы, потерянный фрахт, стоянки и лишнее время команды. Хотел рассчитаться сразу после прихода.

Гарин кивнул на кормовую надстройку, где всё ещё лежало поднятое с «Аризоны» золото.

— Сначала банк. Пусть пришлют людей на судно.

Варела с этим спорить не стал.

***

«Южную звезду» поставили у грузового причала в Хункоу, ниже по течению от Бунда.

Портовый чиновник поднялся на борт вместе с переводчиком. Варела предъявил судовые бумаги и пассажирский список, оформленный в Амое. В нём значились Пьер Арден и жена — двое спасённых, потерявших документы при кораблекрушении. Чиновник сверил бумаги и перешёл к остальным формальностям прихода.

Через час появился судовой агент Варелы — сухой китаец в европейском костюме и круглых очках. Он принёс пачку бумаг, поспорил с капитаном о какой-то прежней накладной, затем выслушал Зою.

Зоя попросила агента вызвать на борт представителей банка. Золото должны были пересчитать здесь же и записать на счёт Пьера Ардена.

Агент поправил очки, записал несколько слов и ушёл.

К трём часам на причале остановился закрытый автомобиль. Из него вышли двое европейцев и четверо китайцев в одинаковых тёмных куртках. Один европеец нёс кожаный портфель, второй — небольшой ящик с весами. За ними подвезли ручную тележку с низкими железными ларями.

В капитанской каюте стало тесно.

У стола стояли два парусиновых мешка с «Аризоны» и небольшой запас, который Гарин вынес раньше. Банковский служащий проверил несколько монет на вес и начал считать.

Работа заняла почти два часа.

Американские двадцатидолларовые монеты ложились в деревянные кассеты ровными рядами. Каждую полную кассету отмечали карандашом на длинном листе. Варела сначала сидел у стены, потом вышел на палубу. Зоя пила кофе. Гарин курил и смотрел на руки банковских служащих.

Когда последняя кассета была заполнена, старший ещё раз сложил цифры.

Четыре тысячи девятьсот семьдесят три монеты.

Девяносто девять тысяч четыреста шестьдесят долларов.

Гарин взял лист, мельком посмотрел и подвинул Вареле.

Капитан достал свой расчёт. Итог стоял внизу: четыре тысячи восемьсот сорок долларов.

Гарин прочёл бумагу и положил её на стол.

— Шесть тысяч капитану. Тысячу — команде.

Он повернул голову к Сальседо.

— Вам отдельно пятьсот.

Сальседо впервые за весь расчёт поднял глаза на Гарина. Потом коротко кивнул.

Варела сложил свой счёт и убрал в карман. Он получил больше, чем потребовал, и спорить было не о чем.

Банковский служащий отделил нужную сумму, остальное записал на счёт Пьера Ардена. После расчёта с судном оставалось девяносто одна тысяча девятьсот шестьдесят долларов.

Зоя попросила выдать немного наличными для первых расходов. Банковский служащий выписал квитанцию и протянул ей чековую книжку.

Она перелистнула её и убрала в сумочку.

Железные лари вынесли с судна по одному и погрузили в закрытый автомобиль.

Ещё недавно состояние Гарина лежало под пальмовыми листьями и в разбитом корпусе «Аризоны». Теперь оно уезжало в банк.

Перед тем как выйти из каюты, Сальседо достал револьвер Варелы, который хранил с атолла, и положил его на стол. Варела молча проверил барабан, убрал оружие в кобуру и застегнул клапан.

***

Когда банковский автомобиль ушёл, Варела позвал Гарина на корму.

За бортом кричали лодочники, гудел буксир, у соседнего парохода с лебёдки шёл груз.

Капитан предложил оставить «Южную звезду» в распоряжении Гарина ещё на неделю или две. Судно было знакомое, команда проверенная; в Гонконге, Маниле и Иокогаме у Варелы имелись люди, через которых можно было провести груз или найти нужного человека.

Гарин выслушал.

— Не нужно. Мы рассчитались.

Варела снял руки с поручня.

— На море полезный человек иногда стоит дороже денег.

Гарин уже смотрел на трап.

— Именно поэтому я заплатил больше счёта.

Он пошёл к сходням.

Сальседо, проходивший по палубе, посмотрел вслед Гарину, потом на капитана.

Варела остался у борта.

Так рассчитываются с человеком, который больше не понадобится.

***

Первую ночь Гарин и Зоя провели в гостинице недалеко от Бунда. Гостиницу им заказал судовой агент Варелы; название и адрес остались также на расходном листке капитана.

Вся их поклажа поместилась в автомобиль рядом с шофёром: сафьяновый альбом, бутылка шампанского, свёрток с карманным аппаратом и несколько вещей. Кольт Гарин держал при себе.

В номере стояла настоящая ванна.

Зоя увидела её и закрыла дверь перед носом Гарина.

Через час она появилась снова. Гарин уже успел заказать ужин и разложить на столе записи, сделанные во время перехода.

Электротехник. Механик. Оптик. Химик.

Рядом стояли фамилии и старые шанхайские адреса.

Зоя положила возле листа чековую книжку.

На следующее утро они прежде всего привели себя в порядок.

Гарин купил готовый серый костюм, рубашки, ботинки, шляпу и чемодан. Продавец предложил дождаться портного.

— Некогда.

Зоя исчезла в большом магазине почти на три часа и вернулась уже другим человеком. От пассажирки маленькой чилийской шхуны ничего не осталось.

После полудня они занялись адресами.

***

Первый адрес никуда не привёл.

На месте мастерской, где когда-то ремонтировали судовые электромоторы, теперь торговали японскими велосипедами. Старик у двери помнил прежнего хозяина: тот умер три года назад, сын уехал в Америку.

Гарин вычеркнул фамилию.

По второму адресу действительно работал русский морской механик. Мастерская была маленькая, но хорошая: токарный станок, сверлильный, тиски, детали судовых насосов и дизелей.

Гарин поговорил с хозяином минут десять. На улице поставил возле фамилии маленький знак.

Зоя заметила его.

— Для обычной работы, — сказал Гарин и убрал книжку.

Следующий адрес привёл к складу электрического оборудования. Там нашлись хорошие изоляторы, кабель, приборы и человек, который знал двух русских инженеров. Один работал на электростанции, другой имел отношение к верфи.

К вечеру в записной книжке Гарина стало больше фамилий, чем утром.

На следующий день один адрес дал ещё два. Другой оборвался. Третий привёл к немцу, торговавшему оптическими приборами.

Шанхай оказался устроен удобно: за одной дверью ничего не было, за второй сидел нужный человек, а за третьей знали, где находится четвёртая.

Для начала этого хватало.

***

Бельского нашли на следующий день. По старому адресу его уже не было.

Там, где Варела помнил маленькую контору возле доков, теперь помещалась лавка судовых канатов. Хозяин выслушал фамилию и показал через улицу:

— Второй этаж. Два года как переехал.

На лестнице пахло пылью, табаком и рыбой из соседнего склада.

На двери висела маленькая латунная табличка:

A. BELSKY — COMMISSION & SHIPPING

Бельский оказался невысоким человеком лет пятидесяти с аккуратно подстриженными усами и глазами, которые сначала замечали ботинки посетителя, потом часы и только после этого лицо.

Гарин назвал капитана Варелу и напомнил старый груз, который когда-то проходил через эту контору для Стася Тыклинского.

Бельский вспомнил фамилию. Самого поляка он почти не видел, но позже несколько раз принимал для него почту.

Зоя сразу подняла глаза.

— Где его найти?

Бельский посмотрел на неё внимательнее. Вопрос ему не понравился, но любопытство оказалось слабее привычки не вмешиваться в чужие дела.

Он порылся в ящике стола, достал записную книжку и написал несколько строк на клочке конторской бумаги.

— Если опять не переехал, найдёте здесь.

На улице Зоя прочитала адрес и сложила листок в сумочку.

— К нему я поеду одна.

Гарин усмехнулся.

— Хорошо.

Больше он не спрашивал.

***

Тыклинский появился в конторе только вечером.

Его контора находилась над небольшим магазином на улице, где английские вывески перемежались русскими фамилиями и китайскими иероглифами. За первой комнатой с двумя письменными столами была вторая — тесная, с кожаным диваном и шкафом.

Тыклинский вошёл оттуда, застёгивая пиджак.

Он почти не изменился: массивный, с нездоровым желтовато-серым лицом и висячими усами. На одной руке не было мизинца.

Он увидел Зою и остановился.

— Пани Зоя...

Она сняла перчатки.

— Стась.

Тыклинский медленно сел за стол.

— Вот уж не думал, что старые дела доберутся до Шанхая.

— Мне как раз нужны люди из старых дел.

Зоя объяснила, что ей нужно. Сначала — снять небольшую контору и найти человека, через которого можно будет покупать станки, приборы и электрическое оборудование. Потом понадобятся мастерская и люди для перевозок. Начать она хотела с малого: одна контора, один заказ. Если всё пройдёт спокойно — расширяться.

Тыклинский слушал, поглаживая большим пальцем край стола.

— Такими делами больше занимался Семёнов. Но кое-что осталось и у меня. В Шанхае люди меняются быстро, занятия — медленнее.

Тыклинский посмотрел на неё исподлобья.

— Для Роллинга?

Зоя не ответила.

Он перевёл взгляд на свою четырёхпалую руку. Несколько секунд в комнате было слышно только улицу.

— Гарин, — сказал он наконец.

За окном звякнул трамвай.

Зоя застегнула сумочку.

— Встречаться с ним тебе не придётся.

Тыклинский поднял искалеченную руку.

— Это уже хорошее условие.

Они быстро договорились. Тыклинский согласился сам провести первое поручение и найти нужного человека. Зоя оставила ему аванс.

Зоя поднялась.

У двери Тыклинский задержал её ещё на секунду.

— Роллинг знает, что он жив?

Она надела перчатку.

— Не знаю.

Это был единственный вопрос, на который Тыклинский не получил ничего полезного.

***

Ночью Варела почти не спал. Ему вспоминался никелированный аппарат на полотенце и Гарин, уходящий по трапу после расчёта. Потом — собственная подпись под историей об «Элизе».

Если имя Гарина всплывёт, проверять начнут с рейса «Южной звезды». Несуществующее судно найдут сразу.

К утру Варела надел лучший тёмный пиджак, взял трость и сошёл на берег.

Варела поехал во Французскую концессию и вошёл в Центральное полицейское управление.

В дежурной комнате он показал судовые документы.

— Капитан Эстебан Варела. Мне нужно сообщить кое-что о Петре Гарине.

Ждать пришлось недолго.

В кабинете на втором этаже француз в штатском предложил ему сесть. Разговор шёл по-французски.

Варела положил трость возле кресла.

— Я привёз в Шанхай Петра Гарина.

Француз придвинул лист бумаги.

Варела рассказал главное: Гарин жив, Зоя Монроз с ним, у них золото. В портовых бумагах Гарин записан как Пьер Арден. В Шанхае он ищет инженеров, мастерские и оборудование.

Потом описал небольшой никелированный аппарат, который видел у него на столе.

Француз задержал карандаш над листом.

— Опишите аппарат. И скажите сразу: вы видели его в работе?

— Нет. Похож на тяжёлый револьвер. В передней части — линзы и металлический кожух. Я видел только, как Гарин разбирал его и снова собирал.

Француз записал ещё несколько строк.

— Кто ещё знает, что Пьер Арден — Гарин?

Варела не ожидал этого вопроса.

— Мой помощник. Возможно, ещё кто-нибудь из команды догадался.

— Вы сами кому-нибудь говорили?

— Нет.

— Когда вы собирались уйти из Шанхая?

— Через несколько дней.

— Пока останьтесь в порту. Если решите выйти в море — предупредите нас.

Варела помолчал.

— Гарин знает, что я его узнал. И знает, что я видел аппарат. Если со мной или с «Южной звездой» что-нибудь случится, я хочу, чтобы вы знали, с кого начинать. И запишите, что я пришёл сам.

Он назвал гостиницу Гарина.

— И ещё. Гарин не должен узнать, что я был здесь. Ваших людей возле судна я видеть не хочу.

Несколько секунд француз молчал.

— Если вы будете исполнять наши условия, у нас не будет причин мешать вашему судну.

— Какие условия?

— Вы никому не говорите, что Гарин находится в Шанхае. Не предупреждаете его. Не обсуждаете этот разговор ни с агентом, ни с командой. Пока мы проверяем ваши сведения, остаётесь в порту.

Варела подумал.

Это было почти то, за чем он пришёл.

— Хорошо.

Француз придвинул ему лист.

— Тогда подпишите.

Варела прочёл, поставил подпись и взял копию. Затем взял трость и вышел.

***

На судно он вернулся поздно.

Сальседо стоял у кормы и курил, глядя на огни противоположного берега. Услышав шаги, он обернулся, но ничего не спросил.

Варела положил трость на скамью.

Несколько секунд они стояли рядом.

Сальседо докурил, бросил окурок за борт и ушёл вниз.

Варела остался один у кормы.

***

В нескольких кварталах от Бунда, в комнате Гарина, свет ещё не погас.

Гарин переписывал в чистую новые адреса. Зоя положила рядом листок Бельского.

За несколько дней старые фамилии начали превращаться в людей.

За окном гудели пароходы.

Шанхай работал всю ночь.

Глава двадцатая. Архив

Через три недели после приезда Манцева один из опытных цехов концерна Роллинга на окраине Парижа уже был отдан физикам и оптикам. Американские заводы концерна продолжали работать, но после революции банковские расчёты и снабжение ещё не пришли в прежний порядок.

В дальнем конце цеха собрали испытательный стенд по расчётам Манцева.

Источником энергии служила мощная угольная вольтова дуга. Постоянный ток к ней подавала динамо-машина, установленная за стеной.

Манцев сидел сбоку в кресле, положив палку между коленями. У стены расположился стенографист. Всё, что Манцев говорил во время опытов, записывали сразу.

Против стенда укрепили толстую дубовую доску.

Оптик ещё раз проверил положение элементов и отошёл.

Электротехник дал ток.

За стеной тяжело загудела динамо-машина. Между углями вспыхнула белая дуга.

Несколько секунд на доске ничего не было видно. Потом появилась чёрная точка. От неё потянулся дым.

Точка быстро углублялась.

Вскоре с обратной стороны доски показалась тонкая струйка дыма.

Электротехник выключил дугу.

Роллинг подошёл к доске.

— Гарин резал броню.

Манцев посмотрел на прожжённое отверстие.

— А вы пока получили луч. Теперь заставьте его держаться.

Роллингу нужен был аппарат, способный не несколько секунд прожигать доску, а долго работать по породе.

Он велел продолжать.

На следующем пуске мощность увеличили.

Белая точка на кирпичной плите сначала держалась неподвижно. Потом вытянулась в короткую черту.

Оптик подправил сведение. Пятно снова собралось и почти сразу поползло вправо.

Через несколько секунд раздался сухой металлический щелчок.

Одна из оправ едва заметно дрогнула. Белая точка на кирпиче сразу превратилась в широкое светлое пятно.

Электротехник выключил дугу.

Оптик измерил положение креплений. Одно из них после нагрева сместилось совсем немного — для обычной машины ничтожно, для этой системы достаточно, чтобы нарушить сведение.

Простого отвода тепла оказалось недостаточно. Оптики предложили усилить крепления и пустить через корпус поток воздуха. Манцев согласился попробовать, но предупредил: охлаждение само по себе не устранит неравномерного расширения деталей.

Манцев потребовал бумагу.

Он быстро набросал схему.

— На холоде вы её выставили. Нагрели — размеры ушли. Считать надо не холодную машину, а работающую.

Он начал писать формулы, остановился, перечеркнул несколько строк и велел измерить нагрев в разных точках стенда.

Роллинг смотрел на прожжённую доску.

Луч они получили.

До гиперболоида было ещё далеко.

***

Расчётов Манцева становилось больше с каждым днём.

В хорошие часы он работал почти без перерыва, требовал справочники, диктовал стенографисту, восстанавливал старые зависимости и тут же проверял их новыми вычислениями. Потом мог остановиться посреди строки и уже не вспомнить, откуда взялась формула, написанная четверть часа назад.

Роллинг приказал записывать всё, что Манцев говорил по работе, и сохранять каждый исписанный лист.

Но бумаги множились быстрее, чем аппарат.

Через несколько дней Роллинг застал оптиков над очередной переделкой стенда. Они собирались отнести чувствительную часть дальше от дуги и заново пересчитать всю систему.

— Насколько ускорили бы работу чертежи аппарата Гарина? — спросил Роллинг.

Оптик ответил, что прежде всего стало бы понятно, как Гарин крепил и регулировал оптические части и каким образом сохранял их взаимное положение при нагреве.

Манцев, не отрываясь от расчётов, сказал:

— Его аппарата я никогда не видел. Здесь я вам не помощник.

Роллинг некоторое время смотрел на разобранный стенд, затем сказал:

— Но Гарин не делал всё собственными руками.

Инженеры не поняли.

Роллинг вспомнил американские закупки Гарина.

На деньги, вырванные у него, Гарин за несколько недель скупал по всей Америке машины, металл, стекло, приборы и точный инструмент. Мак-Линней тогда приставил к нему своих людей; те ежедневно посылали в Нью-Йорк сведения о заказах и поставщиках.

— Поднимите всё, — сказал Роллинг.

***

Через неделю кабинет Роллинга был заставлен ящиками. На крышках сохранилась старая конторская маркировка. Внутри лежали счета, накладные, заводская переписка, копии телеграмм, списки оборудования и донесения людей Мак-Линнея.

Три дня инженеры разбирали бумаги. Большая часть ничего не давала. Насосы, кабель, сталь, подъёмные машины — всё это могло принадлежать чему угодно.

Потом нашёлся один заказ, который никто не сумел объяснить.

В старой переписке сохранилось имя завода. По запросу завод прислал копию рабочего чертежа сложной металлической оправы с направляющими и точным винтовым перемещением.

Роллинг принёс её Манцеву.

Тот долго изучал лист.

— Я таких деталей Гарину не чертил. Что это — не знаю. Его аппарата я не видел.

Он снова склонился над чертежом.

Через некоторое время провёл карандашом ось и отметил ход винта.

— Если эта деталь действительно от гиперболоида, она могла служить для точного перемещения шамонитового гиперболоида.

Манцев позвал оптика и попросил принести чертёж их собственной регулировки.

Два листа положили рядом.

У американской детали ход был значительно точнее.

Манцев показал на цифры.

— Попробуйте так.

Оптик заметил, что принадлежность детали гиперболоиду всё ещё не доказана.

— Вот и проверите, — сказал Манцев.

На этом разговор закончился.

***

Архив отдавал не секрет Гарина, а его следы.

Одна фирма изготовляла корпуса и не знала их назначения. Другая делала несколько одинаковых механизмов точной подачи. Третья получила заказ на кольца с необычно малыми допусками.

Оптический завод однажды переделывал почти готовую партию, потому что Гарин признал точность недостаточной, хотя заводской контроль считал изделия вполне годными.

Особенно полезными оказались донесения людей Мак-Линнея.

Секретарь Гарина сообщал о встречах. Машинистка передавала копии части переписки. Курьеры записывали адреса предприятий и номера заказов.

Никто из них не понимал общей картины.

Теперь инженеры Роллинга начали собирать её задним числом.

Через две недели одна из стен цеха была покрыта бумагами.

В центре оставалось пустое место.

Вокруг него висели чертежи корпусов, оправ, регулировочных механизмов, силовых вводов, охлаждения отдельных частей.

На некоторых листах стоял один вопросительный знак.

На некоторых — три.

Роллинг долго смотрел на эту стену.

Оптик объяснил: теперь они знают значительно больше, чем месяц назад, но между набором деталей и работающей машиной всё ещё лежит огромная дистанция.

— Стройте, — сказал Роллинг.

***

Первый опытный аппарат собрали на массивной раме. Регулировочные механизмы переделали по результатам опытов и тем чертежам отдельных деталей, которые удалось получить от американских заводов. Чувствительные элементы отнесли дальше от дуги. Между горячей частью и оптикой поставили экран, через корпус пустили принудительный поток воздуха.

Теперь нужно было выяснить, сможет ли аппарат долго сохранять сведение луча.

При первом пуске луч продержался на одной точке около трёх минут, после чего начал уходить в сторону.

После охлаждения проверили положение оптических оправ и заново свели систему.

На втором испытании аппарат проработал уже почти пять минут без заметного смещения луча.

При третьем пуске решили не выключать его после первых признаков ухода и посмотреть, как будет развиваться нагрев.

Луч прорезал в кирпиче глубокую борозду и несколько минут сохранял положение.

Потом начал медленно уходить вправо.

Оптик повернул микрометрический винт и вернул луч на прежнюю точку.

Через минуту потребовалась новая поправка.

Металл нагревался. Одна из оправ уже была слишком горячей, чтобы коснуться рукой.

Роллинг приказал продолжать.

Луч снова ушёл.

Оптик ещё раз поправил сведение.

Изнутри послышался треск.

На одном из элементов появилась тонкая трещина.

Электротехник выключил ток без приказа.

Манцев подошёл к журналу, сравнил время с предыдущими опытами и сказал, что причина осталась той же. Её лишь удалось отодвинуть на несколько минут.

Воздух снимал часть тепла, но разные участки конструкции всё равно нагревались неодинаково. Чем дольше работал аппарат, тем сильнее расходились первоначальные размеры.

Оптик заметил, что для дальнейшей работы понадобятся либо другие материалы, либо иная конструкция креплений.

— Ищите и то и другое, — сказал Роллинг.

***

Семёнов появился вечером без вызова.

Он пришёл с тростью, сигарой и тонкой серой папкой под мышкой.

— Французы продолжают заниматься Золотым островом, — сказал он, усаживаясь напротив Роллинга. — И кое-что накопали.

Роллинг протянул руку.

Семёнов папку не отдал.

Сначала он изложил содержание сам.

После ухода «Жюля Мишле» французская сторона продолжала собирать сведения об острове. Позже несколько французских граждан покинули его. Их опросили раздельно.

Показания не совпадали в деталях, но несколько человек независимо сообщили одно и то же: из шахтного хозяйства исчезли два промышленных гиперболоида. Перед отправкой их готовили к перевозке, а вместе с грузом уехало несколько механиков.

Затем появился японский след.

Во Владивостоке заметили специальные грузы с отдельной охраной и сопровождающими. Через некоторое время их отправили по железной дороге на запад.

На этом след терялся.

Через несколько месяцев поляки передали французам сведения о закрытой лаборатории Научно-технического управления ВСНХ в Москве. Туда прибыли специалисты с Дальнего Востока. Назначение лаборатории установить не удалось.

Последним к досье приложили сведения о нескольких советских технических заказах за границей.

Только после этого Семёнов положил папку на стол.

Роллинг начал читать.

Французский вывод был осторожен:

«Предположительно ведутся работы по исследованию и воспроизведению аппаратов Гарина».

Роллинг перелистнул страницу.

Заказы на электроизмерительные приборы, оптическое оборудование, специальные стали и несколько небольших партий прецизионных заготовок из сплава с малым тепловым расширением.

На одном из листов были указаны размеры. Роллинг задержался на них, затем встал, подошёл к шкафу и достал американскую папку.

Через несколько минут перед ним лежали старый заказ Гарина и свежая выписка из французского досье.

Несколько основных размеров совпадали.

Роллинг вызвал оптика.

Тот сравнил оба листа и сказал, что новая заготовка очень похожа на деталь той же оправы, только материал теперь другой.

— Инвар, — сказал он. — Почти не расширяется при нагреве.

Роллинг посмотрел на него.

Оптик сам понял, о чём тот думает.

— Да. Возможно, у них та же проблема.

На столе лежала оправа, треснувшая несколько часов назад.

Роллинг медленно провёл пальцем по свежей французской выписке.

Русские разобрали гаринский аппарат, сняли размеры и попытались изготовить собственные детали; судя по новому материалу, они столкнулись с той же проблемой нагрева. Они шли по той же дороге — только начали её с готового образца.

Семёнов следил за Роллингом.

— Полезная бумага?

— Теперь да.

Роллинг ещё раз просмотрел досье. Ни адреса лаборатории, ни фамилий людей, работавших внутри, там не было.

— Найдите.

Семёнов уже понял, куда его посылают.

— Что именно вам нужно?

Роллинг перечислил спокойно:

— Обмерные чертежи. Журналы испытаний. Результаты разборки. Ведомости материалов. Всё, что они построили сами и потом переделали. Сам аппарат мне не нужен.

Он постучал пальцем по французской выписке.

— Мне нужны их ошибки.

Если советская первая копия не заработала, Роллинг хотел знать почему. Если следующая оказалась лучше — что именно изменили. Москва уже тратила месяцы на опыты, которые его инженерам только предстояли.

— Если бумаги достать не удастся, найдите человека, который их видел.

Семёнов назвал цену.

Роллинг заплатил половину.

На этот раз почти не торговался.

Семёнов надел шляпу и вышел.

***

В лаборатории уже погасили половину ламп.

Опытный аппарат стоял раскрытый.

Треснувший элемент сняли. Инженеры чертили новую схему крепления.

Манцев спал в кресле у стены.

Оптик объяснил Роллингу, что они хотят отделить точную регулировку от той части конструкции, которая нагревается сильнее всего.

Роллинг просмотрел чертёж. Оптик спросил, не лучше ли теперь подождать сведений из Москвы.

— Нет. Делайте. Русские нас ждать не будут.

Манцев проснулся от голосов.

Роллинг положил перед ним американский чертёж и французскую выписку.

Манцев надел очки.

— Что это?

— Конкуренты, — сказал Роллинг.

За стеной мастерской снова заработал токарный станок.

Глава двадцать первая. Адрес

За две недели у Зои появились контора, склад и несколько постоянных служащих.

Контора занимала две комнаты на втором этаже дома в Международном сеттльменте. В первой сидели китаец-счётовод и молодая русская машинистка. На стене висела карта Шанхая, возле окна стояли шкафы с накладными и каталогами. Вторая служила кабинетом Зои. Здесь она принимала тех, с кем не хотела разговаривать при посторонних.

Склад находился в четырёх кварталах. Пока в нём лежало немногое: измерительные приборы, бухты провода, изоляторы, листовая медь, инструмент, стальные заготовки.

Для работы Гарина Зоя сняла ещё одно помещение в другом квартале. Договор оформили отдельно, через другого посредника; с конторой и складом его ничего не связывало.

Первое поручение Зои Тыклинский выполнил: нашёл помещение для конторы и людей, через которых можно было покупать всё необходимое.

Гарин дал Зое список. Тыклинский нашёл помещение и склад, затем свёл её с двумя торговыми конторами, державшими электрическое оборудование, металл и приборы.

В этот день он сидел напротив неё, положив шляпу на колени.

— Один поставщик отказался отпускать товар в кредит, — сказал он. — Фирма новая, рекомендаций нет. Хочет наличными.

Зоя просмотрела счёт.

— Тогда заплатите наличными.

Тыклинский расправил усы.

— Я уже распорядился. Просто предупреждаю пани, что доверие в Шанхае появляется несколько медленнее конторы.

— Значит, придётся купить и доверие.

Он усмехнулся.

Зоя закрыла папку и достала из сумочки небольшой металлический предмет, завёрнутый в плотную бумагу.

Улыбка исчезла с лица Тыклинского.

На столе лежал потемневший металлический патрон.

— От него?

Зоя кивнула.

Четырёхпалая рука медленно поднялась со шляпы.

Тыклинский взял патрон и поднёс к окну. В верхней части корпуса виднелся почерневший край спрессованного вещества.

— Это теперь вместо пирамидок?

— Да.

Он повертел патрон в пальцах.

— Когда-то я делал для Гарина угольные пирамидки. Он требовал одного: как можно больше тепла из малого объёма.

Зоя закурила.

— Здесь задача та же. Требования он написал.

Она положила перед Тыклинским листок.

Тот прочёл его дважды.

— Морская вода состав испортила. Точных пропорций не обещаю, но основу определить можно. Патрон придётся разобрать.

Зоя оставила патрон на столе.

Новые гильзы Гарин заказал отдельно. От Тыклинского требовалось восстановить основу заряда.

Зоя достала из папки ещё один лист.

— А с этим возьмёшься?

Тыклинский прочёл требования и покачал головой.

— Нет. Тут нужен человек по промышленным маслам и изоляционным составам.

— Найдёшь?

— Есть один китаец. Химик-технолог. Если согласится, лучше в Шанхае вам вряд ли найдут.

Зоя оставила ему лист.

— Передай.

— Передам.

***

Лабораторию устроили в снятом для Гарина помещении.

В большой комнате стояли чертёжный стол, верстак с тисками, шкаф с ручным инструментом, измерительные приборы и несколько электрических аппаратов. У стены лежали ящики с деталями.

Каждому исполнителю Гарин давал чертёж только той детали, которую заказывал. Чертежи всей машины оставались в лаборатории.

Один токарь получил заказ на втулку. В другой мастерской Гарин заказал оправку. Судоремонтной фирме — две стальные дуги.

Никто из них не мог понять, частью чего станет его работа.

Два предыдущих заказа, выполненные разными мастерами, Гарин уже забраковал: втулку выточили неточно, оправку сделали с перекосом.

Третью работу утром принёс посыльный.

На верстак легло широкое стальное кольцо.

Гарин измерил его вдоль, затем поперёк. Переставил инструмент и проверил ещё раз.

— Его повело. Здесь шире, здесь уже. По чертежу оно должно быть круглым.

Посыльный молча ждал.

Гарин завернул кольцо обратно.

— Передайте мастеру: исправить.

На этом дело закончилось.

Когда посыльный ушёл, Зоя посмотрела на закрывшуюся дверь.

— И долго ты будешь перебирать людей?

Гарин уже раскладывал на столе следующий чертёж.

— Пока не найду тех, кому не нужно объяснять разницу между кругом и яйцом.

Зоя усмехнулась.

На столе лежали чертежи отдельных узлов, креплений, расчёты веса и схемы охлаждения.

— Это всё для одного аппарата?

— Для одного, — сказал Гарин, не отрываясь от чертежа.

Зоя некоторое время смотрела на бумаги.

— Он будет таким же, как на острове?

Гарин наконец отложил карандаш.

— Нет. На острове я мог занять половину башни тем, что обслуживало другую половину. Теперь такой роскоши у меня не будет.

Последние дни Гарин занимался охлаждением.

На Золотом острове башенные аппараты охлаждала громоздкая масляно-водяная система. Для нового аппарата её требовалось сделать гораздо компактнее.

В лаборатории Гарин собрал небольшой опытный контур и искал теплоноситель, который выдерживал бы сильный нагрев и сохранял текучесть.

Через несколько дней Тыклинский принёс три пронумерованные бутылки. Химик получил только требования к жидкости; назначения установки ему не раскрывали. Гарин поочерёдно испытал все три состава в небольшом контуре.

Первая жидкость отводила тепло слишком медленно. Вторая портилась при сильном нагреве. Третья держалась лучше, но через трубки шла слишком медленно: подача насоса была недостаточна.

Гарин остановил опыт.

Нужен был насос с большей подачей, но примерно тех же размеров.

***

Ещё в первые дни в Шанхае, в магазине электрического оборудования, Гарину дали имя русского инженера Сойманова, связанного с судоремонтом. Теперь это имя пригодилось.

Зоя передала Сойманову через посыльного записку с размерами и требуемой подачей насоса.

На следующий день Сойманов прислал адрес склада у доков.

Гарин приехал сам.

Сойманов оказался плотным коротко стриженным человеком лет пятидесяти в светлом полотняном костюме. Насос стоял на деревянном ящике.

Гарин снял размеры, несколько раз провернул вал рукой и положил инструмент на ящик.

— Слишком велик.

Сойманов посмотрел на листок с требованиями.

— Поищу меньше.

Гарин оставил ему листок.

Через два дня в контору пришёл посыльный от Сойманова. Он передал Зое короткую записку: насос подходящих размеров найден.

Гарин сам приехал на склад.

Новый насос стоял на том же деревянном ящике. Гарин снял размеры, несколько раз провернул вал и сверился со своей запиской.

— Насос не мой, снят с судна, — сказал Сойманов. — До вечера должен вернуть, если не возьмёте.

Гарин ещё раз посмотрел на насос. По размерам он подходил, но окончательно решить можно было только на опытном контуре.

— Едемте со мной. Проверю при вас.

Гарин сам установил насос и пустил контур с выбранной жидкостью. Сойманов стоял в стороне и ждал.

Пока Гарин проверял показания приборов, Сойманов оглядел лабораторию. На одном столе стояли измерительные приборы и части системы охлаждения. У стены — ящики с электрическим оборудованием и металлическими заготовками.

Сойманов задержал взгляд на схеме.

— Вы каждому мастеру даёте только его часть? — спросил он. — Под Порт-Артуром у нас был такой же порядок. Я несколько недель занимался электрической частью и так и не узнал, для чего строили станцию.

Гарин отложил инструмент.

— Что за станция?

— Ещё до японской войны. Отдельная станция Морского ведомства: небольшая бухта, каменный причал, механическая мастерская, электрическая. Насосы, компрессоры. Несколько помещений прямо в склоне.

Гарин подвинул к нему чистый лист.

Сойманов взял карандаш и набросал береговую линию. Между Дальним и Порт-Артуром отметил небольшую бухту.

— Здесь.

Гарин внимательно посмотрел на рисунок, затем снова проверил приборы. Подача держалась.

— Насос беру.

Он отсчитал деньги. Сойманов убрал их и ушёл.

***

Тем временем в Центральном полицейском управлении Французской концессии дело Пьера Ардена обрастало новыми бумагами. К сообщению Варелы прибавились адреса, фамилии поставщиков и записи наблюдателей.

К самому Гарину французская полиция пока не обращалась.

Он по-прежнему ездил по Шанхаю, встречался с поставщиками, бывал у доков и возвращался в лабораторию, не замечая, что его маршруты уже легли на чужой стол.

К этому времени в деле уже значились гостиница Пьера Ардена, контора Зои, склад и адрес лаборатории.

Наблюдатели отмечали поставщиков, мастеров и посыльных, заходивших в контору и лабораторию. Французы видели людей и грузы, но пока не понимали, чем именно занимается Гарин и кто из его новых связей действительно важен.

В одном они уже не сомневались: Гарин приехал в Шанхай не пережидать.

После ухода Сойманова Гарин продолжил испытания на стенде.

С новой охлаждающей жидкостью контур держал нужную температуру. Насос работал так, как требовалось. Гарин увеличил тепловую нагрузку.

Лампы в лаборатории потускнели. Стрелки приборов дрогнули.

Потом всё погасло.

Вместе с лабораторией свет пропал ещё в нескольких зданиях на той же линии.

Гарин сразу отключил стенд.

Через час электрик восстановил подачу тока, и свет появился снова.

Французский наблюдатель отметил и это.

Гарин вернулся к стенду.

Охлаждение работало, но мощности не хватало. Гарину нужен был мощный и компактный источник энергии, а такого решения у него пока не было.

Несколько дней спустя Тыклинский снова пришёл в контору.

На стол он положил старый, уже вскрытый патрон, сложенный листок и небольшую коробку.

Зоя открыла её.

Внутри лежали три новых патрона.

— Основу состава определил. Вода его испортила, но главные компоненты остались. С пропорциями пришлось повозиться.

Тыклинский подвинул к ней листок.

— Здесь записал. Насколько точно восстановил — проверит Гарин.

Зоя закрыла коробку.

Тыклинский задержал взгляд на вскрытом патроне.

— Хорошая работа. Тот, кто делал этот состав после моих пирамидок, понимал, чего хочет Гарин.

Было уже темно, когда Зоя приехала в лабораторию.

Гарин сидел над большим чертежом.

Зоя поставила на стол коробку.

— Тыклинский сделал три патрона. Говорит, проверять придётся в аппарате.

Гарин открыл коробку и осмотрел патроны.

Затем выдвинул нижний ящик стола и вынул завёрнутый в ткань никелированный аппарат.

Карманный гиперболоид лёг поверх чертежей.

Зоя посмотрела на него.

— Испытаешь здесь?

Гарин покосился на стены лаборатории.

— Завтра. Здесь прожжём полдома.

***

На следующий день Гарин приехал на склад вместе с Зоей.

В дальнем конце склада освободили место перед кирпичной стеной и устроили за двумя деревянными щитами толстую земляную насыпь. Гарин отошёл к противоположной стене и положил рядом гиперболоид, коробку с патронами и часы. Он направил аппарат так, чтобы луч после прожога уходил в насыпь.

Гарин вставил первый патрон, навёл аппарат на щит и привёл его в действие.

На дереве почернела точка. Через несколько секунд из обратной стороны щита пошёл дым.

Когда луч погас, Гарин записал время горения. Дождался, пока корпус остынет, извлёк отработанный патрон и вставил второй.

Время горения и нагрев корпуса почти совпали с первым опытом. Гарин дождался, пока аппарат остынет, и извлёк отработанный патрон.

Гарин посмотрел на третий патрон.

— Хватит.

Он вставил его в аппарат, щёлкнул затвором и сунул гиперболоид во внутренний карман пиджака.

— Закажи ещё дюжину.

После опыта щиты отставили к стене склада.

Поздно ночью у задней двери появились двое. Один несколько минут возился с замком.

Внутри они осмотрели помещение при свете карманного фонаря. У стены стояли два деревянных щита с узкими прожогами. На них задержались дольше всего.

Ушли, оставив всё как было.

Утром никто не заметил, что ночью на складе были посторонние.

К утру в деле Пьера Ардена появилось новое донесение — о двух щитах с одинаковыми узкими прожогами неизвестного происхождения.

***

Сойманов жил во Французской концессии. Вскоре его неожиданно вызвали в управление полиции.

Причину ему не объяснили.

Разговор вёл сухой седой француз в штатском; рядом сидел переводчик. Сначала француз почти равнодушно расспрашивал о Пьере Ардене: когда Сойманов с ним познакомился, зачем приезжал в лабораторию и что туда привозил.

Сойманов отвечал спокойно. Он привёз насос. В лаборатории видел приборы, детали и часть системы охлаждения.

Француз сделал несколько пометок.

— Что, по-вашему, там исследуют?

Сойманов пожал плечами.

— Не знаю. Я видел только систему охлаждения и несколько непонятных мне деталей.

Француз перелистнул несколько страниц.

— В лаборатории вам не попадался небольшой никелированный прибор — размером примерно с револьвер?

Сойманов впервые посмотрел на него внимательнее.

— Нет. Такой я бы запомнил.

Француз сделал ещё одну пометку и больше к этому вопросу не возвращался.

Когда Сойманов вышел из управления, человек, сидевший в кафе напротив, расплатился и вышел следом.

На следующий день Сойманов увидел того же человека возле своей конторы.

***

Через два дня после допроса Сойманов передал в контору через посыльного записку для Зои. Просил встретиться вечером по поводу насоса.

Местом встречи он назначил чайную возле Храма городского бога Шанхая, в Старом городе. Зою просил приехать немного раньше и не подходить к нему, пока он сам не подойдёт.

Войдя в чайную, Сойманов задержался у двери, разглядывая посетителей. Знакомого лица не было. Он подошёл к столику Зои и сел спиной к стене.

— Меня вызывали во французскую полицию. А когда вышел, за мной пошёл человек из кафе напротив. На другой день я видел его возле своей конторы.

Зоя положила чашку. С места ей была видна входная дверь.

— Поэтому вы выбрали чайную?

— Не хотел снова идти к вам. Сегодня того человека не заметил, но ручаться не могу.

Зоя придвинула чашку к краю стола, освобождая место перед собой.

— Тогда не задерживайтесь. В контору пока не приходите. Расскажите, о чём вас спрашивали.

Сойманов передал вопросы француза об Ардене, лаборатории и привезённом насосе. Под конец тот спросил, не видел ли он небольшого никелированного аппарата, похожего на револьвер.

— Я сказал, что не видел. Но этот аппарат их интересовал отдельно. Не похоже было, что вопрос случайный.

Зоя ничего не ответила.

Никелированный аппарат видели очень немногие.

И одного из них она знала.

Глава двадцать вторая. Луч

Зоя вернулась поздно.

Гарин был в лаборатории. На столе перед ним лежали расчёты нового аппарата и схема электрической части.

— Сойманова вызывали к французам, — сказала Зоя. — Спрашивали об Ардене, лаборатории, насосе. А под конец — не видел ли он небольшого никелированного аппарата, похожего на револьвер.

Гарин отложил карандаш.

Сойманов аппарата не видел. Варела видел — на шхуне. Он же знал гостиницу, золото и то, что Гарин ищет в Шанхае людей и оборудование.

— Варела, — сказал Гарин.

— И всё?

— А что ещё? Ехать в порт и стрелять в него?

Он усмехнулся.

— Варела уже сделал всё, что мог. Гораздо хуже другое: французы вышли на контору, лабораторию и Сойманова. Значит, остальное они выяснили сами.

Гарин собрал лежавшие на столе бумаги.

— Контору, лабораторию и склад начинаем сворачивать. Из гостиницы съезжаем.

Зоя некоторое время молчала.

— А оборудование?

— Разделим. Ценное уйдёт отдельно. Остальное пригодится для другого дела.

Он не стал объяснять.

На краю стола лежал набросок Сойманова с маленькой бухтой между Дальним и Порт-Артуром. Гарин посмотрел на него, затем вернулся к расчётам.

Одна задача всё ещё оставалась нерешённой.

Охлаждение уже работало. Механику можно было изготовить. Оставалась силовая установка — достаточно мощная и при этом не слишком тяжёлая.

— Нужен хороший электротехник, — сказал он. — Не по проводке. По силовым установкам.

Зоя кивнула.

— Поговорю с Тыклинским.

***

На следующий день Зоя попросила Тыклинского найти хорошего электротехника.

Тыклинский подумал.

— Есть один. Кравцов. Русский инженер. Несколько лет работал в Америке с высокочастотными установками Теслы. Генераторы, аккумуляторы, высокие напряжения, высокочастотные токи — как раз его область.

Встретились в мастерской Кравцова.

Ему было около сорока. Худой, сутуловатый, с редеющими светлыми волосами, он говорил мало и прежде всего потребовал цифры.

Гарин принёс только расчёты энергетической части. Назначения установки он не объяснял.

Кравцов долго просматривал листы.

Гарин исходил из привычной для большой установки схемы: двигатель вращает генератор, генератор непосредственно питает аппарат. Но если рассчитывать генератор на полную рабочую мощность, силовая часть получалась слишком тяжёлой.

Кравцов несколько раз проверил цифры.

— Вы рассчитываете весь источник на максимальную нагрузку. Отсюда и вес. Сколько аппарат должен работать непрерывно?

Гарин назвал время работы и обычные промежутки между включениями.

Кравцов придвинул чистый лист.

— Тогда генератор незачем рассчитывать на полную мощность аппарата. Пусть он работает на среднюю потребность, а между включениями запас энергии собирается в батарее.

Он провёл между генератором и нагрузкой ещё одну линию.

Гарин посмотрел на лист.

Аккумуляторы сами по себе не были для него новостью. Новым было другое: Кравцов предлагал сделать батарею промежуточным источником, который принимал на себя наибольшую нагрузку при работе аппарата.

Пока аппарат не работал, двигатель и генератор восстанавливали запас энергии. При включении основная нагрузка ложилась на батарею. Это позволяло уменьшить двигатель и генератор, не уменьшая мощности самого аппарата.

Гарин взял карандаш и быстро пересчитал несколько величин.

Вес силовой установки сразу начал снижаться.

— Уже лучше, — сказал он.

— Лучше будет дальше.

Он нарисовал ещё один узел между батареей и нагрузкой.

— Накопить энергию мало. Её ещё надо передать аппарату при нужном напряжении.

Кравцов быстро набросал две катушки и цепь коммутации.

— Здесь нужна высокочастотная ступень. Иначе выиграете в весе генератора и потеряете всё на силовой части.

Гарин долго изучал рисунок.

— А потери?

— С ними можно бороться. Хуже изоляция и пробои. При таких напряжениях слабое место найдётся быстро.

— Значит, слабых мест не будет.

Кравцов усмехнулся.

— Тогда придётся хорошо строить.

Гарин ещё раз посмотрел на переделанную схему.

— Расчёт мне не нужен, — сказал он. — Мне нужен человек, который это построит.

Кравцов поднял глаза.

— Предлагаю вам работать со мной, — сказал Гарин. — Эту силовую установку надо довести до постройки и максимально облегчить. Работа будет не в Шанхае. Все расходы мои.

Гарин достал конверт и положил его на стол.

— Вот аванс.

***

В Центральном полицейском управлении Французской концессии сведения об Ардене уже не считали обычным полицейским делом.

Гостиница, контора, склад, лаборатория, необычные технические заказы, перегрузка электрической линии, прожжённые щиты и показания Сойманова подтверждали значительную часть рассказа Варелы.

Особое значение имели сведения о небольшом никелированном аппарате.

Материалы доложили руководству французской администрации. Имя Гарина и сведения о его аппарате вывели дело за пределы обычной полицейской проверки.

Перед передачей материалов властям Международного сеттльмента Варелу снова вызвали в управление Французской концессии, чтобы уточнить его показания.

На «Южную звезду» за ним пришла записка.

Сальседо видел, как капитан прочёл её, переоделся и сошёл на берег.

Вернулся Варела только через несколько часов.

— Что-нибудь случилось? — спросил Сальседо.

— Нет.

Варела прошёл в свою каюту и закрыл дверь.

Ограничение на выход «Южной звезды» из порта сняли.

В тот же день французская сторона официально передала материалы властям Международного сеттльмента.

Муниципальная полиция начала проверку адресов и документов Ардена.

Ордера на обыск лаборатории у неё не было, поэтому начали с владельца здания. Хозяин показал договор и ответил на вопросы: кто снял помещение, кто платит аренду и через кого нашли здание.

Арендаторы платили исправно, жалоб на них не было. Хозяин назвал Тыклинского, который несколько недель назад привёл к нему арендаторов.

Полицейские записали имя и ушли.

К вечеру хозяин разыскал Тыклинского.

— Сегодня приходили из муниципальной полиции. Спрашивали про лабораторию. Я сказал, что арендаторы пришли через вас.

Тыклинский сразу понял, что дело серьёзнее обычной проверки.

В тот же вечер он передал Зое короткую записку.

Когда она приехала, Тыклинский рассказал о визите полиции.

Поздно вечером Зоя вернулась в лабораторию.

— Муниципальная полиция начала проверять лабораторию. Хозяин назвал Тыклинского.

Гарин посмотрел на чертежи.

— Значит, ждать больше нечего.

***

На следующее утро двое муниципальных полицейских появились и в конторе Зои.

Они просмотрели договор аренды, спросили о Пьере Ардене и записали имена служащих.

Зои в конторе не было.

Счётовод сказал, что хозяйка уехала по делам.

***

В тот же день Гарин встретился с Сальседо в маленьком трактире возле китайских доков.

Сальседо пришёл прямо с судна. На нём была синяя куртка без знаков, фуражку он положил на соседний стул.

Гарин не стал обвинять Варелу.

— Французы знают гостиницу, в которой мы остановились. Знают про золото. Знают, что я искал в Шанхае инженеров и оборудование.

Сальседо слушал молча.

— И ещё одну вещь, — продолжал Гарин. — Небольшой никелированный аппарат, похожий на револьвер.

Сальседо поднял глаза.

— Об этом они тоже знают?

— Знают. Варела видел аппарат у меня на судне.

Сальседо помолчал.

— Вчера капитана вызывали во Французскую концессию. За ним пришла записка. Ушёл утром, вернулся только после обеда. Ничего не сказал.

Гарин закурил.

— Мне нужно небольшое судно, надёжный шкипер и выход без лишних разговоров. На север, до Чифу. Два человека и несколько ящиков. Чем скорее, тем лучше.

Сальседо подумал.

— Найду.

Гарин погасил папиросу и поднялся.

Сальседо взял со стула фуражку.

— Шкипера искать не нужно. Я пойду сам. У Варелы я больше не останусь. Вам нужен моряк, а мне — новое место.

Гарин несколько секунд смотрел на него.

— Хорошо. Судно выбираете вы.

***

На следующий день Гарин встретился с Кравцовым в чайной неподалёку от набережной.

Инженер принёс с собой листы с расчётами. Гарин не стал их разворачивать.

— Лабораторию здесь закрываем. Завтра вы едете в Дальний. До моего приезда продолжайте расчёты.

Гарин положил перед ним деньги на дорогу и гостиницу.

Кравцов пересчитал их и убрал в бумажник.

— Этого хватит.

Утром он уехал обычным пассажирским пароходом. При нём были чемодан, небольшой ящик с инструментом и собственные записи.

Лабораторию начали разбирать в тот же день.

Тыклинский успел передать заказанную дюжину патронов. Гарин забрал её вместе с остальными вещами, которые должны были уйти с ним.

Гарин сам отобрал чертежи, расчёты, несколько точных приборов и детали, которые трудно было изготовить заново. Всё остальное разделили.

Часть оборудования ушла на склад. Часть Тыклинский через своих людей сразу предложил местным мастерским.

За два дня Зоя успела продать почти всё, что можно было продать без долгих торгов. На одних вещах потеряли треть, на других почти ничего. Гарин этим не интересовался.

К концу второго дня в лаборатории остались верстак, пустые шкафы и тяжёлый станок, который дешевле было купить снова, чем перевозить.

***

Сальседо вернулся на «Южную звезду» вечером.

Варела сидел у себя над судовыми бумагами.

— На следующий рейс я не иду. Нашёл другое место.

Варела положил карандаш и посмотрел на первого помощника.

— Хорошо. Расчёт получите сегодня.

Сальседо не объяснял причин. Варела о них не спросил.

Через час Сальседо сошёл на берег с небольшим чемоданом и свёртком под мышкой.

На «Южную звезду» он больше не вернулся.

В конторе Зои тем временем снимали последние бумаги со столов. Счётовод получил жалованье вперёд, машинистка — полный расчёт. Нужные накладные и счета Зоя забрала сама.

Ещё в первый день Тыклинский через одного из своих людей вышел на портового маклера. Тому требовалось отправить в Гонконг машинный груз. К концу второго дня маклер предложил Вареле выгодный рейс.

Варела согласился.

На «Южную звезду» начали грузить часть оборудования, оставшегося после ликвидации лаборатории и склада: кабель, электрические приборы, металлические заготовки, несколько тяжёлых ящиков. Груз был настоящий.

К вечеру Зоя забрала из конторы последние бумаги. Тыклинский запер дверь и положил ключ в карман.

Ещё утром за стеклом стучала машинка и звонил телефон. Теперь там стояли пустые столы.

В лаборатории к этому времени тоже было пусто. На полу остались светлые прямоугольники там, где ещё недавно стояли ящики и приборы.

***

Утром «Южная звезда» отошла от причала в Хункоу. Французский наблюдатель видел погрузку ещё накануне. Теперь Варела стоял на корме, а лоцман проводил шхуну вниз по Хуанпу.

Французский наблюдатель видел погрузку ещё накануне. Теперь Варела стоял на корме, а буксир выводил шхуну в Хуанпу.

Как только судно пошло вниз по реке, наблюдатель добрался до телефона.

Сообщение о выходе «Южной звезды» легло в Центральном полицейском управлении рядом с двумя другими. Контора женщины, называвшей себя женой Ардена, была закрыта. Из лаборатории ночью и накануне днём вывозили имущество.

Арден сворачивал дело.

Машинный груз ушёл на судно, которое привезло его в Шанхай. Судно направлялось на юг, в Гонконг.

Французская администрация передала сведения военно-морскому представителю.

В тот же день на «Жюль Мишле» ушла радиограмма: усилить наблюдение за морскими выходами из устья Янцзы.

Наблюдение за гостиницей и известными адресами Ардена снимать не стали.

***

К вечеру Сальседо сообщил, что судно найдено.

Это была небольшая моторная шхуна, ходившая вдоль китайского побережья. Вместе с судном нанимались трое китайских матросов.

Хозяину назвали Чифу. Он получил половину фрахта вперёд и больше ничем не интересовался.

Гарин и Зоя к этому времени уже не появлялись ни в гостинице, ни в конторе. На шхуну доставили несколько небольших ящиков.

Сальседо осмотрел груз, проверил запас топлива и воды, спустился в машинное отделение.

— Выйдем вечером. К Вусуну подойдём после темноты.

Гарин кивнул.

Шхуна отошла от причала, когда над Шанхаем уже зажигались первые огни.

Сальседо стоял у штурвала. Хуанпу была ещё полна движения: навстречу шли буксиры, грузовые баржи, небольшие пароходы. По обеим сторонам тянулись пристани, склады, мачты и трубы.

Зоя долго смотрела назад.

Город, в котором за несколько недель появились контора, лаборатория, люди и почти готовое новое дело, исчезал гораздо быстрее, чем возник.

Гарин сидел возле ящиков и просматривал сложенную карту.

Первым на ней был Чифу.

Огни берега стали редкими. Над морем висела низкая морось, и далёкие фонари расплывались в ней мутными пятнами.

Сальседо первым заметил справа низкий моторный катер. Он шёл вдоль фарватера медленно, почти теряясь в мгле.

Вдруг на нём вспыхнул прожектор.

Белый конус прошёл по воде и лёг на небольшую джонку. Некоторое время свет держался на её палубе, потом погас. Катер дал ход.

Чуть позже прожектор снова прорезал морось и остановился уже на другом судне.

Сальседо посмотрел туда.

— Проверяют выходящих.

Через несколько минут свет погас и там.

Катер пошёл дальше вдоль фарватера.

Шхуна Сальседо была следующей.

Конус прожектора выскочил из мглы, прошёл по воде, потерял их, вернулся и лёг на палубу — белый, плотный, режущий глаза. Циновки, мачта, лицо Сальседо, ящики с трафаретными литерами.

С катера крикнули по-французски. Потом повторили на ломаном портовом наречии, которое понимали от Владивостока до Сингапура: остановиться.

Теперь было ясно: катер шёл именно к ним.

Сальседо не уменьшил хода.

— Не отвечайте, — сказал Гарин.

Катер быстро выходил им наперерез. В широком белом свете уже можно было различить людей на носу и расчехлённый пулемёт на тумбе.

Зоя вышла из каюты.

Гарин расстегнул пиджак и вынул никелированный аппарат.

Сальседо скользнул по нему взглядом. До сих пор он только слышал об этой вещи.

— Курс держите.

Гарин привёл аппарат в действие.

Тонкая белая нить возникла внутри широкого конуса прожектора и пошла ему навстречу.

Стекло лопнуло.

Свет погас.

Сальседо резко посмотрел туда, где секунду назад бил прожектор, потом на маленький аппарат в руках Гарина. Пальцы его крепче легли на штурвал.

Он ничего не сказал.

На катере закричали. В темноте задвигались фигуры. Пулемёт начал поворачиваться в сторону шхуны.

Белая нить легла на тумбу. Металл вспыхнул красным, пулемёт перекосился. Люди отпрянули.

Теперь Сальседо уже смотрел только вперёд.

Но катер продолжал погоню.

Гарин перевёл луч ниже.

Луч прошёл по кормовой части. Что-то лопнуло; мотор катера сбился, тяжело ударил несколько раз и смолк.

Катер начал терять ход.

Луч продолжал гореть.

Гарин отвёл его в сторону. Через несколько секунд он погас.

Только тогда Гарин опустил аппарат и подождал, пока он остынет.

Позади над остановившимся катером взлетела сигнальная ракета.

Она поднялась в низкую морось, на мгновение высветила чёрную воду, людей на палубе и неподвижный корпус катера. Потом красный огонь потускнел и исчез в облаках.

Сальседо проводил ракету глазами.

Потом посмотрел на никелированный аппарат.

Теперь он знал, что именно видел Варела на столе у Гарина.

— Курс менять?

Гарин посмотрел на тёмное море впереди.

— Нет.

Позади больше не было ни прожектора, ни погони. Только где-то в мороси оставался неподвижный французский катер.

Шанхай исчез раньше, чем показался рассвет.

Конец второй части