Гимгилимы - 2: С надеждой на возвращение

1. Рандеву в постельно-зелёных тонах (1)

Улит потянулся к ручке библиотечной двери, но замер. «Предстоит важный разговор с Шафтит, - подумал он, - нужно соответствовать уровню моей великой цивилизации, выглядеть достойно и постараться произвести впечатление истинного джентльмена». Как написал отец в “Тлловетто”, своём четырнадцатом романе: «Дамы предпочитают джентльменов». А Улиту хранительница исписанной бумаги нравилась. Сын известного писателя искал общения с ней, ему хотелось, чтобы она была рядом как можно чаще. А ведь матушка, светская львица Илина Еделинская, вбивала юному Улиту в его девственную головку, не отягощенную зрелым мышлением, совсем другое. Она не уставала повторять, что для счастливого брака девушка должна соответствовать следующим категориям:

1) Состояние избранницы не должно уступать твоему, мой милый Улиток. Наличие денег важно для равноправных семейных отношений и материального благополучия.

2) Цвет кожи и глазной разрез избранницы должен соответствовать твоим. Иначе вы не подойдете друг другу, пусть сразу это может быть и незаметно, но со временем возникнет множество недопониманий. Они приведут к ссорам и закономерному разрушению семьи. К тому же от смешанных браков рождаются одни выродки.

3) Избранница должна состоять в высшем обществе, быть воспитана и разбираться в современном искусстве, чтобы помочь с ЭКЛИ, когда он перейдёт к тебе.

4) У избранницы должно быть ничем не запятнанное прошлое. И ты у неё должен быть первый. Когда вырастешь, Улиток, то обязательно поймёшь, что лучше иметь вещи чистые, никем до тебя не использованные. Бери пример с меня и отца.

И если, неустанно внушала мать, твоя любовь не подойдёт хотя бы по одному из моих пунктов, для неё же будет лучше перестать быть твоей любовью. Подобные речи заканчивались заявлением, что будет правильнее, если она, как мать, сама выберет спутницу жизни для сына. Но, внезапно умерев, Илина не успела этого сделать.

Читатели никак не подходят под определение высшего общества. У Шафтит ещё и кожа зелёная. И вряд ли на её имя открыт счёт с хотя бы несколькими десятками миллионов ерджи. Одно утешало - глаза хранительницы. Глаза у неё были красивые - голубые. И разрез подходящий. А вот о детях и думать не хотелось.

И теперь, когда повзрослевший Улиток познакомился с Шафтит, он не знал, что делать и как правильно поступать. Ведь после смерти Илины её наставления не утратили силы внушения. Семейные заветы, назойливо повторяемые матушкой сыну в детстве и отрочестве, въелись Улиту в самую мозговую подкорку, породили кучу предрассудков и обросли натуральными догмами. Улит Тутли вырос и стал тем, кем стал - сыном известного писателя и знатоком современного прогрессивного искусства.

Пока же прогрессивный знаток вытащил из бокового кармана пальто круглое зеркальце с костяным гребешком и снял котелок. Придирчиво огляделся настолько, насколько позволяло газовое освещение, и тщательно причесал жесткие кудри. Покончив с волосами, критически осмотрел крапчатое твидовое пальто и, поджав губы, смахнул с плеч невидимые пылинки. Достал из другого кармана носовой платок и протер им ботинки, а после выбросил испачканный платок в кусты. Обувную щёточку он позабыл на ферме.

Волнительно вздохнув, Улит нажал на дверную ручку и потянул на себя. Дверь не поддалась. Улит дёрнул ещё раз. «Что такое? - тревожно подумал он, отступая назад. – Почему не открывается?! Всегда открывалась, а тут не открывается! Каламбур какой-то». Улит замолотил в дверь кулаками и заорал:

- Шафтит, открой! Это я, Улит Тутли! Я с Земли! Сын известного писателя Тутли!

И почти сразу из темноты гаркнули:

- А ну заткнись!

- Сам заткнись, пока цел! – прокричал Улит, который, надо отдать ему должное, при всём своём зазнайстве никогда не трусил… за некоторым исключением. – Предупреждаю, в университете я был одним из трёх непобедимых фехтовальщиков на тростях! Лучше дрался только сам профессор Зельц! А он любого мог в холодец превратить!

В темноте отделались молчанием.

Дверь открылась, и Улит, заглядевшись в сумерки в поисках гаркуна, чуть не разбил кулаком в белой перчатке синий фонарь, что выставила перед собой выглянувшая Шафтит в васильковом платье, но руку отвести успел.

- Славной ночи, Улит! – приятно удивилась девушка.

- Ох… э… Славной, Шафтит, славной ночи.

И почему при виде библиотечной хозяйки его словно бы щербетом обливают? Раньше он ничего подобного не испытывал. А началось такое после Фермерской ярмарки, когда ему стало стыдно за свою панику перед червями и девушкой.

–Ты чего так поздно? Если пришёл почитать Слунца, то зал уже закрыт. - И Шафтит протараторила на одном дыхании: - Ключи в сейфе, который лежит в другом сейфе, который лежит ещё в одном сейфе в потайной яме потайной комнаты потайного подвала… Между прочим, я собралась понежиться в потай… ай, в обычной ванне и уже набрала воду. Потом хотела почитать и лечь спать.

Улит ошалело хлопал глазами, мало что разобрав из услышанного. Шафтит рассмеялась, будто по мраморным ступеням рассыпали бусы.

–Э… - сумел положить хоть какое-то начало сын известного писателя, - ...ты не рада меня видеть? Или это… шутка? Эхе-хе… сме-ешно-о.

- Ну конечно же шутка! Откуда в доме исписанной бумаги потайные подвалы и сейфы? И почему ты решил, что я не рада тебя видеть?

- Сама сказала, что закрыла читальный зал, хотя я пришел не затем, чтобы читать. И говоришь, что хочешь принять ванну. Это ведь намёк, чтобы я ушёл, да? Так я уйду. Я ведь не какой-нибудь тупица, намёки понимаю… Пожалуй, зайду... позднее.

- Но я сказала правду! Читальный зал и архивы уже закрыты, время-то сколько? И я действительно собиралась мыться. Просто... хотела попросить тебя потереть спинку.

- Шшш…. что?! – Улита щедро облило красной краской. И ещё щедрее щербетом.

- Какой ты смешной, - хихикнула озорница Шафтит. - Заходи, холодно же.

Они поднялись на второй этаж. Винтовая лесенка, обхватывающая железный столб, привела на чердак, обустроенный под жильё: две небольшие комнатки, гостиную и спальню, крошечной ванную, рассчитанную только на ванну, и кухоньку.

С точки зрения Улита, гостиная была обставлена более чем скромно. Зефирно-лиловый трёхподушечный диван, накрытый плюшевым пледом такого же цвета. Перед ним круглый низкий столик с бархатным напероном. На столике - медный светильник. Розовый палас. Нейтрально белели стены. Горели толстые коричневые свечи, воткнутые в спины бронзовых двурогих мясоходов. От свечей исходил едва уловимый запах вроде соснового. Ярко-лиловый шкафчик напомнил Улиту одного мультперсонажа, игрушечного робота-гвардейца, который очень нравился ему в детстве.

«Как здесь мило, - подумалось Улиту. - И пахнет приятно… пихтами… почти как туалетным освежителем».

- Присаживайся, - сказала Шафтит.

Улит сел, сохранив спину прямой как доска. Одну ногу он поджал к диванному низу, а другую вытянул вперёд. Положив котелок на подлокотник, а обе руки на набалдашник трости, он стал смотреть прямо перед собой, будто с него рисовали портрет.

- Так и будешь сидеть в пальто и перчатках, упершись палкой в пол? – девушка невольно улыбнулась. – Тебе не жарко, может, окно открыть? Или это намёк, что уже уходить собрался?

Улит вскочил, смущённо улыбнулся и стянул перчатки. Небрежно, комками, рассовал их по карманам пальто, которое вместе с котелком и тростью отдал Шафтит, та повесила одежду в шкаф.

- Чаю хочешь? – предложила она.

- Да... если есть, - сказал Улит и сел на диван.

- Нет, чаю у меня нет. Я спросила просто так. Я вот тоже хочу, а нет. Зато теперь есть общая тема для разговора. Знаешь, Улит, когда очень хочется чаю, а его нет, о нём можно говорить бесконечно.

И без того сконфуженный Улит, услышав о чайных грёзах Шафтит, окончательно лишился чувства юмора, которое у него и так было развито односторонне: свои шутки он всегда считал остроумными, а чужие глупыми. Сын известного писателя вскочил с неестественной быстротой.

- Как же неловко получилось… Шафтит, да я сейчас! - сбивчиво залопотал Улит, позабыв, что отдал остатки денег Веруму. - Сколько купить чаю? Три пачки? Пять, десять? Если не хватит, я завтра ещё куплю! Ты носишь днём обеды, а я буду носить вечером чай!

- Улит, ты ненормальный! - воскликнула Шафтит, звонко хохоча. - Ты какой-то весь напряженный. Так и хочется немного поиздеваться над тобой. Есть у меня чай, есть... Любопытно было бы побывать на твоей планете, - сказала она уже с кухни.

- Э… хе-хе, сме-ешно-о… - деланно рассмеялся Улит. - У тебя, гляжу, подсвечники есть. И свечки в них горят. Ароматы распространяют. Красиво...

- Есть, да, - ответила Шафтит, набирая воду в чайник и ставя его на плиту. - Только чего ты в них красивого увидел? Обычные свечи, куплены в мелочной лавке. А ты ведь говорил, что прекрасное в магазинах продаваться не может.

- Ну… просто... - замялся Улит, который, признаться, и сам толком не знал, чего красивого в толстых коричневых свечах, и сделал комплимент ради комплимента, совершенно не заботясь о смысле. - А почему мясоходы сделаны с двумя рогами, они ведь однорогие?

- Теперь однорогие. Раньше были и с двумя рогами, но они вымерли тысячекружья назад и теперь считаются символом здоровья и вечности. Правый рог - здоровье, левый - вечность.

- А однорогие символом чего считаются?

- Не знаю… Может, символом еды?

Улит чувствовал, ещё немного, и он покроется потом от своей неуемной робости. Да что такое с ним происходит? Как странно влияет на него эта муслинка. А ведь даже не землянка, а муслинка… Сдались ему мясоходы-символы, не за ними он пришёл. Улит начал осмысливать, что Шафтит нравилась ему больше, чем любая из земных женщин, с которыми ему доводилось общаться. Его тяга к инопланетянке казалась ему чем-то ненормальным. А материнские наставления? Мать хотела как лучше для него, значит и советы её дельные.

«Комната маленькая, окно закрыто, пот воняет, - подумал Улит. - Вот если бы можно было сесть у открытого окна, а комната была бы длиной в полсотни метров, как янтарный туалет в одном из отцовских романов. Шафтит бы села в противоположном конце и дышала бы через противогаз, тогда и беспокоиться нечего. У женщин-то обоняние гораздо развитее мужского. Вспотеть ещё не хватало. Что она тогда подумает обо мне? А подумает она, что я свинья. Нет, не должна так подумать. Свиней она не знает, но знает жиротрясов. Значит подумает, что я жиротряс. Может, уже думает? Может, я вспотел и принюхался? Так, надо бы успокоиться. Представлю, что нахожусь на Земле, в ЭКЛИ, а Шафтит загримированная натурщица какого-нибудь художника-фантаста».

Задумавшись, Улит продолжал стоять. Представлялось ЭКЛИ зыбко.

- Присесть не хочешь? – предложила Шафтит.

- Верно! – бодро воскликнул Улит и уселся на диван. Не зная куда девать руки и о чём думать, он принялся ощупывать лиловые подушки через плед, стараясь тем самым отвлечься. – Хе-хе! Как же не присесть-то, когда у подушек такие формы, они мягенькие, упругенькие…

Войдя в гостиную с чаем и печеньем на подносе, Шафтит увидела Улита, наглаживающего подушки и бормочущего про мягкость и упругость форм. Она поставила поднос на столик и села к Улиту на диван.

- Ты о чём бормочешь? – поинтересовалась она, подавая кружку землянину. – Про какие формы?

- Я? – встрепенулся Улит, принимая чашку с чаем. – Я? Да я о диване… Он такой мягенький, гладенький. Так и хочется полежать на нём.

- Ого, ты пришёл полежать со мной на диване?

- С тобой? – настороженно переспросил Улит.

И тут до него дошло, какие формы подразумевает девушка. Забывшись и, по своему обыкновению, покраснев, он резко и неловко махнул рукой, словно был куклой, управляемой издерганным жизнью кукловодом, и обильно плесканул чаем прямо на грудь Шафтит. Лиф василькового платья потемнел.

Бумажница взвизгнула и птицей вспорхнула с дивана, кончиками пальцев оттянув промокший лиф за край ровно настолько, чтобы горячая жидкость не добралась до кожи. Улит, взяв ноты повыше, завопил ещё пронзительней. Руководствуясь искренним желанием помочь девушке, мало что соображающий землянин, ошалевший от своей же неловкости, взялся за белый кант лифа и потянул на себя, обнажив изумрудные груди муслинки едва ли не полностью. Теперь её груди скрывал только тёмно-синий бюстгальтер, который, впрочем, не сильно этого и хотел. На несколько мгновений землянин застыл и вперился в представшую его взору картину. Осознав увиденное, Улит сделался идеально пунцовым. Шафтит выдернула край платья из скрюченных пальцев знатока искусств и быстрым шагом ушла в ванную, закрыв за собой дверь.

Некоторое время Улит таращился на одного из двурогих мясоходов. Толстые коричневые свечи равнодушно горели. Теперь они казались самыми обычными. «После такого она точно подумает, что я свинья! - скакали мысли в его голове. - Хотел помочь, а тут такое… мягкие, притягательные, даже дыхание спёрло.» Где-то под животом Улита стало горячо. Приятное тепло разлилось по его нутру. И тепло это каким-то образом придавало решимости, которой Улиту так не хватало в общении с дамами. Вдобавок ко всему, Улит вспомнил несколько фильмов, в которых женщины во время ссор убегали в ванную и, заперевшись в них, плакали. Ему стало невыносимо стыдно при одной только мысли о расстроенной по его вине и плачущей в ванной Шафтит. Но распускать нюни ему было бы непростительно! В конце концов, он представитель благородной семьи Тутли, владелец всемирно известного ЭКЛИ, ценитель современного искусства и просто джентльмен. Улит подошёл к двери ванной и резким, волевым движением распахнул её.

Нагретый влажный воздух вперемешку с паром дохнул на землянина. Пар шёл от ванны, полной воды. Сама Шафтит стояла к Улиту спиной в тёмно-синих бюстгальтере и слипах. Она как раз отмывала пострадавший лиф, посыпав его розовым порошком и сунув под струю воды. Решительно раскрыв дверь, Улит так же решительно потерял дар речи и решительно приобрёл ставший привычным пунцовый окрас лица. Как поступать джентльменам в данной ситуации, отец в книгах не писал и в интервью не говорил.

- Надо сразу отмыть, иначе засохнет, - сказала Шафтит, не отвлекаясь от незапланированной стирки, - а выбрасывать платье не хочется.

Улит, не говоря ни слова, закрыл дверь. Было ясно, что над образом джентльмена ему ещё стоит поработать.

- Шафтит, ты не плакала? - спросил он через дверь. - Ты ведь должна была плакать.

Тут до Улита дошло, какую дичайшую ахинею он несёт.

- В смысле, - исправился землянин, - я подумал, что ты расстроилась и плачешь.

- Ты о чём?

- Как бы тебе объяснить. На Земле так принято среди женщин. Если они расстраиваются, то иногда убегают в ванную и плачут.

- Нет, бывать на твоей планете мне расхотелось. Делать мне нечего, как вот плакать в ванной. Между прочим, я купила это платье на Севере Материка. У нас таких не шьют.

- Я куплю тебе пять таких платьев!

- Зачем мне шесть одинаковых платьев?

- Хорошо, куплю тебе пять разных платьев!

- Не надо. Пятно почти исчезло. Если бы ты был муслином, я бы сказала, что у твоих предков была красивая чешуя.

- Не знаю. - Улит выбрал нейтральный ответ, так как не совсем понял, о чём речь. - И извини, я увидел тебя голой.

Шафтит насмешливо фыркнула.

- Землянин, - сказала она, - я была не совсем голой. А если даже и была бы, за что ты должен просить прощения? Я вроде бы не уродка…

- О, нет! Совсем не уродка! Настолько не уродка, что я давно мечтаю увидеть тебя голой. Ой! Я не хочу видеть тебя голой. То есть не то, чтобы не хочу... Я хочу, ты не подумай, но по-другому.

- Хочешь по-другому?

- Ты неправильно меня поняла!

- А как тебя понимать, если ты говоришь непонятно что.

- Ты в нижнем белье! - отчаянно вскричал Улит.

- А, ты хочешь без нижнего белья?

- Да нет же! Да я про другое. Нельзя видеть женщин в нижнем белье, если сам того не ожидаешь. Это неприлично! Нужна подготовка, чтобы все об этом знали!

- Кто все?

- Мужчина, который увидел, и женщина, которую увидели.

- Ничего не понимаю. Ладно, принеси халат, если считаешь меня неприличным зрелищем. Халат в шкафу. Мне нужен изысканно-болотный.

В шкафу висело четыре халата: белый, чёрный, жёлтый и серо-зелёный. По крайне мере, серо-зелёный ассоциировался, пускай и не с изысканным, но с болотом.

Отвернувшись и зажмурившись, он приоткрыл дверь и просунул халат в ванную.

«Непонятный какой-то этот землянин, - думала Шафтит, тщательно втирая в лиф порошок. - Видно же, что нравлюсь ему, а сам говорит, что не хочет видеть меня без одежды. Потом говорит, что хочет, но нужно, чтобы мы с ним знали об этом. А мы будто не знаем. Может быть, у землян есть особые обычаи для этого? Но я-то о них не знаю, мог бы понять».

Уничтожив пятно и повесив платье, Шафтит вышла из ванной в халате. Не зная, что сказать, Улит констатировал очевидное:

- Ты вернулась.

- Еще чаю? Есть и другие платья.

- Нет! - решительно отказался Улит. - Чаю я больше не хочу.

- Может быть, тогда расскажешь, зачем пришел? Ведь не за тем, чтобы обливать меня чаем?

Улит был уверен, что муслинка ужасно сердится на него, а не показывает этого лишь из уважения к нему, важному землянину. Ведь мало того, что он заляпал ей платье, так еще едва не обварил кипятком ее изумрудные груди. Такие гладкие и заманчивые...

- Шафтит, я совсем забыл! - встрепенулся Улит, выбравшись из постельно-зелёных фантазий. - Я никогда ничего не забываю, но сейчас, когда я здесь и ты здесь… в общем, мы здесь…

- Улит, так ты скажешь, в чем дело?

- Ах, да, - прервал Улит собственный слововорот. - Как ты знаешь, нам с Верумом пришлось работать на ферме, и теперь времени на отцовское задание у меня почти нет. Нужна твоя помощь. Ты могла бы делать выписки из истории Слунца вместо меня.

- А что именно я должна записывать?

- Все самое важное и интересное, разумеется. Я переведу для тебя инструкции, которые дал мне отец. Если будешь следовать им, у тебя все получится.

- Буду рада помочь, но что я получу за это? - поинтересовалась игривая Шафтит. - Какова будет моя награда?

- Награда? - нахмурился Улит, но сообразил по-своему. - Не волнуйся, я оплачу неудобства. Потом… когда заработаю. Или когда этот горотрощ отыщет мои деньги.

- Я шучу, - улыбнулась девушка. - С радостью помогу тебе, сын известного писателя. Доверие такого важного землянина для меня честь и взамен ничего не нужно.

- Так или иначе, - сказал Улит покровительным тоном, - я найду способ отблагодарить. Я работаю десятину через десятину и буду собирать материал для книги отца по выходным, но это долго. Твоя помощь неоценима.

- И это все, для чего ты приходил?

- Ну… да. С утра за мной и Верумом приедут и увезут на ферму. Я должен как следует выспаться. Мне пора.

- Конечно, я понимаю, - сказала Шафтит.

А сама подумала: «Нет, я ничего не понимаю. Мог бы выспаться, переночевав у меня».

Отсалютовав на прощание котелком, Улит вышел на улицу, но пройти далеко у него не получилось. С неба, затянутого чёрными тучами упало несколько дождевых капель. Улит ускорил шаг, но не прошло и минуты, как начался густой ливень. Одежда промокла насквозь столь быстро, как если бы на него вылили бадью воды. Улит кинулся обратно к библиотеке. И когда он колотил в двери, понося непогоду, в ботинках уже хлюпала вода.

Шафтит отворила сразу, будто ждала. Мокрый Улит ввалился внутрь. С него стекало.

- Раздевайся! - почти приказала Шафтит, помогая землянину снять изрядно потяжелевшее твидовое пальто. - Брюки тоже снимай! И всё остальное!

- Всё?! Совсем снимать?!

- Совсем! - крикнула девушка, поднимаясь с мокрым пальто по лестнице. - Одежду необходимо высушить. Тебе утром на работу.

1. Рандеву в постельно-зелёных тонах (2)

Вернулась Шафтит с белым халатом, но Улит стоял как вкопанный и нервно теребил мокрую пуговицу мокрого жилета.

- Ты почему не раздетый ещё? - удивилась муслинка.

- Ну… это…

- Неприлично? Вот халат, подруга отдала. Мне он великоват, а тебе должен подойти.

Тяжело вздохнув и краснея, Улит стащил с себя шерстяной жилет, галстук брусничного цвета с бриллиантовой запонкой, рубаху и начал снимать брюки. Под брюками он носил свободные розоватые панталоны, доходящие почти до колен и разрисованные бирюзовыми дракончиками и лимонными динозавриками. Шафтит с любопытством глядела на необычный для муслинов предмет гардероба.

- И это снимай, - сказала она. - Не терплю компромиссов.

- Нет! - чуть не взвизгнул Улит. - Под ними ничего нет!

- Как, совсем ничего? - хихикнула Шафтит.

- Совсем. В смысле, есть, но не… Я не буду это снимать. Они почти сухие.

- Как хочешь.

Женский халат едва налез на плотного землянина. Но так было лучше, чем стоять перед Шафтит в совсем не джентльменском виде.

- Поднимайся наверх, - сказала девушка. - Я отожму одежду и развешу её, тебе принесу чай. Только постарайся не расплёскивать его.

Садиться на диван Улит не стал, предпочтя стул, и не зря. Под задом он ощущал неприятную влагу “почти сухих” панталонов.

К чаю Шафтит принесла пышные булки и аквамариновое варенье с серебристыми лепестками. Это было кстати, поскольку Улит успел проголодаться. Попробовав варенье, он обнаружил, что оно было даже вкуснее, чем варенье Нублан, и обладало мятным привкусом.

- Нравится? - поинтересовалась Шафтит.

- Офень, - едва прожевав, ответил Улит и шутливо добавил: - Помимо того, что ты приносишь нам обеды, мне явно стоит приходить к тебе на ужины.

- Я не против, - с улыбкой ответила девушка. - Кстати, утром ко мне прибежал усатый паренек с фермы, на которой вы работаете. Он сказал, что приходить на ферму сегодня строго запрещено. Я спросила, почему запрещено? Он сказал, так велели важные земляне, и убежал.

- О, вышла забавная история! - самодовольно улыбнулся Улит. - Сегодня Нублан, супруга хозяина фермы, пригласила нас на обед. Надеюсь, то был последний обед, на который она кого-либо пригласила.

И Улит с юмором, стараясь не упускать важные детали, непременно касающиеся его самого, рассказал, как обед обернулся скандалом с приездом лечивателей. Но Шафтит не нашла историю забавной.

- Мне так жалко бедную Нублан, - сказала она.

- Жалко? - изумился Улит. - Как можно жалеть эту… необыкновенно мыслящую? Она привязалась ко мне со своими идиотскими идеями, она чуть не убила мужа! И при детях кричала о том, что какие-то разноцветные черви для нее важнее собственной семьи!

- Неужели ты не понимаешь? Она посвятила жизнь разноцветным червям, для неё они всё. И конечно же ей очень хотелось, чтобы известный писатель с Земли написал в своей бумаге о её червях. Поставь себя на ее место.

Улит промолчал. Ставить себя на место муслинки-психопатки, у которой голова битком набита червями, он не собирался.

- У каждого должно быть какое-то увлечение, занятие, которое бы приносило пользу и отдых, - сказала Шафтит. - Радужные черви Нублан - шаг вперед. Раскрас не сползает, даже если варить их или жарить в кипящем масле. Наверное, ты прав, и она заслужила наказание, но я сочувствую ей. Нублан наверняка очень плохо от того, что ее разлучили с делом, которому она посвятила жизнь. И что будет с её разноцветными червями? Ведь можно посочувствовать кому-то, даже если кто-то и не совсем прав.

- Наверное. Но менять точку зрения я не намерен. Я гораздо больше сочувствую её мужу и детям, которых Нублан из-за своих ненаглядных червей превратила в забитых дураков. Надеюсь, теперь их жизнь изменится к лучшему.

Улит смахнул невидимые соринки с плеча и стал глядеть в окно, за которым сгустилась темнота.

- Значит, с трудами Слунца ты поможешь?

- Конечно, мы ведь договорились, - ответила Шафтит. - Займусь Слунцем завтра, после проверки каталогов. Ну не могу же я оставить в беде столь важного землянина.

- Пустяки, - небрежно отмахнулся Улит. - Эта работа не так уж и тяжела, к физическим нагрузкам я приучен с раннего детства. За два дня я вскопал земли больше чем Верум почти... в два раза, хотя он и врал насчёт того, что ему и раньше приходилось махать лопатой. Откровенно говоря, Верум один из тех людей, которые постоянно привирают о себе. Вот, погляди. - Улит хвастливо показал замозоленные ладони.

Шафтит легонько коснулась руки Улита и нежно провела пальцами по его огрубевшей коже, от чего сердце землянина ёкнуло.

- Болит? - тихо спросила Шафтит.

- Нет, - сглотнув, ответил Улит.

И поспешно высвободив руку, разгладил полу своего белого женского халата.

Шафтит не подведет, особенно если проверять её записи. Например, по выходным, или когда она будет приносить им с Верумом обеды. Улит припомнил, как Шафтит впервые принесла корзинку с едой. Вспомнил ярмарку, вспомнил скандал, который он закатил. Вспомнил и то, каким трусом, каким истериком он предстал перед хранительницей исписанной бумаги. Ушат стыда опрокинулся на сына известного писателя. Улит признал: своим поведением он допустил бестактность.

- Шафтит, - неуверенно начал Улит. - Шафтит, я хотел… Я хотел спросить, почему ты вообще пришла к нам на ферму?

- Я же говорила, один мальчишка рассказал, что земляне работают на ферме. Вот я и подумала, что было бы неплохо вас покормить. И судя по тому, как вы ели, я не ошиблась, - улыбнулась Шафтит.

- Я не о том. На ярмарке я повёл себя самым неподобающим образом. Для человека моего уровня такое поведение недопустимо. К тому же, я едва не испортил ваш праздник и обидел тебя. А ты все равно пришла. Я думал, ты больше не захочешь меня видеть и… и отныне держишь меня за некультурного труса.

- Для тебя так важно моё мнение? - спросила Шафтит.

- Угу. - Улит опустил глаза. - Ты не в обиде? Ты простила меня?

- Не в обиде ли я? - всплеснула руками Шафтит. - Еще в какой обиде! И никогда тебя, Улит Тутли, не прощу, каким бы ты важным землянином не был!

Лицо Улита вытянулось, руки похолодели. Он почувствовал, как горький комок подкатывает к горлу. Нижняя губа мелко задрожала. Улит немедленно убежал бы, если бы не наряд, состоящий из женского халата и панталонов в бирюзовых дракончиках и лимонных динозавриках. Шафтит прыснула от смеха.

- Улит, ты всегда такой серьезный? Я просто шучу и зла на тебя не держу.

Приложив усилия, побледневший сын известного писателя вымученно улыбнулся:

- Хорошее у тебя... - горло предательски икнуло: - … ик!.. чувство юмора. Сме-ешноо.

Губы Улита, подрагивая, растянулись в кислой, как незрелая клюква, улыбке.

- Что с тобой? - Шафтит непонимающе смотрела на землянина. - Я опять неудачно пошутила? Ты разозлился?

- Я, наверное, устал.

- Если устал, значит пора в постель, - твёрдо сказала Шафтит. - Это дело не терпит отлагательств.

- Не пойду я в постель! Я не могу идти в постель! А ты где спать будешь? На диване? Это неблагородно, а значит неприемлемо! Лучше я на диване лягу.

- На диване не выспишься, а ты устал. Ты очень устал, Улит. Ты сам не понимаешь, как ты устал за сегодня. Да на тебе лица нет!

- Ничего страшного. Я может и не буду спать. Откроешь читальный зал, я Слунца почитаю до утра, инструкции отцовские для тебя переведу.

- А тебе с утра разве не нужно ехать на ферму?

- Нужно, но ничего не случится, если я пропущу один день.

- А твой секретарь справится без тебя?

Такой аргумент сыну известного писателя пришёлся по нраву.

- Ты права, - самодовольно улыбнувшись, сказал Улит. Он любил самодовольно улыбаться. - Куда ему без меня.

- Сейчас ты умоешься, я приготовлю свежего чая, а потом мы пойдем спать. Открывать читальный зал я не буду, и не проси. Ключ в сейфе, сейф в другом сейфе... И не спорь. У меня тоже имеются инструкции и правила, вот одно из них: ночью помещения с исписанной бумагой должны быть крепко-накрепко заперты.

Улит не настаивал, но ложиться в постель категорически отказался, уступив лучшее ложе даме, а сам лёг на разложенный и застеленный диван.

И почему Шафтит говорила, что на нём не выспишься? Укрывшись одеялом, Улит ощущал, как усталость покидает его натруженное на ферме тело. «Интересно, как бы я себя чувствовал, если бы рядом лежала она?» - подумал Улит, и понял, что подумал он об этом зря. Дрема, одолевавшая его, отступила, освободив место волнительным образам, совершенно не джентльменского характера. Улит полежал на левом боку. Затем полежал на правом. Лег на спину и постарался заглушить навязчивые фантазии, в которых зеленели мягкие и упругие формы и эротично синело нижнее бельё, но не помогло. Понимание того, что в соседней комнате лежала обладательница всего этого, возможно, сейчас действительно голая, не давало покоя.

И когда Улит догрызал второй ноготь, Шафтит, тихо, как может красться в джунглях тигрица, вошла в гостиную, плотвичкой скользнула под одеяло и прильнула к нему. Руки Улита, плюнув на заветы потомственной львицы, сами собой обняли Шафтит. Губы землянина и муслинки соприкоснулись в первом из последующих поцелуев в ночи, ставшей для Улита и Шафтит воистину славной.

Улит проснулся другим человеком, то есть человеком, обнимающим девушку.

За окном светало. Ночь удалась на славу и выспаться не получилось. Но сын известного писателя не жалел, открыв для себя простую истину: занятия любовью приносят куда большее удовольствие, чем придирчивый разбор очередной экспозиции оригинальных творений современного искусства.

Улит полюбовался спящей возлюбленной и нежно поцеловал её в зеленое плечо. Шафтит во сне чуть дрогнула и тихо и сладко вздохнула. Улит сел, зевнул во весь рот и, блаженно улыбнувшись, подумал: «Ну вот и свершилось, я познал еще одну грань жизни. А Верум знает, о чём говорит. Муслинки отличаются от земных женщин только цветом кожи, в остальном они такие же… Наверное».

Знаток прогрессивного искусства сходил на кухню. Плита-печка, нагревшая крохотное помещение за ночь, высушила одежду до последней капли. Улит снял свои вещи с натянутой под потолком розовой веревки. Чтобы не будить Шафтит в столь ранний час, Улит хотел оставить записку, что-то вроде:

«Доброе утро! Жду тебя в обед на ферме, моя любимая лягушонка.

Целую, твой медвежонок Улиток.

P. S. Ути-пути.»

Но не оставил, так как понятия не имел, где находятся ключи от библиотеки. А если бы и знал, то не мог же он оставить спящую Шафтит в незапертом доме. Кто знает, сколько мерзавцев-дегенератов и просто дегенератов бродит по гимгилимским улицам на рассвете? Зеленокожую любовь пришлось разбудить. Шафтит, не пряча наготы, бабочкой вспорхнула с постели, обвила шею Улита и поцеловала землянина в губы. Улит лоснился счастьем и походил на медвежонка, вскрывшего таки бочонок с мёдом.

Шафтит открыла шкаф, выудила из его глубин связку ключей и, дурачась, погремела ими над ухом Улита.

- Не могла бы ты одеться, дорогая, - попросил Улит.

- Зачем? - удивилась Шафтит. - Тебе не нравится? Это неприлично?

- Как раз наоборот, очень нравится, поэтому прилично, но прошу тебя, оденься. Иначе я задержусь и опоздаю на работу.

Шафтит рассмеялась и накинула болотно-изысканный халат. Сыну известного писателя польстило, что любимая рассмеялась над его весьма остроумной и оригинальной шуткой. «Ах, романтические отношения так сближают, - сладостно подумал он. - Они рушат барьеры непонимания и стыда, заставляя влюблённых быть собой». Мысль показалась ему невероятно удачной, и он решил, что её надо запомнить, а лучше записать.

Улит и Шафтит спустились к выходу, муслинка отперла дверь.

- Скажи... - задержался Улит, - скажи, а до меня... у тебя никого не было?

- Никого, - ответила Шафтит.

- Это же так романтично! – воскликнул обрадованный Улит. - Это так волнительно, впервые познать прелесть любви с представителем другой планеты!

Он решил записать и эту фразу.

Землянин, насвистывая, зашагал по пустынной улице, а Шафтит, проводив его взглядом, щёлкнула дверным замком и подумала: «Похоже, с ответом я угадала».

В сонодомовском холле за конторкой сидел Чикфанил и читал газету.

- Славных ночей! – поздоровался Улит, что с ним случилось впервые.

- Иэх! Славных ночей, важный землянин, славных! – проскрипел Чикфанил.

- Меня никто не спрашивал?

- О чем?

- Что значит «о чем»? Меня никто не искал?

- Искал? Вы терялись?

- С чего ты взял, что я терялся?! - начал злиться Улит.

- Ну как же? Вы не пришли ночевать, а теперь спрашиваете, кто вас искал.

- Вот так всегда, - проворчал Улит. - Даже самое прекрасное утро непременно испортит какой-нибудь кретин своей тупостью.

- Что вы сказали?

- Говорю, что я не терялся.

- Это хорошо, что не терялись. А то в газетах такое пишут, что я беспокоился за вас, когда вы не терялись до утра.

- И что там пишут?

- На днях в Язде, страшно сказать, иэх, взорвали магазин. Пишут, что многим поотрывало руки-ноги, а кому-то и, иэх, голову. Хорошо, что вы не были тогда в Язде, иначе и вам бы могло оторвать голову. Вы лучше не ездите в Язду.

- В Язде я не был и не собирался, - важно ответил Улит. - Мне нет никакого дела до Язды. А тех, кто подорвал магазин, нашли?

- Про это ничего не писали.

- Вашей полиции необходимо лучше работать, - назидательно сказал Улит.

- Обязательно, - закивал Чикфанил, словно как-то мог повлиять на эффективность работы полиции.

- Впрочем, это не мои заботы, - небрежно махнул тростью Улит. - Верум не выходил?

- Кто не приходил, иэх? – переспросил Чикфанил. – Мой сын?

- Твой сын? - округлил глаза Улит.

- Нет, мой сын не приходил.

- Да плевал я на твоего сына! Ве-рум! Ве-рум не спускался вниз?!

- Ах, этот, - припомнил Чикфанил. - Так ведь ему, иэх, отрезали пальцы и язык. Вы забыли?

У Улита померкло в глазах, а пол едва не ушёл из-под ног. Тоскливо забил набат. Землянин вцепился в край Чикфанильей конторки.

- К… как отрезали? - промямлил сын известного писателя.

- Обычно, ножом, - равнодушно сказал Чикфанил.

- За-зачем?

- Неужели вы забыли? Его, иэх, бросили в тюрьму, ему отрезали пальцы и язык за то, что он оскорбил вас и бросился на вас в драку.

Набат утих, пол перестало шкивать, и к Улиту вернулась способность скандалить.

- Старый долбоёб!! Перепугал меня до смерти!! - заорал он едва ли не с пеной у рта. - Я спрашивал о Веруме, а не о том ублюдке с Востока!! Верум, это землянин, который живет со мной в 22-ом номере!

- Ах, другой важный, иэх, землянин. Удивительно, как я мог сперва подумать, что Верум мой сын, а после принять его за востоковца Уддока? Верум в столовой. Но вас он не искал, вы ведь не терялись. И как я перепутал? Совсем мозги чешуёй, иэх, заросли.

В столовой, один на все столики, сидел Верум и пил чай из кособокой белой чашки с кривыми краями. Улит яростно посмотрел на него.

- С самого утра скандалишь? - спросил Верум, приветствуя друга кособокой чашкой.

- Этот безмозглый дед несет всякую околесицу!

- Да я слышал, слышал… твои вопли.

- Между прочим, я пропал на целую ночь, а ты и не подумал искать меня!

- А чего тебя искать? – ухмыльнулся Верум. – Известно, где ты был. Сам же сказал.

- Известно ему, - пробурчал Улит, думая, к чему бы ещё придраться.

- Как прошла ночь?.. Ах, ты же не любишь, когда об этом говорят напрямик.

- Не люблю. Есть вещи, которыми джентльмен интересоваться не должен.

- Странные у тебя понятия о джентльменах… Тогда так. Этой ночью ты открыл в библиотеке новую книгу? Она оказалась полна новых знаний и приключений? Ты оставил в ней закладку? Будешь ее перечитывать?

Улит постарался изничтожить Верума взглядом, испепелить его до последней ДНК. Но Верум не испепелялся, а продолжал пить чай, нагло ухмыляясь.

- Ты пошлая сволочь, - сокрушенно заключил Улит. – От зависти готов облить грязью всё то чистое, светлое и романтическое, что произошло со мной этой ночью. Ну не всё, конечно…

Улит вспомнил неловкий момент, связанный с запутанной простынёй и падением на пол как раз тогда, когда это было очень даже неприемлемо, в конце концов, неловко и просто неприлично.

Верум кивнул на кособокую чашку.

- Это нам Трощ подарил, - сказал он. – Заявился сегодня в гостиницу с первыми лучами солнца и подарил. Сказал, эту чашку вчера слепила его пятилетняя дочь для уважаемых важных землян. И он с утра пораньше лично вытащил шофёра из постели и прикатил в гостиницу, чтобы, как водится у муслинов, взять у Чикфанила ключ, ворваться в наш номер, лично вытащить из постели уже меня и с гордостью подарить этот шедевр гончарного дела. Каков папаша, а? А может, сам и слепил чашку, чтобы к нам подлизаться, потому что у него дома я в глаза не видел никаких дочерей, и сам Трощ никаких дочерей раньше не упоминал. Теперь у нас есть кособокая чашка с кривыми краями, и я пью из неё чай. Можно бы забрать домой в качестве сувенира, как на билет денег накопим, да таможня вряд ли пропустит. Будто Трощ этого не знает.

- Кстати, сколько нам нужно работать, чтобы набралась нужная сумма?

- Если ограничить себя в еде и прочих развлечениях, нам нужно проработать около года. Вернее, круга. Он чуть длиннее года.

- Что очень даже неплохо, - неожиданно для Верума заявил Улит.

- Неплохо? Мы застряли здесь на год, а ты говоришь, это неплохо? Я не ослышался?

- Не ломай дешевую комедию, Верум. Ни на какой год мы здесь не застряли. Пройдет полгода, и мой отец отправит кого-нибудь из своих помощников, а может прилетит сам, если выкроит время. Такая задержка позволит мне… чаще работать в библиотеке.

- А книга и впрямь попалась интересная, и читатель ушёл в неё с головой, - нараспев произнёс Верум. - Только о важном задании не забывай.

- Здесь поможет Шафтит, - отмахнулся Улит и окликнул повара, потребовав подать завтрак.

Вскоре к сонодому подкатил тёмно-малиновый грузовичок, за рулем которого сидел один из усатых и очумелых детей Ежумее. Улит и Верум забрались по лесенке и плюхнулись в кузов, наполненный пахучим сеном. Почему-то малиновые грузовички гимгилимских фермеров всегда были набиты сеном. Улит и Верум так и не удосужились спросить об этом ни самого Ежумее, ни его очумелых детей, ни кого-либо из рабочих. Да и, сказать по правде, им это было безразлично. Земляне слушали мотор и думали каждый о своём.

Улит думал, как было бы здорово, если бы деньги так и не нашлись, а прилетел бы отец. Тогда он бы познакомил отца с Шафтит и спросил бы родительского благословения остаться жить с ней здесь, на Яппе. Конечно, Шафтит почти полностью не соответствует материнским требованиям, но сердцу не прикажешь.

Прости, мама, твой милый Улиток не выбрал львиную дорожку.

А Верум размышлял, как бы отреагировал Ылит, узнай он, что его сын вместо сбора материала вкалывает на ферме, а сбором материала занимается муслинка, от которой сам Улит без ума. Скорее всего, книга под названием «Шафтит», как и путь на Яппу, для Улита, “оскверненного противоестественным сношением”, была бы закрыта раз и навсегда.

2. Камнеголовый и Косоглазый (1)

Своё прозвище Тмухрын, что означает Камнеголовый (от медьеб. «тму» - камень и медьеб. «хрын» - голова), получил после того как выдержал соответствующие испытания, как никто их не выдерживал. С тех пор его хрын почти всегда занимал путь богов, на котором плавные подъёмы чередуются с крутыми, кишковыворачивающими спусками. Божью дорогу частенько мотает, путника поджидают двойные и тройные петли, разнообразные столь отчаянно и хитро, что у идущих рано или поздно подкашиваются ноги, начинает кружится голова и вдобавок к горлу подкатывают рвотные спазмы. Неудивительно, что скоро Камнеголовый позабыл своё настоящее имя. Зато не позабыли другие. До испытаний его звали Агрорырур, что ничего не означало.

Юные медьебны выбирают занятие себе по нраву и обучаются как-то: охотниками, воинами, пастухами, травниками, огородниками, любовниками, а то и учеником колдуна становятся. В общем, неплохой выбор полезных и уважаемых дикарских профессий. Однако находятся и те, кто стремится овладеть жёлтой маской, вождедомом, а заодно и всем посёлком.

Для этого необходимо пройти два испытания: самогоном и палками. На первом страждущие власти упиваются самогоном, пока сами боги не заговорят с ними трубными голосами и не покажут свои лики, ну или испытуемые не начнут массово блевать. Считается, что боги начинают говорить и показывать лики, если кандидат в вожди имеет достаточно терпеливый желудок. Михудор, слушая рассказы Ретрублена, подумал, что речь идёт не о божественном вмешательстве, а о белой горячке. На втором испытании соискателей лупят по головам. Это-то испытание и отпугивает большинство властолюбивых медьебнов. Никому не понравится, если его лупить дубинками, особенно в пьяном состоянии. Так вот, Агрорырур выдержал это испытание так, будто затем и родился, чтобы стойко переносить безжалостные избиения. Об его каменную голову старательные воины - от их старания зависело будущее племени - сломали несколько палок, а будущее племени и ухом не повело. Возможно оттого, что уши к тому моменту походили на пурпурно-красные бутоны и вместе с отбитой головой не чувствовали боли. Как сидел Агрорырур с налитыми кровью мутными глазами, так и продолжал сидеть, хотя из его проломленной башки хлестала кровь и текли мозги. Его бросили на носилки и унесли в вождедом. Там колдун провёл над ним таинство, после которого новоявленный глава мог обходиться без утраченной части мозгов и при этом жить почти как раньше. У Камнеголового появилась привычка выходить по ночам из вождедома и до восхода солнца затягивать тоскливым голосом народные песни и сказания.

Его соперники оказались слабовольными обладателями слишком ломких черепов и были недостойны носить жёлтую маску и отстаивать интересы племени на собраниях Совета Стоящих Под Богами. При первых же ударах дубинками хмель слетел с них. Они позорно заблевали босые ноги воинов, закрылись руками, извивались и орали. Потом повскакали и разбежались по домам. Там их зазря треснувшие черепа, помятые тела и отбитые пальцы залечили и перевязали жёны, а дети потребовали рассказов об испытаниях.

Кто-то участвовал в испытаниях не впервые, а кто-то не откажется принять участие и в дальнейших. На иных ветеранов смотреть страшно. Их головы выглядят так, словно подходящего размера орех облепили пластилином и оббили молотком. Хрясь - пробоина во лбу, и теперь путает лево с право, а дом и жену путает с домом и женой соседа; хрясь - было 24 ребра, стало 26, было на больших пальцах по две фаланги, стало по четыре.

А ветераны ничего, улыбаются редкозубыми ртами и с нетерпением ожидают следующих испытаний. Складывается впечатление, что многих медьебнов привлекает само участие, которое для них важнее победы. Им важно суметь подняться на ноги, выскользнуть из-под ударов и дать дёру от воинов. Отлежаться, выйти из дома и гордо и беззубо улыбнуться. Правда, теперь хожу как охапка сена на вениках и, бывает, в постель ссусь и срусь, а так вполне неплохо себя чувствую. У медьебнов, как и у муслинов, имеется способность к супергенерации тела, но от этого способ избрания нового вождя не становится менее жестоким - многие не выживают. Поэтому рыжие неустанно молятся о здоровье и долгой жизни вождя, так как смена вождей всегда связана с переломанными костями, отбитыми внутренностями и смертями.

В обязанности вождя входит обеспечение своего племени самогоном и преданность богам. Да и те он делит с колдуном. Работёнка не сложная, но ответственная, так как на межплеменных собраниях вождю приходится попотеть: он поддерживает авторитет племени своим собственным. Именно от вождя с колдуном зависит, достанутся ли племени новые угодья, не отберут ли старые. Колдуны соревнуются в варке самогона. Уже после определения лучшего пойла вожди упиваются им, выясняя, кто дальше пройдёт по пути богов. За победой у Камнеголового не ржавело. Он неизменно перепивал всех вождей и больше других приносил голов хищного зверья, так же как и колдун племени Косоглазый постоянно варил лучшее пойло.

Вожди в память об испытаниях позволяют воинам легонько постучать себя по головам дубинками. Так, для вида. Да и дубинки для показного битья делались из размягчённых коры и кожи и выглядели бурдюки бурдюками. Но Камнеголового бурдюки-дубинки не устраивали. Он ревностно чтил традиции, и показные выступления казались ему кощунственными и недостойными. Так недолго и в пещеры вернуться, говорил он на сборах и требовал, чтобы его лупили настоящими дубинами, самыми крепкими, как на испытаниях. И его лупили. Сразу после отнюдь не показного выступления окровавленного Камнеголового уносили в хижину и там Косоглазый вершил над ним таинства, возвращая к жизни.

Ещё на межплеменных собраниях соревнуются представители разных профессий. Их соревнования не такие судьбоносные, как соревнования вождей и колдунов, но более интересные. Огородники хвастаются размерами и сочностью выращенных плодов, любовники тоже. Воины устраивают между собой поединки, зрелищные и кровавые, но стараются обойтись без серьёзных увечий и смертей, иначе никаких воинов не напасёшься.

Однако Камнеголовый и здесь хотел, чтобы всё было по-настоящему. Иначе, считал он, воины размякнут и не смогут, случись ссора с каким племенем, отразить нападение или же захватить вражескую деревню. Впрочем, к его словам, если кто и прислушивался, то только в родном племени. Тем паче, до захвата соседских поселений дело старались не доводить. Совет такого не одобрял.

Охотники хвастаются добытыми головами хищников. Скотники молоком, мясом, яйцами и нектаром. Лучшие любовники спускают штаны и демонстрируют естество, измеряя его длину и толщину как в состоянии смотрящего в землю, так и в состоянии устремлённого взором к богам. В общем, развлечений хватает. Межплеменные собрания являются важнейшим событием круга для любого медьебна.

У каждого племени имеются свои причины для гордости и огорчений.

Взять племя Пальцедрожащего. Оно гордится своими красивейшими, по медьебнским меркам, женщинами, да ещё их любовники вот уже много кругов побеждают на межплеменных собраниях в состязании на сочность, так что с деторождаемостью у Пальцедрожащего лучше некуда, но прокормить столько ртов не хватает земель. На ближайшем сборе племён они хотят добиться у Совета разрешения либо чуточку уродовать женщин, либо резать младенцев похилее вместе с наиболее неугомонными любовниками. Сам Пальцедрожащий, обладающий самолично присвоенным монопольным правом превращать девушек в женщин, ратует за второй способ, говоря, что и племя здоровее будет (хилых детей - резать), и ненасытных убавится (любовников, не знающих меры, - резать).

У племени Камнеголового причин для гордости хватало. Тут и уникальная жёлтая маска вождя. И гениальный колдун, неустанно побеждающий на соревнованиях варщиков. И Камнеголовый, одарённый алкоголик, тоже без устали побеждающий. Ещё и Ретрублен, зелёный охотник из никудышных земель. Ретрублен по негласному договору между ним и вождём добывал для межплеменных состязаний головы хищников взамен на уважение к себе и самогон, который продавал в Гимгилимах и Язде.

А вот поводом для огорчения были чрезмерные возлияния. Обычно для поклонения избирали нескольких идолов. Однако в посёлке Камнеголового чтили всех богов без разбору, думая, что если позабыть кого, то позабытые обрушат на деревню божественную месть. В результате получилось так, что племя, чаще всех побеждающее и владеющее обширными землями и лесами, благодаря почти непрерывному пьянству не может как следует распорядиться своим богатством и ведёт разгульный образ жизни. Нет, племя не голодает или в чём-то нуждается, но и развития никакого нет.

Многие медьебны Камнеголового уважали его за ревностное отношение к традициям, полагая, что в традициях и есть их сила. Но многие и осуждали, считая, что сами традиции для вождя важнее благополучия племени. Осуждающие больше ценили употребление самогона, как истинное почитание богов, и чтили Косоглазого, равного которому по искусству варки самогона не было и вряд ли будет.

То и дело моросил дождь и налетал холодный порывистый ветер. Михудор маялся от ничегонеделанья, Гумбалдун втихаря напивался, а Ретрублен имел удивительную способность не скучать и в отсутствие какого-либо занятия. Его выдержка закалилась в охотничьих вылазках, когда многие часы проводились в засаде. Михудор, по натуре человек активный, с трудом переносил безделье. Чтобы отвлечься, он расспрашивал Ретрублена о кирпично-коричневых, и тот рассказывал всё, что знал.

Ещё Михудор думал о баре. Он понимал, что для привлечения клиентов необходимо выделяться. Владельцы питейных вешали на фасады незамысловатые вывески, может, малевали у входа картинку с забавной надписью. Некоторые поначалу даже заботились о качестве выпивки и закуски, чтобы приучить народ заглядывать именно к ним. Внутри же питейные выглядели похожими одна на другое. Вот на этом и надо сыграть. Обшить стены чем-нибудь запоминающимся и приятным, огромный аквариум с рыбками установить. Можно по выходным рыбьи драки устраивать. Назову шоу… «Рыбьи драки»... «Чешуйчатые бои». Муслины любят, когда про чешую. Буду ставки принимать - дополнительный заработок опять же. С горовождём и начальником полиции договорюсь. Обоих видел, оба дурака напыщенных, но деньги любят, деньги они уважают. Иметь дело с дураком, любящим деньги, всегда удобно. Вот если дурак принципиальный и денег не берёт, таких лучше обходить. Они как псы сторожевые: у самих мозгов не хватает дельное придумать и другим ходу не дают. А если умный и не берёт взяток? Нет, если умный, то тем более берёт, по-другому никак. Если умный, то должен понимать, что лучше жить со всеми в согласии, а не на принципы идти... Вот размечтался! С пустожадами бы разобраться для начала.

Иногда в палатку просовывалась рыжеволосая морда. Она жадно разглядывала диковинки вроде рюкзаков, винтовок, белого с волосатой губой и спрашивала всякую ерунду вроде: «Дык мэк бэк?». Гумбалдун замахивался какой-нибудь «диковинкой» и морда с ворчанием исчезала.

- Что, старый хрен, неприкосновенностью пользуешься? – веселился Ретруб.

- Мне их кирпичные морды хуже твоей надоели.

- Морды надоели, а самогон выпрашиваешь.

- Но самогон-то не надоел.

У костра, несмотря на мелкий дождик и холодный ветер, собралась кучка медьебнов. Благо от непогоды защищали навес и забор. Аборигены рычали и кричали. Михудору, который, по настоянию следопыта, тренировался как можно быстрее досылать патрон в обойму, гвалт действовал на нервы.

- И чего разорались? - раздраженно воскликнул Михудор.

- Спорят, кого вождь возьмет на охоту.

- Это такая честь? - Михудор, стараясь не обращать внимания на вопли, заряжал и разряжал винтовку. – Вместе бы шли, чего орать-то? Вместе веселей.

- Ага, честь, - хохотнул Ретрублен. - Вот только им путь богов дороже чести.

- Как понимать?

- На охоту можно идти только трезвым. Это и нас касается. - Ретрублен глянул на Гумбалдуна.

- Я когда трезвый, могу промахнуться, - заявил на это мясник.

- Тогда иди к вождю и заранее плюнь ему в маску. Медьебны считают охоту священной обязанностью перед богами и напиваются только после неё. Пить перед охотой - оскорблять богов. Не пить после - тоже оскорблять.

- А мы неприкосновенные и вне всяких богов, - упёрся Гумбалдун. - Мы выше богов.

- Смотри, не кувырнись с высоты-то своей и шею не сверни. Дело твое, но испытывать терпение Камнеголового или Косоглазого я бы не рискнул. Поднимут твою сморщенную плешивую башку на копье, розовыми лепестками украсят и пронесут через всю деревню под песнопения и бой барабанов. Я в пепельном саду, в склепе, горшочек с твоим именем поставлю. Вином буду поливать… по случаю.

Гумбалдун, недовольно бубня, выскользнул из палатки.

- Впрок решил напиться, - предположил Михудор.

- Или вождю в маску пошёл плевать, - добавил Ретрублен. - Не знаешь, сколько стоит пепельный цветок?

Вопли поутихли, Михудор вернулся к прерванному занятию. Ретрублен одобрительно кивнул и сказал, что у землянина есть шанс успеть зарядить обойму полностью, прежде чем ему в голову вцепится пустожад. Михудор, вдохновленный мрачной похвалой, продолжил тренировку и едва не выронил патроны, поскольку на улице грянул выстрел.

- Старый башмак, - спокойно сказал Ретрублен.

Михудор, отложив винтовку, поспешил наружу. Охотник, сунув руки в карманы, неторопливо последовал за ним.

Некоторые медьебны радостно скакали вокруг костра, другие испуганно стояли поодаль, а одному Гумбалдун устанавливал на голове глиняную посудину. На земле валялись осколки.

- Гум! – окрикнул Михудор. - Какого хрена выдумал?

Ветеран скотобойни, рисуясь и чеканя шаг, отошел от цели метров на пятнадцать.

- Ты спятил, Гум?! - крикнул Михудор.

- Да не ори ты, - сказал Ретрублен, скрестив руки на груди, - а то промахнется ещё.

- А если медьебна пристрелит?

- Плохо ему будет. Но Гум не промажет.

Мясник войны вскинул пистолет и выстрелил в своей манере, почти не целясь. Сосуд на голове медьебна разлетелся в куски. Кирпично-коричневый присел от испуга. Зрители возликовали. Медьебны верещали и гоготали, вставали на четвереньки и мотали рыжеволосыми бошками. Гумбалдун положил ствол шестизарядника на плечо, расставил ноги и картинно отхлебнул из бурдюка. Медьебны притащили к костру ещё одного сородича. Тот сопротивлялся, но его уговорили стоять смирно. Гумбалдун, не помня медьебнского, командовал жестами. Он указал на целый горшок пистолетом и пришлёпнул себя по макушке. Рыжеволосый, которому водворили на голову горшок, крепко зажмурился. Его толстые ноги дрожали.

- Ретруб, он сейчас пристрелит кого-нибудь! - прошипел Михудор.

- Этот помойный гриб почти никогда не промахивается.

- Почти?!

- Ну не могу же я признать, что он никогда не промахивается.

Но Михудор не стал испытывать судьбу. И когда Гумбалдун разнёс очередной горшок, вызвав новую волну медьебнского ликования, Михудор, скрутив ему руку, отнял пистолет, а подоспевший Ретрублен подхватил Гумбалдуна сзади за локти. Под дикарские вопли они втащили бранящегося мясника войны в палатку. В палатке Гум тут же перестал сопротивляться и весело поинтересовался:

- Пить можно, а развлекаться нет?

- Вот было бы развлечение, если бы ты медьебна продырявил. Пронесли бы твою башку через всю деревню, - усмехнулся Ретрублен. - Мы бы поразвлекались, а ты - не знаю.

- И снова нажрался, - заметил Михудор.

- Только глоток. Для меткости, - заверил Гум с искренним пьяным лицом. - Ну два-три глотка... семь-двенадцать.

Михудор разозлился. Он ткнул пальцем в зелёный морщинистый лоб Гумбалдуна.

- Был уговор не пить в походе?! Был! Что-то ты расслабился, приятель!

- Мы на привале, а не в походе, - с вызовом ответил Гумбалдун.

- Если до тебя не допёрло, то я сейчас серьёзен как никогда, шут ты зеленожопый! Еще одна пьяная выходка и получишь штраф.

- Что-о-о?! - взвился ветеран скотобойни, упёршись головой в натянутый брезент. - Меня-я?! За-а что?!

- За-а фляжку! - передразнил Михудор. - А будешь спорить, то и за всё выпитое здесь! Ну, будешь?

«Выслушав» молчаливое согласие, землянин вернул притихшему Гумбалдуну шестизарядник, и тот демонстративно разрядил его.

2. Камнеголовый и Косоглазый (2)

Из самогонно-варочных пещер вернулся старый и почитаемый многими медьебнами колдун-варщик, до самых хрящей пропитанный густым запахом профессии. Звали колдуна Хожувен, что означало Косоглазый (медьеб. «хож» - косой и медьеб. «увен» - глаз). Он едва заметно прихрамывал на левую ногу с давней стычки с воинами племени Пальцедрожащего, которые не желали, чтобы к их бабам ходили камнеголовцы. Один из вражеских воинов подло метнул нож ему в спину, но угодил в ягодицу, отчего удар оказался ещё подлее. Тогда молодого Косоглазого звали Жоговобил, что означало Быстрый-Как-Ветер (с медьеб. «жого» - быстрый, медьеб. «во» - похожий и медьеб. «бил» - ветер). И охромевший Быстрый-Как-Ветер пошёл в ученики тогдашнего колдуна Вечная Печень. Быстрый-Как-Ветер проявил талант к варке, хорошо запоминал рецепты, и колдунье ремесло давалось ему легко.

Не оправдав своего имени, Вечная Печень умер от страшных болей в правом боку. Однажды утром его скрутило так, что изо рта полилась кроваво-жёлтая пена. Это означало, что Вечная Печень хорошо пожил и боги забирают его к себе. Перед смертью он поведал Косоглазому рецепт особого самогона. Этот рецепт он хранил в тайне всю жизнь. А ему рецепт особого самогона поведал предыдущий колдун по имени Жёлтые Глаза, а тому его учитель Вялые Ноги, а тому Фиолетовые Толстые Вены, а тому Постоянно-Говорящий-С-Богами, и так много поколений подряд. Секрет особого самогона приберегался на день, когда боги сойдут на землю. Точная дата схождения богов неизвестна, но все медьебны верят: этот день наступит и всем будет хорошо. Тогда-то и следовало сварить особый самогон, предназначавшийся только для богов. Сами медьебны вкусить сего пойла не имели права.

Вечная Печень завещал Косоглазому пронести через всю жизнь секретный рецепт, храня его в тайне, а перед смертью передать своему ученику. Косоглазый быстро закивал головой и заверил своего спившегося наставника в том, что пронесёт, сохранит и передаст. И Вечная Печень, харкнув напоследок кровавой слюной и желчью ученику в лицо, отправился на встречу с богами.

Похоронив в горящем синеватым погребальном костре проспиртованное учительское тело, Косоглазый тут же собрал необходимые ингредиенты и сварил особый самогон. Вкус получившегося напитка действительно был божественным. Самогон словно бы таял во рту, по телу разливалась приятная истома, а голова светлела и думалось куда легче. И Косоглазый задумался.

Конечно, не следовало гневить богов и рассказывать кому-то о секретном рецепте, но тем же богам могло быть приятно, если их племя будет чаще побеждать на состязаниях, ведь боги покровительствуют проворным. И Косоглазый поведал о секрете тогдашнему вождю Дряблому Лицу, посчитав, что о рецепте должен знать кто-то ещё, если с ним, Косоглазым, что-нибудь произойдёт. Впрочем, сообщать Дряблому Лицу, что изначально самогон предназначался только для богов, колдун не стал.

Всё это произошло давно, когда Косоглазый был настолько юн, что едва успел окосеть, как косели все его предки по мужской линии. С возрастом хромота почти прошла, а вот косоглазие стало косоглазей. Сменились три вождя, а пожухший и полысевший с кругами ученик Вечной Печени всё так же варил напиток богов, и лучшего варщика не знали медьебнские племена. Многие почитали гениального колдуна больше самого вождя.

Преданный своему делу, Косоглазый редко покидал варочную пещеру. Но тут заявился, прослышав от воинов, пришедших пополнить запасы самогона, что вернулся зелёный великан, да ещё и друзей привёл. Один так вообще белый.

Сперва-наперво Косоглазый отправился в вождедом и возле него столкнулся с Ретрубленом, который как раз шёл от Камнеголового.

- Тебя головной да не проклянут боги болью! – произнёс Косоглазый. – Срока печень раньше положенного не лопнет до твоя. Тебя боги заберут не оставит охоте в любовь не здоровье в удача да прогулка лёгкой долгой и по богов твоя пути будет да! Кости есть?

- И тебе того же, колдун Косоглазый. Кости есть.

- Чьи? – оживился гениальный самогонщик. Лицом он обратился к Ретрублену, но косые глаза смотрели куда угодно, но только не на охотника.

- Подкоренника.

- Не подкоренника нужно, - сказал Косоглазый, и глаза его расстроенно посмотрели: один вверх, другой вниз. – Могу и подкоренника добыть я. Кости нужны багрошара, кости кокышки-пупышки нужны. Готов бурдюка самогоном я три наполнить.

- Будет время, колдун, принесу. Несколько дней назад я и мои друзья пережили нападение одичавших. Защищаясь, мы нескольких убили. У одного был мешочек с корой для царапания. Я отдал кору Камнеголовому. Он сказал, это был твой одичавший ученик. У него ещё губы синеватые и глаза как у дохлой рыбы... теперь.

Глаза колдуна обеспокоенно, вразнобой забегали, и дабы остановить их, он плотно сомкнул и разомкнул веки.

- Мой это был да ученик, - скривился колдун. - Лес забрал его, убил ты его, ученика выбирать а нового и придётся обучать мне заново. Но стар я, глаза не слушаются меня.

И глаза его, подтверждая слова, печально сошлись к переносице.

- Жаль был ученик, мальчишку способный. Блюющим По Ветру звали его… Кору так Камнеголовому отдал?

- Ему.

И тут глаза старого самогонщика уставились прямо на следопыта, вперились в него плотоядным взглядом хищной птицы. На самом деле, колдун смотрел совсем не на зелёного, а на проходящую мимо медьебнку с корзиной, полной овощей. Овощи Косоглазый терпеть не мог, а вот на медьебнок по-прежнему заглядывался.

- Ждать тебя с костьми когда? - вернулся к первоначальной теме колдун.

- Не скоро. По просьбе вождя мы поможем вам с пустожадами, а после этого я должен проводить своих друзей в никудышные земли.

- Зелёный, решил помочь нам ты? – насторожился Косоглазый, глаза его разошлись. – Не делаешь везде даром ищешь ничего выгоду свою ты. Взамен чего попросил ты за помощь свою?

«А сам-то выгоды не ищешь, Косоглазый? - подумал Ретрублен. - Притащился - костей подавай. Дышал бы и дальше самогонными парами в пещерах своих, пока в положенный срок печень бы не лопнула и глаза бы не вытекли от испарений. Так нет же, приперся».

- Разрешения охотиться в Голубой долине я попросил, - постарался вывернуться следопыт.

«Не поверит старый колдун в такие сказки», - подумал он.

И колдун не поверил.

- Я сомневаюсь в сильно этом, - проговорил он, скобля узловатым длинным пальцем костлявый подбородок. – Голубой в боги сами запретили долине охоту обречён и всякий запрет нарушивший. Не никто богов кроме дать может охоту в на Голубой разрешения тебе а никудышный дадут не они. Такое прискорбно слышать мне.

И, недовольно косоглазя, колдун прошел в вождедом.

Теперь Михудор перезаряжал винтовку сноровистее прежнего. Гумбалдун по обыкновению дрых. Все два дня он только и делал, что наслаждался временной вседозволенностью: пил и дрых.

- Могут появиться трудности, - сказал Ретрублен. – Явился Косоглазый.

- Этот их самогонный колдун? – вспомнил Михудор.

- Успехи делаешь, - одобрил охотник. - Он самый. Вылез из своей пещеры и сразу к вождю.

- А с чего Косоглазому нам мешать?

- А с того, что Косоглазый фанатик и яро чтит богов. Рецепт самогона для него дороже любых трофеев и любой жизни, за исключением собственной. Конечно, он будет против того, чтобы вождь делился с нами рецептом священного напитка. Сошлётся на богов и напорочит бед, которые обрушатся на медьебнов, если вождь пойдет на поводу у никудышных из никудышных земель.

- Не одно так другое, - разозлился Михудор.

- Поглядим, что Косоглазый предпримет. Вождь-то на нашей стороне.

Показав пасть в зевке, Гумбалдун хрипло сообщил:

- В глотке пересохло.

- Водички попей, - предложил Ретрублен.

- Воду по утрам пьют только зануды, - презрительно бросил ветеран скотобойни, - оттого недовольные и постоянно бубнят.

Гумбалдун принялся искать самогон. Лишь в одной бутылке плескались жалкие остатки. Неудовлетворенный ветеран скотобойни отбросил опустошенный сосуд.

- Еще и жрать нечего, - посетовал он, заглянув в казан.

- Конечно, нечего, - подтвердил Ретрублен. - Ты в одну харю сожрал половину приготовленного подкоренника, а твои рыжие кореша сожрали вторую половину.

- Трепло, - парировал Гумбалдун. - Пожрать приготовить надо.

- Ретруб, а может, на охоту? На птичек? - предложил Михудор. - Свежего мясичишка добудем. Я в стрельбе поупражняюсь.

- Пострелять тебе надо, - одобрил Ретрублен. - Может, хоть дерево подстрелить сумеешь.

После недолгой перебранки Гумбалдун и Ретрублен сошлись во мнении, что Михудор должен упражняться в стрельбе по вислобрюхам. С конца лета эти крупные птицы к зиме старательно жирели, до отвала объедаясь мясистыми древесными жуками и дикими червями. Осенью вислобрюхов, кроме еды, мало что волнует, поэтому они становятся лёгкой добычей, тем самым помогая подготовиться к зиме другим.

Если спугнуть кормящуюся стайку, птицы, бестолково покрутившись в воздухе, возвращаются на место кормёжки. В полёте отъевшиеся вислобрюхи ловки и быстры, как дирижабли, и лучшей цели для начинающего стрелка не найти. Естественно, землянин обязан подбить именно летящую птицу, поскольку попасть в вислобрюха, сидящего на ветке, немногим сложнее, чем попасть галькой в землю.

Следопыт рассказал, как кругов двадцать назад гимгилимские фермеры страдали от нашествия этих обжор. Непуганые птицы резонно сочли ухоженных тепличных червей вкуснее диких. Защищая хозяйство, фермеры начали заменять парниковую плёнку стеклом.

- Как орал Дутум, - злорадно ухмыльнулся Ретрублен, - когда его драгоценная гусеничная ферма поутру превратилась в птичник. Как он орал... Гусениц у него было много, все жирные, мясистые. Вислобрюхи так объелись, что некоторые из них не могли взлететь. Пока Дутум бегал по Гимгилимам и каждому встречному обещал застрелиться, его жена кухонными ножницами перебила птиц и продала их на рынке.

- А сейчас не одолевают вислобрюхи? - спросил Михудор.

- Потом их начали отстреливать. Так начали, что в окрестностях Гимгилимов ни одного вислобрюха не осталось.

- А меня сам горовождь представил к награде за неоценимый вклад в уничтожении птиц! – с гордостью заметил Гумбалдун. - Во время Фермерской ярмарки он прямо на трибуне вручил мне особую медаль "За отвагу в деле истребления пернатых вредителей".

- Не гони, - возразил Ретрублен. - Никакими медалями он тебя не награждал. Но помощь твоя была неоценима, это верно. И благодарность от властей ты получил, денежную, которую благополучно пропил.

- Пропил или нет, это никого не касается. Зато по числу убитых вислобрюхов обошёл всех, даже некого зазнавшегося следопыта.

- Обошёл, потому что некий зазнавшийся следопыт не принимал в этом участия. Тратил бы я время на глупости, если нормальной охотой могу заработать раз в десять больше, - ответил следопыт.

- Разумно, - согласился Михудор.

- Конечно. Вот и птички.

Вислобрюхи облюбовали ветви кряжистых деревьев на участке редколесья. Среди листьев мелькали их чёрные тушки и белоснежные крылья. Занятые поглощением насекомых, глухо урчащие вислобрюхи охотников не замечали.

Гумбалдун истошно заорал, - его крик наполняло безудержное счастье, - и выстрелил. Птицы, за исключением подбитой, взвились в воздух и, оглушительно и монотонно улюлюкая, стали нарезать круги. Ретрублен подстрелил второго вислобрюха. Михудор последовал его примеру. И промахнулся. Землянин привычно зарядил винтовку, но понял, что попасть в мечущихся от страха вислобрюхов у него не получится. Он сомневался, что на это способен даже мясник войны. Гумбалдун развеял сомнения одним выстрелом.

- Тихо, - сказал Ретрублен, - пусть угомонятся.

Минут через десять птицы успокоились и вернулись к трапезе. Гумбалдуна, подкравшегося забрать добычу, они вообще проигнорировали.

Вислобрюхи не зря получили свое имя. Брюхо являлось самой выдающейся частью их тела: ближе к зиме круглое и плотное, а после зимы вислое и пустое, как плод медьебнского любовника после страстной ночи.

- Неплохое бы вышло чучело, - сказал Михудор.

- Зачем тебе чучело? - спросил Ретрублен.

- В баре поставлю, для красоты.

- Тогда рядом поставь чучело Гумбалдуна, чтобы все видели, до чего доводит пьянство.

- Сам чучело, - машинально, без тени обиды отмахнулся Гумбалдун.

- А лучше живую поселить в баре, - задумчиво произнёс Михудор. - В клетке.

- Могу поймать, если интересует, - живо предложил Ретрублен. - За скромную доплату.

- Знаю я твои скромные доплаты. Может, за скидку в баре?

- Мне скидка не нужна.

- Мне нужна! - влез Гумбалдун. - За половинную скидку я тебе их целую бочку наловлю! И сам в твоем баре буду сидеть, хоть в роли чучела, хоть нет.

- То, что ты в баре будешь сидеть в роли чучела, я не сомневаюсь, - сказал Михудор. - А потому скидку, тем более половинную, не дам.

- Ты бар сначала построй, а потом другу скидки не давай, - заметил Гумбалдун.

Мясник войны вскинул шестизарядник, но Ретрублен остановил его.

- Не жадничай, нам хватит, - сказал охотник, кивнув на добычу. - Лучше в воздух стрельни, а Михудор попробует подбить.

- Стрелять в воздух? - Гумбалдун возмутился до глубины души. - Я никогда не трачу патроны впустую!

- Ага, стрелять в горшок на медьебнской башке - не пустая трата, - напомнил Ретрублен и выстрелил сам.

- То для веселья, - сказал Гумбалдун, и тоже выстрелил.

Михудор уже перестал считать свои промахи. В конце концов, птицы, уставшие от стрельбы назойливых двуногих существ, лениво полетели на юг. Ретрублен решил, что зря он хвалил землянина, но Михудор не уступал, пока следопыт не согласился поискать новое место, где кормятся вислобрюхи.

На новом месте старания Михудора окупились. Один вислобрюх рухнул с перебитой шеей, второго Михудор подстрелил в бок. Гумбалдун подпрыгнул от радости за успехи товарища, Ретрублен безразлично похвалил:

- Неплохо. Излишки мяса отдадим медьебнам.

Михудор не питал иллюзий по поводу своих более чем скромных навыков стрелка, но небольшая удача подняла настроение. Добыча приятно оттягивала плечо, а ружье лежало в руке иначе, привычнее.

У однопалаточного лагеря их ждал Камнеголовый.

- Ух-уух, эх-ээх, - сказал он Ретрублену.

- Эх-ээх, ух-уух, - ответил вождю Ретрублен.

Коротко поговорив с охотником, Камнеголовый пошёл восвояси. Он был трезв и бодр, хотя вчера вечером несколько раз выходил из вождедома голышом в почти невменяемом состоянии. И срывал он широкий мясистый лист с порядком ободранного куста, и знатно блевал, и, не сходя с места, садился на карачки, и справлял большую нужду, и подтирался листом, и выпрямлялся, и скрывался в вождедоме, маятником шатаясь. Гумбалдуна в медьебнах поражали две способности: умение мгновенно трезветь и умение не болеть по утрам после бурных возлияний. Первая ужасала его, а вторая вызывала зависть. Мясник всерьёз подумывал остаться в деревне на круг-другой. Племенная жизнь казалась ему идеальной.

- Вождь напомнил, что завтра идём на пустожадов, - сказал Ретрублен. - Колдун с нами на охоту напросился. Для удачи.

- Колдун на охоте приносит удачу? – спросил Михудор.

- Возможно, и приносит, - задумчиво проговорил великан, - только самому себе. Косоглазый никогда не вызывал у меня доверия.

- Опасный тип?

- Я с ним мало общался. Он в варочных пещерах сутками напролет сидит, парами самогонными дышит да квасит почем зря. Кто знает, какие у него в башке страсти кипят? От варочных пещер у кого хошь мозги в кашу сварятся.

- Есть что-то пасторальное во всём этом, - брякнул вдруг Гумбалдун.

- Чего?! – уставились на него Ретрублен с Михудором.

- Слово вспомнилось, - сказал ветеран скотобойни и поведал целую историю:

- Я прошлой зимой, напившись, возле дома исписанной бумаги свалился, прямо в сугроб. Насмерть мог замерзнуть. Что обидно, с канистрой ешьчи в обнимку. Меня девчушка разбудила. Помню, волосы у нее красивые, чёрные. А как звать, не помню. Шефит…

- Шафтит, - подсказал Ретрублен.

- Во! - обрадовался Гумбалдун. - Она самая. А ты откуда знаешь?

- В дом исписанной бумаги заглядываю иногда.

- Зачем?! - изумился ветеран скотобойни.

- Про лес почитать.

- Ну ты даёшь... Так вот, девчушка эта там же на чердаке обитает. Горячей воды набрала, чтобы согрелся. Я в ванной разделся, а у меня на ногах ногти посинели от холода. Я скорее в ванну, пальцы растирать. Спасибо Шафтит, что в дом пустила, иначе... Согрелся я, вымылся, в беленький халатик её замотался (не оказалось у нее мужских халатов), в шлепанцы её влез. Она чаю согрела. А зачем мне чай, когда канистра винишки есть? Я стакан до краёв наполнил и единым залпом опустошил. После горячей ванны лучше вина ничего нет!

- У тебя всегда лучше вина ничего нет! - хохотнул Ретрублен.

- Да ну тебя! Ну, сидим мы с ней, общаемся. Она всё про бумагу исписанную рассказывает, про исписывателей учёных. Видно, сидит одна-одинёшенька день-деньской среди шкафов с бумагой, поговорить не с кем. Разве только сама с собой болтает иногда, как я, когда в запое заговариваться начинаю. Я одну бумагу, о земных словечках, кажись, полистал, вот это слово и запомнилось.

Ретрублен запрокинул голову и оглушительно расхохотался, сотрясаясь от смеха всеми своими великанскими телесами.

- Вот и всё, - печально сказал Гумбалдун, сострадательно глядя на хохочущего Ретрублена, - наш лесной герой, одинокий следопыт и самодовольный охотник спятил. Долго я ждал этого. Ну-ка, дай разглядеть твою рожу, безумная сволочь, хочу полюбоваться на неё, пока у тебя припадок.

- Ох, представил тебя, Гум, в девчачьем халатике и девчачьих шлёпанцах на костлявую ногу! В гостиной! На диванчике! В руке стакан вина, на коленях исписанная бумага. Гумбалдун, читающий бумагу! Только очков к твоей плеши не хватало! Сидит алкаш, важный, как министр Язды, физиономию умную состряпал, будто и не он в снегу пьяный валялся с канистрой вина в обнимку!

И Ретрублен снова захохотал. Михудор, представив описанную картину, и сам рассмеялся.

- Две сволочи! – разозлился Гумбалдун. – Две тупые сволочи! Меня девчушка пригрела, от смерти спасла, а вы хохочете! Если уж на то пошло, то я потом переспал с ней!

- Ага, так пригрела, что даже в постель с тобой легла! Вот тут ты точно преувеличиваешь! – воскликнул Михудор. - На тебе очков-то не было! А бумажные хранительницы плешивых без очков не любят!

Гумбалдун взъелся на приятелей. Жутко разобидевшись, он нахохлился и, как обычно, решил напиться.

Когда легли спать, а насосавшийся самогона Гумбалдун нахрапывал пятый сон, Ретрублен предупредил Михудора:

- Что-то нехорошее колдун затеял, раз с нами собрался. Завтра этого косого почитателя богов нужно держать на виду.

3. Фейлова и башня пирамиды Опса (1)

К концу десятинной смены Улит изрядно вымотался и вроде как даже похудел. Удивляться тут нечему. После дня, проведённого в обнимку с лопатой, Улит проводил ночь в обнимку с хранительницей исписанной бумаги. С ней землянин иной раз выдыхался похлеще, чем за весь день на ферме. Руки его теперь больше подходили сыну неизвестного фермера нежели сыну известного писателя. Благодаря лопате кожа на эклийских ладонях Улита покрылась мозолями, местами загрубела и приобрела тёмно-йодистый оттенок, а благодаря Шафтит кожа на… Одним словом, Улит устал, дьявольски устал. Его тело нуждалось в отдыхе. Но он этого не понимал и с горячностью молодости продолжал носить изрядно вымотанное тело к своей избраннице. Зато прекрасно понимала Шафтит и вечером, когда Улит пришёл к ней после финального дня смены, стала уговаривать его переночевать в сонодоме, хорошенько выспаться и восполнить энергетические запасы. Он выспится, а завтра у них будет столько времени быть вместе, что она боится надоесть важному и высококультурному землянину. Улит тут же запечатлел на губах хранительницы столь крепкий поцелуй, так сдавил любимую в объятиях и так затискал её, что Шафтит едва не задохлась и насилу вырвалась воздуха перехватить. А перехватив воздуха, спровадила землянина в сонодом, пока тот совсем не ошалел.

До чего прекрасно поваляться в постели до скольки хочешь после того как десять утр подряд вставал спозаранку. Продрав один глаз, спускался на первый этаж умыться, выпить чаю и укатывал в малиновом кузове на ферму.

Улит сладко, до хруста в суставах, потянулся, показав из-под одеяла ноги с растопыренными пальцами, которыми не замедлил пошевелить. Перевернувшись на бок, Улит поднял с коврика часы и глянул на циферблат. Самодовольно улыбнувшись, он преплотно зажмурил глаза и, сжавшись в калач, зарылся под коричневое одеяло, крытое шерстью, и утопился в подушках.

«Шафи, солнышко моё зелёное, лягушонка ты грудастая, твой медвежонок почти отдохнул и скоро вернётся с полными бочонками мёду», - успел подумать Улит, прежде чем снова уснуть и сразу же проснуться от раздавшегося за окном оглушающего рёва мощных моторов. Землянин сел в постели и испуганно уставился на окно, ничего не понимая. От услышанного дребезжали стёкла. Рёв мешался с грохотом, обычно производимым машинами во время езды по брусчатке. Шум был настолько громким, что создавалась полная иллюзия, будто грузовики прут прямо на гостеквартиру Улита и Верума и вот-вот сокрушат стену, въедут в комнаты и провалятся на первый этаж. По сравнению с грузовичным хором музыка болот в исполнении Чикфанила казалась мелодией, призванной усыплять младенцев. Если бы Улит похудел не на несколько килограммов, а на несколько пудов, то его скелет, обтянутый кожей, подпрыгнул бы в половой постели, произведя на лету короткий погремушечный звук. Гружёные машины натужно тарахтели и сердито отфыркивались, почти как плывущие лошади, которых безжалостно кусают налетевшие оводы.

Страшно и грязно выругавшись, чего никак не ожидаешь от тонкого ценителя искусства, Улит покинул постель. Как был, босиком, в батистовой сорочке с кружевной грудью, подбежал к окну, громко стуча пятками по полу, словно молотками. Из своей комнаты показался заспанный взлохмаченный Верум. Улит, распахнув окно, высунулся наружу. Насмотревшись на представшее перед ним зрелище, он обернулся к Веруму.

- Сегодня выходной! - злобно начал набирать скандальные обороты Улит. - Первый мой выходной за десять дней! Я работал по 24 часа в сутки! А меня разбудили в кромешную рань, в 16 часов! Я хотел наполнить бочонки... в смысле, выспаться как следует... Это ты, Верум, будешь целый день бесноваться от безделья, а мне Слунцем до позднего вечера заниматься! А они...

- А они... - повторил Верум, выглядывая в открытое окно.

- А они вместо одного грузовика пригнали целую кучу грузовиков! Верум, они издеваются над нами! В будни присылают по одному грузовику, а в выходные все которые отыщутся в городе! И ревут, ревут ими!

- Да успокойся ты. Не видишь, грузовики мимо едут.

По дороге растянулась медленно движущаяся колонна машин, гружённых досками, щебнем, песком, какими-то металлическими блоками и красными коробками, чёрными мешками и мешочками, синими рулонами и свёртками, и чем-то угловатым и закрытым тентами. Замыкали процессию грузовики, едущие парами, но пары выглядели чудно. Первая машина ехала нормально, вторая пятилась, прижимаясь к заднему борту первой почти вплотную. Каждый из участников необычного тандема вёз толстые и непомерно длинные брёвна. Именно размеры брёвен и вынуждали к такой своеобразной транспортировке. Всего имелось шесть пар. По обочине их то и дело обгоняли более мобильные и скоростные грузовики-одиночки, продолжавшие выезжать откуда-то справа. Улит воскликнул:

- Что за кретинский способ перевозки брёвен?! Машины едва плетутся! Им не хватило ума распилить брёвна? Муслины всё-таки идиоты! Идиоты! Не спорь со мной!

Обозлившийся и разбуженный в свой первый выходной Улит так сильно топнул босой ногой, что отбил пятку. Зашипев и подтянув ногу на манер аиста, Улит, опёршись о подоконник, обнял стопу рукой.

- Будь они прокляты, сучьи дети! - едва не плача от злости простонал ценитель современного искусства.

- Способ, между прочим, нормальный, - заметил Верум, не обратив ни малейшего внимания на страдания Улита. - Видимо, им нужны именно длинные брёвна.

- И зачем?

- Понятия не имею... Но боюсь, сейчас мы это узнаем.

Из коридора донеслась знакомая поступь, обладатель которой неотвратимо, как рок, приближался к номеру землян.

Раздался стук в дверь, и в комнату тут же ввалился Трощ, непонятно для чего стучавший в дверь, так как Верум даже не успел ни подойти, ни словом разрешить войти. Улиту же до стука и вошедшего горовождя не было никакого дела. Его занимала ушибленная пятка.

- Славных ночей, важные земляне, славных ночей! А я опасался, что разбужу вас. На днях я подарил Веруму чашку, слепленную для вас моей дочерью, важные земляне. Помните, Верум? Но подарил чашку слишком рано, поэтому Верум высказал неудовольствие. Помните, Верум? У нас-то с этим проще. Есть дело к кому - приходи и буди его, если спит. Нечего спать, когда дело есть.

- Вообще-то нас разбудили грузовики, - зло проговорил Улит, возвращая переставшую болеть пятку на пол. После шкатулки с пальцами и языком он относился к горовождью с затаенной неприязнью.

- Ох, простите, важные земляне, - горовождь виновато сморщился, - великодушно простите! Но стройматериалы необходимы для туризма, и чем скорее мы их перевезём, тем скорее вы сможете снова лечь спать. Я позабочусь, чтобы в дальнейшем вас никто не обеспокоил. Хотите, поставим охранять ваш покой двух солдат с крупнокалиберными пулемётами, а саму дверь заколотим досками? Как проснётесь, то солдаты мигом расколотят дверь и выпустят вас наружу. Они у Кэкуща дрессированные, всё умеют. И дверь расколотят, если надо, и стрельбу откроют, и руки заломят. Тишина будет гарантирована.

Верум решил, что для 117-летнего Чикфанила будет перебором, если бравые вояки заломят ему руки или начнут стрелять в него и постояльцев из крупнокалиберных пулемётов. Да и как гарантия тишины, предложение Троща выглядело, мягко говоря, сомнительно.

- Вы сказали, стройматериалы для туризма? Как это понимать?

- Фейлова башня! - гордо провозгласил Трощ.

Улит и Верум раскрыли рты. Их обалдевшие лица Трощ воспринял по-своему.

- Отлично! - воскликнул он. - Именно такой реакции я и жду от туристов, которые увидят мою Фейлову башню!

- Увидят вашу… какую башню? - выдавил Верум.

- Фейлову башню, - невозмутимо повторил горовождь, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. - Ведь вы, Верум, говорили, что туристы на Земле платят, чтобы залезать на неё и любоваться с высоты городскими видами. А у нас ещё и сельской местностью любоваться можно. Я позавчера, сидя в своём вождедомском кабинете, представлял, как выглядят стада мясоходов, пасущиеся на полях, с высоты Фейловой башни. Увлекательнейшее зрелище! Я бы целыми днями с той башни не слезал. Внизу кто идёт, ты его через глазотрубы разглядываешь, а он тебя не видит. Можно камушком сверху бросить или там пузырём с краской. Как думаете, пригнёт немного того, кому пузырём с краской по хребтине попасть? Веселая затея, да?

- Я не… Ох… - Верум только и смог, что тяжело вздохнуть. Он пытался понять, кто из них больший идиот: Трощ или он сам, честно рассказавший горовождю о туризме.

Улит смотрел то на Верума, то на горовождя.

- Фейл… Эйфелева башня! - воскликнул он на земном. - Верум, ты рассказал ему про Эйфелеву башню?

- Он расспрашивал о туризме, понимаешь? Не думал я, что он бросится строить земные достопримечательности, - ответил Верум.

- А как же блокировка лингвозера? Почему она не сработала?

- А мне откуда знать? Ты ведь рассказывал Шафтит об ЭКЛИ и современном искусстве?

- Ну да.

- Видишь, значит можно. Наверное, блокируются более точные знания, чем история или искусство.

- Наверное! - язвительно и мстительно усмехнулся Улит, не забыв, как отчитал его Верум после скандала на ярмарке.

Пусть Верум и был прав, но неприятный осадок после разговора остался и нужно было компенсировать его ответной шпилькой. Всё должно сохранять равновесие. Если тебе сделали добро, ответь и ты добром, сделали зло - ответь злом. Ехидно отчитали, и ты не упусти шанса ехидно отчитать в ответку. И Улит не упустил.

- Висячие сады Семирамиды не упоминал? Храм Артемиды не восхвалял? А Александрийским маяком не гордился? Может, пешеходный переход на Эбби-Роуд вдохновит горовождя на новые безумства? А может, и о Колоссе Родосском заикнулся? Вот уж чего в Гимгилимах не хватает - это своего колосса. Гимгилимского. Смотри, у Троща фантазия богатая. Он каждое земное чудо так изуродует на свой манер, что нас на Земле предадут анафеме и отправят на одну из марсианских колоний. Картошку выращивать. Лет пятьдесят! Если не больше. Как в одной книжке моего отца главных героев отправили в лунную тюрьму, где содержали сексуальных маньяков, убийц и растлителей малолетних. Они там шили форму для школьников.

Верум промолчал. У него и без язвительности Улита и книжек его отца коты выли на душе и когтями скребли по живому и мягкому.

- Важные земляне, вы чем-то обеспокоены? - Трощ тревожно вслушивался в незнакомую речь.

Важные земляне не успели ответить, поскольку вошёл Чикфанил.

- Уважаемый Трощ, - проскрипел хозяин сонодома, - рабочие, иэх, просили передать, что копальная машина застряла на повороте. Она, иэх, копальником зацепилась за провода светолинии и застряла. Теперь, иэх, стоит и ждёт дальнейших указаний.

- Так пусть отцепляют! - гаркнул Трощ.

- Не отцепляется, говорят.

- Тогда пусть спилят светостолб!

- Но провода светолинии, иэх, оборвутся!

- Они мешают стройке?

- Не мешают, иэх.

- Они мешают проехать копальной машине, болван!

- Мешают, горовождь, - смиренно согласился Чикфанил. - Иэх, как мешают!

- Тогда и стройке мешают, болван! Пусть рвутся! Прочь, болван!

Чикфанил скрылся.

- То есть вы собираетесь построить в Гимгилимах… Эйфелеву башню? - Верум внимательно вглядывался в жабье лицо Троща, стараясь понять, не надо ли горовождю и самому отправиться в дом необыкновенно мыслящих.

- Конечно! Её самую! - с жаром подтвердил Трощ. - И не только! Еще пирамиды этого… Э… Опса?.. Ах, землянин, благодаря вам мой город станет туристическим центром Яздинского департамента!

- А, вот без чего гимгилимцы жить не могли! - захихикал Улит. - Без е г и п е т с к и х пирамид! Пирамиды гимгилимцам нужны дозарезу! Без них не жизнь была, а тоска смертная. Хи-хи-хи! Дай угадаю, развлечение такое: с биноклем на самый верх и оттуда… Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Пузырём с краской! По специально обученным прохожим! А зачем обучать? А чтобы туристы не промахивались! Ха-ха-ха!

- Я войду в историю и стану легендой! - добродушно хохотнул Трощ, принимая слова Улита за похвалу.

«Станешь ты легендой, городской сумасшедший, только в доме необыкновенно мыслящих, на пару с Нублан», - подумал помрачневший Верум. В отличие от Улита ему было совершенно не до смеха.

- Горовождь, ты не можешь построить в Гимгилимах Эйфелеву башню!

- Как это не могу? Могу, землянин! Я ведь горовождь, мне всё можно.

- Нет, не можете, не можете! - Улит вмиг стал серьёзным. - Эйфелева башня построена конструктором, получившим должное образование, а не захолустным горовождём! К тому же, что бы ты не построил, ты не можешь назвать это Эйфелевой башней! Она одна во всем мире, во всей Вселенной, и вы не имеете права порочить творение инженерной мысли!

- Почему не могу, уважаемый Улит? - растерялся Трощ от такого напора и, мало что поняв из сказанного, в растерянности повторил: - Я ведь горовождь, мне можно.

- Всё равно построит, - устало произнёс Верум на земном. - Он горовождь, ему можно.

- Мне плевать, пусть строит, но не смеет пятнать своими безумствами имя великого Гюстава Эйфеля! Я, как ценитель современного искусства, склоняюсь перед творениями культуры прошлого и испытываю к ним глубочайшее почтение.

- Трощ, если дадите такое название своей… башне, земные власти будут недовольны, - вкрадчиво пояснил Верум.

- Что же делать? - окончательно стушевался горовождь.

- Назовите её Гимгилимской. Гимгилимская башня - отличное название.

- Гимгилимская башня безумного Троща, горовождя с фермерским образованием, - произнёс Улит с такой язвительностью, что было удивительно, как с его губ не капнуло немного яду. Вот тебе, двуногая растолстевшая жаба, за пальцы с языком!

- Безумного? - вспыхнул Трощ.

- Конечно! - охотно продолжил Улит нападки на бедного горовождя. - Ты ведь хочешь привлечь к своей башне туристов? О, туристы любят необычные башни, построенные желательно безумными гениями, или, как в твоём случае, просто безумными. Выдумай историю о башне побредовее. Туристы так любят бредовые истории! Они их обожают! Чем бредовее, тем больше верят и тем больше готовы тратить денег.

- Но ведь я не безумен, а история будет обманом! Я не могу обманывать землян. Мало того, что вы все уважаемые, так среди вас много важных. Как тут угадать, кто просто уважаемый, а кто ещё и важный? А если обман раскроется?

- Не раскроется, - с жаром заверил Улит. - На самом деле, туристам совершенно не важно, безумен построивший башню или нет, главное - атмосферное название. Твой обман никогда не раскроется, не сомневайся. Никто из туристов не захочет докапываться до правды. До чего докапываться в названии «Башня безумного Троща, горовождя с фермерским образованием»? И так всё ясно, но вместе с тем интригует.

- Запутанное дело этот туризм, - сурово произнёс горовождь.

В дверях опять замаячила физиономия Чикфанила, раздался стариковский скрежет:

- Уважаемый Трощ, работники говорят, иэх, что копальная машина окончательно запуталась копальником в светопроводах. Необходимо, иэх, обесточить три квартала, а то водитель, иэх, боится осветиться. Рабочие сказали…

- Да чтоб у этих рабочих чешуя поотваливалась! Им лишь бы говорить, а не делом заниматься! - взревел Трощ. И в ту же секунду виновато обратился к землянам с самым просительным выражением лица: - Надеюсь, вы извините меня, дела требуют моего вмешательства, а то эти бездельники развалят полгорода.

Так же искусно меняет цвет кожи хамелеон, как горовождь Трощ меняет интонации голоса и выражение лица.

- Идите, идите, - дружно закивали Улит и Верум. - Служба превыше всего.

Горовождь выскочил в коридор и спешно загремел каблуками и зазвякал хлыстиками фермерских сапог, которые он надевал почти всегда, дабы подчеркнуть своё простое фермерское происхождение, которым очень гордился и искренне считал фермерское ремесло основой развития жизни на Яппе.

Улит победно посмотрел на подавленного Верума, гаденько улыбнулся и захихикал.

- Фейлова башня! Башня Обезумевшего Троща! А потом и башню терпимости Верума отстроит! Не хочешь башню терпимости в свою честь, Верум? А уж какую историю можно слепить для затравки!

Улит хихикал, за окном рычали грузовики, а зычный глас горовождя Троща, доносящийся с улицы, умудрялся иногда перекрикивать машины. Верум сосредоточенно тёр виски.

- Верум, а помнишь, как ты упрекал меня в болтливости? - мстил злопамятный Улит.

- Я же не знал, что горовождь сумасшедший, - оправдывался Верум. - Он спрашивал, а я, дурак, рассказывал.

- Конечно дурак! - Улит по-детски захлопал в ладоши и рассмеялся.

- Дались ему эти пирамиды с башней. У него есть пепельные сады. Кстати, советую посмотреть. Хотя беспокоит меня не сама стройка, которую затеял этот придурок. Как-то он сказал мне, что подумывает удвоить налоги. Сообрази, сколько денег требуется на эту идиотскую стройку, представь размер налогов, которые смогут окупить это безумие.

- Не понимаю, какое тебе дело до муслинских налогов и безумия их мэра? - удивился Улит. - Лично мне плевать. Теперь даже интересно, что он выстроит. Лишь бы не называл свое убожество Феловой башней. Может, он и тебя увековечит в названии? Башня Безумного Троща и Болтливого Верума! - Улит снова захихикал.

- Рано смеешься, - сказал Верум. - Потерпи, пока до фермеров дойдет, что грандиозная стройка, отбирающая у них добрую часть заработка, началась с подачи уважаемых землян, тогда и смейся. Вот нам весело будет. Просто обхохочешься.

- Нам? Я не имею к этому отношения. Ты языком трепал, ты и отвечай.

- Это ты фермерам объяснять будешь, если слушать станут. Догоню-ка я этого массовика-затейника, пока он своими «фейлами» и «опсами» не ополчил против нас все Гимгилимы.

Автокараван застопорился. Водители озабоченно выглядывали из кабин тарахтящих вхолостую грузовиков и не менее озабоченно крутились у копальной машины, застрявшей поперёк дороги именно на повороте, где ни обойти, ни объехать. Там же крутился Чикфанил, с пяток горколдунов, а среди всех выделялась громадная фигура Троща в зелёном.

Копальная машина застряла стрелой и пропущенными по ней тросами в проводах электропередачи. Под стрелой крепился копальник - огромный ковш, мешающий отвести стрелу от проводов. Этим ковшом машина впечаталась в покосившийся столб.

- Ты что, сволочь, не видел, куда ехал?! - орал Трощ на шофера.

- Задние напирали, сигналили, кричали, - лепетал шофёр, разводя руками, - я не привык в колоннах… я обычный водитель, на передних засмотрелся и - ковшом в столб.

- Как засмотрелся на передних? - ахнул Трощ и сделал угрожающий шаг к шофёру, невольно втянувшему голову в плечи. - Ты на дорогу должен был смотреть, а не на передних! Дорога где? Внизу! А ты вперёд смотрел, на передних!

- Наверное, он засмотрелся на передних, иэх, чтобы не врезаться в них, - предположил Чикфанил. - Если бы он засмотрелся на дорогу, то врезался бы в передних. А если бы он засмотрелся на светостолбы, он бы врезался в передних или… в дорогу. Иэх.

- Пшёл в свой сонодом, болван!

Чикфанил послушно поплёлся в свой сонодом.

3. Фейлова башня и пирамиды Опса (2)

Мэр обошел копальную машину, внимательнейшим образом рассматривая её и накренившийся столб. Он искал виноватых. «Найду виноватых, а уж виноватые придумают, что нужно сделать, - думал Трощ. - Чем больше виноватых, тем лучше. Первый виноватый - водитель».

- Я же не привык в колоннах, - бормотал водитель. - Засмотрелся, а тут столб. Я назад сдаю, а копальник в проводах, и мотор как-то... сломался.

Троща осенило.

- Кто врыл светостолбы так близко к дороге? – набросился он на присутствующих горколдунов.

- Всегда они так стояли, и никто не врезался, - подал голос кто-то смелый и глупый.

Казалось, Троща сейчас разорвет от ярости.

- Я не спрашивал, кто в них не врезался и как они стояли, кретин! Я спросил, кто отвечает за светостолбы вдоль этой улицы?!

- А, это... Тогда я, - сознался низенький горколдун с тёмно-травянистым насупленным упрямым лицом и седыми волосами.

- Ах, вот как ты выглядишь, скотина! А я не говорил тебе, что нужно подальше от дороги светостолбы врывать?! Не говорил, а?!

Низенький горколдун нахмурился, напрягая память.

- Не говорили, - сказал он, вспомнив.

- Ах, не говорили?! – возопил Трощ. – Я прекрасно знаю, что говорил, дурья твоя башка! Я не мог не говорить! Я что, идиот, чтобы не говорить?! А ты заупрямился и заявил, что лучше меня знаешь, как врывать светостолбы вдоль этой дороги! Не говорил такого, а, а, а?.. А?!

- Разве говорил? - засомневался низенький и оглянулся на других горколдунов. Те закивали болванчики. Мол, говорил горовождь тебе не врывать светостолбы близко к дороге, а ты взял и врыл.

- Самодур! – подытожил один.

- А может и назло сделал, - подлил масла другой. – Он же сам в горовожди метил! Да на выборах не сумел сожрать столько мясных червей, сколько Трощ, вот и врыл столбы из пакости ближе некуда, чтобы горовождя подставить.

От таких обвинений в присутствии самого Троща низенький отчаянно струхнул.

- Да что вы на меня наговариваете? – вяло защищался он. - Я не метил в горовожди, не я это был. И светостолбы врыл так, как было приказано, никто мне не говорил врывать их дальше от дороги.

- В тюрьму его! - обрадовался Трощ, довольный тем, что опасный заговор раскрыт. Теперь имелось целых два виноватых.

К низенькому подбежали стоявшие наготове военные, живо заломили ему руки, запихали в чёрно-жёлтый фургон и укатили.

Горовождь, решив все интересовавшие его вопросы, подошёл к своей «котлете» и открыл дверцу.

- Мне с вами поговорить нужно, - сказал Верум, влезший в автомобиль с другой стороны. – Вы где столько стройматериалов набрали?

- В Язде, уважаемый землянин, в Язде, - сказал Трощ. – Это несколько опустошило казну, но после возведения гимгилимских чудес, исторических памятников, после постройки лабиринтов, парков с качалками-крутилками сюда хлынут потоки туристов! А ещё я хочу открыть закусочную в заброшенной шахте.

- В заброшенной шахте? – удивился Верум.

- Да! – воскликнул гордый Трощ. – Помните, вы говорили об экскурсиях по пещерам?

- К сожалению.

- Достаточно больших пещер поблизости нет, и я решил, что можно завлекать туристов вглубь заброшенной шахты рассказами об её заброшенности. А когда туристы проголодаются, то отвести их в единственную в шахте закусочную, где вся еда продаётся в три раза дороже! - Трощ весело рассмеялся.

- Прямо какая-то западня, уловка.

- Именно! Туристы будут с радостью платить втридорога за еду, так как будут голодны.

- Вам не кажется, что вы слишком торопитесь?

- Я никуда не тороплюсь. До обеда я совершенно свободен. - И крикнул водителю: - Поехали, бестолочь!

- Я про стройку. Во-первых, неизвестно, когда на Яппу хлынут потоки туристов. Это зависит от правительства Земли и готовности Материка.

- Когда Материк будет готов принять, Гимгилимам готовится будет поздно. Наверняка в Язде уже ведутся тайные приготовления к приёму туристов с уважаемой Земли и что-нибудь там да строят.

- И во-вторых, исторические памятники на то и исторические, что их нельзя возводить и тут же называть историческими. Если вы, к примеру, построите дом, то лишь спустя сотни или тысячи кругов он станет архитектурным памятником. И только потомки могут решить, считать его архитектурным памятником или нет.

- А зачем ждать сотни и тысячи кругов? - недоумевал Трощ. - Почему нельзя сразу назвать дом памятником?

- Потому что сразу это будет обычный дом, но через тысячу кругов будут строить другие дома. Дом будет напоминать будущим поколениям о старине, будет хранить дух своего времени. А о чем может напоминать дом, построенный пусть даже десяток кругов назад? Только о том, что его построили десяток кругов назад. В этом и смысл памятников. Они напоминают.

- И как я мог быть таким глупым? Это все от того, что я муслин, а вы уважаемый землянин, поэтому вы гораздо умнее. Но теперь я понял, что такое памятник!

Верум облегчённо вздохнул и продолжил вразумлять. Но мэр его не слушал.

- Я всё понял! – повторил он. – Нужно сразу же воздвигать необычные дома, вроде тех, что строили сотни и тысячи кругов назад! Главное, узнать, как именно строили дома в те далекие времена. А можно и не узнавать, а построить необычный дом и сказать, что так строили многие круги назад. Ведь это небольшой обман и он не раскроется, как и в случае с моим безумием. И не забыть про тысячекружные лабиринты! А если построить лабиринты в пирамидах Троща для пущей древности? А среди пирамид поставить мою башню?

Всякий раз когда на Троща снисходило новое озарение, Верум всё прочнее утверждался в мысли, что обман с безумием горовождя действительно не раскроется, поскольку никакого обмана тут нет. И был ли горовождь также безумен при их первой встрече, или его хворь прогрессирует?

- Какие лабиринты с пирамидами?! У вас строили лабиринты и пирамиды тысячи кругов назад?

- Не знаю, - ответил Трощ. - Может, строили, а может и нет. Но что мешает сказать, что строили? Ведь я горовождь, жители Гимгилимов верят мне. К тому же, лабиринты и пирамиды строили у вас.

- Строили, верно. Однако причем здесь туризм в Гимгилимах?

- Туристы-то с Земли! – воскликнул Трощ.

- Именно. Все эти лабиринты, башни, пирамиды и прочее земляне видели много раз. Кто полетит на Яппу, чтобы смотреть все то, что есть на Земле?

- Но ведь на Земле за это платят, - не унимался горовождь.

- Все земные чудеса давно изучены и рассмотрены, а люди хотят видеть новое, поэтому межпланетный туризм так интенсивно развивается. В этом и смысл туризма - узнать что-то новое и интересное. А что нового они узнают, приехав в ваш город? Что муслины умеют строить пародии на земные достопримечательности?

- Важный Верум, - поник Трощ, - я долго думал, - мне помогали в этом все мои горколдуны - и понял, что ничего нового и интересного у нас нет.

- Вы не правы, - возразил Верум. - У вас есть удивительные фермы, червивые, гусеничные. Вы проводите ярмарки с любопытными конкурсами и гонками, продаёте необычную для землян еду и зверей. А пепельные сады!

- А вы строили башни и пирамиды не затем, чтобы туристы платили втридорога?

- Пирамиды строили во времена, когда, скорее всего, и туристов-то не было. Многие исторические достопримечательности когда-то были такой же обыденной для людей вещью, как ваши фермы для фермеров.

- Но для чего же их строили? - не унимался Трощ.

- Древние достопримечательности построены нашими… горовождями просто потому, что они могли и хотели их построить. Они хотели покрасоваться богатством и могуществом перед другими горовождями.

- Я тоже хочу красоваться своими богатством и могуществом! - обрадовался Трощ.

- Вы понимаете, во сколько обойдётся красование богатством и могуществом?

- Конечно понимаю! Вы не переживайте, я не буду удваивать фермерские налоги...

«Неужто свершилось!» - у Верума отлегло от сердца.

- …я их утрою.

- Да вы разорите город и настроите жителей против себя! - вскричал Верум, руша грандиозные планы горовождя.

Но горовождь был настроен слишком решительно, чтобы его грандиозные планы рухнули так легко.

- Когда Гимгилимы станут богатым туристическим городом, жители будут благодарны мне и вам с Улитом.

"Надеюсь, когда жители проникнутся к нам «благодарностью», мы будем на Земле. Иначе муслины город сожгут, а нас с Улитом распнут на светостолбах вместе с горовождём", - мрачно подумал Верум.

- Не нужно так рисковать и утраивать налоги. Покажите туристам Гимгилимы такими, какие они есть, и туристы полюбят ваш город таким, какой он есть, разве принарядить бы его не мешало.

Горовождь испытывал странное чувство. Он не мог понять, почему туристы захотят платить втридорога просто за то, чтобы посмотреть Гимгилимы такими, какие они есть. Он всю жизнь прожил здесь и ничего нового и интересного в родном городе не видел.

Увлеченный разговором, Трощ забыл сказать шофёру, куда ехать, и тот бесцельно колесил, пока не вернулся к аварии.

Генераторы обесточили в трёх кварталах. Везде погас свет. Из окон выглядывали недовольные муслины, разбуженные ревом моторов, а теперь возмущенные отсутствием электричества. Но, завидев среди прочих машин выдающийся зелёный котлетообразный автомобиль, прятались обратно в окна вместе со своим недовольством. Рабочие, препираясь, выясняли, кто должен лезть на покосившийся столб и срезать с него провода. «Котлета» как раз поравнялась с ними, и горовождь, скорчив свирепую рожу, рявкнул на них. Доброволец появился как бы сам собой.

- Так вы думаете, пепельные сады заинтересуют туристов? - закончив орать на рабочих, почти без паузы обратился Трощ к Веруму, словно для него было в порядке вещей сначала изойти криком на подчинённых, а потом тут же чуть ли не трепещущим от вежливости голоском обратиться к уважаемому землянину.

- Конечно, - уверенно сказал Верум. - Вы сами говорили, ваш пепельный сад едва ли не старше самих Гимгилимов. Главное, поддерживать там порядок, назначить экскурсовода, умеющего увлекательно рассказать.

- Обязательно назначу, - пообещал горовождь. - И пусть попробует не увлекательно рассказывать. Я ему ногу отрежу.

Срезанные провода упали на тротуар. Раздался подвизгивающий звук пилы, вгрызающейся в столбовую твердь.

Трощ напряженно обдумывал услышанное. Не в одних Гимгилимах имелись пепельные сады. Те же яздинские сады гораздо обширнее гимгилимских, и это тревожило Троща.

- Очень жаль, что достойные муслины умирают так редко - вздохнул горовождь.

- Жаль?! - изумился Верум.

- Ну да! Мои туристы наверняка предпочтут Язду. Там пепельный сад гораздо больше и разнообразнее! Придется пересмотреть список заслуг, по которому определяется, достоин ли муслин пепельного саженца. Или так! - просиял горовождь. - Пепел одного умершего можно распределять на два-три, а то и четыре саженца! Я издам указ, согласно которому пепел одного покойника должен распределяться на 3-4 саженца, как минимум.

Трощ нёс ахинею с такой уверенностью, что Верум, слушая его бредни, пребывал в замешательстве. Понятно, что на Земле хоронить умершего в трёх-четырёх гробах было бы дикостью. Или ставить несколько надгробий на одну могилу… но у муслинов свой менталитет, пора бы привыкнуть.

- Даже не знаю. Вы говорили, что семена таких деревьев стоят дорого.

- Да, очень дорого, - согласился горовождь.

- Тогда не у всех муслинов хватит денег на выполнение вашего распоряжения. Возможно, многие захотят увековечить память своих родных и близких в цветочных горшках. Цветы, насколько я помню, бесплатны.

- А цветочные склепы я отменю насовсем. Вот тебе чешуя, отменю!

Как заметил Верум, Трощ, чуждый всякой задумчивости, решения находил почти мгновенно. Правда, каждое его решение было экстравагантнее предыдущего.

- Если вы запретите цветочные склепы, где муслинам хоронить тех, кто ничем особым не отличился, но и мерзавцем не был?

- Вы как всегда правы, важный землянин, - почесал подбородок горовождь. - Я буду выделять деньги на посадку деревьев для тех, кто ничем не отличился. У них будут особые деревья. А казну буду пополнять за счет налогов, которые я утрою, а лучше учетверю.

Мысли горовождь выдавал одну абсурднее другой. Но он явно горел желанием хоть сию минуту обложить гимгилимцев непомерными налогами для их же блага.

- Если вы утроите или учетверите налоги, то пепельные сады Гимгилимов естественным образом пополнятся муслинами, умершими с голоду. Это не самый верный способ привлечь туристов.

- Но как увеличить размеры садов?! - чуть не взмолился горовождь.

- Да для чего вам их увеличивать?

- Чтобы привлечь больше туристов!

- Привлечь туристов умирающими с голоду гимгилимцами, конечно, та ещё идея… Украсьте ограды пепельных садов, подчеркните их стиль. Сделайте ярмарки атмосфернее, неповторимее, чтобы во всём Яздинском департаменте ничего подобного не было. Водите туристов на образцовые фермы, дайте им возможность попробовать себя в роли фермерского работника.У вас в округе великолепные леса. У вас есть хорошие лесничие?

- Если надо - будут. Либо хорошие, либо безрукие и безногие.

- Лесничие могут проводить экскурсии по ближайшим чащобам.

- Я снова начинаю понимать, - расплылся горовождь в оскале. - Нужно показать уважаемым туристам наши Гимгилимы с лучшей стороны.

- Это я и имел в виду с самого начала, - устало улыбнулся Верум.

Беседу прервал грохот, скрежет металла, звон разбитого стекла и вопли рабочих. Спиленный светостолб рухнул на кабину грузовика, крыша которого прогнулась и защемила верхние края дверц. Внутри кабины совершенно перепуганный водитель ухнул под сиденья.

- Почему столб упал на машину, сволочь?! - заорал Трощ на горколдуна.

- Почему столб упал на машину, сволочь?! - взвизгнул горколдун водителю.

- Почему, сволочь?! - взмолился из-под сидений водитель упавшему столбу.

Столб хранил молчание.

- Я тебя спрашиваю, идиот! - Трощ двинулся на горколдуна.

Горколдун залепетал:

- Ему говорили, чтобы он отогнал машину, а он не послушался. Я ему говорил, другие говорили, все говорили, но я-то точно говорил, трижды говорил, а он не убрал!

Трощ приказал выломать дверь и извлечь водителя. Водителя из кабинного плена извлекли, но шофёр недолго наслаждался свободой. Трощ, не слушая сбивчивых объяснений, приказал схватить его и бросить в тюрьму.

- Непростое это дело - туризм, - глубокомысленно изрек Трощ, наблюдая, как солдаты тащат водителя в полосатый чёрно-жёлтый фургон. - И очень затратное.

- Особенно если начать развитие туризма с возведения Эйфелевой башни и пирамид, - сказал Верум. - На самом деле, основа для привлечения туристов имеется: фермы и пепельные сады. Осталось всё это красиво обернуть и умело преподнести... И любите же вы, однако, своих подопечных в тюрьмы бросать.

- Не то чтобы люблю, но план выполнять нужно.

- У вас есть план по броскам в тюрьму?!

- Ну разумеется! Министр Язды в конце каждого круга высылает, кроме всего прочего, план обеспечения порядка на следующий круг, который необходимо выполнить хотя бы на две трети, но лучше полностью, для получения ежекружной премии. В этом круге в тюрьме должно отсидеть, как минимум, сто гимгилимцев, в среднем, по пять суток. Всем, кто согласится отсидеть добровольно, - я уж по бумагам оформлю как надо, - даются купоны на скидки в овощных отделах магазинов города. В народе купоны прозвали, хе-хе, трощовками. К своему круговому отчету я должен приложить не менее пятидесяти пальцев, десятка языков, одной руки и одной ноги, отрубленных за серьёзные преступления. Как без них-то? Кто мне поверит, если я доложу в Язду о том, что за целый круг, во всех Гимгилимах, и без серьёзных преступлений?! Наш министр очень беспокоится о безопасности.

- Отличный министр, - усмехнулся Верум. - Представляю, как он расстроится, если все преступники вдруг исчезнут.

- А я и представить боюсь! - взмахнул ручищами Трощ. - Как мне план-то выполнять без преступников? Министр заботится о безопасности, а как он будет заботиться о безопасности, если безопасности никто не угрожает? Он должен знать, что деньги, которые выделяются на нужды Гимгилимов, не уходят в чей-то карман. Вот он и требует предоставить доказательства того, что военная полиция работает исправно, что тюрьма не пустует, а рубака не получает зарплату просто так.

- Рубака?

- Муслин, который отрубает нарушителям пальцы, языки и прочее.

- Ну а если не выполните план?

- Если отсидят меньше положенного, это не страшно. Важнее, чтобы рубака не бездельничал. Но у рубаки всегда есть работа. Хотя и приходится иногда обращаться к другим горовождям. У кого-то излишки пальцев про запас отложены, как делаю я в лучшие времена... Вот и выручаем друг друга по-соседски. Он мне связку сушённых языков, я ему пальцев корзиночку, а то и руку или ногу прошлокружную. Приходится думать наперед, если хочешь, чтобы твой город получал полное довольствие от министра. Нам, горовождям, нужно держаться вместе.

«Какие кровавые у них тут бюрократия с порукой!» - подумал Верум и увидел выходящего из гостиницы Улита.

Сын известного писателя сменил чёрный котелок на серую касторовую шляпу и прибавил к своему гардеробу серый шарф. С раннего утра поддувал неприятный резкий ветерок, а воздух был холоднее обычного. Верум и сам оделся потеплее.

- Ого, - кивнул Улит на грузовик с покореженной кабиной. - Никто не пострадал?

- Никто, уважаемый землянин! - отчеканил Трощ. - Виновные уже взяты под стражу и находятся в тюрьме!

- Вижу, вас хлебом не корми, дай только в тюрьму кого-нибудь упечь, - холодно заметил Улит, вспомнив об Уддоке и шкатулке.

- А мы как раз об этом, - сказал Верум. - На самом деле, горовождь не очень любит бросать в тюрьму всех подряд, но отчётность бездействия не терпит. Министр выдает ежекружный план: стольких-то посадить, стольким-то отрубить языки. Обрубки, между прочим, прикладываются к отчёту. Получается, каждый обрубок на вес золота. Теперь понимаешь, какую щедрость проявил горовождь, когда преподнес тебе язык с пальцами?

Улит сморщился, а цветом почти сравнялся с самыми бледными из муслинов.

- Заткнись! – с отвращением бросил он. - Какой варварский обычай! Какая поразительная отсталость! Удивительно, как среди таких жестоких нравов расцвёл столь нежный росток.

- Э... - озадачился Трощ. – Гхм… какой росток?

- Не твоё дело! – ответствовал горовождю сын известного писателя. - Вместо того чтобы интересоваться чужими ростками, лучше бы искал вора.

- Поиски вора ведутся самым тщательным образом! - поспешил заверить горовождь. - Похоже, преступник очень хорошо спрятался, но мы его найдем!

Улит отвернулся от распинающегося перед ним горовождя и сказал Веруму:

- Я отправляюсь в дом исписанной бумаги наполнять… бумагу выписками из трудов Слунца. Слунц очень интересно излагает мысли, хотя и излишне подробно. Знаешь, муслины не так уж и безнадежны, как мне казалось раньше. По крайней мере, некоторые… Ты понимаешь меня.

- Отлично понимаю, - сказал Верум. Глаза его умаслились, а лицо стало похабным.

Улит сумрачно посмотрел на него, поджал губы, смахнул с плеча невидимые пылинки и, сердито махнув тростью, зашагал к дому исписанной бумаги.

- Не читайте много, Улит, а то голова разболится! - пожелал вдогонку Трощ.

Верум фыркнул.

Улит звонко стучал тростью по мощёному тротуару, а в руке нес огромный белый кулек фруктовых конфет. Ветер казался Улиту не холодным, а бодрящим, лужи кристально-чистыми, а свинцовое осеннее небо придавало улице очень выразительный, на взгляд ценителя искусства, эффект затемнения. «Будь я художником, я бы с удовольствием запечатлел бы пейзажи этого дрянного городишки», - подумал Улит и улыбнулся, представив, какие шедевры искусства он, как человек, тонко понимающий прекрасное, мог бы создать в том случае, если бы умел создавать шедевры.

Улыбался он недолго. Промчавшийся мимо автомобиль обдал его водой из лужи. Улит взвизгнул и отпрянул, но поздно: ботинки, брюки, низ твидового пальто были забрызганы грязью.

- Безмозглый ублюдок! - заорал тонкий ценитель искусства вслед уезжающему автомобилю. - Тупое животное! Кто тебя за руль пустил?! Умственно отсталый! – Улит осмотрел себя. - Что скажет Шафтит? Ничего она не скажет, а подумает. А что подумает?

Замызганный край пальто не отряхивался. И ветер стал неприятным, и небо стало грязно-свинцовым, а лужи... так те вообще. В расстроенных чувствах он хотел вернуться в сонодом, но передумал. Ведь Шафтит ждала сегодняшней встречи, а уж как он ждал! Всё-таки первый совместный выходной.

Шафтит действительно ждала любимого землянина и бросилась ему на шею.

- Я скучала, - прошептала она.

- И я скучал, - с замирающим сердцем ответил Улит и поцеловал возлюбленную.

Но, опомнившись, отстранился.

- Шафтит, осторожно, я грязный, - с досадой сказал он. - Какой-то безмозглый урод решил, что пролететь на автомобиле с бешеной скоростью, по лужам, мимо уважаемого землянина – отличная задумка!

- Ничего - отстираю.

- Шафтит, я все постираю и почищу сам, - замялся сын известного писателя.

- Ну уж нет, это женская работа. А ты почитай записи.

- Хе-хе, да. Пусть так. Это тебе. - Улит протянул кулек с конфетами.

Шафтит взяла гостинец и чмокнула Улита в щёку.

- Спасибо, милый! Но не стоило тратить деньги.

- Ерунда, - беспечно сказал Улит. - Деньги не моя проблема, а ты стоишь гораздо дороже, чем этот скромный кулек… Конечно, тебя нельзя оценивать в деньгах или конфетах… даже если смешать их... В том смысле, что ты, конечно, дороже всех, всего... - Осознавая, что сейчас наговорит еще большей чепухи, Улит замолчал, подумал и выровнялся: - Я неплохо зарабатываю на ферме Ежумее и могу позволить себе много таких кульков. – Но вспомнив, сколько стоит билет до Земли, добавил: - Или не могу.

- Я очень рада, что стою дороже кулька конфет, смешанных с деньгами, - рассмеялась Шафтит. - Ладно, раздевайся и проходи.

- Совсем раздеваться? - Улит самодовольно улыбнулся, сочтя шутку достаточно оригинальной и фривольной.

Шафтит, нахмурившись, строго глянула на него, отчего Улит сконфузился. Девушка развеселилась:

- Какой у тебя забавный вид, когда ты смущаешься! Ты становишься ещё привлекательней. - И скокетничала: - Конечно, милый, мы обязательно разденемся, но позже.

Испытав облегчение, Улит погрозил пальчиком.

В читальном зале, на столе, рядом со стопкой бумаг, лежал том Слунца, раскрытый примерно на середине. «Ах ты, моя изумрудная, как ответственно подошла к моему поручению», - удовлетворенно подумал Улит. И совершенно обалдел, когда стал перелистывать заметки.

За прошедшую десятину, когда днем он работал на ферме, а ночью в доме исписанной бумаги, вчитываться в записи не было ни времени, ни сил. Теперь Улит по справедливости оценил труд своей возлюбленной. Листки были исписаны аккуратным почерком. Выдержки из текстов Слунца сопровождались подробными и, главное, толковыми комментариями самой Шафтит. Помимо трудов Слунца у девушки хватало забот, и Улит не понимал, как она успела перелопатить такую гору текста. Он опустился в кресло и начал читать. Увлёкшись, он вздрогнул, когда вернувшаяся Шафтит ласково обняла его за шею. Улит с искренним восхищением произнес:

- Я потрясен!

Проводя столько времени среди книг, составляя их каталоги, Шафтит привыкла к подобной работе и удивляться было нечему. Где-то в самом потаенном уголке своей элитной души, Улит признался себе, что и близко бы не подобрался к результату, которого достигла муслинка. Сам он бумажной работы не любил и всю волокиту с документами в ЭКЛИ поручал своему заместителю Черноволю.

- Я всего лишь глупая муслинка, - вздохнула девушка в показной печали.

- Шафтит, я…

Но Шафтит улыбнулась и прижала палец к его губам. Затем она положила подбородок ему на плечо и стала наблюдать, как Улит просматривает записи.

- Надеюсь, ты действительно доволен.

- Очень! - воскликнул Улит. - Доволен я бываю редко, но сейчас доволен полностью. Отец будет в восторге.

- И когда ты отдашь ему записи? - тихо спросила Шафтит.

- Чтобы отдать записи, я должен попасть на Землю. Честно говоря, заработать нужную сумму на ферме мы не сможем. Если ваш горовождь не отыщет вора, а я сомневаюсь, что он вообще способен что-то отыскать, отец вскоре пришлёт кого-нибудь. Или сам прилетит.

- А когда прилетит?

- Не знаю. Круга через пол.

- Значит, ты улетишь. А я не хочу, чтобы ты улетал. - Голос Шафтит дрогнул.

Ему стало не по себе. Одно дело, бесконечные женщины в бесконечных телевизионных мелодрамах бесконечно плачущие в бесконечных ванных комнатах, и другое - настоящая девушка, готовая по-настоящему расплакаться в твоих объятиях.

- Но я должен. Я обязательно вернусь к тебе, как только смогу. Передам отцу записи и вернусь ближайшим ла… ла… ла-ла...

«Чёртов лингвозер, когда не надо, разрешает говорить, а когда надо - не разрешает», - обозлился Улит и закончил предложение по-другому:

- Я вернусь к тебе.

- А твой секретарь не может передать записи твоему отцу?

- Это не слишком сложная задача для Верума, но раз отец поручил это мне, то я сам их и отдам. К тому же я хочу повидаться с родителем, а потом вернусь к тебе. Кто знает, когда мы с отцом свидимся вновь?

Улит поглядел куда-то вдаль, сквозь книжную полку, и произнёс:

- Может, никогда.

- Но ведь записи делала я, а отец, как ты говоришь, поручил это тебе.

- Верно, - согласился Улит. - Но я знаю, он поймет, ведь у меня были чрезвычайные обстоятельства - мне пришлось работать. Тем более я должен сообщить отцу, что решил навсегда покинуть Землю и жить здесь, на Яппе, с тобой.

- Я боюсь, что ты не вернешься, - призналась Шафтит. - Я же всё понимаю. Ты такой важный землянин. Зачем тебе какая-то хранительница исписанной бумаги с отсталой Яппы?

- Не будь ты мне нужна, я бы к тебе не приходил, - успокоил Улит и погладил вороные волосы любимой. - Я вернусь, я обязательно вернусь. Но оставим пустое. Я не хочу говорить об этом.

- Тогда попробую угадать, чего тебе хочется.

И Шафтит поцеловала Улита.

Купить книгу "Гимгилимы-2" можно здесь: https://freedlit.space/book/1210

4. В логове пустожадов (1)

По словам Ретрублена, система пещер и ходов имела сотни километров протяжённости. Ещё он рассказывал, что в первой летней няше в некоторых районах леса можно услышать тихий гул, доносящийся из-под земли. Но ни о природе этого гула, ни о том, как вообще образовалось столь огромное скопление связанных между собой пещер, охотник не знал. И говорил, что Гумбалдуну несказанно повезло, раз он выбрался наружу, а не сгинул в пустотах. Если, конечно, он в них был...

Медьебны в лице вождя Камнеголового, колдуна Косоглазого и девяти рыжеволосых воинов, были непривычно трезвы. Лишь Косоглазый являл собою исключение. По роду своей деятельности он постоянно вдыхал самогонные испарения, оттого был хронически пьян. Алкогольная составляющая его организма была настолько естественной, что на состояние колдуна никак не влияла. Косоглазый никогда не трезвел. При этом он полностью контролировал разум и тело, за исключением, пожалуй, глаз.

С собой Косоглазый взял трёх молодых воинов: Овоща, Поливателя и Лохму. Кто-то из них должен был стать его учеником, но прежде колдун хотел выяснить, на что способны кандидаты. Добыть ценные ингредиенты для приготовления снадобий нелегко. Как извлечь желчный пузырь, не раздавив? Как вынуть глаз из глазницы? На мёртвых пустожадах колдун покажет, как надо разделывать трупы с максимальной пользой. И кто окажется толковее, того и заберёт он с собой в варочные пещеры учеником.

Медьебны вооружились копьями, топориками, луками и плевательными трубочками с ядовитыми дротиками, и у каждого было по факелу. Ретрублен говорил, что при ярком свете зрение подводило пустожадов, что давало охотникам с факелами преимущество.

Гумбалдун, понимая серьёзность предстоящего мероприятия, встал раньше всех, поскольку и спать завалился первым. Мясник войны омылся в холодном ручье и размялся. Он шагал, на ходу разминая плечи и бока. Он сгибал и разгибал спину, наклонялся влево и вправо. Для пущего вдохновения Гумбалдун поколол дрова в первом попавшемся дворе. Глава семейства, решив, что в поисках съестного к ним пробрались воры из племени Пальцедрожащего (хижина стояла на отшибе), выскочил из дома, готовый обрушить на головы наглецов праведный гнев и сучковатую дубину. Но, увидев неприкосновенного, колющего дрова, колотушку опустил. Ничего не сказав зелёному, стоявшему к нему спиной, ушёл успокаивать всполошившихся жену и детей.

Камнеголовый был молчалив и сосредоточен. Словно и не он вышагивал по кривой дорожке богов няшами напролёт. Словно и не он просыпался по ночам, когда луна освещала тёмный лес бледно-синим светом, не он голосил заунывные медьебнские песни или не он выходил на срединную площадь деревни и не он принимался рассказывать самому себе громким голосом мрачные истории, в особо жуткие моменты подкрепляясь из бутылки и громко подвывая.

Тогда все три жены Камнеголового выбегали из вождедома и уговаривали вождя вернуться. Камнеголовый, одержимый богами, свирепел и запускал бутыль в ближайшую жену. Жена привычно уворачивалась, и глиняная бутылка со скорлупным хрустом разбивалась о дерево, камни или чей-то дом, расплёскивая драгоценное содержимое. Там, где проливался самогон, после высыхания оставались маслянистые коричневатые пятна, источающие характерный запах священного пойла. Зазря раскокав бутыль и расплескав божественный напиток, Камнеголовый свирепел ещё больше и, пошатываясь, начинал гоняться за визжащими жёнами по всей деревне.

И если Камнеголовый пел и выл один, то жёны визжали втроём, а потому просыпалась та часть деревни, которую не успел добудить вождь. И сонные жители, почёсывая разные части тела, выходили и таращились, как глава племени в пьяном угаре гонялся за не менее пьяными жёнами. Всё заканчивалось тем, что Камнеголовый высовывал язык на бок и, утомлённый погоней, брёл в вождедом. Многие верили, именно в ночной беготне за жёнами и заключался секрет выносливости и крепости их вождя.

Были они правы или нет, но после беготни Камнеголовый с жёнами возбуждались и продолжали будоражить деревню отчаянными воплями, доносящимися из вождедома. Конечно, с наступлением осенних холодов Камнеголовый реже устраивал ночные гуляния, но иногда вспоминал жаркие летние няши и ощущал потребность немного повыть.

В качестве своих спутников Камнеголовый выбрал пятерых медьебнов, двое из которых, Ядовитый Язык и Чёткий Плевок, считались лучшими охотниками деревни.

Теперь, когда Камнеголовый наконец-то протрезвел, у Ретрублена появилась возможность нормально поговорить с ним. Косоглазый со своим выводком держался несколько поодаль. Колдун что-то объяснял подопечным, тыча им в рожи пучком травы.

- Зачем Косоглазый явился? – спросил Ретруб.

- Узнал, что ты со своими друзьями явился, вот и явился, - сказал вождь.

- Про нас выспрашивал?

- Выспрашивал.

- И ты растрепал, что нам нужен рецепт?

- Растрепал, - сказал вождь. - Как-то само собой получилось. Видно, боги попутали. Колдуны-варщики всегда к ним ближе, удачи у них больше...

- А колдун чего?

- Лицом помрачнел, кулаками потряс, злобно выругался и ушел. Как обычно.

- А потом вернулся и напросился на охоту?

- Вернулся и напросился.

- Что насчет рецепта сказал?

- Сказал, никудышный зеленый охотник для племени полезный, можно и уступить никудышному. А потом сказал, что с тремя своими недоучками с нами пойдет.

- Косоглазый что-то задумал, ты будь осторожнее, вождь.

- Не задумал, - сказал Камнеголовый, поправляя желтую маску. - Богов он любит, рецепт бережет, но против племени не пойдет. А я и есть племя.

- У Косоглазого много сторонников в племени?

- У-у-у! - протянул Камнеголовый.

- А у тебя?

- А у меня еще больше.

«Хотелось бы верить», - подумал Ретрублен и вернулся к своим спутникам.

- Вождь последние мозги на пути божьем растерял, - констатировал охотник и предупредил товарищей: - Приглядывайте за Косоглазым и его недоучками.

- Не нравятся они мне, - согласился Гумбалдун. - Шепчутся, по сторонам зыркают. Надо будет перерезать их втихушку. Чтоб не шептались больше.

- Может, и надо, - поддержал Ретрублен. - Посмотрим.

- Вы серьезно? - с недоверием спросил землянин, которого изумил тот факт, что Гумбалдун и Ретрублен сразу же, без обычных препираний, сошлись во мнении.

- Конечно, - деловито подтвердил Гумбалдун. - Тех, кто много шепчется, на войне рано или поздно стреляли. На всякий случай. Как известно, шёпот вызывает кривые толки и неправильное понимание приказов.

- Если мы пристрелим колдуна или вождя, нам самим несдобровать, - заметил Михудор. - Как это другие медьебны воспримут?

- Еще никто никого не пристрелил, - сказал следопыт, - и, возможно, не пристрелит. Но Камнеголовый выболтал колдуну, что нам рецепт нужен, потому будьте готовы к чему угодно. Косоглазый ради сохранения тайны богов не то, что нам, никудышным, а любому из племени глотку перережет. Он одержим богами и почитает их на последней стадии фанатизма. Жуткая мразь.

- Зря вождь выболтал, - вздохнул Гумбалдун. - Может, всё-таки пристрелим его? А то болтает много и по ночам орёт. В войну таких частенько расстреливали.

- Случись что с вождём, о неприкосновенности можно забыть, - сказал Ретрублен. - И тогда Косоглазый сделает с нами все, что захочет. Вождя не стрелять, вождя беречь надо. Камнеголовый считает, что всё в племени происходит так, как ему угодно, а колдун не посмеет пойти против него. Ну, на то он и Камнеголовый, чтобы так считать.

Охотники поднялись на высокий утёс. Отсюда, с захватывающей высоты, пройденное расстояние казалось обманчиво маленьким. Вдалеке виднелась верхушка высокого вождедома, одинокая среди деревьев. Камнеголовый подошел к самому краю обрыва. К нему тут же затрусил Косоглазый.

Гумбалдун, видя это, не преминул заметить:

- Сейчас варщик этого дурака вниз сбросит... Я бы сбросил.

Но Косоглазый сбрасывать вождя не стал, а вместо этого о чём-то поговорил с ним. Камнеголовый подозвал Ретрублена и перекинулся с ним парой слов.

- Спускаться будем вон в ту расщелину, - сообщил следопыт. - Паршивая затея.

- Высота приличная, - сказал Михудор, стоя на почтительном расстоянии от обрыва.

- Хрен на высоту. Паршиво, что это затея Косоглазого. Он говорит, расщелина ближе всего к логову и смысла бродить полдня по пещерам нет.

- Откуда такая уверенность?

- Здесь я полностью поддерживаю колдуна. Медьебны часто замечали пустожадов возле утёса. Некоторые видели, как твари влетали в эту щель.

- Значит, полезем.

- Только ты никуда не полезешь. Будешь сторожить веревку.

- Зачем мне сторожить веревку? - удивился Михудор.

- А сам как думаешь? Если веревка пропадет, как выбираться будем? А в пещере от тебя пользы… Стрелять ты толком не научился, да и в темноте вы, земляне, почему-то плохо видите.

Михудор криво усмехнулся. Морально он был готов спуститься за рецептом хоть в преисподнюю, но бесполезность свою осознавал. Он не обладал нужными навыками и стрелял так погано, что пустожады если бы и умерли, то от смеха. Куда ему до муслинов или медьебнов с их копьями, отравленными дротиками и луками, которые в детстве заменяли дикарям игрушки. Узнав, что белый с волосатой губой остаётся, Косоглазый замахал руками. Он подбежал к Михудору почти вплотную и, вращая косыми глазами, стал тыкать пальцем ему в лицо.

- Ретруб, чего это он? - спросил землянин, опасливо отходя. Косоглазый помчался к вождю.

- Не хочет, чтобы ты оставался, - многозначительно произнёс Ретрублен. - Говорит, когда перепуганные пустожады вылетят из пещеры, ты будешь совсем один. Тебе вырвут волосы, выдавят глаза, отгрызут уши, высосут кровь, вспорют живот, а голову спрячут в тёмной пещере.

- Мне кажется, это он не о пустожадах.

- Скорее всего, однако утверждает, что так делают пустожады. Будь наготове. И, главное, веревку береги. Веревка - наш единственный путь наружу. Может, Косоглазый задумал перебить всех, включая и вождя. Внизу от него всего можно ожидать.

- Ты серьезно? - Михудор смотрел на самогонного колдуна, который свирепо тараторил, размахивал руками и гневно сверлил взглядом свою переносицу, словно обращался к ней за советом.

- Скорее всего, - ответил охотник. - Видишь, как его раздухарило? А то и вождя придется пристрелить. Они с колдуном сговориться могли.

- Нет уж! Стреляй кого-то одного. Мне рецепт нужен.

- Землянин, ты о чём-то, кроме рецепта думаешь?

- Не будет рецепта - не будет платы.

Ретрублен вздохнул и пошел проверять надежность сплетенной веревки.

- Не слушай этого переростка, он в самогоне ничего не смыслит! – воскликнул Гумбалдун. - Я все рецепты из них вытрясу, а уж потом каждого пулей угощу. В войну у меня и не такие заговаривали. Сперва заговаривали, а потом замолкали. Навсегда! Хо-хо!

Михудор, видя плотоядно ощерившегося Гумбалдуна и слыша кровожадные нотки в его голосе, понял, что на этот раз мясник войны нисколько не преувеличивал.

Верёвку привязали к дереву. Рыжеволосые, спускаясь по ней, растворялись в подземной темноте. За ними последовал Ретрублен. Замыкающим шел Гумбалдун. Он ободряюще подмигнул Михудору и взялся за плеть цепача.

Отвесно уходила вниз стена и съедалась тьмой. Ещё ниже жёлтым горели факельные огни. Землянин заметил зеленоватую плешь Гумбалдуна, сиганувшего в расщелину, откуда поддувало холодом. Закружилась голова. Михудор поспешил отойти.

Перед спуском Ретрублен дал несколько советов, как, если что, ориентироваться в лесу, взять верное направление и вернуться в Гимгилимы. Сказал разжечь костёр, но “залечь вон в той ямке”, укрывшись цепачом для маскировки. Мало ли, колдун своим ходом вылезет и захочет отправить землянина на встречу с богами. Михудор собрал сухие ветки и развел костер. Теперь, когда рядом никого не было, а из кустов мог выпрыгнуть какой-нибудь клыкач или другой зверь, Михудор впервые со дня прибытия на Яппу почувствовал, что значит быть пришельцем в чужом мире, и ощущения эти были не из приятных. Землянин лёг в ямке, укрылся цепачом и принялся ждать.

Группа начала свой подземный путь. Пламя факелов близоруко рассеивало мрак. Слева и справа зловеще темнели смутные очертания каменных нагромождений и образований. Михудор сумел бы рассмотреть разве что одну темноту, факелы да ближайшие поверхности. Ретрублен старался запомнить каждый поворот и развилку, любой ориентир. Где-то впереди крался Чёткий Плевок, отправленный вождем в качестве разведчика.

Называются хищники пустожадами из-за привычки, весьма вредной для жертвы, жадно опустошать её, то есть выедать и выпивать почти целиком. Медьебны их так и называют - урпрвррн, жадные до пустоты (урп - жадный, рвррн - до пустоты). Не брезгуют крылатые твари и костным мозгом, вылизывая его из раскусанной кости длинным и тонким, алым языком, из-за чего их ещё называют мозголюбами. Обычно от жертвы остаётся кучка раздробленных костей и ошмётки плоти с волосяным покровом, мокрым и слипшимся от крови. На свету эти крылатые убийцы видят чуть хуже старого крота, которому оба глаза подбила крыса-гопник в одной из нор с сомнительной репутацией. Впрочем в пику слабому зрению пустожады обладают острым слухом, поэтому подкрасться к ним вплотную, даже к спящим - задача не из лёгких.

Огромную важность играет внезапный обстрел днюющих тварей. Духовые трубки, по сравнению с другим оружием, имеют самую короткую дистанцию полёта снаряда, метров до двадцати, поэтому при обнаружении гнездовища следовало соблюдать величайшую осторожность и передвигаться как можно тише. Открывали стрельбу по знаку вождя. Неизвестно, насколько многочисленная стая ожидала охотников, но чем больше пустожадов будет убито и покалечено до их пробуждения, тем меньшим числом они ринутся в ответную атаку. От внезапности зависел исход всего боя.

Пустожады являются дальними родственниками мелких и менее опасных розовоглазов, которые, впрочем, несмотря на свои мелочность и безобидность, активно поддерживают их в области кровопускания. И те и другие обожают пить телесный красный сок. Только розовоглазы, из-за своих ладонных размеров, предпочитают действовать деликатно и скрытно, и к своим жертвам относятся с почтением и уважением. Скромные и стеснительные, они не любят, когда жертва смотрит на них тогда, когда они пьют у неё кровь. Их это очень смущает, и они, прервав трапезу, поспешно улетают. Отыскав беззаботно уснувшую жертву, розовоглаз аккуратно, стараясь не прервать наверняка заслуженный жертвой отдых, безболезненно и быстро прокусывает дырочки в её коже и начинает торопливо слизывать выступающую кровь языком. Насытившись, розовоглаз облизывает чёрные губы, холодно смотрит розовыми пуговицами глаз на спящую жертву и улетает в ночь с набитым животом. Проснувшийся невольный донор может и не заметить крохотных отметин, оставленных на память деликатным вампиром, мастером теневой игры.

Крохотное тельце розовоглаза покрывает иссиня-чёрный, приятный на ощупь ласковый мех, а пустожада - белесая короткая шерсть, грубая и колючая, как старое овчинное одеяло. Розовоглаз свободно умещается в ладони, а вот самые рослые пустожады кончиками ушей взрослому человеку достигают живота. Ретрублену как-то "посчастливилось" встретиться с пустожадом. Опытный охотник едва отбился. Повезло схватить обнаглевшую тварь за лапу и пару разиков треснуть ушастой и зубастой башкой об землю, отчего та подрастеряла зубы, прекратила нападки и умерла. Вероятно, пустожад был слишком голоден или одичал, иначе следопыт так легко бы не отделался. А вот то, что пустожад был одиночкой, в этом охотнику действительно повезло, так как обычно крылатые твари охотятся по двое-трое.

В отличие от розовоглазов, грубые и прямолинейные пустожады к уважению и деликатности относятся с презрением. Их не беспокоит, успеет проснуться жертва, не успеет, спит ли она или бодрствует. Впрочем, среди муслинских зоологов бытует мнение, что, как и розовоглазы, пустожады не любят, если жертва смотрит на них во время того, как они её убивают, по этой причине они и норовят сперва-наперво выцарапать жертве глаза, а уж потом убить. На основании этого, некоторые из яппинских учёных считают пустожадов единственными хищниками, способными испытывать стыд. По их мнению, пустожады убивают и стыдятся, стыдятся этого и убивают.

После охоты розовоглазы собираются в облюбованной пещере в уютно попискивающие гроздья и угощают излишками крови товарок, вернувшихся с пустым желудкам или по каким-либо причинам пропустивших охоту. Пресытившиеся розовоглазы с готовностью рыгают и делятся кровавой рвотой со своими одногроздниками. Некоторые виды розовоглазов даже подставляют горло, рассчитанное на подобное обращение, зубам голодного друга или подруги. Напившиеся в долг крови соратники и соратницы испытывают безудержную благодарность и следующей ночью охотятся с удвоенным старанием, возвращают кровавые долги и одалживают сами.

У пустожадов сытые для голодающих не отрыгивают и горло никто никому не подставляет, однако охотятся более организованно. Наметив жертву, они издают звук наподобие уханья совы. Обречённый зверь слышит зловещее «уух-уух, уух-уух» сразу с нескольких сторон. Началась подготовка к нападению. Нашпиговав жертву страхом, один из пустожадов проводит несколько фальшивых атак, заставляя жертву концентрироваться на себе и беспомощно клацать челюстями. Остальные пустожады, лениво кружащие вокруг, резко устремляются к жертве. Неделикатные и стыдливые твари стараются выцарапать ей глаза, разорвать горло и живот. Это не занимает много времени.

Вот и все различия между пустожадами и розовоглазами, о которых когда-то вычитал Ретрублен в исписанных бумагах. И сведения эти не давали ему покоя. Тревожили и волновали опытного следопыта, вызывая в нём досаду и душевное кряхтенье. Ретрублен очень жалел, что продешевил и не настоял на прибавке в 7.500 ерджи. Врал землянин, что у него денег больше нет, ох врал. Такие как Михудор всегда врут. Теперь, в холодных мрачных пещерах, в которых где-то спят опаснейшие твари, охотник был более чем уверен в этом.

4. В логове пустожадов (2)

Влажно поблескивающие неровные каменные стены обросли клочьями ядовито-синей пенообразной плесени. Сырой воздух, отдающий чем-то лежалым, давил, будто уговаривал, пока не поздно, повернуть назад. Факельное пламя заставляло тени метаться в настенных и напольных танцах, забиваться в ниши и корчиться на выступах. «Вот бы ещё одного мофия повстречать. Ретруб тогда точно удавится от зависти, если я второго прикончу», - мечтал Гумбалдун, поглаживая рукоятку шестизарядника.

Охотники шли по открытой галерее, прямой, как стержень, и длинной, как кишка, когда факел разведчика, одиноко маячивший впереди, потух. Это означало, что Чёткий Плевок заметил опасность, затушил пламя, чтобы не быть обнаруженным, и теперь возвращается к группе. Ещё это могло означать, что он провалился в какую-нибудь неприметную яму. Но медьебн неестественно бесшумно вынырнул из темноты.

- Друзья Кухло-Кукухло впереди, - едва слышно доложил он Камнеголовому.

Друзьями Кухло-Кукухло медьебны называли пустожадов. Кухло-Кукухлом они называли бога смерти и болезней, дни рождения которого отмечались только в племени Камнеголового. В остальных племенах отмечать день рождения бога смерти считалось неуважительно по отношению к другим богам и откровенно глумливо по отношению ко всему живому. Но очень уж хороший самогон варил Косоглазый, очень уж мягкий и хмельной. Тут и дни рождения смерти начнёшь праздновать, лишь бы повод был. Может, оттого медьебнов Камнеголового преследует удача и не покидает здоровье, что они Кухло-Кукухло, бога смерти и болезней, чтят? Впрочем, когда приходит срок, все медьебны желтеют как листья по осени. Чего-чего, а смерть перепить ещё никому не удавалось по одной простой причине - у смерти нет печени, как и других внутренностей, ибо внутренности ей ни к чему.

- Чего он там пердит? - тихо спросил Гумбалдун.

- Пустожадов отыскал, вот и пердит, - ответил следопыт.

- А много? - алчно спросил мясник войны, жадущий вампирской кровушки.

- Вождь, сколько их?

- Чёткий Плевок насчитал около сорока. Славная драка нам предстоит. Будут довольны боги, будем довольны и мы.

- Если уцелеем, - мрачно добавил реалист Ретрублен.

Подкравшись, залпом пристрелить как можно больше спящих пустожадов - решение верное, но друзья Кухло-Кукухло сразу же ринутся в контратаку. Вот тут и начнётся кромешный ад.

Гумбалдуна такое положение вещей вполне устраивало, ведь стрельбу и опасные ситуации он обожал наравне с выпивкой. Напившись, он любил пострелять за своей берлогой или создать опасную ситуацию, устроив ради забавы массовую драку в каком-нибудь ночном притоне. Разменяв разбитые рожи на синяки и рассечения, а то и на удар ножом (суперрегенерация выручала), он выбирался из кабака и отлёживался у себя, считая, что лечивала для слюнтяев. Но подобное Гум проворачивал, когда было на редкость паршивое настроение и хотелось немного развеяться.

Днюющие пустожады, устраиваясь на отдых, цеплялись когтями по стенам и потолкам, прикрывая самок и детёнышей. Некоторые из муслинских зоологов, приверженцы стыдливой теории, считают, что пустожадам свойственна семейная привязанность, поэтому они накрывают самок и детёнышей телами и крыльями. Однако оппоненты стыдливой теории уверены, что таким тварям любое проявление теплоты и заботы о ближних чуждо. А прячут самцы потомство и самок под собой из простого соображения: чем больше самок и детёнышей, тем быстрее увеличивается и крепчает молодняком стая и тем сложнее ей противостоять. А всякие домыслы про любовь и заботу - откровенная отсебятина и муслинирование.

Ретрублену было плевать, чем руководствуются самцы, закрывая самок и детёнышей. Его задача убить как можно больше пустожадов без разбору, и самцов, и самок, и детёнышей - кто попадётся. Чем меньше подобных сволочей, истребляющих зверьё, водится в лесу, тем оно лучше. Особенно для профессиональных охотников, для которых лес - родной дом, а звери, в нём обитающие, средство к существованию.

- Нужно сразу самок убить, - сказал Косоглазый. – Защищать некого, самок лишившись, будет самцам. Растеряются и они. Не опасны детёныши, напоследок так можно прибить.

- Сразу же как самок убить? - спросил Ретрублен, невольно подстраиваясь под оригинальную манеру Косоглазого разговаривать. Собеседник, долго общающийся с варочным колдуном, сам начинал строить предложения в похожей манере. - Самки в центре гроздьев дрыхнут, обложенные самцами.

- Палкой хорошо целься рычащей своей, - напутствовал колдун. - Пусть Гу-гу-дун огрызком своим целится и хорошо.

- Гугудун, - усмехнувшись, с наслаждением повторил Ретрублен, которому очень понравилось своеобразное сокращение имени ветерана скотобойни.

«Гугудун», не понявший ни слова, подозрительно посмотрел на ухмыльнувшегося Ретрублена. Решали, ориентируясь на слова разведчика, побывавшего в гнездовище, на сколько команд лучше разбиться и с каких точек открыть залп таким образом, чтобы уцелевшие пустожады, взлетев для контратаки, оказались под перекрёстным огнём. Колдун заверял, что лишенные самок пустожады теряют почти всю агрессию. И при этом добавил, что так ему подсказывают боги, а богов надо слушаться. «Поди, не от богов, а от старших по молодости наслушался», - подумал Ретрублен. Была однако вероятность, что друзья Кулхо-Кукулхо, понеся значительные потери, отступят.

«Может и прав самогонный варщик, - подумал следопыт. - Если пустожады покинут пещеру через ту расщелину, то могут и землянину брюхо вспороть. Без денег останусь».

Обговорив всё, продолжили путь. До мозголюбского гнездовища оставалось совсем немного. Медьебны шли беззвучно, какой-то своей походкой и по-особенному касались каменистого пола гибкими подошвами мокасин. Конечно, у муслинов с их сапогами из кожи жиротряса и жёсткими подошвами, которые шились явно не для подобных ситуаций, не получалось ступать так же бесшумно. Им приходилось идти медленнее, рассчитывая движения ног. Выручало то, что наверху гудел ветер, создавая акустический фон, приглушающий шаги.

Группа вошла в грот-убежище друзей Кухло-Кукухло. Поодаль серели гроздья спящих пустожадов. Вампирская шерсть отливала тусклым серебром. Друзья свисали с потолка, почти сплошь покрытого ядовито-синей махровой плесенью. Каждая гроздь, как прикинул Ретрублен, состояла из пяти-семи пустожадов. Скопления спящих убийц формой походили на виноградные кисти или груши. «Маловато для угрозы лесу и агрессивного поведения по отношению к медьебнам», - засомневался Ретрублен.

На него зрелище не произвело особого впечатления. За десятки кругов многодневных охотничьих вылазок он и не такое видел, а не видел, так прочёл в доме исписанной бумаги. Гумбалдун хотел весело выругаться, но вовремя прикусил язык. Медьебны же, за исключением Камнеголового и Косоглазого, взирали на друзей бога смерти и болезней благоговейно. Одно дело пить самогон, справляя день рождения страшного бога, которого никто из живых не видел, а другое - воочию увидеть его друзей. Если это его друзья, то как же выглядит он сам? Медьебнам было невдомёк, что они своим мышлением олицетворяют одну из мудростей Земли: скажи мне, кто твои друзья, и я скажу тебе, кто ты. И если твои друзья пустожады, то сам ты, вероятно, выглядишь примерно так же и ночуешь, повиснув вверх ногами на потолке, в обнимку с женой, а перевязанные ремешками младенцы болтаются пухлыми и розовыми колбасками и сардельками.

По знакам вождя участники облавы разделились на две команды с заранее обговорёнными составами и каждая заняла свою позицию, удобную для стрельбы. Мало того, что пустожады могли проснуться от любого шороха, так и каменный пол, плавно спускающийся, был частично залит подземными водами. Медьебны натянули луки и поднесли ко рту трубки с ядовитыми дротиками. Ретрублен вскинул винтовку и прицелился. Гумбалдун вытянул руку с шестизарядником и положил ствол пистолета на тыльную сторону запястья.

Камнеголовый привычно поднес к губам духовую трубку, набрал в лёгкие воздуха и замер. Немного подождал. Затем махнул рукой, давая команду стрелять, и, на мгновение раздув щёки, плюнул отравленной иглой по ближайшей грозди пустожадов, свисающей с потолка. Одновременно с вождем обе команды открыли огонь по белесо-чёрным грушам. Просвистели мелькнувшие в холодно-оранжевом факельном свете стрелы и дротики с синим оперением и остриями, смазанными сиреневым ядом. Пятижды, с задержкой в одну-две секунды, рявкнула винтовка Ретрублена, изрыгая красный огонь. Шесть раз глуховато гаркнул пистолет Гумбалдуна, выпуская вспышки белого огня. Пока муслины перезаряжались, медьебны успели несколько раз осыпать порциями стрел и дротиков пустожадов, гроздья которых после первых же звуков стрельбы распались на раскрывших чёрные крылья вампиров. Короткая шерсть их тел отливала стерлинговым серебром в сумраке пещеры, освещаемой факелами и вспышками винтовки и шестизарядника. Жадные до пустоты словно бы и не спали. Умные твари моментально сориентировались в создавшейся ситуации, разбились на звенья по трое и четверо и принялись атаковать охотников, причём не беспорядочно, а придерживаясь определённой тактики, словно кто-то руководил ими и отдавал нужные команды. Несмотря на внушительную скорость полёта, внезапные маневры и проведение излюбленных фальшатак, звенья пустожадов между собой не путались и не сталкивались, хотя воздушного пространства на проведение подобных комбинаций хватало впритык.

Первый залп, весьма удачный, выбил из строя около дюжины друзей Кухло-Кукухло. Ретрублен с Гумбалдуном стреляли без суеты, стараясь бить наверняка, и выходило у них на славу. Опыт и регулярные тренировки давали о себе знать. Красная вспышка - ещё одна пустожадова тушка плюхнулась в воду. Всплеск белого огня - и Кухло-Кукухло лишился очередного друга. Без огнестрельной поддержки муслинов медьебнам и соваться не стоило к мозголюбам в гости.

Пустожады, взбешенные понесенными потерями, оглушенные грохотом выстрелов и раздражённые факелами, начинали действовать менее слаженно. То и дело сбитый с толку вурдалак, поймавший “зайчика”, серебристо-черной птицей пикировал на охотников. Благо, с копьями и топорами медьебны управлялись не хуже, чем с луками и духовыми трубками, и нападавший быстро умерщвлялся.

Камнеголовый издал подбадривающий клич, от которого чуть не заложило уши. Ядовитый Язык и Четкий Плевок поддержали, от чего едва не лопнули барабанные перепонки. Остальные медьебны тоже начали драть глотки.

Крылатые убийцы постепенно расстроили звенья и стали кружить в потолочных тьмах пещеры каждый сам по себе, либо спасаясь, либо выбирая жертву. Кто-то из пустожадов бросился даже на сородича.

Первые потери охотники понесли, когда пустожад в полете царапнул висок не успевшего пригнуться медьебна, сорвав с него кусок кожи. Рыжеволосый взревел от боли, а через миг вампир, кувыркнувшись в воздухе, шипя, упал, подбитый в крыло. Рыжеволосый с разодранным ухом и залитым кровью лицом бросился к кровопийце и размозжил топором его череп. Не успел кирпично-коричневый возрадоваться мести, как на него налетели кровососы и мгновенно выпустили ему внутренности, традиционно не забыв о глазах.

Друзья Кухло-Кукухло, вкусив крови напавшего, воодушевились. Ретрублен с Гумбалдуном отстреливали мечущихся тварей. В такой кутерьме промахивался даже ветеран скотобойни, но друзей у Кухло поубавилось. Гумбалдун метким выстрелом пробил грудину крупному самцу, летящему прямо на него, а следующему, летящему прямо на Ретрублена, снес половину башки.

- Отобьемся! - радостно крикнул мясник войны. - Давно я так не дрался! Хо-хо!

Ретрублен заметил, что Косоглазый и его подопечные, Овощ, Поливатель и Лохма, отделились от остальных. Кандидаты в ученики окружили учителя, словно пустожады самку, отгоняя длинными копьями вампиров, а Косоглазый с переменным успехом обстреливал летучих убийц ядовитыми дротиками. «Ловко устроился», - подумал следопыт, и тут же ему на спину обрушился ухающий зверь. Ретрублен почувствовал острейшие когти, вонзившиеся ему в спину, и клыки, пробующие на вкус его затылок. Не подоспей Гум, следопыту пришлось бы несладко. Разрядив последний патрон в шею летучей гадины, мясник войны пинком отбросил дохлую тварь. Перезаряжая пистолет, Гум крикнул поднявшемуся Ретрубу: «Прикрой!»

Камнеголовый за спинами не прятался, он бился в открытую и со знанием дела. Вождь давно бросил духовую трубку и орудовал коротким копьем и топориком по мере необходимости. Он горланил, рычал, угукал, привлекая летучих монстров за тем, чтобы проткнуть их или расквасить им голову. Его спутники держались поблизости, сражаясь с вождём плечом к плечу.

Гумбалдун, заполняя каморы пистолета, выронил факел в лужу, и тот погас. Ветеран скотобойни выругался. Ретрублен бросился к четвёртке Косоглазого, поскольку до них было ближе всего, крича:

- Огня!

И отскочил в сторону. Неожиданно развернувшийся Косоглазый с трубкой у рта выпустил в него дротик. От отравленной иглы бывалого охотника спасла воистину звериная реакция.

- Ах ты, сучья падла! - заорал Ретрублен и выстрелил в колдуна. Но попал в Поливателя, невольно прикрывшего Косоглазого, который скрючился за ним.

Гумбалдун, не раздумывая, пристрелил Овоща. Получив пулю в нос, Овощ, скосив глаза к переносице, совсем как его учитель, плюхнулся в воду.

С бессильной яростью завопил Камнеголовый. Весь в крови, припав на колено, он пытался отбиться от вампира. Подлетел второй друг бога смерти. Ядовитый Язык уже ничем не мог помочь своему вождю, поскольку валялся с разорваной трахеей, а Чёткий Плевок с двумя охотниками никак не мог выбраться из пустожадьего окружения. Монстры носились над ними, то и дело атакуя.

Ретрублен не успел выстрелить в Косоглазого, тот, воспользовавшись коротким замешательством, решил не испытывать боеспособность муслинов и вместе с Лохмой скрылся в темном проходе.

Камнеголовый каким-то невероятным усилием (словно ему, и верно, помогали боги), игнорируя когти и клыки друзей Кухло-Кукухло, душил двоих верещавших, старающихся вырваться мозголюбов, схватив их за глотки.

- Рецепт! - заорал Гумбалдун. - Спасём вождя!

И подстрелил одного из напавших на Камнеголового пустожадов.

- Удирать надо! - Ретрублен прикладом треснул спикировавшего на него вампира, как битой по мячу.

- Рецепт! Михудор! Деньги! Пьянка! - взревел ветеран скотобойни.

Отбить вождя удалось. Стрельба, крики и ослепляющий пустожадов свет сыграли свою роль. Обезумевшие монстры носились по гроту, из дальнего конца слышалось яростное рычание Чёткого Плевка, крики еще одного медьебна и писки с уханьем.

- Отходим! - скомандовал следопыт. - Потащили!

Муслины подхватили окровавленного Камнеголового и поволокли к лазу, который великан заранее приметил. Вождь вяло цеплялся за руки муслинов, хрипел, дёргался и, видимо, хотел продолжать бой лёжа.

Вопли медьебнов смолкли, пошли на убыль писк и уханье пустожадов. Друзья Кухло-Кукухло, прикончив последних видимых врагов, покинули гнездовище.

В коридоре, где укрылись муслины с раненным вождём, было абсолютно темно.

- Сейчас, сейчас, - сказал Гумбладун.

Каким-то чудом ему удалось разжечь подмокший факел. Как оказалось потом, роль чуда сыграл самогон, тайком прихваченный ветераном скотобойни на охоту.

Жёлтая маска Камнеголового, сорванная в пылу сражения, осталась в гроте. Уцелевший глаз лихорадочно поблескивал в свете факела. На месте второго чернела кровоточащая рана. Из распоротого брюха вождя текла кровь. В шее торчал засевший по самое синее оперение медьебнский дротик. Камнеголовый явно готовился встретиться с богами, по пути которых усердно шагал всю свою жизнь.

Ретрублен, видя, что Камнеголовому осталось недолго, решил обойтись без нежностей.

- Не смей подыхать, вождь! Скажи рецепт самогона! Без денег меня хочешь оставить, лесная образина?!

Вождь попытался что-то произнести, разомкнул слипшиеся уста, но вместо слов надул пузырь кровавой слюны. Он медленно помотал головой и откинулся назад, стукнувшись затылком о камни.

- Говори рецепт! - рычал Ретрублен. Он выдернул дротик из шеи умирающего медьебна и показал его Камнеголовому. - Видишь?! Работа колдуна! Если бы не он, мы бы легко отбились! Он предал тебя! Он предал племя! Скажи рецепт, не подводи богов!

Собравшись с силами, Камнеголовый прохрипел что-то такое, от чего лицо Ретрублена изумлённо вытянулось. Вождь медьебнов закрыл глаза и перестал дышать.

- Не сказал рецепт? - поинтересовался Гумбалдун.

- Не сказал, - поднимаясь, ответил Ретрублен.

- Значит, обманул. - Гумбалдун печально вздохнул. - Жаль, не успели мы в его кишках палочкой поковыряться, чтобы совесть разбудить. Ты погляди, пар валит изо рта. Как только мофии и пустожады ревматизмом не страдают, живя в такой холодрыге? Михудору за это усы надо выщипать. Ему-то что, он над нами сидит, на поверхности, у костра, мясо жаренное кушает и чай пьёт горячий из бутылочки, а мы тут, в холоде и темноте.

- Гум, ведь ты нашел кусок коры у одичавшего?

- Ну да, кто ж ещё? Как сейчас помню. Обшариваю я труп, вдруг что полезное найду. Гляжу, мешочек, а в нем кусочек...

- … коры с рецептом самогона, - закончил следопыт.

Гумбалдун озадаченно почесал висок стволом.

- Вот Михудор-то... обрадуется.

- Точно, обрадуется, - усмехнулся Ретрублен. - От счастья запрыгает.

- А ты почему тогда не сказал, что это рецепт самогона?

- Знал бы я, что это рецепт самогона, думаешь, потащил бы вас к медьебнам или пустожадам? За найденный тобой кусок коры землянин отдал бы мне все деньги.

- Как не знал, если ты читал рецепт?

- Читал, и что? Разговариваю я по-медьебнски вполне, а вот читаю не очень, мог и ошибиться. Ничего не оставалось, как у Камнеголового уточнить. А он, видишь как вышло… схитрил и умер.

- Тоже мне знаток. Исписанную бумагу читаешь, а ума не прибавляется.

- Медьебнские рецепты меня не интересуют, - отрезал следопыт. - Так или иначе, рецепта нам не видать, пока до деревни не доберёмся. И то неизвестно.

- Кора там?

- В вождедоме. Камнеголовый там её оставил, если только колдуну не отдал.

- Значит, в деревню прорвёмся с боем! - воодушевился Гумбалдун. - Если кору не найдем, то хоть повоюем. Вырежем всю деревню до последнего аборигена, не жалея ни женщин, ни детей! Хо-хо! Прямо как в старые добрые времена!

- Обойдешься, - возразил следопыт. - Всю деревню нам не одолеть. Надо действовать тихо.

- Тихо?! Это как? Без стрельбы?!

- Я слишком стар для этого дерьма, - задумчиво проговорил Ретрублен и поглядел Гумбалдуну прямо в глаза. – Мне бы деньжат скопить, да остаток дней пожить в своё удовольствие... Рожу умой, в кровище вся. У тебя лоб разодран.

- Ох ты! – воскликнул ветеран скотобойни, ощупывая рану. – А я думаю, чего так жжётся? Лишь бы скверну от тварей не подцепить. Летают по ночами неизвестно где, насосутся неизвестно чьих мозгов, нажрутся неизвестно чьего мяса.

- Ага, - поддакнул следопыт. - В маточном доме тоже скверны хватает...

- Ты маточные дома не тронь. Я один раз только осквернился, да и то быстро вылечился. А кто знает, чем болеют пустожады? Тем более они с этим Кухло-Кукухло водятся, богом болезней.

Дальше блестела лужица, в которой Гумбалдун собрался умыться, но сделать этого не успел. Что-то с лёгким свистом вылетело из темноты и врезалось в факел. Цапнув на излёте палку и едва не задев большой палец Гумбалдуна, предмет упал в лужу. Мясник войны незамедлительно распластался, чем-то хрустнув в груди, и отшвырнул факел в воду. Пламя с шипением погасло. Муслинов окружила непроглядная темень.

- Теперь он нас не видит! – довольно прошептал Гумбалдун.

- Теперь мы сами никого не видим, – раздражённо прошипел Ретрублен.

Великан приподнял голову и вгляделся в черноту, надеясь заметить свет факелов колдуна и его сообщника. Боковым зрением он уловил мелькнувшее слева яркое пятно, но когда обернулся, там уже ничего не было.

- Заметил?

- Свет, - подтвердил Гумбалдун.

Услышав слабый всплеск, Ретрублен треснул ветерана скотобойни кулаком по ляжке.

- Оставь факел, старый дурак! Он мокрый - не разожжешь, а в луже - дротик. Уколешься и подохнешь в страшных муках.

- Сам ты подохнешь в страшных муках, старый дурак! - огрызнулся Гумбалдун. - Я кусок от рубахи намотаю и зажгу. Рубаха самогоном пропиталась. Я бутылку разбил... Нашел!

- Не торопись зажигать, - предупредил Ретрублен. - Косоглазый какое-то время будет нас караулить. Мы же знаем, кто вождя убил. А если об этом узнают другие медьебны, то в деревне ему лучше не показываться.

- Зачем ему вообще от нас избавляться? - удивился Гумбалдун. - Кто нам поверит?

- Осторожничает мразь косоглазая… Да и на мёртвых свалить легче, чем на живых. Немного переждём и будем искать выход. Не дождавшись нас, он захочет убить хотя бы Михудора. Землянина мы должны спасти, иначе денег не увидим.

- Эх, не догадается Михудор пристрелить Косоглазого с Лохмой, когда они по веревке полезут. Подумает, что это мы возвращаемся, а когда разберется, что к чему, у него уже дротик в горле торчать будет. И два топора в спине.

- Косоглазому наверняка известны многие лазейки, и он подкрадется к усатому с тыла. Колдун уверен, что мы знаем только один выход.

- А мы знаем не один выход? – с надеждой спросил Гумбалдун.

- Только один, - не оправдал надежды следопыт. - Я здесь впервые. Если колдун убьёт Михудора и срежет веревку, мы будем бродить в темноте, пока не отыщем другой выход или, что вероятнее, не околеем от голода. Тебя я жрать в сыром виде точно не буду.

- У меня спички есть, - напомнил Гумбалдун и похлопал по карману.

- Ну, если спички… - задумчиво протянул Ретрублен. - Запомнил, где свет мелькал?

- Да.

- Туда нам и надо. Если повезёт, выкарабкаемся. Не повезёт, разделаю тебя и пожарю на костре из твоей проспиртованной одежды.

- Я скоро сам застрелюсь от холода.

- Лучше мне патрон отдай вместе со своей пукалкой. Если что, я тебя по-товарищески насмерть забью.

5. Черновик Улита Тутли (1)

Верум насилу убедил горовождя обойтись без возведения пирамид Опса и Фейловой башни. Трощ развернул гружённую автоколонну обратно и сам же вместе с ней уехал в Язду. Сперва гимгилимский глава подёргал в Яздинской мэрии за нужные ниточки, а в Яздастройконторе разбушевался как торнадо. Дважды воспользовался служебным положением в Яздинской мэрии и окончательно переругался со всеми яздастройконторовцами, включая глухонемого сантехника, но деньги вернул. За это гимгилимцы, если бы знали о финансовых тратах своего горовождя, могли бы быть ему благодарны. Или наоборот.

Разобравшись с деньгами, неутомимый Трощ полностью отдался улучшению облика Гимгилимов. Муниципальные здания горовождь взял на себя и своих горколдунов, в особенности, на них. А владельцам ферм, сонодомов, питейных, закусочных, запивочных, закусейных, стрижален, бритейных, маточных, цветочных и прочего предложил привести «здания в надлежащий, завлекательно-увлекательный вид с умеренным содержанием необычности». И разослал приглашения в обязательном порядке явиться всем владельцам в зал собраний вождедома в любое время, в назначенный день и час.

Частники, конечно, явились. Те, что помельче, сразу же принялись высказывать недовольство. Крупные предприниматели солидно молчали и выжидали. Мелкие частники уверяли: внешний и внутренний вид помещений вполне устраивает клиентов, раз те имеются. Трощ ничего не сказал на это. Трощ всё рассчитал наперёд. Он подозвал одного из горколдунов и что-то сказал ему. Горколдун подхватил со стола пачку экземпляров постановления, сбежал со сцены по ступенькам и принялся раздавать бумагу частникам.

Частники, ознакомившись с постановочной бумагой, подняли страшный галдёж. Полный зал беспокойно шумел, как море перед началом бури. Лишь передний ряд, который занимали самые влиятельные предприниматели Гимгилимов, невозмутимо хранил спокойствие, словно береговая скальная гряда, пережившая не один шторм. Мелкие частники категорически не соглашались с тем, к чему их принуждало постановление горовождя за их же счёт. А принуждало оно ко многому. Например, фермеры в течение круга обязывались разработать маршруты каких-то непонятных туристических экскурсий, построить какие-то непонятные туристические столовые, туристические отдыхательные домики и туристические сортиры. И всё это должно содержать что-нибудь необычное и завлекательное. Что, к примеру, должен содержать в себе необычного и завлекательного сортир, собравшиеся не понимали. И зачем завлекать в сортиры? Часто встречающиеся незнакомые слова «турист» и «туризм» нервировали собравшихся муслинов, как нервирует любой малопонятный документ, который так или иначе придётся подписать.

Сам Трощ таинственно улыбался, неторопливо прохаживался по сцене и хитро поглядывал на сидящих перед ним владельцев гимгилимских заведений. Горовождь походил на двуногую полусбрендившу гротескную жабу в зелёном фраке, от которой ничего хорошего ждать не приходится. Накал страстей достиг апогея. Трощ взял со стола рупор и потребовал тишины. Горколдуны, снующие меж рядами, тоже требовали тишины. Понемногу частники утихомирились. Кто-то раскашлялся так, словно кашлял последний раз в жизни. Трощ терпеливо ждал. Утих и кашель. Трощ начал говорить.

Он рассказал, что Правительство Земли в ближайшие круги разрешит всем своим гражданам прилетать на Яппу. На Материк из чёрных глубин космоса хлынет океан землян, а так как единственный космопорт находится неподалёку от Гимгилимов, то отдельные потоки зальются и в их город. И нужно быть готовым к заливанию потоками! Трощ дал объяснение новым понятиям «турист» и «туризм». Турист, вещал горовождь, это землянин на Яппе, а все земляне важные, уважаемые, любят всё необычное и богатые настолько, что за всё необычное платят втридорога, пользование необычным и даже за созерцание необычного! «Втри-до-ро-га!!», - озверело подчеркнул горовождь таким рыком, будто не ел десятину и дорвался до тарелки, полной мясных червей. Туризм, перешёл Трощ к следующему понятию, это умение заманить как можно больше туристов в свой город, а после заставить их потратить в нём как можно больше денег. При словосочетании «они будут платить втридорога» мелкие предприниматели притихли и, раскрыв рты, ловили и проглатывали каждое слово вдохновенного Троща. Пустожады и мофии гимгилимского бизнеса, занимавшие первый ряд, не проронили ни слова. Ни единая мышца не дрогнула на их пропитанных невозмутимостью бывалых лицах.

К финалу своей речи горовождь красочно описал, на сколько наличие туристов поднимет выручку бизнесменам. Замолчав, Трощ вытер зелёно-мшистым рукавом выступивший на изумрудном лбу пот. Мелкие частники бурно зааплодировали Многие поддались душевному порыву и хлопали стоя. Из крупных владельцев заведений никто не встал, а хлопали они приличия ради. Трощ спрыгнул со сцены на дрогнувший пол и начал пожимать руки предпринимателям именно с переднего ряда, отцам города, приглашая их на вечерний банкет, на котором намеченные планы отшлифуются дополнительно, уже в более узком кругу.

И город стал активно преображаться.

В выходные Верум заглядывал в бордель мадам Притёртеры, иногда составлял компанию Улиту и Шафтит. В основном же, гулял или коротал часы в баре «Грибная слизь», болтая там с завсегдатаями о войнах, фермах и жизни в целом:

- В Последнюю Войну у меня дёсны загнили, разболелись, жуть! (...) И тут как шандарахнет бомбой! Мне всю челюсть оторвало. Вот свезло, хоть с дёснами не мучился! Правда, едва от потери крови не помер, но это уже так, приходящее и уходящее. Много крови проливалось в военные круги… а теперь и повоевать не с кем.

- Раньше на фермах рабочую обувь раз в няшу выдавали, а теперь раз в полукружье, и то какие попало подсовывают. Ходи потом в тесных сапогах пальцы поджавши, а кто-то, в другой теплице, будет ходить в сапогах твоего размера, а ему больших, бумагу за пятки подложивши. А ты и не знаешь.

- ...тогда я с Гумом и познакомился. Он стрелял птиц и варил из них суп. Стреляет он отлично, а вот готовит не очень.

Верум читал местную газету «Гимгилимский рык». Часть новостей традиционно посвящалась налаживающимся отношениям между муслинами и землянами. Если верить газете, то отношения между Землёй и Яппой неизменно налаживались и крепчали с каждым днём, с первой минуты первого контакта. И всё наладиться не могли. Так же в «Рыке» упоминалась пропавшая без вести Ротофора Уофора, фермерская работница. Несколько раз прочёсывали окрестности, но женщину так и не нашли. В пригороде Гимгилимов видели клыкача. Именно он, как уверяют фермеры, режет и крадёт мясоходов, твёрдокопытников и жиротрясов, пропадающих едва ли не каждую ночь. Военные с фермерами устраивали на зверя облавы, однако хищник неизменно не обнаруживал себя. Газетчики прозвали его Неуловимым Похитителем Скотины. Фермеры встревожены. Во-первых, мясоходы и твёрдокопытники с жиротрясами стоят денег, во-вторых, как бы обнаглевший клыкач не испробовал на вкус муслятины. Если уже не испробовал, многозначительно добавляют многие гимгилимцы, имея в виду возможную связь исчезновения Ротофоры Уофоры с появлением клыкача. Однако её родители по-прежнему надеются увидеть дочь живой.

Верум ходил к командору Кэкущу. Командор сказал, что, скорее всего, Чачпэррехх Чач, как представился Чикфанилу единственный подозреваемый, дождался начала Фермерской ярмарки, когда большая часть жителей отправится на неё, и вынес из номера деньги. Кэкущ сказал, что они делают всё возможное для поимки вора и возвращения денег. Короче, ничего нового известно не было, а Кэкущ говорил абсолютно то же самое, что и в день пропажи денег, теми же словами, построенными в те же предложения.

Как-то Верум встретил Ежумее с тремя очумелыми сынками. После того как Нублан отправили в яздинский дом необыкновенно мыслящих, отец двенадцати отпрысков и хозяин фермы радужных червей заметно повеселел, приобрёл здоровый зелёный цвет лица, немного растолстел и решил открыть магазинчик.

- Нублан не вернётся! - уверял Верума и себя пополневший и округлившийся Ежумее. - А секретом разведения радужных червей отныне владею только я. И вся выручка будет моя.

- Так вы ещё и выгоду получили от того, что вашу супругу отправили в дом необыкновенно мыслящих?

- Ну конечно! А чего бы я к Трощу ездил жаловаться на Нублан? Сколько раз умолял военных забрать мою жёнушку, а они отмахивались, мол, семейные дела, мы не вмешиваемся. Вот и домахались, на вас, важных землян, напала. А она ведь совсем с ума сходить начала. Всё радужных червей совершенствовала, их запахи, цвета, вкусы… до какого-то идеала доводила. А кому он нужен, этот идеал? К чему делать лучше, если можно делать деньги? Теперь главное разрекламировать червей в Гимгилимах и по всей Язде.

- И вам совсем не жаль супругу?

- Ничуть! Она бы разорила ферму своим необыкновенномыслием. Моя жена, к великой радости, уже бывшая, совсем не думала о деньгах, к великой печали. Еженяшно она выращивала новые сорта радужных червей и не позволяла продавать их, пока не закончит с опытами. И не заканчивала, и не заканчивала. Совсем заработалась... А какие убытки несла ферма! Но теперь всё! Конец мучениям! Меня ждёт радужное будущее! Ха-ха! Да ещё горовождь Трощ говорит, что скоро в Гимгилимы налетят богачи с Земли. Хоть горовождь и запретил продавать им червей, но попробую продавать землянам радужных червей в сахаре, кремах и карамели. Не буду писать на пачках, что это черви, а назову как-нибудь по-другому. Червя в сахаре можно назвать сладким корешком. Червя в крему можно назвать десертом по-гимгилимски.

- Значит, вас только деньги и волнуют?

- Ну конечно! - Ежумее закивал своей черепашьей головой. - А что ещё может волновать? Благополучие моей фермы и детей зависит от количества заработанных денег. А теперь у меня будет много денег! И все это благодаря вам. Ведь если бы Нублан не облила кипятком важного Улита, её бы не увезли в дом необыкновенно мыслящих. Я, наверное, вам премию выпишу и назначу старшими по теплице. Да обрастут ваши животы чешуёй!

И Ежумее зашагал по своим делам, даже немного пританцовывая от переизбытка отличнейшего настроения. За ним гуськом шли пританцовывающие очумелые дети. «А ведь он счастлив, - подумал Верум. - Жену в психушку упёк, на её открытиях наживается, и счастлив. Хорошо это или плохо, но Ежумее обрёл своё счастье.»

- Благодаря нам, - задумчиво повторил Верум.

Улит же свои выходные проводил в доме исписанной бумаги. Они с Шафтит корпели над трудами историка Слунца и предавались тому, чему предаются влюблённые. Улит всерьез задумал написать для муслинов книжку. Это будет первый художественный роман, говорил он Шафтит, написанный землянином на муслинском языке для муслинов. Дело оставалось за малым: придумать, про что писать, и начать писать.

К неудовольствию Улита, который терпеть не мог отвлекаться от задания отца и от своей возлюбленной, в дом исписанной бумаги муслины начали приходить гораздо чаще обычного. Они брали бумаги по мясоходоводству, жиротрясоводству, водорослеводству, кулинарии, строительству и червеводству. Кто-то, оговорившись, спросил исписанную бумагу по чревоводству. Явились и Уднат с Танудом. Эти муслины владели двумя соседствующими водорослевыми фермами и постоянно соперничали между собой. Прочтя постановочные бумаги, Уднат и Тануд решили встретить обещанные горовождем потоки денежных туристов сообща и объединить свои фермы в одну, возможно, самую крупную ферму Яздинского департамента. Позднее Уднат и Тануд приходили по отдельности и спрашивали бумагу «Как обмануть партнёра».

- Рада, что вы помирились.

Шафтит подала увесистый том в красной обложке. Хранительница улыбалась приветливо, но голос её прозвучал иронично.

- Ради прибыли пойдёшь на любые меры, - пробасил толстый Уднат.

- И на любые жертвы, - поддакнул тощий Тануд.

- В конце концов, я просто обязан помочь соседу, чья ферма почти разорилась.

- Что я слышу? - взвизгнул Тануд. - Чья это ферма разорилась? Не ты ли прибежал ко мне и упрашивал пойти на сделку?

- Я?! Упрашивал?! Я пришел к тебе затем, чтобы спасти твою семью от необходимой… эээ...

- От необходимой смерти?! С тебя последняя чешуя осыпается от того, что ты не знаешь, как обратить халупу с парой разбитых теплиц, которые ты величаешь фермой, в нечто приличное!

- С разбитыми?! Халупу?! Смотреть больно на жалкие сгнившие стручки, которые ты гордо именуешь водорослями!

- Не завидуй! - негодующе пропищал Тануд. - На жалкий сгнивший стручок не могут смотреть твои жена и любовница!

- Клевета! У меня нет любовницы! - зарычал Уднат. - Я не прощаю клеветы!

- Трепло! - визжал Тануд. - Это я не прощаю клеветы! Это у меня нет любовницы!

- Я выдавлю тебе глаза!

- Язык тебе вырву!

- Все пальцы переломаю!

- Железными прутами заколю!

- Вы что себе позволяете?! - заорал разбуженный криками Улит, спустившийся из комнат Шафтит.

Ругающиеся муслины захлопнулись и уставились на важного землянина.

- Вы находитесь в приличном месте, а не среди ваших водорослей и работяг, чьё умственное развитие недалеко ушло от умственного развития водорослей.

- Землянин, вы слышали, как он меня оскорбил? - жалобно рыкнул Уднат.

- Землянин, а он-то как меня поносит! - пискляво возразил Тануд.

- Землянин, этот хилый недоносок нагло врет!

- Землянин, это толстомясый выкидыш тоже врет!

- Заткнитесь! - Улит шарахнул мозолистым, натруженным на ферме красным кулаком по столу. - Убирайтесь прочь, или я отхожу вас тростью и вышвырну вон, а после горовождь отрубит вам руки по самые ноги! Сначала думайте, что, где и как говорить, и только потом говорите не думая!

Вид Улита с тростью, которой тот наглядно поигрывал, подействовал умиротворяюще, и Уднат с Танудом поспешили убраться, прихватив том по строительству. Шафтит рассмеялась и поцеловала важного смельчака.

- Спасибо, что заступился, - сказала девушка.

- Я никому не позволю вести себя хамски в присутствии моей любимой! – хорохорился Улит.

- Ты был такой грозный, - промурлыкала Шафтит.

- Ничего не бойся, когда я рядом с тобой! - с пафосом воскликнул землянин и, прижав любимую, поцеловал ее.

В этот романтический момент в читальный зал влетел очумелый сын Ежумее. Увидев целующихся Улита и Шафтит, он застыл. Его тонкие усики зашевелились, как у крысы, почуявшей сыр.

- Тебя стучаться не учили, мерзавец?! - оторвавшись от приятного занятия, вскричал землянин. - Выйди вон и постучись, как полагается!

Очумелый сын вылетел. Раздался стук в дверь. Но Шафтит, открыв её, никого не увидела.

- Ты сильно его напугал.

- А то!

Улит хотел вернуться к прерванному поцелую, но дверь снова открылась. На этот раз явился горколдун. Он попросил пепельно-садовую бумагу.

- Для чего тебе эта бумага? - поинтересовался Улит

- Дело в том, важный землянин, что горовождь приказал разместить под деревьями пепельных садов таблички с именами и заслугами, - ответил горколдун. - Раньше в этом не было нужды, ведь родственники умерших и так знают, где находится дерево их родственника. А если забудут, то, выходит, и не особо им нужен этот умерший. Трощ приказал превратить сады в завлекательное для туристов место.

- Завлекательное место? - скривился Улит после ухода горколдуна с пепельно-садовой книгой подмышкой. - Что завлекательного в к л а д б и щ е?

- В к л а д б и щ е? - не поняла Шафтит.

Выслушав разъяснения, она согласилась:

- Мне бы тоже не хотелось гулять там, где зарыты мертвецы. Но пепельные сады не похожи на кладбища. В садах никого не зарывают. Мне нравятся пепельные сады, но гулять там одной очень скучно.

Улит поглядел на стопку бумаг с заметками, на монструозный том дьявольского историка Слунца, успевший поднадоесть, и на Шафтит, которая поднадоесть не могла.

- Тогда я погуляю с тобой.

- Не сегодня, - погрустнела Шафтит. - Горовождь отменил мои выходные. Сказал, нельзя закрывать дом исписанной бумаги, когда жителям так нужна исписанная бумага.

- Да как он посмел?! - вскричал Улит.

- Он горовождь, это его решение.

- Я отменяю его решение! - отрезал Улит. - Раз этому кретину так нужно, пусть сам раздает исписанную бумагу. У моей прекрасной Шафтит сегодня выходной, и это не обсуждается!

Верум прогуливался неподалёку от дома исписанной бумаги. Он подумывал зайти к Улиту и Шафтит, но, услышав крики, спешно свернул к библиотеке.

- Да что же такое? - ворчал Верум. - Снова закатил скандал?

К его облегчению, подозрения не оправдались. Скандал закатил не Улит, а кучка муслинов, ломящихся в закрытые двери. «Может, они заперлись изнутри и развлекаются? Дело-то молодое», - подумал Верум.

Однако на двери дома исписанной бумаги висел замок. Если Улит и Шафтит и развлекались, то не в библиотеке.

- Что случилось? - спросил Верум.

- Нам нужна исписанная бумага! - возмущенно ответили из кучки.

- Мне нужны кулинарные бумаги! - подтвердил оттуда же. - Важные земляне не любят червей! Может, вы и сладкопопых гусениц не едите?!

- Сегодня же выходной.

- Нет сегодня выходного! - выкрикнули из толпы. - Теперь ни у кого нет выходных, кроме важных землян! Вам каждый день положены выходные, а вы работаете! И червей не едите! А мы червей едим и работаем без выходных!

- Горовождь отменил выходные и сказал, что бумажница обязана выдавать бумагу круглосуточно, по первому требованию!

- Для чего вам так срочно понадобилась исписанная бумага?

- Туризм!

- Для туристов!

- Чтоб сортиры завлекательные были!

- Чтоб закусочная в заброшенной шахте! Деньги втридорога!

Верум нервически дернул глазом. В последнее время любое упоминание туризма вызывало у него мигрень и повышенное давление. Куда могла запропаститься влюбленная парочка и почему Шафтит проигнорировала распоряжение Троща?

5. Черновик Улита Тутли (2)

Вдыхая осенний воздух и важно помахивая тростью, Улит степенно вел Шафтит под ручку по аллее пепельного сада. В пирамидальных кронах величественных деревьев щебетали птицы. За всё утро сыну известного писателя обрыдли муслины, в которых вдруг проснулась жажда к чтению, да ещё разбудившие его, прилёгшего вздремнуть на часок.

Муслинка рассказывала землянину, чью душу хранит то или иное дерево, а Улит с удовлетворением думал, как много знает его избранница. Впрочем, сидя безвылазно в библиотеке, можно прочесть уйму книг.

- Неужели ты помнишь наизусть всю пепельно-садовую бумагу? - спросил он.

- Я её и не читала.

- Но откуда ты знаешь столько усопших?

- Эти муслины многое сделали для нашего народа. Некоторые из них герои войны, среди которых есть и мои родственники.

- Твои родственники воевали и стали героями?

- Многие воевали, ты же читал бумагу Слунца.

- Но ведь не все поголовно стали героями! - воскликнул сын известного писателя. - Ты должна гордиться заслугами своих родственников!

- Как я могу гордиться их заслугами? Не я ведь воевала.

- Но ты их родственница, - с нажимом сказал Улит.

- Но это их заслуги, а не мои, - повторила Шафтит. – Я уважаю их.

- Но ведь это заслуги твоих родственников, а это почти то же самое, что твои.

- На Земле заслуги передаются по наследству? - удивленно поглядела Шафтит.

- Естественно, - уверенно ответил Улит. - Вот взять меня. Я сын известного писателя, и я горжусь этим. Не будь у меня ЭКЛИ, я все равно был бы важной персоной благодаря своему отцу, но у меня есть ЭКЛИ, выходит, я дважды важная персона. А когда я передам ЭКЛИ своим детям, - ну, когда у меня будут дети, - они станут управлять ЭКЛИ и станут сыновьями сына известного писателя и внуками известного писателя.

- И детьми неизвестной бумажной хранительницы, - прижалась к любимому девушка.

От этих слов Улит растерялся почти так же, как в тот вечер, когда впервые увидел Шафтит в нижнем белье. «Детей быть не может и не должно», - так сказал Верум. И почему это Верум решил, что может и не может и что должно и не должно? Может или нет, решат ученые, а должно или не должно - Правительство Земли, а не какой-то там владелец кинотеатров. Интересно, как бы выглядели дети? Были бы они зелеными полностью или наполовину?

- Можешь не отвечать, - вздохнула Шафтит.

- А? - встрепенулся Улит. - Я задумался. Понимаешь, если у нас могут быть дети, а мне, конечно, хочется, чтобы они у нас были, то нужно, чтобы наши ученые доказали, что дети у нас могут быть, ведь я землянин, а ты муслинка… И чтобы Правительство Земли разрешило нам зачать детей, ведь я землянин, а... ты похожа на дерево, - неожиданно перевёл тему Улит, указав на высокий кряжистый волосолиственник.

- На дерево? - изумилась Шафтит.

- Ну, у тебя волосы черные, а у дерева чёрные листья, как пряди волос.

- Хорошо, о детях говорить не будем. - Шафтит задумчиво смотрела на волосолиственник.

«Разум Шафтит, конечно, гибок и чуток, но не все сразу, - подумал Улит. - Однажды она поймет, о чем я говорил и почему нужно гордиться своим происхождением.»

Будучи сыном известного писателя, владельцем ЭКЛИ и представителем высшего общества, Улит как никто другой гордился своим происхождением. Гордость, считал он, движет развитием цивилизации. Чтобы не посрамить достойных предков, потомки добиваются еще больших успехов. Его отец - известный писатель, мать - потомственная светская львица, а он, Улит… их сын. У него есть ЭКЛИ.

Шафтит подошла к изящному древу с белоснежной корой, погладила ствол и что-то прошептала. Вынула из кармана несколько конфет в красных бумажках и бросила к корням. Послушав, как мягко шелестит листва от дуновения ветра, она улыбнулась и поблагодарила дерево. Трепещущие на ветру листья, переливаясь фиолетом, казались сплошным покровом, плотью необыкновенного существа, которое лишь притворялось деревом.

- Что ты сделала? - спросил Улит.

- Кое-что спросила у белокоженницы, - ответила Шафтит. - Когда о чем-то спрашиваешь душу, её следует угостить. Так полагается. Если угощение нравится, душа отвечает.

- А что ты спросила?

- Это секрет, - увернулась Шафтит.

- И дерево ответило? - скептически спросил Улит.

- Это тоже секрет. Это личное.

- Душа предка живёт в дереве. Угости её конфетами, и она ответит на любой вопрос. Души-сладкоежки. Как можно верить в подобную чепуху?

- Это не чепуха.

- Только не говори, что ты в это веришь! - Улит поглядел на девушку так, словно она вмиг обросла свиной щетиной и покрылась язвами.

- Это наш обычай.

- Это чепуха.

- Не чепуха, - с обидой в голосе ответила девушка. - Кто-то приходит пообщаться с душами предков, ему становится легче, что в этом плохого?

- Невероятно! - Улит взмахнул тростью так, что воздух свистнул. - Ведь ты-то должна понимать, что подобные сказки тормозят развитие целых поколений!

- Куда нам до важной Земли.

Иронии Улит не уловил. В своей излюбленной манере, надменной и назидательной, он стал вещать, как сила науки победила и искоренила предрассудки на Земле.

- Потому мы, земляне, имея на то полное право, присвоили себе звание самой высокоразвитой цивилизации из ныне известных нам, - важно сказал Улит. - Муслинам нужно многому научиться, чтобы стать цивилизованным народом. Приобщаться к высокой культуре, развивать науку, оставлять в прошлом варварские, лишённые всякого смысла обычаи и поменьше разговаривать с деревьями. Тогда муслинский народ начнёт приближаться к уровню развития землян. Предпосылки к этому есть.

И Улит нежно посмотрел на бумажницу. Он был уверен, что своей речью и комплиментом в конце произвел на Шафтит неизгладимое впечатление. И в чем-то, пожалуй, был прав. Впечатление он произвёл… Девушка отвернулась и опустила глаза.

- Не нужно расстраиваться, любовь моя, - Улит взобрался на свою любимую лошадку Высокомерие и карьерным галопом мчал по просторам изобильного моря Пустословия. - Когда-то очень давно земляне вели куда более дикий образ жизни, чем вы ведете сейчас, а значит, при нашей поддержке и ваших стараниях уже через несколько поколений муслинскую цивилизацию можно будет считать развитой.

- Я рада, - совсем не радостно сказала Шафтит. - Лишь бы не стать такой зазнайкой, как ты.

- Я зазнайка? - удивился Улит. - Ты ошибаешься. Многие принимают за зазнайство естественное чувство превосходства, которое присуще и понятно всем высокоразвитым существам.

- Ты говоришь обидные вещи, - тихо сказала девушка.

Улит заметил слезы, блеснувшие на зелёно-пастельных щеках девушки.

- Ты плачешь? - тупо спросил он.

- Ты заметил? - холодно ответила вопросом на вопрос Шафтит. - Извини, что не плачу в ванной, как это принято у земных высококультурных женщин. Может, через несколько поколений у нас этому научатся.

- Что? Зачем тебе плакать в ванной? Зачем тебе вообще плакать? Я, наверное, был немного бестактен, - согласился Улит, - но всё, сказанное мной, правда.

- Зачем я, такая неразвитая, нужна тебе, развитому землянину?

- Да причем здесь ты?! - завёлся Улит. - О тебе я не проронил ни слова! Ты совсем другая. Тебе вообще не место на этой треклятой планете! Ты умна и не должна здесь прозябать! Твоё место рядом со мной, на Земле, а не в этом очаге невежества среди существ, только вчера выбравшихся из леса и едва переставших считаться зверьми!

Шафтит предупреждающе зашипела.

- Не говори так о моём народе! - со злобой проговорила она. - Не смей так говорить о моём народе!

В милом до этого лице девушки Улит увидел нечто действительно звериное, чего раньше не замечал. Да еще это шипение. Шафтит выглядела и вела себя жутко. Улит отступил, самоуверенности в нём поубавилось.

- Шафтит, я же просто сказал правду.

- Это твоя правда!

- Правда не бывает твоя или моя! Она одна на всех. Это истина!

- Мне не нужна никакая истина! - закричала Шафтит. - И ты со своей правдой на всех!

- Правда нужна всем, ведь она для всех! - закричал в ответ Улит. - Без правды… Что? Что ты сказала?

Кровь отхлынула от лица землянина. Он не верил своим ушам. Слова девушки оглушили его, как если бы он сунул голову в цистерну, и в ней бы взорвалась петарда.

- Ты слышал!

- И ты так легко забудешь всё, что у нас было просто потому, что правда, сказанная мной, тебя расстроила? Вместо того чтобы принять мою точку зрения, единственно верную, ты решила всё… закончить?

Шафтит промолчала.

- Нет уж! - крикнул Улит. - Ты ответишь на мой вопрос!

- Считай, что у нас ничего не было, сын известного писателя, - ответила Шафтит, не оборачиваясь.

- Ничего не было?! И ты смеешь обижаться на мои слова, если для вашего дикого народа переспать с кем-то, полюбить кого-то, заставить полюбить себя - это «ничего не было»?! Хотя чему удивляться, для вас и маточные дома не являются постыдным.

- В этом и нет ничего постыдного. Та же работа.

- Есть, но ты этого не понимаешь. На Земле ни один уважающий себя мужчина близко не подойдет к женщине, занимающейся подобными гадостями.

- Вот улетишь на Землю и женишься на той, которая будет стыдиться всего подряд и плакать в ванной.

- Подумать только, ты так легко об этом говоришь, словно… словно я тебе никогда не был нужен.

Шафтит не отвечала. Неприятный холодок поселился в груди Улита, сердце аритмично стукнуло.

- А может, - медленно и мрачно произнёс он, - я не первый, кто был с тобой?

Догадка так потрясла Улита, что обладай он сердцем послабее, то незамедлительно встретился бы с матерью на небесах, которая наверняка сказала бы: «Милый мой Улиток, ведь я учила тебя не связываться с сомнительными особами, недостойными моих требований». Вспомнились гонки с тележками червей и имя, такое противное. Кьюпинф Пюк. Шафтит сказала, что они раньше дружили.

Ни единого слова возражения. Улит через силу сглотнул горчайший комок, засевший в горле.

- Отлично, - заупокойно выдавил он. - Ты меня обманула.

- Я подумала, что так будет лучше, - сбавив тон, сказала Шафтит.

- Обманула, - повторил Улит. - Возможно, мне стоило воспользоваться услугами маток, а не ходить к тебе. Они хотя бы не изображают любовь.

- Так сходи, тебе понравится.

- Не удивлюсь, встретив там тебя… Шлюха подколодная!

Шафтит резко обернулась. Она чуть поддалась вперёд, зрачки ее голубых глаз расширились. Подобным взглядом могла бы смотреть ледяная пропасть. Казалось, что она вот-вот бросится на Улита, и не помогут ему ни трость, ни физическая подготовка.

- А что такого? - нарочито небрежно сказал землянин. - Такая же работа, как и все остальные. Как в магазине! Мне, пожалуйста, кулёк фьежье, червивой колбасы и пару часов отборных…. сношений! - истерично провизжал Улит. - Высшей категории! Замечательно! Я буду работать на ферме, а ты будешь трудиться в маточном доме! Или лучше прямо в доме исписанной бумаги! Принимай посетителей там, у тебя будет двойной доход!

- Для сына известного писателя ты слишком ограничен, Улит Тутли, - сказала девушка и пошла к выходу из пепельного сада.

- Ограниченный землянин Улит Тутли больше никогда не появится в доме неограниченной муслинки! Слышишь?.. Никогда!

Обида термитной смесью выжигала Улита изнутри. Ему казалось, что после коварного обмана Шафтит его жизнь никогда не будет прежней. Всё, чего он хотел, это купить билет на «Гаргапан», сесть на лайнер и больше никогда не возвращаться на Яппу. Но ввиду отсутствия того и другого сделать это было невозможно. Улит вернулся в сонодом и погрузился в тяжелейшие раздумья.

В гостеквартире было пусто, как в душе землянина.

- Может, она не сноша… не была с тем ублюдком? - неуверенно расспрашивал стену Улит, отдаленно понимая, что перед ним «ублюдок» ни в чем не виноват.

Улит опустился на табурет.

- Нет, она была с ним, - выдохнул он.

Помимо прочего, выполнить важное задание отца теперь точно не получится, хотя сейчас эта проблема виделась Улиту далеко не первой важности.

Он чувствовал, что не должен прощать Шафтит обман, не должен прощать ей то, что она кому-то другому, и, возможно, не одному, говорила слова любви, и тем более не должен прощать того, что кто-то, и, возможно, не один, приходил к ней вечером пить чай, а что происходило после чая - не хотелось и думать. Вместе с тем Улит чувствовал, что готов простить Шафтит хоть сейчас. Но ради чего? Ведь она всё равно его не любит, а завтра, возможно, к ней уже придет другой. Или уже сейчас спешит… наяривает, подлец, спотыкается, аж конфеты из кулька сыпятся.

Словом, Улит переживал первую в его жизни любовную драму - настоящую, не из тех, что показаны в надуманных фильмах и описаны в бульварных книжках. Как с этим справиться, землянин не знал. Мать никогда не давала ему советов на подобные случаи. Возможно, Илина Еделинская исключала, что её Улиток будет страдать от любви. Может сама никогда не переживала подобного, потому и исключала.

Руки Улита сами потянулись к толстой тетради и ручке, лежащим на столе. Он купил их в канцелярской лавке, чтобы записывать личные наблюдения и впечатления от пребывания на Яппе, но в тот же день забросил записи.

Сейчас самое время начать книгу хотя бы для того, чтобы отвлечься от дурных мыслей. Стостраничной тетради, конечно, маловато для написания черновика, нужно обязательно купить тетрадей шесть. Для начала.

Улит состроил скорбную мину мыслителя, при этом став похожим на пьяного хомяка, и вывел в блокноте следующее:

Черновик Улита Тутли

- Черновик Улита Тутли? - с сомнением проговорил Улит Тутли. - Получается, черновик… меня? Двояко как-то звучит.

Он поменял слова местами:

Улита Тутли черновик

Нужен был какой-то толчок, будоражащий воображение. Он вспоминал самые лучшие фразы из самых интересных книг по искусству, так как читал исключительно книги по искусству. Ещё он читал этикетки на туалетных дезодорантах, но там обычно ничего яркого и запоминающегося не писали. Всё одно и то же. В голову приходили то откровенные банальности, то закрученные философские измышления, суть которых оставалась непонятна даже автору, то вдруг возникал зловещий образ горовождя Троща, сидящего верхом на Эйфелевой башне. Горовождь размахивал муслинским флагом и широко улыбался, обнажая сахарные крупные зубы и чёрно-розовые дёсны в бриллиантовой слюне.

И вспоминалась ссора с Шафтит.

Улит сел и критически оглядел страницу. Страница просила слов, но слов не было. Он вспомнил фотокопии черновиков какого-то драматурга древности. Черновики драматурга пестрили исправлениями, стрелочками от одного слова к другому, комментариями на полях и вычеркнутыми напрочь отдельными словами и целыми абзацами. Сравнивая плод своей пятиминутной работы с увиденным на фото, Улит понял, что его черновик сильно проигрывает в объёме. Сосредоточенно сопя, он стал записывать все мысли подряд.

Улит так увлёкся, что не сразу заметил вернувшегося Верума, который некоторое время наблюдал за ним. Прервавшись, чтобы перечитать написанное, он увидел товарища.

- А, это ты, - сказал Улит. - Не отвлекай меня, я пишу книгу.

- Книгу? - вскинул брови Верум. - Это прогулка с Шафтит так повлияла на тебя?

- В некотором роде. Откуда ты знаешь о прогулке?

- От толпы гимгилимцев, бившейся в библиотечную дверь, на двери которой висел огромный замок.

- А зачем они бились, если висел замок? Неужели так трудно догадаться, что если на двери библиотеки висит огромный замок, то библиотека закрыта?

- Муслины так орали, что их должно было слышно на другом конце города. Почему вы ушли?

- Я предложил Шафтит прогуляться.

- В разгар рабочего дня?

- В разгар законного выходного.

- Муслины сказали, что мэр отменил выходные.

- Я посчитал решение мэра неверным и отменил его.

- Ты его... что? - вспыхнул Верум, возмущенный нахальным хозяйским тоном Улита.

- От-ме-нил, - по слогам повторил сын известного писателя. - Я считаю, что какой-то там Трощ не имеет права…

- Какой-то там Трощ? - вытаращился Верум, не веря своим ушам.

Улит проигнорировал вполне оправданный гнев товарища. Он водил пальцем по строкам и что-то бормотал. Верум молча выхватил тетрадку. Улит вскочил, чтобы вырвать записи, но Верум сильным толчком в грудь усадил его обратно на стул, а тетрадку швырнул в дальний угол.

- Совсем охренел, сопляк? - процедил он сквозь зубы.

- Что ты себе позволяешь?! - взвизгнул Улит.

- Это что ты себе позволяешь? Какой-то там Трощ, говоришь? Не имеет права?! Он мэр! У тебя совсем мозги усохли от собственной важности?! Да кто ты такой?! И не смей говорить, кто ты такой и чей ты сын, или я, клянусь, вышвырну тебя в окно головой вниз, чтобы ты разбился о мостовую всмятку!

Улит сверлил Верума ненавидящим взглядом.

- Я спрашиваю, кто ты такой, чтобы отменять решение Троща?

- А кто он такой, чтобы лишать гимгилимцев выходных?

- Ты идиот?! Он мэр этого города!

- Его решение несправедливо! - с вызовом ответил Улит.

- Причем здесь справедливость? Какое ты имеешь право отменять чьи-то решения? Трощ законченный дурак, но кто ты такой, чтобы вмешиваться в жизнь целого города и отменять решения его главы? Ты избалованный кретин, у которого кроме самомнения ничего нет!

- Я не вмешиваюсь в жизнь города! Если на то пошло, именно ты растравил Троща россказнями о туризме! Кто после этого безмозглый кретин?!

- Спорить не буду, - согласился Верум. - Именно с моей подачи у Троща поехала крыша. Я признаю это и пытаюсь исправить. Меня уже блевать тянет при одном упоминании туризма. Но это моя оплошность, мне и исправлять. Но ты, ты настолько уверен в своей правоте и непогрешимости...

Не говоря ни слова, Улит поднял тетрадку.

- Тебе плевать, что у Шафтит могут быть проблемы? - спросил Верум. - Решение Троща чистейшее свинство, но...

- У нее не будет проблем, - сказал Улит. - Иначе она не согласилась бы закрыть библиотеку и пойти со мной.

- Я не знаю, зачем она сделала это. Наверное, от любви поглупела.

- Шафтит глупость не грозит, - дрогнувшим голосом сказал Улит. - Люблю я и я глупею.

И расплакался.

Верум от такого опешил. Он выждал, пока Улит не прекратит скулить, подвывать и наматывать на палец сопли. Улит, чуть успокоившись, поведал Веруму историю своей несчастной любви.

- Тоже мне обман, - выслушав, сказал Верум. - Мог бы как-то догадаться, что ты не первый у неё.

- Как? - воздел заплаканные глаза Улит.

- Неважно. Ты любишь ее?

- Это уже не имеет значения.

- Да ответь ты нормально, без пафоса.

- Я не могу любить ее после того, как она с кем-то… позволяла себе то, что позволяла себе со мной. А у меня на нее были самые серьезные планы!

- Чушь. Ей что, нужно было сиднем просидеть всю жизнь, пока не прилетит важный землянин на белом корабле, о существовании которого она ни сном ни духом? Это жизнь, Улит, люди встречаются и расстаются, и муслины в этом не отличаются от нас. А вот оскорбил девушку ты зря.

- Она не хотела меня понять!

- Ну да, уважительный повод обозвать любимую шлюхой.

- Я не обзывал её. В этой профессии она не видит ничего плохого, как и все прочие дикари, живущие здесь!

- Дикарь здесь только ты. Когда ты начинаешь говорить, то почему-то совершенно перестаёшь думать. Сказать девушке, что ни один уважающий себя землянин и близко не подойдет к шлюхе, а потом заявить «не удивлюсь, встретив тебя там». Ох, зря она не дала тебе по твоей обнаглевшей важной морде.

Улит шумно хлюпал соплями.

- Шафтит тебя прекрасно поняла. Она решила, что ты считаешь ее недостойной себя. И вообще, свободные нравы муслинов нельзя считать распущенностью. Так устроена их жизнь, таков их менталитет, и оценивать их нравы с точки зрения нашей морали глупо.

- Да, я обидел ее, - просипел Улит, вытирая глаза. - Мне почему-то стыдно. Я попрошу прощения, несмотря ни на что, ведь я джентльмен, ведь я… мужчина.

- Только не говори ей: «Несмотря ни на что, прошу прощения». Нормально извинись.

- Я не знаю, захочет ли она меня видеть.

- Да уж наверняка не захочет, после такого-то. Ходи у нее под окнами, пока не согласится поговорить. Пусть видит твои старания.

- Я так и сделаю, - твёрдо сказал Улит, и взор его наполнился решимостью. - Буду старательно ходить под окнами.

- Ты что, уже ходить собрался? В зеркало глянь - глаза красные, щёки красные. Да и Шафтит нужно поостыть. Иди умойся, а я пока твою… «книгу» полистаю. О чём хоть пишешь?

- Пока не знаю, - пожал плечами Улит. - Какая разница, если это черновик?

Улит ушёл в умывальни, а Верум, хмыкнув, стал читать.

“Межзвездный лайнер приземлился.

Нет, приземлился бы он на Земле, а здесь Яппа.

Межзвездный лайнер прияппился.

Некрасиво… Материк. Может, приматерился? Вполне оригинально!

Межзвездный лайнер…

Слишком длинно. Межзвёздник? Межлайнер?

Землянец?

Нужно что-то намекающее на дружбу народов. Муслинам не повредит немного дружелюбия, а то слишком много воюют. И шипят.

Межлайнер «Землянец» приматерился в назначенный ему срок в назначенном ему месте.”

В подобной манере были исписаны пять листов тетради. Читать дальше у Верума не хватило терпения. «Что за бред? - подумал он. - Надеюсь, Ылит не узнает об этом».

Вернувшегося Улита, судя по всему, мнение о черновике не волновало. И взгляд его был по-прежнему полон какой-то нездоровой, трощевской решимости.

- Мы должны спасти ее! Мы должны спасти Шафтит!

- От кого? - не понял Верум.

- От губительного влияния этой треклятой планеты! Мы заберем её с собой!

- Даже когда Яппу откроют для туристов, едва ли муслинам разрешат посещать Землю.

- Мы провезем её тайком! Контрабандой... Что ты так смотришь? Знаю, контрабанда - дело грязное и непристойное, но речь идёт о благополучии живого существа. Я готов простить Шафтит и пойду на всё, лишь бы забрать её с этой треклятой планеты.

- А как же твоя книга?

- Мне плевать на треклятую книгу и треклятого Слунца, если Шафтит будет спасена.

- И как ты представляешь себе контрабанду муслинки?

- Посадим её в большую коробку или в чемодан с дырочками.

Верум издал нечто схожее с воплем раненого ишака и согнулся в три погибели. От хохота брызнула слюна.

- Над чем смеешься?! - плаксиво закричал Улит. - Я говорю серьезно! Я серьёзен как никогда!

- О да! - с трудом произнес Верум, задыхаясь от смеха. - Скажешь, привет, папа, я выполнил задание и привез невесту, только чемодан с ней таможня конфисковала, а меня будут судить за контрабандную перевозку предметов муслинской цивилизации! Ха-ха-ха! Тебе лечиться нужно! Ха-ха-ха!

Верума колдобило от смеха.

6. Шесть вместо одного (1)

Гумбалдун снял куртку, тёплую рубаху и стащил тельник, пропитанный самогоном. По каменному полу забрякали черепки раздавленной бутылки. Ветеран скотобойни поёжился от холода, зацокал зубами и оделся, а тельник распустил ножом на полосы, которыми внатяжку обмотал факельный остов и чиркнул спичкой. Пропитанная божественной выпивкой ткань занялась. Свет рассеял тьму, а мясник войны принялся искать и обшаривать тела медьебнов, павших в схватке с пустожадами.

Ничего, что могло бы заинтересовать ветерана скотобойни, у трупов не нашлось, а он так надеялся на бурдючок самогончика. В гроте местами было склизко от крови, воздух густел от тяжёлого мясного запаха. Впрочем, Ретрублену и Гумбалдуну не привыкать, особенно Гумбалдуну.

Ретрублен присел на корточки возле пустожадовой тушки.

- Гум, посвети-ка... Самец и есть. И там самец. И дальше два самца в воде плавают самчиной кверху. Ни одной самки, ни одного детеныша. Только крупные, матерые, и тех меньше ожидаемого.

- А самки? - спросил Гумбалдун.

- А самки улетели. Я видел, как десятка полтора пустожадов ломанулось в коридоры и потолочные дыры после первой же атаки, а с ними кто помельче, молодняк. Думаю, где-то в пещерах имеются ещё мозголюбские гнездовища.

- Плохо, - вздохнул Гумбалдун. - Чтобы враг не плодился, нужно уничтожить его баб. И детей, чтоб не подросли ненароком. Первейший военный принцип.

- Получается, перепуганные самки с детенышами и, скорее всего, несколько самцов, сбежали коридорами.

- Приговариваю их к расстрелу за дезертирство, - осклабился Гумбалдун.

Ретрублен осмотрел проход. Именно здесь мелькал факел Косоглазого и Лохмы.

- Нам точно сюда? - безуспешно вглядывался Гумбалдун в мрак.

- Косоглазый здесь проходил, - ответил охотник. - Но нам не сюда.

- Это почему?

- В грот мы пришли другим путем. Может, колдун и знает этот ход, но я нет. Без ориентиров мы быстро заплутаем. Нам к веревке нужно.

- С чего ты взял, что другим?

Следопыт не отвечал. Ходов в стенах было в изобилии. Какие-то или какой-то вели к верёвке и Михудору.

- Нам сюда.

- С чего ты взял? - настырно повторил Гумбалдун.

- С чего надо, с того и взял.

- Ни хрена ты не взял с чего надо! Сам запутался и строишь из себя знатока.

- Можешь искать другой выход.

И Ретрублен шагнул в лаз.

- Тогда факел отдай! - сердито крикнул ветеран скотобойни из темноты.

- Обойдёшься, - раздалось из коридора. - С факелом и дурак отыщет, а ты без факела попробуй. - Ретрублен даже сымпровизировал: - Во мгле пещерной Гумбалдун бродил и… выхода не находил.

Гумбалдун дураком не был. Будь даже у него факел, он не собирался искать выход в одиночку и профессионализму Ретрублена доверял. Он послушно побрёл за охотником, не прекращая при этом чисто из вредности нудить.

- Ох, не туда идем, ох не туда. Я тебе точно говорю, не туда идём. Ох, чует моя печень, не туда! У меня интуиция. Знаешь, сколько раз меня на войне спасала интуиция?

- Твоей интуиции и загаженной печени доверия нет. Вот себе я верю.

- Тогда говори, почему ты решил, что нам сюда.

- Погляди на стены. Что ты видишь?

- Стены.

- Ну и дурак... - вздохнул следопыт. - На стенах что видишь?

Гумбалдун пригляделся.

- Наросты, слизь, плесень.

- Не просто плесень, а синюшницу. Она не любит свет и растет там, куда не проникают прямые лучи солнца. Если достаточно яркий свет попадает на синюшницу, то через полчаса она белеет. Видишь, здесь бледнее? А должна быть синяя.

- Вижу, - прищурился Гумбалдун. - И что с того?

- Ты что-то совсем отупел, мой бедный друг. Когда мы шли к гнездовищу, то держались правой стороны коридора.

- А! - обрадовался Гум. - Плесень на ней повыгорала, а правая сторона теперь слева.

- Ну вот, что-то ты еще понимаешь.

- А чего тут понимать? Если бы я знал про твою плесень, я и сам бы выход нашел.

- Не нашел бы, - возразил Ретрублен. - Я метины угольком ставил. На синем их особо не видно, а теперь проявились. Гляди, черточки.

Хитрость следопыта не вызвала у Гума никакой реакции, по крайней мере, видимой.

- Так, понятно, - деловито сказал ветеран скотобойни. - Если бы я знал об этой плесени, тоже отметки бы делал.

- Но ты о ней не знал, - резонно заключил охотник. - А я про нее давным-давно в исписанной бумаге прочитал.

- Я не шляюсь по домам исписанной бумаги. Лучше уж в маточ...

- Заткнись, - прошептал Ретрублен и остановился.

Гумбалдун едва не врезался в широкую спину охотника и собирался выругаться, но тоже услышал шорох впереди. Мясник войны вытащил шестизарядник, раскинул руки и помахал ими на манер крыльев. Следопыт пожал плечами.

Послышался писк и знакомое ууханье.

- Мы обнаружены! - хищно сверкнув глазами в свете факела, страстно прошептал Гумбалдун и вскинул шестизарядник.

- Не уходит почему-то. Подранок, может.

При ближайшем рассмотрении стало понятно, почему зверь не улетел и не напал. Его крыло придавил булыжник. Невезучий пустожад отчаянно зауухал, бессильно заскреб когтистыми лапами, но крыло не высвободил.

- Забавно, - подошел к нему Ретрублен.

Зверь скалился и зашипел. Острые клыки щёлкали так бойко, что мозголюб мог бы заменить орехоколющую машинку.

- Мелкий какой-то, - заметил Гумбалдун. - Малохольный.

Он вскинул шестизарядник с явным намерением пристрелить пустожада, но Ретрублен проворно схватил его за руку.

- Ты что? - засопротивлялся Гумбалдун, но справиться с железной хваткой великана не смог.

- Не стреляй, - спокойно сказал следопыт.

- Не стрелять?! – Палец мясника войны так и норовил самостоятельно нащупать спусковой крючок и нажать на него. Да ты погляди, как мечется! Сейчас крыло себе отгрызет и на нас бросится!

- Тебе лишь бы пострелять. Звереныш-то молодой совсем, напуганный, раненный, камнем его придавило.

- Ну так освободи его, - презрительно фыркнул ветеран скотобойни. - Жалостливая размазня.

- Может, и освободим, - совершенно серьезно сказал Ретрублен.

- Зачем он тебе сдался?

- Если до Михудора добрались и верёвки нет, зверь нас выручит. Нужно только его как следует напугать. По логике пустожад должен бежать от нас в безопасное место или туда, где пустожады выбираются на поверхность. Главное, не пустить его к расщелине, пусть другой выход ищет. Думаю, зверёныш и сам сообразит, что не с его переломанным крылом наверх рваться.

- А если он приведет нас к еще одному гнезду? - ехидно спросил Гумбалдун.

- Может, и приведет.

Факел едва горел и чадил, пуская вверх тонких змеек из сажи, которые рассыпались на чёрную блестящую чешуйку и съедались темнотой. Даже пропитка из божественного самогона не могла даровать огню вечную жизнь, но у Гумбалдуна имелось еще несколько полос из тельника.

Надежда на скорое спасение рухнула, как булыжник на пустожада. Верёвки действительно не было.

- Печёнкой чувствовал! - тоном прорицателя заявил Гумбалдун.

- Значит, Косоглазый добрался до Михудора.

Охотник и ветеран задрали головы.

- Михудо-о-ор! - крикнул Гумбалдун.

- Земля-я! - крикнул Ретрублен.

Но вместо землянина на зов выглянул Косоглазый. Его кирпично-коричневая физиономия с порыжело-седыми космами нависла над краем обрыва. Ко рту колдун приложил трубку. Ретрублен вовремя отскочил, и отравленный дротик пролетел мимо. Гумбладун, сгруппировавшись, ловко перекатился вбок. Второй дротик также резанул пустоту. Силуэт Косоглазого исчез.

- Рыжемордый говноед! - рявкнул Ретрублен и переключился на Гумбалдуна: - А ты, зелёномордый говноед, почему не стрелял, пока он стрелял в меня?!

- А ты, лесной говноед, почему не стрелял, когда он стрелял в тебя?

- Землянину, видимо, конец. Пропали мои денежки.

- Эгоистичная сволочь! - возмутился Гумбалдун. - Мои денежки, между прочим, тоже пропали. Пошли выход искать. Может, Михудора не прибили, а он удрал.

Пустожад, пойманный камнем за крыло, при возвращении муслинов снова запищал, зашипел и зауухал, однако уже не так яростно, как раньше.

- Подустал мозголюб крылатый, - сказал Ретрублен.

Охотник поднял камушек и швырнул его в шипящего вампира. Снаряд с глухим стуком угодил тому прямо в лоб. Зверь взвизгнул от боли. Пустожад рванулся к обидчику, но булыжник удержал его.

- Сунь факелом ему в морду, - сказал Ретрублен.

Гумбалдуна не пришлось просить дважды. Запахло паленым. Пустожад завопил так, что, казалось, обрушится еще один сталактит. Мозголюб мотал обожженной головой и, судя по всему, бросаться в драку ему расхотелось. Опомнившись, он дёрнулся назад насколько позволяло придавленное крыло.

- Хорошо, давай еще разок. Я постараюсь поднять булыжник, а ты не подпускай его ко мне.

Ветеран скотобойни снова «дал прикурить» пустожаду.

Лишь только Ретрублен, крякнув от натуги, приподнял булыжник, зверь неуклюжими куриными прыжками бросился наутёк.

Мозголюб пытался скрыться, петляя среди кривых сталагмитов, и в бесчисленных поворотах туннелей. Лететь он не мог, но суетливо и часто подпрыгивал, помогая себе здоровым крылом. Муслинам приходилось взбираться там, где с легкостью полувзлетал-полувспрыгивал их проводник поневоле.

- Может, он кругами нас гоняет? - пробормотал запыхавшийся Гумбалдун.

- Не болтай, а беги, а то смоется, - отозвался запыхавшийся Ретрублен.

И действительно, пустожад отчаянно припустил вперед. Затем, собрав всю свою звериную волю, он вспрыгнул, практически взлетев на одном крыле, и, протиснувшись в какую-то дыру, пропал.

- Упустили, - угрюмо прокомментировал Гумбалдун.

- Зато нашли выход, - веско произнёс следопыт, будто и рассчитывал отыскать выход именно в этом месте и именно когда пустожад скроется от них.

Они стояли в естественном колодце с бугристыми влажными стенами. Через овальное отверстие сверху лился свет. Со стен, по счастью, не свисали груши из друзей бога смерти.

- Это, по-твоему, выход? - спросил Гумбалдун. - А, по-моему, это вход.

Через дыру можно было пролезть, только вот как бы до неё добраться?

- За неимением лучшего будем считать выходом, - сказал Ретрублен, осматривая стену.

С его габаритами можно даже не пытаться взобраться по скользким стенам. А легкий и шустрый Гумбалдун, пожалуй, смог бы.

- Лезь ты. Свяжешь веревку из цепача и мне спустишь.

- Почему это я должен карабкаться? - из вредности заупрямился Гумбалдун. - Я тебе что, синюшница, чтобы по стенам ползать? - И добавил капризно: - Еще упаду на камни и сломаю себе что-нибудь.

- Не полезешь, сломаю тебе что-нибудь я.

- Вот сам и полезешь.

- Не упрямься, старый ты полудурок. Ты легче раз в пять

Понимая правоту следопыта, мясник войны, сунув шестизарядник за пояс и что-то бурча под нос, поставил левую ногу на выступ, правой рукой ухватился за впадинку и сделал первый рывок наверх.

- Прикрой меня, если пустожады налетят или Косоглазый сверху высунется, - попросил он.

- Не налетят, не высунется, лезь без страха, - ответил следопыт, держа тем не менее винтовку наготове.

А Гумбалдун все карабкался и карабкался, пока не оказался почти у самой дыры, выходящей наружу.

- Не дотянусь! - жалобно крикнул ветеран скотобойни.

- У тебя возле левой руки выемка!

- Нет здесь ничего!

- Да выше, пьянь слепошарая!

- Да где?!

- Нарочно придуриваешься? Да вот же! Где рука твоя, чуть повыше!

- Вижу, вижу. Но, наверное, не смогу...

- Так смоги! Будь там канистра с вином, и ногой дотянулся бы.

Гумбалдун ухватился за выемку, но тут же отдернул руку и понюхал.

- Да тут всё в пустожадьем говне!

- Если не поторопишься, мы сами в их говне будем. Лезь!

Совершив опаснейший, поистине героический прыжок, Гумбалдун изловчился и вцепился в края отверстия. Упёршись ногами, подтянулся, вскарабкался и скрылся из глаз.

Прошло с полминуты, Гум не появлялся. Ретрублен нервно крикнул:

- Куда пропал?

В прорехе, исходящей светом, тут же появилась зеленоватая лысина Гумбалдуна, отчаянно блестевшая от пота.

- Погодь!

Спустя некоторое время, по стене с мягким шуршанием сползла сплетённая Гумом коричневая лоза. Ретрублен закинул винтовку за спину и с сомнением поглядел на веревку, висящую почти в метре над ним.

- Приспусти, не достаю!

- Так достань! Цепача больше нет, я уж все облазил! - ответил Гумбалдун из наполненной светом бреши.

- Да там его полно было!

- Так то там, а то тут! Прыгай, жиротряс!

Лишь с третьей попытки, больно саданувшись коленями о стену, натужно крякнувший Ретрублен достал лозу, которая от этого натянулась и скрипнула связками. На секунду показалось, что сплетенная мясником войны веревка лопнет или распустятся узлы, но верёвка не лопнула, а узлы выдержали. Такими узлами Гумбалдун в круги войны затягивал бечёву на пленных, предназначенных для допроса и последующего расстрела.

Ретрублен, подуставший от самого себя, опустился в траву. Пот градом стекал с него, а мышцы рук едва сами не скрутились в узлы. Мощь мощью, но излишек веса излишком веса. Деревья и кусты вокруг щедро увивал зеленый крепкий, эластичный цепач, а ссохшиеся, но по-прежнему прочные, коричневые лианы в изобилии стелились по земле. В цепаче можно было купаться. Из цепача можно было вязать города. Гумбалдун как ни в чём не бывало прохаживался и радовался солнцу. В воздухе витал кисловатый самогонный душок. Недавно здесь шлялся варщик. Следопыт потянул носом. Нет, колдун здесь не проходил. Кислым несло от Гума.

- Цепача, значит, нет... - скрипнув зубами, произнёс Ретрублен.

- Нет, совсем нет, - невозмутимо вторил Гумбалдун.

- А это что?

- Где? - удивился ветеран скотобойни. - Ах, это... Не заметил... Совсем слепошарый стал от пьянства.

- Злопамятный мудак, - укоризненно сказал следопыт. - Я колени едва не разбил, пока верёвку доставал.

- А я в дерьмо залез рукой. Пошли Михудора искать или труп его.

- Будь начеку. Колдун с Лохмой могут быть где-то рядом.

После подземных блужданий и гона пустожада со сломанным крылом холм выглядывал с северо-востока, в муслочасе ходьбы. С этой стороны лесная гора обросла на подступах шафрановой чащей, украсилась нашивками зелёного кустарника и облепилась позументом червоной травы. Дыма от Михудорова костра было не видать.

Поднявшись на скошенный верх, муслины обнаружили возле потухшего костра скрюченного Лохму с простреленной грудью. Колдуний помощник лежал на спине и стеклянно таращился в никуда. В руке медьебн сжимал стрелу, которую успел вытащить из набедренного колчана прежде чем Михудор отправил ему в грудь две пули. Лук почившего Лохмы валялся рядом.

- Не зря тренировался, - удовлетворённо произнёс охотник, подходя к яме, в которой должен был схорониться Михудор. Землянина в ней ожидаемо не оказалось.

- Оставшись один, Косоглазый наверняка дал дёру в посёлок, - размышлял Ретрублен. - Уже поди всей деревне таких страстей про нас наговорил, что Кухло-Кукухло со своими смертями и болезнями по сравнению с нами покажется богом веселья. Живо очернит нас с тобой и Михудора, особенно его, белокожего пришельца с волосатой губой. Наплетёт, что мы и пустожадов расплодили, и Камнеголового прибили, и всех других прибили, лишь бы овладеть секретом варки самогона, дара божьего, унести его с собой в никудышные земли и там варить самогон во славу своих никудышных божков. Для закрепления сказанного колдун напомнит, кто варит лучший самогон среди всех племён. В общем, лучше его слушаться, иначе гнев богов и невезение деревне обеспечены с лихвой. Мы теперь для них заклятые враги.

- Как заклятые враги? – поразился Гумбалдун. – Я же с одного кувшина с ними лакал! Из уважения горшки у них на головах расстреливал! Думал, мы теперь вроде кровавого братства.

- Кровного. Деревня там, - махнул рукой охотник. - Сходи, проведай братьев своих кровно-кровавых. Но помни, неприкосновенности ты отныне лишён в связи со смертью вождя.

- А их нравы ты хорошо изучил, - уважил Гумбалдун.

- Пришлось, ради собственной безопасности.

Разговаривая, они подошли к оврагу, поросшему кустом. Резкий склон переходил в пологую горку. Там, в червоной траве, на горочном излёте, на спине лежал Михудор ногами выше головы. Лицо его приобрело уверенный кварцево-серый цвет, губы сжались и стали опасно баклажанового цвета. Болезнено сощуренными глазами землянин смотрел на возникшие наверху фигуры. Винтовку, уперев прикладом в землю так, чтобы дуло смотрело верх, Михудор прислонил к себе и едва удерживал левой рукой. Ладонью правой он прижимал горсть патронов к животу.

- Вот и вы, - Михудор едва заметно шевелил потемневшими губами и отпустил ружьё, которое упало в траву, словно в родной чехол.

- А мы думали, тебя Косоглазый дротиком достал, а ты тут… - запричитал Гумбалдун, спрыгивая к землянину. - Лохме грудь проветрил и лежишь, отдыхаешь... Или достал?

- Да вот, ногу вроде сломал, - отстранённым от слабости голосом сказал Михудор, будто речь шла о заусенце. Но набухшие коричневые веки приоткрыли слезящиеся от страданий глаза. - Больно... Пить.

Правая голень Михудора изогнулась под неестественным углом. Носок сапога находился почти перпендикулярно земле и пробовал её на вкус. Через материю штанины различалась выпирающая голенная кость.

Следопыт присел на корточки.

- Точно не отравлен? - допытывался Гумбалдун.

- Точно, - сказал Ретрублен. - А вот с ногой беда.

- Пить, - подал голос Михудор.

- С водой потерпи. Для начала ногу зафиксируем. Гум, сруби две прямые ветки. Смотри, чтобы нужной длины и толщины были.

- А то я не знаю, - отмахнулся Гумбалдун, взбираясь по склону. - Я на Последней Войне столько этих ног переломал… и себе, и не себе.

Ретрублен ощупал голову Михудора. На затылке вздулась шишка. Михудор скривился от боли. Ретрублен убрал руку и заключил:

- Ногу сломал, мозги стряхнул. До Гимгилимов тащить придется.

- И пристрелить нельзя, - озадачился мясник, вернувшийся с ветками и цепачом. - Друг как-никак. Может, воды ему принести?

- Не мешало бы… - прошептал землянин.

- Терпи, Михудор, - сказал Ретрублен. Таким тоном обычно говорят: «Жизнь - сложная штука». - Для начала я вправлю кость.

Окрестности огласил наполненный болью крик. Стайки потревоженных птиц, испуганно гомоня, вспорхнули с веток. Кто-то тяжёлый и массивный, неуверенно рыкнув, устремился прочь, хрустя и шелестя растительностью.

6. Шесть вместо одного (2)

- Он не помер? – с волнением спросил Гумбалдун. Глаза Михудора закрылись, лицо обмякло и стало светло-сиреневым. - Смотри, усы обвисли.

- Болевой шок, - сказал Ретрублен. - Так даже лучше. Не будет орать, как потащим.

- Какие-то хрупкие земляне эти, - заметил Гумбалдун, разглядывая окровавленную ногу.

- Держи ветки.

- Помню, - помогая Ретрублену, вспомнил ветеран скотобойни, - со мной в сотке служил паренек один, Лобраст. Пошли мы с ним за самогоном. Сам вождь торговался с нами. Но тут Лобрасту то ли вино в голову ударило, которое мы по дороге распили, то ли вождь ему не понравился чем-то, но он взял и заявил, мол, вождь с собой на ночь мужиков ложит вместо баб, вот потому у них в племени одни уроды и родятся. Где он там уродов увидел? Обычные медьебны. Про богов что-то обидное сказал, схватил полено и в вождедом запустил. Понятно, медьебны осерчали, терпеть не стали. Воинов сразу штук пять, а то и восемь на нас накинулось. Я, конечно, десяток-другой подстрелить успел, да ещё тридцать оставалась. Куда там! В Лобрасте уже несколько дротиков торчало. Взвалил я его на плечи и дёру дал. Долго продержался бедолага... почти десятину. Правда, мучался страшно, почернел весь, раздулся, гноем исходил... Отличная вещь эти харкалки! Мне бы такую, по птичкам пулять.

- А потом жрать почерневшее мясо, - поддел Ретрублен. - Дичь, тушенная в собственном гное. Кому добавочки? Хо-хо!

- Заткнись, - не открывая глаз, прохрипел Михудор. - И так херово.

- Рано очухался, Земля, - покачал головой Ретрублен. - Нам тебя еще наверх тащить, опять орать будешь.

- Стерплю... Что с ногой?

- Кость я, как смог, вправил. У нас переломы редко вправляют. Ну и кровь остановил… плевком волшебным. Сходим в деревню за вещами, перевяжу нормально.

- Хорошо, колдун дротиком не кольнул, - сказал Гумбалдун. - А то почернел бы как Лобраст.

Михудор, слышавший конец истории, вяло рыгнул.

- Что с рецептом? - спросил он, пересилив рвотный позыв.

- Ты всё о рецепте, - вздохнул Ретрублен. - Без рецепта и помереть, наверное, не сможешь. Гум, понесли его. А ты, Мих, постарайся не орать, если ногу твою потревожим. Нам внимание медьебнов ни к чему.

Пока муслины несли землянина, он снова потерял сознание и пришел в себя уже на месте, выбранном для остановки. Мясники войны ушли как можно далее от расщелины, через которую спускались в подземелье.

- Дайте попить, - еле слышно прошептал Михудор, вороча сухим языком.

- В пещерах-то целые озера воды, - сообщил Гумбалдун. - Хоть тони. Но там заблудиться можно, я туда не полезу.

- Там вода плохая, - ответил Ретрублен.

- В деревне есть. И бутылку там найти можно.

- Ты всё о бутылках.

- А Михудору воду нести собрался в чём? - огрызнулся Гумбалдун. - Во рту?

- Из деревни ты во рту только стрелу принесёшь. Листок сорви, ручьи поищи.

- Почему сразу я? - заупрямился вредный ветеран скотобойни.

- Потому что не я, - отрезал Ретрублен. - Сам в деревню собрался, а теперь прогуляться не хочет.

- Так то в деревню, там пострелять можно.

- Какие же вы ублюдки, - еле выговорил Михудор. - Скорее друг с другом пересрётесь, чем мне воды принесёте.

- Я мигом, - посерьёзнел Гумбалдун.

Вернулся он с пузатой глиняной бутылкой, в какие медьебны разливают свой божественный самогон.

- Ты где это взял? - прищурился следопыт. – В деревню бегал?

- В лесу валялась, - ответил Гумбалдун. - Пустая. Вот суки кирпичномордые. Нет, чтобы полную оставить, или половинку. А ручей тут есть.

- Пить, - прошептал Михудор.

Землянин присосался к бутылке так, как мог бы присосаться Гумбалдун, будь в ней спиртное. А выпив, попросил еще, и ветеран скотобойни снова отправился к ручью. Вернулся Гумбалдун злее голодного пустожада.

- Упустил тварину! - в сердцах воскликнул он.

- Кого? - насторожился Ретрублен.

- Рыбину упустил, - расстроено отозвался Гумбалдун. - Правда, мелковатая. Я за ней, а она от меня. Так и ушла. Мне жрать хочется.

К вечеру землянин взмок, его нещадно бил озноб, ногу ломило. Михудор соображал туго, но говорить мог, хоть и с частыми паузами.

- Я их рожи заметил, - рассказал он. - Они на костёр пялились, соображали, куда я делся. У одного трубка наготове, у другого лук. Спасибо, Ретруб, за совет. Жизнь мне спас. Я из ямы немного выглянул, прицелился и выстрелил, с перепугу два раза подряд. Лохма упал. Возле меня дротик воткнулся. Тут я сплоховал, нервы сдали. Нет бы в яме выждать, укрытие как-никак. Ободрённый убийством Лохмы, я вылез, чтобы Косоглазого заодно пристрелить. А его нет. Я задом пячусь, поглядываю туда, где его рожа мелькала. Оступился и с обрыва, как последний дебил, кувырком полетел. Вырубился. В себя пришёл, как предчувствовал. Думаю, Косоглазый слышал или видел, как я упал, и захочет меня с трубкой проведать. И точно, только успел винтовку выставить, как колдун появился. Я выстрелил. Колдун пропал. Мне не пошевелиться, нога болит, всё плывёт, мутнеет. Думал, конец.

- Одни проблемы от тебя, - вздохнул следопыт. - Лежал бы в яме и не высовывался, так бы и Косоглазого пришлёпнул заодно. Теперь тебя по лесам тащить до самых Гимгилимов... Готовь премиальные.

- А с чего мне премиальные готовить? И так все деньги выжал, - буркнул Михудор. - Что в пещере произошло? Где остальные?

- Мертвы остальные, - сказал Гумбалдун. – Косоглазый расстарался. Во время боя с пустожадами колдун вождя из трубки подстрелил. Если бы не его предательство, мы бы всех летунов перебили и многие медьебны бы в живых остались. Один Камнеголовый за пятерых сражался. А так… Косоглазому фанатику боги важнее племени. Нас-то просто так не возьмёшь, а медьебны все полегли, кроме самого колдуна и Лохмы, но Лохму ты пристрелил.

- А с рецептом весело вышло, - сказал следопыт. - Перед тем, как к богам отправиться, вождь сказал, где его найти. Помнишь кусок коры, которую наш пьянчуга с мертвеца снял? Это рецепт и был.

- Блядь! - воскликнул Михудор. Забывшись, он дернулся от такой новости и взвыл от резкой боли в ноге. - Да чтоб оно все к херам летело! Как так?!

- Не ори, - сказал ему охотник. - Раздобудем мы твою кору.

- Ты же читал этот рецепт! - не успокаивался землянин.

- Я плохо читаю по-медьебнски.

- Нам вождь наврал, - вставил Гумбалдун. - Думал, Ретрублен побоится в гнездовище пустожадов спускаться.

- Зачем мне этот рецепт, если ты читать не умеешь?! Я-то его как прочитаю?!

- Орать перестанешь? - раздраженно спросил Ретрублен. - Во-первых, мне плевать, как ты его прочитаешь. А во-вторых, уж как-нибудь прочтёшь, если захочешь.

Измочаленный морально и физически Михудор откинулся на лежанку. Растревоженная нога ныла с удвоенной остротой. Михудор переждал, когда она немного успокоится.

- Как вы собираетесь достать кору? - спросил он.

- По кустам партизанить будем, - с каким-то гипертрофированным отвращением сказал Гумбалдун. - С этим трусливым переростком ни пострелять нормально, ни подраться. Ничего, вот вернемся в Гимгилимы, уж я развлекусь.

- Когда пойдете?

- Скоро, - поглядел на тёмное небо Ретрублен.

- Как рецепт вернёте?

- А тебе какая разница? Ты же с нами не пойдешь. Лежи у огня с винтовкой, грейся и отстреливайся, если что.

Оставив землянина охранять поляну, Ретрублен с Гумбалдуном отправились в деревню. Подобравшись к окраинным домам, муслины засели и принялись наблюдать, скрытые кустами и тьмой. Отсюда срединная площадь, освещённая факелами и несколькими кострами, просматривалась неплохо.

И площадь эта полнилась медьебнами. На ней вещал Косоглазый, воспользовавшийся шаткой политической обстановкой в деревне, им же и устроенной. Варщик взобрался на огромный валун и возвышался над всеми. Его подвижная, беспрерывно кривляющаяся, бесноватая фигура в светло-коричневом одеянии с длинными полами и рукавами, подсвеченная пламенем костра, резко выделялась на фоне мягкого сапфирового неба наступающей ночи. Косоглазый совершал неистовые пасы руками, вертелся и голосил так, будто начиналось светопреставление. В руке колдун сжимал маску, очень похожую на ту, что оставил вождь в гнездовище друзей Кухло-Кукухло. А может, она и была. Колдун поднимал маску над головой и потрясал ею. Собравшиеся медьебны были все без исключения либо пьяны, либо очень пьяны. Кирпично-красные размахивали копьями и топорами, вопили, пили тут же самогон и возбуждённо мочились, зачастую прямо на стоящего впереди, или вовсе не снимая своих сыромятных штанов коричневой палитры. Слишком уж потрясли медьебнов ужасные вести о гибели Камнеголового и лучших охотников племени.

- Чего там разоряется эта косоглазая куча дерьма? - шепнул Гумбалдун.

- ...гов против наших! - надрывался Косоглазый с валуна. – Завладеть самогона пытались секретом коварно божественного!

- Плохо слышно, - отозвался Ретрублен, который обдумывал, как лучше пробраться в вождедом и есть ли кто внутри, и не хотел отвлекаться.

- ...убить ученика не завёл я чтоб не ему и секрет богами дарованный передал!

- Хоть примерно, - клянчил Гумбалдун. - Интересно, аж шестизарядник чешется.

- ...сговор свой за богами наказаны! Наказан особенно кожебелый губой с волосатой! Оторвал волосатую я и омерзении в отбросил! Кожебелого бросил с обрыва и я летел кожебелый долго о и пощаде просил. Лживых никудышных божков могущество обещал. Боги истинные но одни боги наши! Летел-летел кожебелый шею и сломал свою упал дно на пропасти когда самое той. Никудшных двое сделанных из кожи зелёной страхом обуянные унеслись без оглядки! Всех друзей почти смерти и болезней бога я истребил и в вас надежду я вселил! Отныне...

- Если вкратце, то во всех медьебнских бедах виноваты мы и мы всех убили. Косоглазый убил Михудора, а нас обратил в бегство. Теперь будет восхвалять Камнеголового и призывать его сторонников мстить за его гибель, тем самым фактически делая своими сторонниками.

- Кто чей сторонник? Я ничего не понял.

- Медьебнская политика, тебе и не надо в ней понимать. Ты и так в дерьме сегодня заляпался. Пока они на площади самогоном опиваются, ссатся и Косоглазого слушают, подберись к вождедому, но без драк и стрельбы. Постарайся провернуть всё как можно тише, понял? На край возвращайся, вместе обдумаем.

Гумбалдун молча кивнул.

- Заберись на крышу, в ней воздуховод, помнишь? Как внутрь вождедома спрыгнешь, ищи кору в углу, в куче шкур.

Гумбалдун, скрючившись в три погибели, покинул кустарное убежище и стал красться к вождедому огородами, прячась в тени хижин.

- Испытаний пройдя зверья хищного голов насобирав побед одержав присоветных множество этого всего Камнеголовый умер! Виной никудышные тому! Устроили они западню коварную! Богам преданный избранник их как я кожебелым с дрался и его вниз сбросил Камнеголового за отмостив. И бежали зелёные!

- Ы-ы-ы! - взревело племя и выпило самогона.

Поглядывая на вождедом, Ретрублен увидел, как на его крыше возникла согбенная тень, скользнула вперёд и провалилась внутрь. «Лишь бы у Гума всё обошлось, - подумал следопыт. - Ничего, ножом он орудует мастерски. А то и нет там никого. Кора бы только была».

Колдун, подпрыгнув на валуне три раза с поджатием ног под себя, задёргался особенно судорожно и затряс маской. Племя в ответ затрясло луками и топорами. Переждав, пока пьяные слушатели утихомирятся, Косоглазый, очередной раз сделав ударение на то, что он избранник богов, предложил племени своего ставленника на пустующий табурет вождя.

Пьяные дикари изъявили готовность выслушать имя варщикова протеже, но ни Ретрублен, ни племя так и не узнали имени загадочного выдвиженца избранника божьего Косоглазого по той причине, что монополия мягкого сапфирного вечернего неба нарушилась десятками чёрно-белых, серебристых крылатых силуэтов, летящих над лесом. Воздух наполнился зловещим ууханьем. Силуэты звеньями по трое закружили над посёлком, толпой частично протрезвевших медьебнов и Косоглазым, что-то прокричавшем, спрыгнувшем с валуна и куда-то побежавшим в своём длиннополом и длиннорукавном одеянии.

Ретрублен при внезапном появлении карательной мозголюбской роты быстро сообразил, чем пахнет приготовленная пустожадами каша. Он отступил в глубину кустов. «А вот и соседи по пещерам подтянулись, что самок и молодёжь с разорённого гнездовища приняли», - с мрачным удовлетворением подумал следопыт, не знающий радоваться или печалиться появлению крылатых убийц. В создавшейся суматохе легче отыскать кору и свои вещи, но как бы уцелеть при этом?

Покружив и поуухав, звенья пустожадов принялись атаковать толпу медьебнов, которые, надо отдать им должное, не испугались, не растерялись, а, мгновенно протрезвев, дали отпор. Медьебнские женщины, вооружившись горящими поленьями, факелами и дубинками, сражались наравне с мужчинами. Детей укрывали в домах. То там, то здесь раздавались вопли, когда мозголюбы бритвенными когтями резали медьебнов или хватали их зубастыми пастями.

- Ах вы умницы-разумницы, - пробормотал Ретрублен с неопределёнными интонациями, вылезая во весь рост из кустов

Конечно, винтовку следопыт держал наготове. Мало ли, залётный друг Кухло-Кукухло спикирует или шальной кирпично-коричневый напрыгнет, но пустожадам и медьебнам было не до зелёного пришельца. Поэтому препятствий Ретрублен не встретил и мог идти не прячась. Все были заняты битвой на срединной площади.

Рюкзаки с палаткой, прикрытые ветвями, лежали нетронутые. Ретрублен перед облавой собрал все вещи с расчётом немедленно уходить, возникни такая необходимость. И она возникла.

Но на обратном пути охотника встала горстка медьебнов, которую пустожадам удалось отрезать от других групп, оттянув дикарей на порядочное расстояние от площади. Несколько мозголюбов беспрерывно нападали на них, не давая вернуться на исходную. Ретрублен хотел поддержать стрельбой, но помогли женщины. Вовремя заметив попавших в беду соплеменников, они, не раздумывая, кинулись им на помощь. Весьма удачно они сбили дубинками нескольких пустожадов, которых тут же забили до кровавого месива. Избежавшие встречи с богом смерти, медьебны криками поблагодарили женщин. Все вместе они поспешили на площадь, где творился кромешный ад.

Пока происходило описываемое, следопыт рылся в рюкзаке Михудора. «Ну конечно, зачем бы он таскал деньги с собой?» - несколько расстроено подумал охотник, как перед ним, словно призрак, будто дух медьебнского возмездия, а ля сумасшедший пьяница в переулке, возник Косоглазый. Ретрублен привычно отпрыгнул. Косоглазый привычно промахнулся.

Колдун потянулся к плечевой перевязи за новым дротиком, Ретрублен подскочил к нему и кулаком зарядил варщику в переносицу, на которую тот никак не мог наглядеться. Переносица хрустнула. Взвывший колдун опрокинулся на спину. Следопыт выхватил из поясного чехла нож, подскочил к Косоглазому и точным, молниеносным взмахом вспорол ему глотку. Зажавший ладонями горло, варщик захрипел, забулькал рвущейся из раны кровью и, задыхаясь, забился-задёргался рыбой, выброшенной на берег.

Следопыт вернулся одновременно с мясником войны.

- Кора у тебя?

- Едва отыскал впотьмах! - помахал Гум древесным кусочком. - Пришлось все шкуры переворошить. Только вот…

- Не тяни!

Гумбалдун полез за пазуху и вытащил ещё пять таких же, исписанных медьебнскими закорючками, кусочков просмоленной коры.

- Разберёмся. Как видишь, я тоже не бездельничал, - сказал Ретрублен, кивая на рюкзаки и свёрнутую палатку.

Гумбалдун, вскрикнув от радости и всплеснув руками, бросился к своему вещмешку, второпях швырнув кору абы как. Ретрублен, костеря ветерана скотобойни, собрал драгоценные древесные кусочки и сложил их во внутренний клапан рюкзака. А ветеран скотобойни раскрыл своё тряхомудье и вытащил из него глиняную бутылку.

- Вот она, моя прелесть, - ласково погладил серый сосуд Гумбалдун, вынул затычку и, естественно, присосался к горлышку.

- Пьянь канавная, - прокомментировал следопыт.

- Я старый, у меня нервы, - пояснил Гумбалдун. - Я чуть не обделался, когда услышал до боли знакомое ууханье.

Следопыт насильно забрал у ветерана бутылку и тоже отпил.

- И я старый, и у меня нервы. Надо возвращаться. Земле самогон нужнее. Зашью ему ногу и обратно, в Гимгилимы.

- Михудорово шмотьё проверил?

- Это ещё зачем? - очень достоверно удивился следопыт.

- Как это зачем?! - взвился Гумбалдун. - А вдруг там деньги?

- Идиотик ты старый, что он, дурак, с собой в лес деньги брать?

Ретрублен и Гумбалдун, так и оставшись незамеченными, покинули медьебнскую деревню, в которой происходило, скорее всего, заключительное сражение между крылатыми чёрно-белыми убийцами и лесными рыжими воинами. Ещё долго муслины слышали злобное ууханье, вопли и боевые кличи дикарей. Но расстояние и ночь постепенно поглотили звуки битвы.

Михудор дремал у тлеющего костерка, россыпи алых самоцветов.

- Просыпайся, Земля, - сказал Ретрублен, сняв с себя палатку и рюкзаки.

- Достали рецепт? - хрипло спросил Михудор, поддавшись вперёд, словно только что видел рецепт во сне.

- Достали! - отозвался Гумбалдун.

- Достали… Фух... Знал, что вы не подведёте... И как там у наших друзей в коричневом?

- Бьются с пустожадами наши друзья в коричневом, - молвил Ретрублен.

Он вытащил из рюкзака жестяную коробочку жёлто-синего цвета. Сняв крышку, следопыт извлёк из неё шило, нитки, откупорил бутылку с самогоном и посмотрел на Михудора.

- Чего улыбаешься? - ухмыльнулся он сквозь бороду. - Нам еще до Гимгилимов топать, а сперва твою ногу подлатать надо, чтобы она не загноилась и не расползлась. Нашли мы вместо одного целых шесть кусков исписанной коры. Теперь у тебя есть целых шесть рецептов! Непонятно каких, но шесть. - Ретрублен хохотнул, вдевая нитку в ушко иглы. - Разбираться, какой из них нужный, мы не стал. В Гимгилимах разберёмся. Чего ты на меня уставился так, а? Чего улыбаться перестал? Лучше самогона выпей, Мих, да палку зубами покрепче сожми. Сейчас тебе будет не до рецептов.

7. Чапутовы страсти (1)

Покинув сонодом с чемоданом ерджи, Чапут добрался до домика Рехнуссена, одноэтажной развалюхи в спальном районе Гимгилимов. Муслин заперся. В дверь что есть мочи загрохотали. Нервы муслина, натянутые до предела, едва не лопнули, как струны от напористой игры. Чапут, словно перепуганная мышь, подскочил, облившись от ужаса холодным потом. Но в дверь никто не ломился. Это гулко стучало его сердце. Затравленно дыша, Чапут прокрался к окну и, отведя пальцами самый краешек занавески, одним глазом выглянул наружу.

Улица кишмя кишела военными. С рёвом проносились чёрно-жёлтые грузовики. Некоторые на полном ходу сворачивали во дворы. Из них деловито выпрыгивали солдаты с автоматами наперевес. Офицеры энергично и коротко отдавали команды. Мечущиеся гражданские скрывались в первых попавшихся проулках, арках и за дверьми. Выли сирены. Один из офицеров обернулся и, как показалось Чапуту, пристально посмотрел прямо на него через всю улицу. Военный медленно поднял руку, указал пальцем в его сторону и что-то произнёс. К домику немедленно, трусцой, устремился взвод солдат в касках и бронежилетах.

Чапут в смятении задёрнулся занавеской и отступил от окна. Проморгался и выглянул заново. Улица была пуста и безопасна, как ей и полагается быть в мирное время, в день Фермерской Ярмарки. "Проклятые видения сведут меня с ума!", - панически подумал Чапут, покрытый испариной.

Подсознание услужливо подкинуло взвинченному муслину истории деда о войне, которые тот любил поведать внучку перед сном. Старика отличала излишняя болтливость и отменная память. Он помнил ужасы войны до мельчайших подробностей и любил засидеться во внуковой спальне допоздна, пока не выгонит дочь, чапутова мать. Дед давно помер, а Чапуту, не принимавшему в войне никакого участия, до сих пор снились изуродованные тела, расстрелы, артиллерийские бомбёжки, пожары и многое другое, являющееся сквозными мотивами дедовских рассказов. "В плен мы не брали, - с удовольствием вспоминал дед, причмокивая, - а если и брали, то расстреливали при первой возможности. Убивали всех гюнтов без разбору. Кто подвернётся, того и убивали. Протыкали штыками, расстреливали, пытали. Замечательное было время, беззаботное. Одежду выдавали, кормили, поили... Ну спи, спи, Чапа. Завтра я тебе про газовые атаки расскажу".

И Чапа засыпал и обязательно хоть раз, но просыпался среди ночи, крича и серея от ужаса. Прибежавшая мать успокаивала дитя, а после материла деда самыми грязными словами. А дед на это говорил, что внучок зато мужиком вырастет. А не вырастет, так неудивительно, ведь ты дура сопливая, а твой муженёк сопливый только и знает, что в земле копаться да ягодки выращивать. Оба вы, заводился дед, яростно заплёвывая себе бороду, оба вы не видели настоящей жизни!

Под настоящей жизнью он подразумевал постоянное и многолетнее участие в разного рода боевых действиях. Естественно, с многочисленными жертвами и потерями как со стороны противника, так и «с нашей». Наплевавшись и доведя дочь до слёз, дед бурчал что-то об инфантильности нынешнего поколения. И, если было нечётное число, надевал куртку, нахлобучивал шляпу и с заплёванной бородой отправлялся в бар «Неудержимые», предоставляющий скидки ветеранам войны по нечётным числам. Возвращался он поздно, с уже заблёванной бородой, и пьяными нападками доводил до слёз уже зятя, вернувшегося с работы и, между прочим, известного и уважаемого среди жителей посёлков и ближайшего городка Валакалык умелого ягодовода. Дед в число тех жителей не входил и дохлого зятя с птичьей рожей нисколько не уважал. Впрочем, это совсем не мешало ему регулярно клянчить у дохлого зятя деньги в долг. А не уважал дед всех, кто хотя бы лет пять подряд, без передышки, не участвовал в боевых действиях. Известный агроном, и правда, проявлял слабость характера, одалживая тестю, хотя бы потому, что денег тесть не возвращал и не собирался.

Глубоко вздохнув и немного успокоившись, Чапут перестал убегать от суровой реальности в суровые воспоминания о детстве и посмотрел на чемодан. Образ деда напомнил Чапуту о фальшивой бороде. Её он тут же сорвал и швырнул на диван. Туда же последовал и парик. Проверив заперта ли дверь, Чапут сел на диван, раскрыл свой огромный чемодан, достал из него чемоданчик Улита, взломал его и пересыпал деньги в свой. Пачки ерджи, кроме одной, початой землянами, обтягивала красивая бело-розовая бумага со строчками сочно-зелёных слов на муслинском и земном языках. Чапут с любовью погладил деньги. Взял одну пачку и взвесил её на ладони. Приятная, лёгкая тяжесть. Чапут застенчиво улыбнулся и пересчитал деньги. Ровно 395.000, не считая мелких банкнот.

- Триста девяносто пять тысяч, - благоговейно прошептал разнорабочий.

Неугомонному сердцу захотелось вырваться из груди. Содержание адреналина в крови увеличилось в три раза. Пульс участился. Виски заломило. Для Чапута тысяча-то ерджи были астрономической суммой. А тут триста девяносто пять… тысяч! Его повело на бок, куда-то в нирвану, и он чуть не свалился с дивана. Чапут поспешно захлопнул чемодан и сунул его под диван.

Чапут разделся. Одежду и бороду с париком запихал в бумажный пакет, а из шкафа достал более привычный комбинезон фермерского работника и переоделся. Бумажный пакет вместе с опустошённым чемоданчиком Улита сжёг на заднем дворе. «Кражу совершил не я, а тот, чьи волосы горят в пламени», - успокоительно подумал Чапут, наблюдая, как огонь пожирает улики.

Спустя несколько дней, он спустился в ледник в поисках съестного, так как на кухне ничего не осталось, кроме бутыли с оранжевым маслом. Со шкур на него равнодушно смотрело чёрно-синее лицо мертвячки. Чапут из-за треволнений с кражей совершенно позабыл о трупе. И при виде его отпрянул, оступился и едва не треснулся башкой о каменные ступени лестницы, но устоял. Зато в бочке обнаружился примёрзший ко дну кусок мясохожьего мяса. Сколько Чапут ни старался отковырять его пальцами, обледенелая плоть не поддавалась. Тогда муслин раскачал бочку, опрокинул её и разломал ударами ноги.

На кухне он взял нож с молотком, отколол от мясной глыбы пару ломтей, бросил их на сковороду и полил оранжевым маслом. Сковорода мгновенно обстреляла Чапута горячими брызгами. Муслин взвизгнул и схватился за пострадавшие щёки. Содрогаясь телом и душой, он припомнил рассказ деда о дымово-кислотных бомбах. Дымово-кислотная бомба - это герметичная капсула, заполненная дымово-кислотным порошком. При срабатывании взрывателя капсула раскрывается. Порошок вступает в реакцию с воздухом и начинает исходить плотным сизым дымом, который прожигает кожу насквозь, а глаза белеют и вытекают из глазниц. Неорганические объекты же остаются нетронутыми. Кошмарному деду становилось дурно от хохота, когда он описывал, как корчились враги в предсмертной агонии.

Чапут остудил щёки водой из ведра и повторно прошелся по кухне. В одном из ящиков стола таки обнаружился кусок подсохшего хлеба.

- Что за дурак этот Рехнуссен? - пробормотал Чапут. - Деньги водятся, а в доме пусто. Будь у меня достаточно денег…

А ведь, собственно говоря, у него уже есть деньги и, скорее всего, гораздо, гораздо больше, чем у Рехнуссена. «Триста девяносто пять тысяч», - с наслаждением подумал муслин. Но бумага с признанием в убийстве всё портила. Перед глазами замаячил окоченевший труп из ледника. Даже если избавиться от тела...

Чапут вернулся в комнату. Он подёргал ручку входной двери, зыркнул в окошко и выволок из-под дивана чемодан. Сложенные в нём деньги, соблазнительно перетянутые бело-розовой бумагой, исписанной зелёными словами, манили его. Чапут попытался прикинуть, что можно сделать, что купить на подобную сумму. Но ничего толкового придумать не смог, поскольку даже не представлял, на что можно потратить такое богатство. Приобрести ферму? Есть и пить до конца жизни в изысканных барах и ресторанах? Переспать с самыми лучшими матками Яздинского департамента? Многое казалось Чапуту легкодоступным, но вместе с тем каким-то мелочным.

«Нужно немного остыть», - подумал он и ощутил запах гари. Сизая дымка с королевской неторопливостью вползала в комнату. Чапута пошатнуло. Военные выкуривают его ядовитыми дымами! Дымово-кислотные бомбы!!

Всё оказалось куда прозаичней.

Неизвестно, что за оранжевое масло хранилось у Рехнуссена в бутылке, но горело оно превосходно. Сковорода полыхала пламенем. Мясо, расставшись второпях с ледяными латами, значительно уменьшилось в размерах, почернело и обернулось углём. Над сковородой, на потолке, огонь быстро и умело рисовал своё видение мира, исключительно в чёрных тонах. Чапут схватил ведро с водой и облил сковороду. Сковорода демонически зашипела. Огонь, прихлопнутый водой как муха, умер. Чапут схватил чугунную посудину, ставшую жаровней, и с громыханием бросил её в железную раковину. Мяса незадачливому повару больше не хотелось.

Омрачившийся муслин для поднятия настроения вернулся к чемодану с деньгами. Поразмыслив ровно одно мгновение, он решительно взял несколько бумажек и, посомневавшись чуть-чуть, взял ещё.

- Пока хватит. - Денежная терапия оказала своё благотворное влияние. Чапут заметно повеселел. - Нужно купить еды, раз у этого подпольщика только труп в леднике, а одним трупом сыт не будешь. Так и скажу, еды у тебя не было, так не с голоду же подыхать, сидя на чемодане с деньгами?

Чапут оглядел себя. Заляпался маслом и сковородной копотью, как и потолок кухни. «Ничего, - подумал он, - одежда батрака чистой не бывает».

Не успев отойти достаточно далеко от дома, Чапут бросился назад. Он не мог вспомнить, все уголья затушились, не вспыхнет ли искра? Ему явилась картина бушующего пожара; комната, полная едкого дыма, и одинокий, беззащитный чемодан с деньгами среди безжалостного пламени, охватившего дом и принявшего очертания физиономии деда-фронтовика, раскрасневшегося от садисткого хохота. Чапут явственно услышал голос Рехнуссена: «Придется нам расстаться, сынок». Ещё он услышал холодный щелчок спускаемого предохранителя.

Проверив кухню, Чапут закопал чемодан на заднем дворе, благо под крыльцом лежала лопата. В самом деле, не оставлять же деньги под диваном, у всех на виду! Место захоронения сокровищ муслин замаскировал кучкой листвы, в которую воткнул сломанную ветку. Чапут почувствовал гордость за себя, что случалось с ним почти никогда. Улики сожжены, деньги спрятаны, и даже дом не сгорел.

Чапут старался выглядеть непринуждённо. В прохожих ему мерещились агенты военной полиции. В идущей навстречу толстушке в нежно-пурпурном коконе с ярко-красными воротником и рукавами. В сорванце, бегущем с приятелями через улицу. Мальчишка подозрительно оглянулся на него и слишком натужно рассмеялся шутке одного из товарищей. Шутка-то не смешная, чего смеяться?

Чапут зашёл в продуктовую лавку. Он опасливо поглядывал на улицу через витринное стекло. Протянул продавщице деньги. Дети почему-то не уходили. Куда скрылась толстушка в коконе? А это кто такой, в очках и бороде?! Провокатор?

- Мелочь есть? - спросила продавщица.

- Зачем? - встрепенулся Чапут.

- У меня нет мелочи. Так дай же семьдесят пашек, я дам тебе ерджи.

- Прости, но и у меня нет мелочи, - сказал Чапут.

- А ты сказал, что есть! - наступала продавщица.

- Я задумался и не расслышал. Нет у меня никакой мелочи.

- В кассе нет пашек. Ни одной пашки нет.

- И у меня нет пашек.

- А газету возьмешь? Свежий «Гимгилимский рык»?

«Рехнуссен же говорил, что я должен прочитать газету!», - вспомнил Чапут и на газету согласился. Уходил он под: «Сказал, что есть, а у самого нет... Задумался он... Задумаются, а потом сама не заметишь, как залетишь».

«Дура какая-то», - злобно подумал Чапут.

Вернувшись в домик Рехнуссена, он открыл контейнер с мясным салатом, отломил кусок свежей лепёшки, откупорил бутылку грибного вина и налил полную кружку. Опустошив её за раз, он почувствовал, как мозг окутала приятная истома. Проголодавшийся Чапут принялся уминать салат и запивать его вином, насыщаясь и хмелея.

- Если я заберу деньги себе, так будет всегда, - высказал он вслух не дававшую покоя мысль. - Почему я должен делиться с этим маньяком?

Чапут вынул из кармана деньги и пересчитал. Из заимствованных четырёх сотен ерджи он потратил лишь пятьдесят, при этом накупил еды на пару дней, а перед ним стояли две бутылки первосортного ешьчи.

- С такими деньгами, - храбрился выпивший Чапут, - я куплю любую военную полицию, всех фанатиков СЗН куплю вместе с Рехнуссеном! Заставлю его воровать землян с космопорта! Скажи землянам нет! - неумело изобразил Чапут и пьяно рассмеялся. - И своруй их! Плевал я на землян, гнида пистолетная.

Чапут заметил брошенную газету. Муслин пересел на диван, к газете, поставил бутылку на пол и отхлебнул из кружки. Первый же заголовок «Кровавый замес в Язде» напрочь уничтожил хмельную браваду Чапута. В статье говорилось, что группа неизвестных злоумышленников забросала бомбами магазин походных товаров. На странице газеты прогремело пять взрывов, пострадавшие исчислялись десятками, а ущерб журналисты оценили в сотни тысяч ерджи (Чапут презрительно улыбнулся). И это по предварительным данным. Свидетельства очевидцев были еще более пугающими, чем подробности в статье. Каждый участник замеса уверял, что именно он лучше всех рассмотрел атакующих и описывал преступников совсем иначе, нежели другие свидетели. Начальник полиции Язды клятвенно обещал найти и покарать всех, кого только сможет, самым суровым образом.

Статья окончательно убедила Чапута в существовании таинственной подпольной организации СЗН, её могуществе и серьёзности намерений. До статьи он слышал о СЗН только со слов Рехнуссена и немного сомневался в её реальности, но «Гимгилимский рык» наглядно доказал, что СЗН так же реальна, как кошмарный дед-фронтовик Чапута. Ведь не мог же Рехнуссен просто так заранее знать, о чём напишут в газете? Не мог же он просто так знать о взрыве в яздинском магазине?

Чтобы прийти в себя, Чапут выпил две кружки вина кряду и открыл вторую бутылку.

Раздался стук в дверь, и приятный баритон громко сказал:

- Откройте, военная полиция.

Чапут помотал головой, отгоняя наваждение, но наваждение постучалось вновь. Несчастный муслин с ужасом осознал, что в двери натурально стучатся военные. Так как открывать он не спешил, то военные начали такой разговор:

- Ломаю дверь, - нетерпеливо сказал бас.

- Не было приказа ломать запертые двери, - коротко сказал баритон.

- Был приказ обыскать все дома в этом секторе. Как мы осмотрим этот дом, если никто не открывает?

- Нужно подождать, может, кто-нибудь откроет, - предложил баритон.

- Не было приказа ждать, был приказ обыскать, - настаивал бас.

- Приказа выламывать закрытые двери тоже не было.

- Никто не запрещал этого делать.

- Не запрещал, - почти сдался баритон. - Не откроют – выноси дверь. В нашем секторе одиннадцать домов, и все велено обыскать сегодня. Опять домой поздно вернусь, мои спать уже будут. В конце концов, дом ничей.

Стук настойчиво повторился. Стряхнув оцепенение, Чапут прокрался на кухню, подальше от входной двери. Ослабший от страха, он открыл маленькое окошко и, перевалившись через подоконник, вылез наружу, как оказалось, вовремя. Услышав треск дерева, Чапут присел под окном.

- Позвать старшего треугольника! - потребовал баритон.

Через минуту новый голос спросил:

- С чего ты взял, угольник, что преступник был здесь?

- Я видел следы обеда, две бутылки вина, одну пустую, одну полную, и одну пустую кружку, которая пахнет вином. Пустая бутылка так же пахнет вином.

- По-твоему, дерьма в твой пепел, обедают и пьют вино только преступники? По твоей логике в Гимгилимах живут одни злостные правонарушители!

- Еще я вижу следы пожара.

- Преступник вор, а не поджигатель, - заметил старший треугольник.

- Предполагаю, что он хотел уничтожить улики, - с готовностью отозвался солдат.

- Поджарив их в масле? По-твоему, кучка углей и бутылка с маслом и есть улики?

- Нет, старший треугольник!

- Тогда что это значит?

- Это значит, что преступнику удалось уничтожить улики.

- Так… этот дом ни за кем не закреплён. Возможно, здесь живут бродяги.

- Разрешите заметить, вино для бродяг слишком дорогое!

- Дай-ка… Верно! Отличное ешьчи! Я сам не всегда могу позволить себе этот сорт, а я как никак треугольник.

- Согласен, старший треугольник!

- Что бы это значило?

- Смею предположить, вам недостаточно платят?

- Да я не про это. В незаселённом доме мы нашли две бутылки дорогого вина. Дверь была заперта… Что это значит?

- Смею предположить, что здесь жил и прятался вор!

- Возможно. Смотри, здесь лежит мясо на бочковом днище, нож, угли и молоток.

- Смею предположить, действительно мясо, нож, угли и молоток!

- Мясо, нож, угли и молоток на экспертизу. Продолжайте обыск в том же духе. Найдёте ещё что-то подозрительное - тут же сообщайте мне.

«Я сдамся, - думал скрюченный Чапут, трясясь под окном. - Я больше не выдержу, я сдамся. Я во всём признаюсь. Пусть режут ноги-руки, пусть сажают в тюрьму».

Меж тем голоса в доме опять заговорили.

- Плита-печка и пол возле неё имеют следы воды. На потолке следы копоти.

- Что-то загорелось, это что-то потушили, - сказал бас. - Вот ведро со следами воды.

- Наверняка жарили мясо и сожгли по недосмотру, - сказал старший треугольник. - У меня такое не раз было.

Над самым ухом Чапута, уже готового сдаться или спятить, прозвучало:

- Его здесь нет, старший треугольник!

- Кого нет?

- Преступника нет.

- А где ты видел преступника, стоящего за окном во время обыска?

- Нигде, старший треугольник!

- Продолжайте осмотр объекта.

Беспокойное воображение выдало Чапуту новую картину. Его в кандалах сажают в чёрно-жёлтую машину, везут через город в тюрьму, бросают на несколько томительных десятин в сырую и холодную камеру, затем ведут на допрос, а в кресле дознавателя почему-то сидит улыбающийся Рехнуссен. В одной руке он держит пистолет, а в другой признание в убийстве в двух экземплярах. Своим скрежещущим голосом он говорит: «Сынок, мы тут побывали в одном леднике и кое с кем там познакомились...». Чувство юмора у старика такое же, как и его голос, скрежещущее.

- Ледник, старший треугольник! - голос прервал параноидальное видение Чапута.

- Что ледник?

- Во дворе ледник.

- Так осмотреть ледник, дерьма в твой пепел! Пожалуй, я осмотрю ледник с вами, а то ещё найдёте чего-нибудь без меня.

«Ледник!» - молнией шарахнуло Чапута. Сдаваться он враз передумал.

Перестал трястись, в два счета дополз до груды листьев с воткнутой веткой. Не глядя нервно отшвырнул ветку назад, едва не угодив ею в кухонное окно, разгрёб листья и голыми руками вырыл чемодан с деньгами. Вскочил на ноги и, перемахнув через низенький забор, рванул в лес.

«Бежать! Бежать!», - веско звучало в его голове.

Воздуха не хватало, тяжёлый чемодан медным углом бился о ляжку, сердце, склонное к шумной и своенравной жизни, колотилось в груди. Чапуту слышался топот настигающих его преследователей. Он озирался, никого не обнаруживал и продолжал бег, пока на всём лету не врезался в дерево.

Чапута повалило в кусты. Он судорожно хватал воздух, кашлял, задыхался. Ох зря он так плотно поел и выпил столько вина. Желудок плющило и кривило. К горлу подкатывал тошнотворный ком. Чапут уткнулся лицом в траву и разрыдался. Мужские слёзы закапали на холодную землю.

"Военная полиция, - всхлипывал бедный Чапут, - по следам обеда, воды и пожара нападёт на мои следы и отыщет меня!! Где мне спрятаться, куда податься?!"

Наплакавшись всласть, он постарался сориентироваться. Куда это он прибежал не глядя? Впереди, сквозь заросли, темнела грунтовая дорога, ведущая в посёлок Софафул, где жил Гиршеш. Чапут работал на него пару сезонов.

Полная версия:

Литрес: https://www.litres.ru/book/sergey-belokrylcev/gimgilimy-2-s-nadezhdoy-na-vozvraschenie-66026637/

ФридЛит: https://freedlit.space/book/1210