Гимгилимы - 1: Добро пожаловать на Яппу!

1. Добро пожаловать на Яппу! - 1

Белый как алунит, лайнер «Гаргапан» совершал посадку на космодроме Материка, единственного материка Яппы. Конечной точкой маршрута корабля являлась планета Бир-Бур, куда держала путь подавляющая часть 328 пассажиров, летящих на Ветоломские курорты. Не подавляющая часть, в количестве 14 человек, готовилась покинуть борт корабля. Эти люди, за исключением двух землян, - востребованные на Яппе специалисты. А вот два исключённых землянина находились на борту «Гаргапана» не совсем легально. Дипломатическая миссия Земли всё ещё продолжала вести переговоры с Министерством муслинских департаментов о том, что нужно, можно и нельзя. И если кому стороннему и захотелось бы посетить Материк, то без полезных связей и толстой денежной мошны было бы не обойтись.

Улиту Тутли, одному из двух землян, 21 год, в меру упитан, физически развит. Увлекается плаванием, верховой ездой, фехтованием на тростях и современным искусством. У него жесткие, вьющиеся рыжеватые волосы, карие глаза и светлые брови. Чем-то похож на кучерявого хомяка. На голове чёрновойлочный котелок. Из-под серого пуловера белеет рубашка и чернеет галстук, украшенный запонкой в виде серебряного ромба с каплей зелёного янтаря. В правой руке - чёрно-красная трость с белым гофрированным набалдашником, в левой - ручка серого кейса, а лямка сумки переброшена через плечо.

Отец Улита, Ылит Тутли, один из известнейших писателей Земли, сделал на зависть сногсшибательную карьеру только благодаря своему таланту, как любит говорить он сам. На самом деле, поставить несколько литературных рекордов, получить множество наград и стать одним из самых продаваемых писателей Земли ему помогла дочь министра по культуре одной из стран Земли. Точнее, женитьба на ней. Ну и талант, разумеется.

Женился он на Илине Еделинской, естественно, по любви. Многие, конечно, поговаривают, что Ылит Тутли женился на Илине по расчету, так как подобный брак открывал (и открыл) перед писателем невиданные возможности. Почему-то принято считать, что если кто-то женится на дочери высокопоставленного чиновника, то обязательно по расчету (и осуждать это), а если дочь высокопоставленного чиновника выходит за кого-то замуж, то обязательно по любви (и верить этому). Хотя почему бы талантливому человеку не жениться по расчёту на дочери высокопоставленного чиновника и не открыть перед собой невиданные возможности?

Его супруга, Илина Еделинская, была потомственной светской львицей. Именно она воспитала Улита, так как Ылиту, занятому написанием книг, продвижением книг и упоминанием в них различной брендовой продукции, было не до сына. Именно Илина привила Улиту своё видение искусства (чем оригинальнее и прогрессивнее, тем лучше), уверенность в себе (убеждённость в собственной правоте), чувство достоинства (высокомерие) и подкостное презрение ко всему, что не облачено в дорогие материи, не сверкает платиной и алмазами и не имеет отношения к высокому искусству. Однако Илину постигла печальная судьба. На одной из вечеринок у неё вдруг закололо в груди, и она скоропостижно скончалась в одной из лучших лондонских больниц. Занятой Ылит Тутли на похоронах супруги не присутствовал, отправив своего представителя с надлежащей доверенностью, который и скорбел публично вместо него.

В наследство Улит получил основанный матерью Элитный Клуб Любителей Искусства, расположенный в центре Лондона и всемирно известный своими экстравагантными выставками и аукционами для богачей. В ЭКЛИ Улит проводил большую часть времени. До одного прекрасного дня.

В один прекрасный день Ылит Тутли решил, что сына пора бы и поднапрячь. И первым заданием для него стала история муслинов, коренных жителей Яппы. Через несколько лет, когда министры Яппы и правительство Земли решат все нюансы, когда построят туристические комплексы, когда Яппу начнут усиленно рекламировать, к тому моменту Ылит Тутли планировал издать фантастическую трилогию о муслинах. Это был хороший маркетинговый ход, вот только занятой писатель никак не мог выкроить время на муслинскую историю, потому и поручил это дело сыну.

Вот так Улит Тутли оказался на «Гаргапане» в компании Верума Олди, давнего приятеля отца и владельца сети кинотеатров. Стоит упомянуть, что Верум родился в 2233 году и ему 37 лет.

Пока представлялись главные герои, лайнер «Гаргапан» приземлился на космодроме Материка, а такую махину следует сажать тщательно и со всеми предосторожностями. Космопорт построили люди спустя год после обнаружения планеты и налаживания первых контактов с муслинскими властями. Муслинам космопорты были без надобности, так как их цивилизация ещё не развилась до изобретения летательных аппаратов любого типа, за исключением разве бумажных самолётиков. А могла бы, если бы поменьше воевала.

- Фиолетовые! Я сказал, фиолетовые, значит фиолетовые! Если не забыл, я...

- Заново не начинай, - вздохнул Верум. – Но сушилки для рук сиреневые. У тебя плохая память на мелочи.

- Никогда не спорь со мной, - заявил Улит и раздражённо махнул тростью. – Ты здесь охранять меня, а не спорить со мной. Я не виноват, если ты путаешь цвета. Это заболевание называется дальтонизм.

- Не охранять, а приглядывать. И с чего ты взял, что я дальтоник? – искренне удивился Верум.

- Если бы ты не страдал дальтонизмом, ты бы не утверждал, что сушилки сиреневые, тогда как они фиолетовые.

- Пускай фиолетовые. Мне без разницы.

- И всё-таки я прав! – самодовольно улыбнулся Улит и легонько стукнул Верума тростью по ноге.

Стены коридора, ведущего к трапу, украшали картины, застеклённые и утопленные в обшивке из вишнёвых панелей. Картины изображали заманчиво-красочные панорамы Ветоломских курортов. На Яппе никаких курортов не имелось. Пока ещё.

- Прошу прощения, - Улит обратился к стоящей у трапа стюардессе в белоснежной форме космофлота, - я хотел бы узнать, какого цвета сушилки для рук в туалете?

- Сиреневые, - несколько удивлённо отозвалась стюардесса. – Все сушилки на «Гаргапане» сиреневые.

- Сиирееневые?! – обиженно вскричал Улит и скорчил такую мину, словно официантка плюнула ему в самую душу. - Все?

- Во всех уборных, все сушилки сиреневые.

- И всё-таки ты прав, - подколол Верум. – Только ты и только всегда.

Улит возмущённо засопел. Не найдя встречных аргументов, он сменил тему:

- Где искать начальника космопорта?

- В здании космопорта, - пожал плечами Верум.

- Сам знаю, - буркнул Улит.

- А если знаешь, чего спрашиваешь?

- Не придирайся. Ты вечно придираешься и споришь по любому поводу.

- Я придираюсь и спорю? – изумился Верум.

- Да, ты! - отрезал Улит.

И они ступили на серебристый трап-эскалатор.

Среди белеющих, словно снежные изваяния, зданий космопорта с синими крышами выделялась высоченная центральная башня, если угодно, донжон. Общими очертаниями она походила на феерических размеров белый гриб с синей шляпой на подставке из восточного и западного крыльев. Ножку «гриба» окольцовывали пристройки. Из купола-шляпки и пристроек торчали антенны со стальными поблескивающими шариками.

Голубое небо разбавляли редкие перистые облака.

Улит звонко чихнул, прикрыл рот и чихнул снова. Проходящая мимо прибывшая специалистка, заслышав чихи, поспешно взяла левей, обходя Улита стороной.

- Ты простыл, - заметил Верум.

- Ты наблюдателен, - пробубнил Улит, сморкаясь в синий платок. При этом он умудрялся с крайним презрением смотреть в спину удаляющейся женщины.

В таможенном секторе двое сотрудников в синей форме пропускали пассажиров по одному через комнату досмотра.

Дождавшись своей очереди, Улит положил кейс, сумку и трость на движущуюся ленту, а сам прошёл под пискнувшей стальной рамой.

- Всё электронное и электрическое вынимаем, - привычно сказал таможенник.

Улит отдал «всё электронное и электрическое». В завершение таможенник поводил вокруг него каким-то прибором и окликнул своего напарника:

- Гал, слушай, а серебряные запонки разрешены?

- Детектор гудел? – откликнулся Гал, скрытый чёрной перегородкой.

- Нет, не гудел.

- Значит, можно.

- А если детектор ошибся?

- Детектор не может ошибиться.

- Почему не может?

- Не знаю, - сказал Гал. – Начальник сказал, что не может, значит не может. А начальство не ошибается. Будешь думать также, рано или поздно тоже станешь начальником и тоже не будешь ошибаться.

- Начальник космопорта? Лерген? – уточнил Улит.

- Угу, - подтвердил невидимый Гал.

– Документы, - потребовал его напарник.

Улит протянул документы.

- Мне к нему и нужно, - сказал он и, как учила мать, с чувством собственного достоинства (высокомерно) добавил: – Вас должны были предупредить.

- Ничего не знаю, - безразлично сказал таможенник, открывая паспорт. – Никто никому ничего не должен… Улит Тутли…

Прочитав имя и фамилию, напарник Гала поднял глаза на Улита.

- Так вы Улит Тутли? – переспросил он.

«Сейчас спросит, не сын ли я того самого Ылита Тутли? - подумал Улит. – Не я ли руководитель известного ЭКЛИ? Попросит сфотографироваться и автограф, чтобы потом хвастаться, что самого меня обыскал».

- Я… Улит Тутли, всё верно, - произнес он, расплываясь в кокетливо-смущенной улыбке, и игриво махнул рукой. Он обожал, когда его узнавали. - Так уж и быть, сфотографируюсь с вами.

- С чего мне фотографироваться с вами? – уставился на него таможенник. – Слышь, Гал, он хочет, чтобы я с ним сфотографировался.

- Так сфотографируйся, - ответил невидимый Гал, - если человек просит.

Улит покрылся маковым цветом.

- А зачем вы просите фотографироваться со мной? - спросил таможенник.

- Я не просил фотографироваться! – запальчиво заявил Улит, задирая подбородок.

- Но вы сами сейчас…

- Вышло досадное недоразумение. Я думал, что был узнан.

- Узнан? – переспросил таможенник.

- Я руководитель ЭКЛИ и сын известного писателя Ылита Тутли.

- А... Я давно не был на Земле.

- Так чего ты уставился на меня и спросил: «Ты Улит Тутли?!», словно узнал меня?

- Начальник велел известить, как только Улит Тутли, то есть вы, пройдёт таможенный контроль. Ещё он велел закрыть глаза на отсутствие одной незначительной подписи и безграничной печати. Так... держите документы. Можете проходить. Добро пожаловать на Яппу! Гал, всё в порядке, это тот Улит Тутли, о котором говорил начальник, пропускай багаж.

- Жаль, - донеслось из чёрной перегородки. – У него в кейсе такая уйма денег, что мне и не снилось. Я хотел задать ему несколько каверзных вопросов и заставить заполнить декларации. Хотя бы штук пять. Придется ограничиться изъятием предметов земной цивилизации. Например, этой лазерной бритвы.

Улит сунул документы в карман.

- Где кабинет Лергена?

- Восточное крыло, третий этаж, служебная секция, кабинет 42-ой. В здании космопорта есть информационные экраны, они подскажут вам.

После осмотра Улит и Верум вышли в зал ожидания. Его стены облепили леса. По деревянным и металлическим перекрытиям серо-сливовыми робами и оранжевыми касками мелькали рабочие. Визжали электроинструменты, с самого верху сыпались красно-рыжие искры. Не долетая, они гасли в воздухе. Несло краской и запахом горячего сверла. В общем, космопорт ещё не был готов к официальному открытию Яппы.

Инфоэкраны на стойках, указывающие направление, равномерно располагались по всему зданию. На счастье, некоторые экраны даже работали, пусть и в тест-режиме. Земные надписи дублировались по-муслински на тот призрачный случай, в очень отдалённом будущем, когда муслинам будет позволено заходить на территорию космопорта. Во время полёта на «Гаргапане» Улит и Верум с помощью лингвозера выучили их язык.

- Что это за каракули? - Улит прищурил глаза.

- Те самые, знание которых лингвозер впихивал в твою голову почти две недели подряд.

- Дей-стви-я во вре-мя мете-о-рит-но-го дож-дя, - перевёл Улит с муслинского и испуганно посмотрел на Верума. - Тут бывают метеоритные дожди?

Верум вгляделся в написанное.

- Тут написано: «Действия во время пожара». Хм… А! Понял, вот это слово читается «килзыр ша», а ты прочитал «килзыр жо».

- Я правильно прочитал, - заупрямился Улит. – Просто лингвозер попался бракованный.

- Извилины у тебя бракованные… не слишком извилистые.

Начальник космопорта, полноватый мужчина лет пятидесяти, - глаза серые, в висках проседь, орлиный нос, черты лица, будто высечены из гранита, - поднялся из-за стола и вышел навстречу Улиту и Веруму. Верум пожал начальнику руку. Улит коротко кивнул.

- Привет, - сказал он и уселся в кресло.

- Присаживайтесь, - запоздало пригласил Лерген. – Как Ылит? Всё так же занят?

- Хорошо, и очень занят, - ответил Улит. – Так занят, что даже на меня нет времени. Последний раз мы виделись год назад. Больше по телевизору отца вижу.

Лерген выдвинул ящичек стола, извлек оттуда две янтарные карточки с магнитными полосками и протянул их гостям.

- Это пропуска, - сказал он, - Покажите их на КПП.

Лерген уселся на краешке стола и сложил руки на ляжке.

- Общее развитие цивилизации муслинов в целом соответствует концу 19-го века нашей истории. Местное население потихоньку привыкает к нам… - начал он вводную.

- Муслины, и правда, зелёного цвета и похожи на ящериц и крокодилов? – тут же перебил Улит, которому не терпелось увидеть живого муслина.

- Да, кожа у них зелёная. У мужчин-муслинов имеется явное сходство с рептилиями, - согласился начальник космопорта. – Муслинки же более… человечны, симпатичны и типажами лица вполне сходны с нашими женщинами. Так вот, хочу предупредить, имеются некоторые проблемы с местным населением на Востоке Материка…

- Так они произошли от ящериц? – опять перебил Улит.

- Кто-то своей несдержанностью напоминает от кого произошли люди, - заметил Верум.

- Насколько мне известно, да, - вежливо сказал Лерген.

- Тогда продолжайте, - великодушно разрешил Улит.

- Так вот, жители восточной области Материка, востоковцы, относятся к нам предвзято и не одобряют наше присутствие на Яппе. Там свои политические разногласия, а в них сам чёрт ногу сломит.

- Оружие нам выдадут? – в лоб спросил Улит, перед отлётом насмотревшийся фантастических фильмов.

- Вот кретин, - пробормотал Верум, прикрывая глаза ладонью.

- Нет, а, собственно, зачем? – удивился Лерген. - Муслины, за исключением востоковцев, относятся к землянам с подобающим уважением и почтением. Они прекрасно знают, что мы гораздо могущественнее их. А здесь, на Западе, востоковцы - редкость. Даже если вы и встретите кого-то с Востока, ничего страшного. По сути, кроме бурчания под нос они ни на что не способны. В общем, в случае затруднений обращайтесь ко мне. Вы можете связаться со мной через посольство Земли в Язде, здешнем мегаполисе. Вы здесь не официально, на мой страх и риск, поэтому обращайтесь именно ко мне. Лишь из-за уважения к Ылиту Тутли я рискнул согласился на эту аферу.

- И из-за уважения к семизначной сумме, - не преминул добавить Улит. - К чему скрывать? Все свои.

Начальник космопорта как бы не расслышал слов Улита и рассеянно побарабанил пальцами по столешнице.

- Как добраться до Гимгилимов? – прервал молчание Верум.

- Отсюда до Гимгилимов часа три с половиной езды, но вот на чём вы поедете? Мои все заняты. Впрочем, езжайте через Язду. Вечером туда отправляется служебный автобус. А оттуда вы можете добраться до Гимгилимов на рейсовом.

- Так мы и поступим, - важно кивнул Улит.

«Как это у него получается? – невольно восхитился Верум. – Вроде обычно кивнул, а выглядит при этом напыщенным индюком. Влияние матушки, не иначе».

- В Язде с ночёвкой проблем не будет. Город-миллионник, отелей хватает.

- Во сколько автобус? – спросил Верум.

- В 19-30. На первом этаже есть бар-ресторан. Я бы составил компанию…

- Ничего страшного. – Улит покинул кресло и смахнул невидимую пылинку с брюк. – Я понимаю, ты занятой человек, как и мой отец.

- Но проводить вас до головомоечного кабинета минутка найдётся.

- До головомоечного кабинета?

- Головомойка - устройство, обрабатывающее мозг так, что при общении с муслином вы не сможете поведать ему о некоторых достижениях нашей цивилизации.

- Зачем подобные предосторожности? – спросил Улит.

- За тем же что и таможня. Так решило правительство Земли, таков закон…

- А закону нужно подчиняться, - важно поддакнул Улит.

«Он даже поддакивает важно! - продолжал восхищаться Верум, который ещё на борту «Гаргапана» приметил за Улитом склонность придавать себе жутко умный и важный вид. – Неудивительно, что весь экипаж и пассажиры принимали его за сына гендиректора газовой компании межпланетного масштаба».

Головомоечный кабинет находился этажом ниже, в западном крыле. У окна во всю стену с видом на взлётно-посадочное поле, сунув руки в карманы, стоял лысый человек в серо-сливовом мятом халате. У правой стены сверкал никелем аппарат, отдалённо напоминающий бормашину.

- Хрег, обработай двоих, - пояснил Лерген, - а я побежал - Земля специалистов прислала. Улит, как увидишь отца, передавай привет.

«Долго же он пялился в окно, не вынимая рук из карманов», - подумал Верум, пожимая скользкую и потную ладонь Хрега. Улиту было всё равно. Он пожал руку, не снимая перчатки.

- Присаживайтесь, - показал лысый на аппарат. – Кто первый?

Первым сел Улит. Хрег отрегулировал сиденье и надел Улиту на голову стальной обруч с наушниками. От обруча к задней панели вился тонкий чёрный провод. Хрег нажал несколько кнопок. Головомойка глухо и недовольно загудела и тут же стихла. Хрег снял с Улита обруч.

- Всё, - сказал он и обратился к Веруму: - Теперь ты.

- Всё? – изумился Улит. - Я ничего не почувствовал.

- А и не надо, - Хрег ухмыльнулся. – Теперь точно не проболтаешься. Надёжная штука. Вот попробуй рассказать на муслинском об устройстве атомного реактора.

- Не могу.

- Вот видишь, сработало!

- Да я и на земном не могу рассказать об устройстве атомного реактора, - рассердился Улит. - Я никогда не интересовался устройством атомного реактора.

Хрег хихикнул.

- Я пошутил. Слезай. Будь спокоен, головомойка работает исправно.

Улит с Верумом, по совету Лергена, спустились на первый этаж и, следуя подсказкам инфоэкранов, отыскали бар-ресторан. В это послеобеденное время помещение пустовало. Лишь один столик занимали двое рабочих. Улит и Верум прошли к стойке и уселись на трёхногие табуреты. Высокий и стройный бармен в серо-сливовой рубашке, как и принято у барменов, меланхолично протирал фирменной серо-сливовой тряпкой бокал и печально смотрел на экран телевизора, закреплённого под потолком. Показывали запись футбольного матча.

Улит с Верумом заказали по чашке кофе и парочке бутербродов, чем ненадолго прервали процесс протирания чистой тряпкой чистого бокала. Стеклянная витрина бар-ресторана позволяла увидеть часть улицы: скамейки под навесом, дорогу, гигантские ворота, ряд мусорных контейнеров и высоченную стальную стену, ограждающую территорию космопорта, жилого городка и отведённую под строительство площадь.

- Интересно было бы глянуть на местную природу, - сказал Верум, перестав созерцать мусорные бачки. – Надеюсь, будем проезжать мимо озера. Почему-то хочется полюбоваться здешними озёрами.

- Какая разница чем любоваться? Мне нужно попасть в гимгилимскую библиотеку, отыскать книги по истории муслинов и переписать из них всё самое интересное.

- Улит, тебя кроме книг, ЭКЛИ и отца вообще что-нибудь интересует?

- Отец является для меня примером для подражания. ЭКЛИ помогает развиваться духовно. Ещё я занимаюсь плаванием, верховой ездой и фехтованием на тростях, что помогает развиваться физически. Я за разностороннее и сбалансированное развитие, поэтому получаю от жизни всё. Главное, соблюдать расписание.

- Но другая планета – это ведь интересно, - заметил Верум, запивая кофе бутерброд с ветчиной и сыром. – Я вот впервые на другой планете. Здесь всё иначе: другая флора, другая фауна, зелёные жители.

- Птички, зверушки – тоска… Вот на муслина бы посмотреть, да на живого. Жаль, на таможне всё забрали, ни видео снять, ни сфотографироваться. Ничего, скоро приедем в Язду. Там этих муслинов тьма тьмущая

- Не так уж и скоро, - ответил Верум, взглянув на часы на стене.

Улит отпил кофе и скривился.

- Какая гадость! У нас в клубе во время собраний варят замечательный кофе, а это натуральные помои. Кстати, месяц назад у нас проходила выставка одного известного скульптора, но ты его, конечно, не знаешь по причине своей недалёкости.

Теперь скривился Верум. За две недели полёта он по самое горло насытился россказнями Улита об ЭКЛИ и, конечно, об отце. Верум дружил с Ылитом со школы, когда тот ещё не был таким занятым и известным, относился к нему с симпатией и уважал как друга, но всему есть предел. И Улит явно достиг его.

А сын известного писателя трепался об известном скульпторе Ардее Попилли. Он прославился своей экстравагантной выставкой «Мировые задницы».

- Мировые… что? – Верум подумал, что ослышался.

- Задницы, - терпеливо повторил Улит, словно разговаривал с умственно отсталым. – Сначала он планировал назвать выставку «Крыша мира», а потом решил, что это название слишком банально, и назвал «Мировые задницы». Понимаешь, оттолкнулся от обратного. «Крыша мира» - «Задница мира», а там и до мировой задницы недалеко. Новаторство, понимаешь, да?

- Ничего не понимаю.

- Сейчас поймёшь. Ардей ведь гений. Все его задницы вылеплены из глины, и без помощи рук.

- Это как? При помощи ног?

Улит наклонился к Веруму и громко прошептал:

- Он их вылизал языком.

Верум запрокинул голову и расхохотался. Бармен встрепенулся.

- Ты чего хохочешь, деревенщина?! Это оригинально! – ощетинился Улит. – Выставка имела успех. Многие задницы были проданы за большие деньги!

- Действительно, нужно быть гением, чтобы суметь продать глиняные жопы за большие деньги.

Улит не уловил сарказма и поведал об одной из прошлогодних выставок, свою популярность на которой обрели пудовые шары из грязи, блёсток и патоки. Их продали по 50.000 водных за штуку.

- ЭКЛИ точно означает Элитный Клуб Любителей Искусства? – развеселился Верум.

- Именно искусства. В отличие от некоторых, мы, эклийцы, способны восхищаться и ценить. Наш девиз: «Восхищайся прекрасным и оригинальным. Цени прекрасное и оригинальное». А не всякие там устаревшие и никому не нужные банальные деревья, луга, канавы и прочую природную дребедень. - Улит любовно дотронулся до набалдашника своей стальной трости.

- И продаёте прекрасные глиняные задницы.

- Одно другому не мешает.

- А, пополнение! – бодро воскликнул мужской голос.

Улит с Верумом обернулись. К стойке подошёл усатый мужчина средних роста и телосложения в серо-сливовой робе. Он подмигнул «новичкам», уселся на табурет и обратился к бармену:

- Приветствую, Эр!

- Здравствуй, Михудор, - печально молвил Эр.

- Сегодня мне не помешает куриный суп, картошка со свининой, или лучше свинина с картошкой. И особенно не помешает кружка крепчайшего кофе.

- А компот?

- Компот?

- На кухне компот пропадает.

- Пускай пропадает, компот мне помешает.

Эр кивнул и ушёл в проём позади. Михудор обратился к «новичкам»:

- Добро пожаловать на Яппу! С начальником космопорта уже виделись?

Мужчина ощерился, обнажая желтоватые зубы. Его улыбка напоминала одновременно волчий и лисий оскалы. Потемневшая на солнце кожа, выступающий тупой подбородок, нагловато-весёлые глаза человека умеющего быть и обаятельным, и хамоватым... Веруму Михудор не понравился сразу.

«Этому усатому палец в рот не клади - тёртый калач», - подумал он.

- Обед с опозданием обычно ведёт к ужину с опозданием, - изрёк Михудор. - С утра одолел проклятущий инженер! Скопить бы денег поскорее, плюнуть в рожу этому засранцу и открыть своё дело.

- Мы не новички, - поправил заранее приосанившийся Улит. – Мы здесь с важным поручением.

Верум незаметно пнул Улита по щиколотке, чтобы поменьше болтал. И также незаметно получил в ответ по лодыжке.

- И здесь не совсем официально, - из вредности добавил Улит.

Веруму захотелось размозжить голову сына известного писателя чем-нибудь этаким. Например, фаянсовым унитазом.

Эр принёс заказ.

- Благодарю, - сказал усатый и взялся за ложку с твёрдым намерением выесть и выпить всё подчистую. – С утра не жравши. Загнал проклятый инженер, загнал сукин сын!

Расправившись с супом, мужчина вытер салфеткой рот и спросил наугад:

- Вам в Язду? Могу подбросить.

- Нет, - сказал Верум.

- Да, - сказал Улит.

- Мы на рейсовом, - сказал Верум.

- Зачем ждать до вечера, когда я освобожусь через час? У меня машина - домчим быстрее любого автобуса! - предложил Михудор.

- Действительно, Верум, зачем ждать до вечера, когда можно выехать через час? – поддержал усатого Улит таким тоном, словно Верум не мог понять очевидного. – А так нам в Гимгилимы.

- В Гимгилимы? – неизвестно чему обрадовался Михудор. – Могу и в Гимгилимы. Знаю, знаю этот городишко. Жил там как-то с одной мадам.

Усатый сунул в рот кусок свинины и аппетитно заработал челюстями. «Как саранча», - подумал Верум.

- Так ты повезёшь нас в Гимгилимы? – спросил Улит.

Михудор прожевал.

- Повезу, но дайте несколько минут.

Глотнул кофе и продолжил:

- И час. Довершу начатое на стройке и отпрошусь. С вас за поездку до Гимгилимов всего… - мужчина окинул взглядом твидовый костюм Улита и явно недешёвые ботинки, - тысяча ерджи.

- Ерджи – это муслинские деньги, - сказал невпопад Улит.

Верум вздохнул.

- Ну да, - сказал Михудор. - Так вы согласны?

- Нет, - сказал Верум.

- Да, - сказал Улит. – Верум, не забывай, кто платит. Можешь ждать рейсового автобуса и добираться до Гимгилимов через Язду, а я поеду с Махадором. Мне не терпится увидеть муслинов и совсем не хочется торчать в космопорте до позднего вечера. Мохидор, Гимгилимы – муслинский город?

- Михудор, - поправил Михудор, доедая картошку. – А городишко муслинский.

«Упрямый самодовольный дурак, - вздохнул Верум, - не силком ведь удерживать. В конце концов, возможно, я слишком нагнетаю. Мужик не упустил шанса подзаработать, чего тут такого?».

- Где можно обменять земные деньги на ерджи? – спросил Улит.

«Хоть мозгов хватило на кейс не показать», - подумал Верум.

- Мы тут взяли с собой немного наличных, - с хорошо уловимой ноткой хвастовства произнёс Улит и кивнул на кейс.

Верума прошиб холодный пот от такой легкомысленности, но, похоже, усатый слишком увлёкся поеданием свинины. Если известно имя человека, это не значит, что он перешёл в ряды тех, кому можно доверять.

- Показать где банк? - предложил Михудор.

- А космопочта работает? – спросил Улит.

- Вот с ней проблема, - сказал Михудор и допил кофе. - Каналы не налажены.

Покинув бар-ресторан, они свернули направо. Банк расположился неподалёку, в трёхэтажном лиловом доме. Над входом висела табличка с надписью «Земной банк. Первый межпланетный банк». Михудор отправился на свою стройку, а Улит с Верумом вошли в здание.

- Ылит не хочет стать первым межпланетным писателем? – полюбопытствовал Верум.

- Может и хочет, - задумался Улит, - но ему некогда. Из-за плотного графика он едва успевает книги писать. Поэтому иногда приходится писать в соавторстве. А соавторы попадаются всё на редкость бездарные. За ними надо многое исправлять.

В банке никого не было. Улит вошёл в операторский кабинет. Стол. На столе монитор. За столом – зеленоглазая шатенка в лиловом.

- Здравствуйте, - сказала шатенка.

- Здравствуй, - сказал Улит. – Как ты прошла через таможню с компьютером?! Там ведь всё электронное отбирают.

И хихикнул. «Ещё один оригинальный остряк, - подумала зеленоглазая с лёгкой ненавистью. – За сегодня пятый. Своих хватает, так ещё новых присылают».

- Слушаю, - сказала она наждачным голосом, от которого могло запершить даже в глазах.

Улит положил на стол кейс и открыл его. Взору шатенки предстали пачки водных, земных денег.

- Хотите открыть счёт?

- Нет, хочу обменять на ерджи.

- Всю сумму?

- Да.

- Это очень крупная сумма. Если откроете счёт, то…

- Я же сказал, нет. Я не намерен мотаться туда-сюда и тратить день на поездку в космопорт всякий раз, как у меня закончатся деньги. А они у меня заканчиваются быстро. Я очень занятой и деловой человек.

- Паспорт, космовиза?

Улит подал документы.

- У вас нет незначительной подписи и безграничной печати, - заметила женщина, листая визу. Её рука потянулась к селектору.

- Лерген и таможня в курсе. Позвоните начальнику космопорта.

- У меня свой начальник.

- Эээ… - протянул Улит и машинально добавил: - Я сын известного писателя.

- То-то думаю, фамилия знакомая, - сказала женщина, удерживая палец на кнопке селектора, - вы сын Ылита Тутли.

- Да, я его сын, - с воодушевлением подхватил Улит.

- Как-то давно читала его книгу. Тоска смертная.

Улита едва не парализовало от такого кощунства.

- Да, - сурово сказал селектор.

- Тут у меня клиент без незначительной подписи и безграничной печати. Некий Улит Тутли. Говорит, что Лерген в курсе.

- Лерген в курсе, - отозвался селектор.

Улит улыбнулся краешками губ и холодно посмотрел на оператора. Про себя он именовал это выражение змеиным взглядом и думал, что оно подходит к его округлым щекам и рыжим кудрям, когда тренировался перед зеркалом.

«Что за идиот? - подумала шатенка, когда увидела змеиный взгляд. - Наркоман что ли, как и все сыночки богатеев?»

- Ты жалка, - высокомерно произнёс Улит.

- Я выполняю свои обязанности. В них чтение книжек Тутли не входит. Так всю сумму?

- Всю. Вы многое теряете, не читая книг моего отца. Он великий писатель.

- Кто бы сомневался.

Через пятнадцать минут Улит вышел из кабинета.

- Открыл счёт? – спросил Верум.

- Зачем? – удивился Улит. – Я обменял все водные на ерджи.

- Ты собрался таскать с собой все деньги?!

- А что тут такого? – Улит подёргал кейсом, пробуя вес, и хихикнул: – Вроде большого кошелька. Я и мелких набрал, банкнотами и мелочью.

Улит похлопал по карману. Мелочь откликнулась тусклым звяканьем.

«Что за идиот?» - подумал Верум.

Немного погуляв, Улит с Верумом вернулись в бар-ресторан.

- А муслинская еда имеется? - спросил Улит бармена.

- Нет, - меланхолично ответил Эр.

- А ты пробовал что-нибудь муслинское?

- Пробовал.

- Ну и как, есть можно?

- Вполне можно, - сказал Эр, - если ничего другого нет.

- Но, в целом, съедобно? – спросил Верум.

- Вполне. Она несколько специфичная, но вполне съедобна.

- Что значит «специфичная»? – насторожился Улит.

- У муслинов популярны блюда из червей и гусениц.

- Из че-ервей?! – Улита скривило.

- Я несколько раз пробовал варёных червей, один раз ел живых. Есть особый вид, блянские черви, их едят живыми. Они толстые и сочные. С непривычки неприятно, когда они во рту шевелятся. Щекотно.

- Заткнись! – с отвращением перебил Улит. – Меня сейчас вырвет! У них нет нормальной человеческой еды: фруктов, мяса, сладостей? Я люблю фрукты, мясо и сладости. У них есть сладости? Не мотаться же сюда за продуктами!

- У них есть мясоходы. Их мясо вполне съедобно. И фрукты есть, и овощи, и сладкое. Всё вполне удобоваримое.

Появился Михудор, переодевшийся в тёплую фланелевую рубашку, галстук-шнурок, джинсы, чёрные туфли. В руке чёрный стетсон.

- Наконец-то, - проворчал Улит, несмотря на то, что Михудор вернулся раньше обещанного.

1. Добро пожаловать на Яппу! - 2

- Вот и моя красотка на колёсах! Прошу любить! - представил свою машину Михудор в подземном гараже. «Красотка» Михудора представляла собой четырёхколёсную прямоугольную железную коробку красноватого цвета с кабиной, прямоугольной коробкой поменьше, голубоватого цвета. На швах корпус держали потемневшие от старости заклёпки.

Михудор открыл капот, обнажая помятый куб с ржавой решёткой, обвитый пучками медной проволоки и красной пружиной, сжатой медной зацепкой. Он долго копался в чреве своей «красотки», после чего та брызнула чем-то из резиновой трубки, издала короткий всхлип, свистнула, затрещала, а затем и вовсе взревела. Из выхлопной трубы повалил едкий угольный дым. Улит опасливо покосился на выделения «красотки», отступил назад, зажал нос и крайне растерянно посмотрел на Верума.

- Ничего, тут отличная вентиляция! Сейчас разогреется и замурлычет, как котёнок! - гордо заверил Михудор. – Купил по дешёвке у одного торгаша.

- Как-то сей агрегат не вызывает доверия, - промямлил Улит и жалобно посмотрел на Верума. – Может, автобуса подождём?

- Ты сам настаивал на поездке с первым попавш… Михудором, - жёстко ответил Верум, открыл дверцу и бросил сумку на заднее сиденье.

Осознание того, что халявная тысяча готовится упорхнуть мимо заботливо приоткрытого кармана, заставило усатого мгновенно подыскать «те самые слова»:

- С виду старьё, но понесёт не хуже молодой кобылки, уж мне можете верить!

«Уж тебе обязательно», - подумал Верум, влезая в машину.

Тут «красотка» перестала выделять едкий дым, а тарахтение мотора стало тише.

- Ну вот, я же говорил, - прокомментировал Михудор.

Он вывел машину из подземной автостоянки наружу, несколько раз свернул и дальше поехал по прямой. Михудор притормозил у охранной будки, напротив двухстворчатых серебристо-серых ворот. Возле ворот стояли военные. Двое с автоматами остались на месте, а третий с рукой на приоткрытой коричневой кобуре с пистолетом подошёл к ним. Он имел лошадиную физиономию, усыпанную вперемешку прыщами и веснушками, и крупную, выдающуюся челюсть. Глаза дежурного скрывали испанские очки.

- Приветствую, сержант! – Михудор коснулся ногтем большого пальца края своей ковбойской шляпы и передал пропуска. Дежурный глянул янтарные карточки, пропипикал их на круглом приборчике, закреплённом на груди, кивнул, вернул пропуска Михудору и двумя пальцами указал на ворота, которые тут же стали открываться.

Машина выехала за территорию космодрома. Михудор сплюнул в окошко.

- Редкостный болван этот сержант. Во-первых, физиономию мою усатую запомнить не может, а во-вторых, всё время молчит. Я ему привет, а он молчит… Пижон прыщавый.

- Побыстрее нельзя… эээ… как там тебя… Мажордом?

- Михудор, - весело поправил Михудор, выкручивая рычаг в деревянной панели управления, - быстрее нельзя. Муслины ещё не додумались до более быстрых машин. Ха-ха! Сорок километров в час - не так уж и медленно для Яппы!

- Лучше бы мы поехали на автобусе, - проворчал Улит.

- А я предлагал на автобусе, но ты всегда прав, - сказал Верум. – Только ты и только всегда.

- Заткнись! – злобно бросил Улит.

- Не ругайтесь, - миролюбиво произнёс Михудор, - плюсы поездки со мной очевидны: не пришлось шататься до вечера по космопорту и делать ненужный крюк в Язду.

- Давно на Яппе? – спросил Верум.

- Два года как. Подумал, может быть здесь достанется вожделенный кусочек торта под названием успех. Не всё же другим его лопать. Мне ведь тоже сладенького хочется! Ха-ха! Есть у меня одно соображеньице, мыслишка одна... Так вы здесь по делу?

- Да, - ожил Улит при словах «так вы по делу», пока Верум обдумывал ответ. – По очень важному делу. Ты читал книги Ылита Тутли?

Излюбленной тактикой Улита было сходу бросаться на новых знакомых с громким именем своего отца.

- Не читал, но об Ылите Тутли слышал. Он вроде как известная личность.

- Да, - приосанился Улит, – он очень признанный и очень известный писатель, а я его сын, Улит Тутли. А это друг моего отца, Верум.

- Тоже известный писатель?

- Нет, просто Верум. – Улит помолчал и добавил: - И он не входит в тысячу самых богатых людей Земли, а мой отец входит. Верум даже в сто тысяч-то самых богатых людей не входит.

- Михудор, не знаешь, где в Гимгилимах есть библиотека? – спросил Верум и убил сразу двух зайцев: заткнул Улита и направил разговор в русло более безопасное, чем денежная тема, которая рано или поздно могла коснуться содержимого кейса.

- Библиотека? - озадачился Михудор. - А там есть библиотека? Не, может и есть. Я не интересовался. Я не особо люблю книжки. Предпочитаю красоток и деньги. Ха!

- А я вот собираю редкие книги с разных планет, - похвастался Улит. – Каждая книга оригинально оформлена и по-своему красива.

- Вот как значит… - Михудор задумался. – Это и есть ваше важное дело – редкие книги муслинов?

- Нет. По поручению отца я прилетел изучать историю муслинов.

- Вот оно как... - протянул Михудор, стараясь извлечь из Улита как можно больше сведений, которые могли бы пригодиться в дальнейшем. – А чего Ылит Тутли заинтересовался историей муслинов?

- Ему нужны факты для написания запланированной трилогии о муслинах.

Улит, оседлав любимого конька - болтовню об отце, ЭКЛИ и своём исключительном положении сына известного писателя, - выдал на-гора полезных сведений. Михудор полностью определился с тем, кого он везёт. Он размышлял, как бы заставить Улита профинансировать ту самую мыслишку, которая давно просилась воплотиться в жизнь.

И тут «красотка» захрипела и заглохла.

- Несколько минут! – бодро пообещал Михудор, вылезая из «красотки».

Он подошёл к капоту и поднял крышку.

- Что-то серьёзное? – спросил Верум, заглядывая через плечо.

Улит продолжал сидеть в машине с невозмутимым видом, будто точно знал, что автомобиль снова поедет самое большое через пятнадцать секунд.

- Пустяк! – заверил Михудор, задумчиво разглядывая разорванную красную пружину. – Красотка иногда любит показать свой норов. Она у меня с характером. Отвёртка, гаечный ключ, и я устраню поломку. Две минуты!

В процессе устранения пустяковой поломки отвёртка и гаечный ключ разрослись до куска потрёпанной мешковины, расстеленной под днищем "красотки", ящика запчастей, ящика инструментов и отборных ругательств водителя, ноги которого торчали из-под красотки большую часть тех четырёх часов, в которые разрослись две минуты. Верум подавал детали и нужные инструменты потному и испачкавшемуся в мазуте и масле Михудору. Улит же все четыре часа проходил вокруг машины с задумчивой и недовольной физиономией и продремал на задних сидениях, подложив ладони под голову и поджав ноги.

Автомобиль с порядком вымотанными Верумом и Михудором и выспавшимся Улитом въехал в Гимгилимы без четверти 48 (муслинский час почти равен по продолжительности половине земного часа, а сутки на Яппе почти равны земным суткам). Редкие газовые фонари скупо освещали окутанные мраком пустынные улицы, частично мощёные брусчаткой. Самые высокие дома имели пять этажей. Некоторые окна слабо освещались жёлтыми огоньками.

- Любопытная архитектура… Не очень современная, правда. У них нет электричества? – тревожно спросил Улит, оглядывая улицу. – Не вижу неона.

- У них есть электричество, а вот неона как раз таки и нет, - успокоил его Михудор. – Не доросли они ещё до неона. Наши, ради скрепления отношений, оборудовали электрогенераторами такие городки, как Гимгилимы. Но на ночь муслины свет обрубают. Мой приятель Гумбалдун говорил, что это как-то связано с тем, что их предки предпочитали темноту свету и вели преимущественно ночной образ жизни. Традиции чтут.

«Красотка» остановилась перед каменным трёхэтажным зданием лососевых тонов с плоской крышей. Крыльцо освещал уличный фонарь.

Михудор вылез из машины, потянулся и подождал, пока Улит с Верумом выберутся сами и вытащат свой багаж.

- Вы ведь выучили муслинский язык? – спросил он.

- В лингвозерской «Гаргапана», - сказал Верум.

- Я вот тоже с помощью гаргапанского лингвозера выучал. Не знаю, как сейчас, но два года назад лингвозер коверкал половину слов. Пришлось практиковаться самостоятельно, но теперь дам фору любому лингвозеристу. Кстати, по поводу библиотеки. Скорее всего, в их языке такого слова нет, но книга на муслинском звучит как «хзыжначчача».

- Э… «написанная бумага»? – перевёл Верум.

- Что же, лингвозеры за два года значительно улучшились. Почти правильно. Исписанная бумага, так будет точнее, - поправил Михудор. – Ну-с, обещание своё я выполнил, до гостиницы довёз…

Улит намёк понял. Он вытащил из кармана вишнёвый бумажник и отсчитал тысячу ерджи. Ухмыльнувшись в полумраке, Михудор спрятал деньги в карман.

- Гостиницей владеет Чикфанил. Передайте ему, что за разбитое стекло Гумбалдун расплатится завтра. У него как раз пенсия.

Из темноты, дальше по улице, донеся протяжный сиплый вопль. Улит охнул и покрепче сжал трость. Верум удивлённо посмотрел на Михудора, тот рассмеялся.

- Вот и старина Гумбалдун собственной персоной. Возвращается в свою берлогу из какого-нибудь бара. Или наоборот, из своей берлоги возвращается в какой-нибудь бар. И учтите, по причине глубокой старости Чикфанил иногда заговаривается. Но это простительно. Как-никак, Чикфанилу 117 годков. Но трудностей с ним не возникнет.

- Долгожитель, - заметил Верум.

- Для муслинов это норма, - пояснил Михудор.

Попрощавшись, Михудор влез в «красотку», и машина скрылась в ночи, а прибывшие вошли в холл и очутились в кромешной тьме. Если снаружи горели газовые фонари, слабые огоньки из окон, фары михудоровой «красотки», то внутри гостиница ничем таким не освещалась.

- Эй, есть кто?! – крикнул Улит и спросил Верума: - Почему так темно?

- Михудор же говорил, что на ночь они электричество вырубают. Это вроде как дань уважения прошлому.

- Дурацкая какая-то дань, - буркнул Улит и крикнул: - Эй, мы пришли, есть кто? Чукагекафил!

- Чикфанил, - поправил Верум. – И чего ты на земном разорался?

Улит поджал губы, но стал кричать по-муслински:

- Чикфанил, ты где?! У тебя важные гости!

- Не ори, идёт кто-то.

Кто-то, старательно шаркая и кряхтя, направлялся к ним. Впереди скрипнула дверь, и мрак частично разогнал свет фонаря. В открывшемся проёме возник зеленокожий лысый и согбенный старец в свалявшемся халате. Старец чем-то походил на дряхлую черепаху, которую в молодости извлекли из панциря и как следует обработали палками, уделяя особое внимание голове. С годами сплющенный череп оброс дополнительной защитой в виде складок кожи. У кожистого старца оказался на редкость скрипуче-скрежещущий голос, которым вполне могли бы говорить самые древние гостиничные двери.

- Иэх, – скрипел он. – Иэх, иэх.

На девятый иэх он добрался до конторки, осветил ночных гостей и поставил фонарь на верхнюю полку.

- Да вы земляне?! – изумлённо проскрипел старец. – Иэх!.. Как там учил горовождь… кхе-кхе… Добро пожаловать, уважаемые земляне, добро пожаловать! Я хозяин гостиницы Чикфанил Кич.

- Мы очень важные гости, - сказал Улит, - особенно я. Я сын известного п и с а т е л я Земли, а это Верум. Любопытно, любопытно, а ведь весь зелёный. Можно потрогать?

И, не дожидаясь разрешения, ткнул старика пальцем в лоб. Лысая, складчатая голова Чикфанила качнулась назад.

- Хе-хе, - захихикал Чикфанил, выпрямляясь и потирая лоб. – Вы, земляне, так здороваетесь?

И в ответ ткнул острым ногтем Улита в нос.

- Ай! – взвизгнул Улит и отпрыгнул назад, угрожающе выставив перед собой трость. – Ты что себе позволяешь, дегенерат?!

- А ты что себе позволяешь? – спросил Верум.

- Все иногда позволяют себе лишнее, - философски изрёк Улит. – Чикаге…

- Чикфанил, - подсказал Верум.

- Чикфанил, нам бы два… Верум, как по-муслински «номер»? Не могу подыскать нужного слова.

- Хм… я тоже... Чикфанил, нам бы две отдельные комнаты.

- Иэх! – проскрипел древний хозяин, доставая с нижней полки исписанный бумажный лист, и сверился с записями. – Есть свободная гостеквартира на две персоны на втором этаже под номером 22.

- Нет, вы не поняли, - сказал Верум. – Нам нужны две отдельные комнаты. Каждая должна быть на одного гостя.

- Иэх? – спросил Чикфанил исписанную бумагу. – Но в наличии только одна гостеквартира на две персоны. Там имеется всё необходимое для двух жильцов: две отдельные спальни, два отдельных шкафа...

- Хорошо, пусть будет гостеквартира на две персоны.

Чикфанил порылся в ящике конторки и извлёк оттуда ключ. И тут глаза старца остекленели. Казалось, старец перестал дышать. Он так и застыл перед постояльцами с ключом в руке.

- Иэх! – опомнился он через несколько секунд, воззрился на землян, задумчиво пожевал губами и изумлённо проскрипел: - Да вы земляне! Как там учил горовождь… С приездом, уважаемые земляне! Меня зовут… иэх… как же меня зовут-то?.. А, Чикфанил Кич. Я хозяин этого сонодома… И этого ли? И я ли?

Старец беспомощно оглянулся.

- Вам 117 кругов, - Верум попытался вернуть вменяемость Чикфанилу. – Михудор просил передать, что Гумбалдун расплатится за разбитое стекло завтра.

- Или уже сегодня, - зевнул Улит. – Вроде и спал, а ещё бы не прочь вздремнуть.

- Иэх! – кожисто-складчатое лицо Чикфанила просветлело. – Вспомнил, вы же новые жильцы! А Гумбалдун, скандалист и пьяница, пусть приходит, пусть платит за разбитое стекло. Дам вам совет, если вы когда-нибудь захотите содержать свой сонодом, никогда не допускайте, чтобы вам били стёкла и не платили за них, иначе быстро разоритесь. Я вот всё хочу изловчиться и придумать, как бы мне бить конкурентам стёкла и чтобы они платили мне за это, а? Хе-хе.

При свете фонаря взгляд Чикфанила казался вполне безумным.

- Похоже, у старика шарики за ролики закатываются, - прошептал на земном Улит.

Старец сделал нужные записи, а Улит заплатил 1500 ерджи, на месяц вперёд, или за три десятины, если считать муслинскими десятидневками. Десятины переходят в няши, месяцы. 24 няши составляют круг – муслинский год.

- Не хило тебя ободрал усатый, - заметил Верум. – Целую тысячу ерджи загнул.

- Ты редкий зануда, Верум, - покачал головой Улит и посмотрел на своего товарища как на безнадёжного дурачка. – У меня ещё 497.000, не считая мелочи.

- Всего-то? В выходные можно разгуляться и тратить по 50.000 за ночь. Айда в Язду, оторвёмся со шлюхами подороже!

- Умолкни, зануда! Тебе лишь бы со шлюхами отрываться.

- Ну да, угораздило меня родиться мужчиной.

Они взяли у Чикфанила ключ от номера, зажженный фонарь со спичками, которые хозяин вынес нарочно для них, и поднялись на второй этаж. Войдя в 22-ую гостеквартиру, Улит нащупал выключатель. Свет не загорелся.

- Ах да, - с досадой сказал он, - дань уважения ночному прошлому.

И ушёл с фонарём в дальнюю комнату.

- Это будет моя комната! - крикнул он оттуда. – Вот только где кровать? У тебя есть кровать?

- Нет. У меня только шкаф, стол и стул.

- И меня только шкаф, стол и стул.

Улит вернулся. Верум открыл шкаф и заглянул внутрь.

- Этот Чикфанил о кроватях и словом не обмолвился. Может, у муслинов принято спать на полу?

Верум вытащил и расстелил на полу крепко сбитый, но мягкий матрац, достал простыни и подушки с одеялом, сшитые из чьей-то шкуры с коричневым мехом. Улит безмолвно наблюдал за ним. Потом развернулся и ушёл в свою комнату.

- Замечательно! - раздраженно пнул он сумку. - С приездом нас в варварскую страну, где все спят на полу!

2. Особенности муслинских нравов - 1

Улит, привычный к соблюдению режима дня, отчаянно зевал. Постелив на полу, он переоделся в ночную сорочку, забрался под одеяло и мгновенно уснул. Проспал, впрочем, недолго. Разбудили его непонятные и, главное, непрекращающиеся звуки откуда-то снизу. Хлопая спросонок глазами, он прислушался.

Звуки эти походили на заунывно-нарастающий и заунывно-стихающий вибрирующий стон голодной кошки, пятый день запертой в чулане. Ещё звуки отдалённо напоминали неторопливую игру на расстроенной скрипке. Резкий взвизг и заунывный вой. Короткая тишина. Взвизг и заунывный стон. Тишина. От жутких звуков веяло тоской, отчаянием и хотелось повеситься. Это в случае, если заранее проснуться и настроиться на нужный лад. А если подобное будит посреди ночи, то ничего кроме раздражения и ненависти не вызывает.

Улит испуганно вглядывался в темноту и прислушивался к доносящимся из неё неестественным визгам и совершенно мистическим завываниям. А потом, когда вспомнил, что находится на Яппе, среди зеленокожих варваров, жрущих червей, спящих на полу и обладающих отсталой цивилизацией 19 века, осмелел и выругался, грязно и с чувством. Затем с фонарём и тростью прошёл в соседнюю комнату, опустился перед Верумом на колени и потряс его за плечо.

- Верум, проснись, - громко окликнул Улит.

- А? – приподнял голову Верум и чуть не стукнулся лбом о железную решётку фонаря, который Улит сунул ему едва ли не в лицо. Верум сощурился на фонарь и закрылся рукой. – Что такое, Улит?.. Чего вскочил?

- Верум, как ты можешь спать при таком гвалте?! – рассердился Улит. – Вставай! Надо узнать, что за жуткие стоны внизу! Выяснить, что творится в гостинице этого старого маньяка! – Улит сильнее потряс Верума и чихнул ему прямо в лицо. Верум перевернулся на бок и закрылся одеялом.

- А, чтоб тебя!

И Улит в ночной сорочке и шлёпанцах, с фонарём и тростью вышел в коридор.

Взвизг-стон. Тишина. Взвизг-стон. Улит добрался до лестницы и, держась за перила рукой, которой одновременно держал и трость, спустился в холл. Звуки становились громче. Понемногу землянин приближался к их источнику, разгоняя темноту огнём фонаря.

Посреди холла на табурете восседала избитая в молодости черепаха Чикфанил. Престарелый хозяин удерживал перед собой некую бандуру, напоминающую размером и формами виолончель. Инструмент имел гриф, овальный корпус и единственную струну, по которой самозабвенно водил смычком владелец гостиницы, склонив голову набок и прикрыв глаза. От соприкосновения смычка со струной инструмент и визжал как сумасшедшая кошка. Чикфанил дул в трубочку в верхней части корпуса, вот тогда и раздавался заунывный вой. Каменные стены способствовали возникновению небольшого эха. Получалась великолепная мозговыносящая какофония.

Улит раскрыл рот и вытаращил глаза, а после, подавив желание обрушить масляный фонарь на зелёную лысину Чикфанила, подошел нему и заорал, естественно, на земном:

- Ты что, ненормальный?!

Потом опомнился и повторил фразу на муслинском.

Чикфанил открыл глаза и недоумённо посмотрел на Улита.

- Не кричите, - попросил он. - Все уже спят.

- Спят?! - Улит, которого чуть ли не колотило от ярости, ткнул фонарём на инструмент, зажатый коленями муслина. - Как кто-нибудь может спать вот под это?!

Чикфанил явно не понимал причин возмущения землянина.

- Вы чем-то недовольны? – Чикфанил улыбнулся. Улыбка получилась и робкой, и хищной. Так могла бы оскалиться черепаха, решившая напасть на проплывающую мимо рыбёху.

- Недоволен?! - заорал Улит. - Да ты надо мной издеваешься, старик!

Позабыв о манерах и благородном происхождении, Улит бросил трость на пол, выхватил у Чикфанила смычок и хотел уже злобно обломать его, как с лестницы надменно раздалось:

- Ты ещё что за урод?

Улит тут же вернул Чикфанилу смычок, но не оттого, что испугался, а затем, чтобы подобрать трость и принять боевую стойку. По лестнице величаво спускался высокий, подтянутый муслин в серой стёганной пижаме, перехваченной кушаком. У него было вытянутое брюзгливое лицо и длинные тощие ноги в резиновых тапках. Белоснежные волосы муслина были уложены под позолоченной сеточкой. В руке он держал такой же, как у Улита, зажжённый фонарь. Сам же полный и босоногий Улит с растрёпанными рыжими кудрями, в сорочке и с выставленной вперёд тростью выглядел не столь величаво. К тому же полы сорочки тесно обтягивали крепкие, тренированные икры, готовясь подло сковать движения.

- Ты что за урод? - спустившись лестницы, надменно повторил муслин. - Чего разорался? Все спят. Между прочим, спал и я.

Несколько лет занятий фехтованием дали о себе знать. Улит усмирил эмоции и сосредоточился на потенциальном противнике. Он холодно посмотрел на наглеца и улыбнулся кончиками губ. Однако змеиный взгляд не произвёл ожидаемого впечатления. Вернее, произвёл, но скорее обратное. Впоследствии Улит благоразумно вычеркнул змеиный взгляд из арсенала своих выражений-заготовок, чем полностью его опустошил. Взгляд муслина в пижаме состоял из чистого, отборнейшего презрения.

- Так ты один из хвалёных землян? – сказал он. - Думаешь, если твоя цивилизация более развита, чем наша, так ты можешь орать по ночам, перебудить половину постояльцев и меня заодно?! Что-то не нравится? Спи на улице. Помочь?

Муслин шагнул вперёд и попытался схватить Улита за руку. Улит, предугадав движение противника, отскочил назад и при этом стукнул самоуверенного муслина тростью по носу.

- Что, получил, зеленомордый? - воскликнул Улит, опустил трость и постучал по полу. - Не желаешь ли ещё, дурень?

Высокий муслин опешил и тряхнул головой. Из его глаз сами собой выступили слёзы, как всегда бывает, если пребольно стукнуть по самому кончику носа.

- Ах, ты, жиротряс говорящий! – прорычал он и запустил фонарём в землянина.

Улит ловко увернулся и повалил тонкостенную конторку. Пролетевший мимо фонарь разбился и расплескал горящее масло по полу. Муслин бросился на Улита. Его потемневшее от ярости лицо походило цветом на изумруд, пронзенный лучом солнца поздней осенью, или на пучок жухлого шпината.

Отпрыгивая вбок, Улит успел огреть нападавшего тростью по шее, но тут подвела узкополая сорочка. Улит, не удержав равновесия, уселся на пол. Высокий муслин тут же прыгнул на него с намерением оседлать. В последний момент землянин успел перехватить его за грудки и дёрнуть так, что муслин по инерции пролетел чуть дальше, чем предполагал, но тут же вскочил и снова напал на раскрасневшегося и озверевшего Улита. Противники сцепились и, кряхтя и отдуваясь, стали кататься по полу. Муслин старался задушить Улита кушаком от халата, а Улит старался этого не допустить.

От криков и шума набежала прислуга и постояльцы. Вестибюль ярко осветился дюжиной фонарей. В первых рядах явился Верум и первым бросился разнимать дерущихся. Ему помогли. Муслины удерживали своего, пока Верум оттаскивал Улита, так и норовящего лягнуть напоследок наглеца в резиновых тапках.

Верум силком усадил сына известного писателя на диван. Улит тяжело дышал, по подбородку размазалась кровь, сочившаяся из разбитой губы, щёки раскраснелись, а правое расцарапанное плечо оголилось - разодралась сорочка. Всё это придавало Улиту сходство с образом гладиатора, единственного выжившего после схватки тридцати воинов, десяти бронированных крокодилов, пяти медведей с балалайками, тигра с ядовитыми зубами и полсотни гигантских крыс, ничем особым не вооружённых. Подошёл Чикфанил, неизвестно где до этого прятавшийся.

- Неловко вышло, - промямлил старец и печально иэхнул.

- Да уж, неловко, - саркастически усмехнулся проходящий мимо муслин в резиновых тапках, дёргая болтавшийся рукав пижамы. Коротко треснув, рукав оторвался, и муслин брезгливо отшвырнул его. - Явился на наши земли, занимает гостеквартиры в наших сонодомах, и музыка болот ему не нравится! Мой любимый инструментал из ночных, а ему не нравится. А сам белый, как высохшее дерьмо! Га-га-га!

Муслин, гогоча, скрылся в умывальне.

Верум удержал вскочившего Улита.

- Ты устроил скандал? - спросил он.

Уборщица подмела осколки, вытерла масляное пятно и вместе с поваром подняла конторку. Решив, что инцидент исчерпан, все расходились. Кто-то из постояльцев подал Улиту трость, кто-то пару смоченных в воде салфеток.

- Спасибо, - сказал Верум.

А Улит схватил трость и ткнул ею в Чикфанила.

- Это старый хрен разбудил меня своими завываниями и взвизгами!

- Тише, успокойся, - сказал Верум. - Чикфанил, вы завывали и взвизгивали?

Чикфанил не успел ответить, потому что Улит соскочил с дивана, увернувшись от рук Верума, и бросился к стоящему в углу струнно-духовому инструменту.

- Вот! - крикнул он. - Вот этим он визжал! Я будил тебя, а ты не проснулся!

- Улит, чёрт бы тебя побрал, перестань истерить!

Улит вернулся на диван.

- Чикфанил, можете объяснить, что случилось?

- Я играл ночную музыку болот, - принялся рассказывать Чикфанил.

- Что за ночная музыка болот?

- Старинные народные мелодии - напоминания о былом. Когда мне не спится, а мне часто не спится, я исполняю музыку болот для постояльцев, чтобы им спалось крепче. Пришёл важный Улит, принялся кричать и отобрал смычок. Он явно был чем-то недоволен, но чем, понять не могу. На крики спустился один из постояльцев, Уддок Док. Он что-то сказал, и они начали драться.

- А Уддок Док, что он хотел?

- В морду, - буркнул Улит. - Он меня уродом назвал и хотел выставить на улицу.

- А может ты и вел себя как урод?

- Я не вёл себя как урод, я хотел спать, а старый маразматик пиликал на этой железке!

- Не было пиликания, - поспешил заверить Чикфанил. - Я играл ночную музыку болот. Ничего приятнее и полезнее для сна не бывает. Это каждому муслину известно.

Улит открыл было рот, но Верум показал ему кулак.

- Улит, иди спать, нам завтра ещё библиотеку искать.

Улит, продолжая ворчать, поднялся в гостеквартиру.

Подождав, когда скроется свет фонаря, Верум сказал:

- Чикфанил, я прошу прощения за бурное поведение моего друга. Это какое-то недоразумение.

- Ничего, ничего, - пробормотал старик. - Сегодня уж играть не буду.

- Не недоразумение, - поправил Уддок, выходя из умывальни. В руке он держал свою спальную сеточку, а волосы обмотал полотенцем на манер тюрбана. – Типичное поведение землянина, явившегося в наши земли и думающего, что ему всё дозволено только из-за того, что его цивилизация более развита, чем наша. Если бы я знал, что в этом доме живут земляне, я бы объехал грязный городишко и переночевал на ферме.

- Если Улит вас чем-то оскорбил… - не совсем удачно начал Верум.

- Оскорбил? – Уддок издевательски расхохотался. – Он вывалял… уронил меня на грязный пол. Перебудил весь сонодом, а мне пришлось принимать душ посреди ночи.

- Предлагаю подождать до утра.

- А что утро? – искренне удивился Уддок. – Утром я собираю вещи и уезжаю. Засим всё, инопланетное ничтожество!

Уддок с гордо поднятой головой поднялся по лестнице, скрипя мокрыми тапками из резины. Верум понадеялся, что Улит, затушив фонарь, не устроил засаду с табуреткой в руках где-нибудь в темноте.

- Кто этот Уддок? – спросил Верум хозяина гостиницы.

- Он приехал десятину назад, - сказал Чикфанил. – Говорит, что хочет присмотреть землю. Он востоковец. А востоковцы, - тут хозяин гостиницы понизил голос, - недолюбливают землян. Говорят…

- Что? – подбодрил старика Верум. – Почему востоковцы недолюбливают нас?

- Боюсь, - промямлил старик, - это может вас оскорбить. Я бы не хотел ссориться с такими важными особами, как вы.

- Мы не важные особы, - поправил Верум, – просто Улит мастак в головологии, любит пускать пыль в глаза. Я не обижусь, говорите.

- Но только между нами. – Чикфанил быстро зашептал: - На Востоке Материка вы, как бы сказать, не очень-то и популярны. Вам там совсем нет веры. Востоковцы думают, что вы хотите обмануть всех муслинов и поработить нас.

- Спасибо за разъяснения, - кивнул Верум. - Надеюсь, утром всё наладится.

Он вернулся в номер. Улит лежал в постели, будто и не покидал её.

- Утром извинись перед муслином, с которым вы сцепились, как два уличных кота, - сказал Верум. – Помнишь слова начальника космопорта о востоковцах? Этот тип как раз с Востока. Может шум поднять, своим министрам пожаловаться, или кто там у них. А если в нашем посольстве узнают о твоей выходке, то возьмут под арест и вышлют с Яппы. Что отцу скажешь?

Сын известного писателя хранил молчание.

Утром Верум, спросив у Чикфанила номер комнаты Уддока, постучался к востоковцу. Уддок крикнул, что кто бы там ни был, может убираться, так как он, Уддок, занят тем, что собирает вещи и намеревается покинуть насквозь провонявший землянами сонодом.

Поняв, что разговаривать с ним бессмысленно, Верум присоединился к Улиту, который умывался в душевой на первом этаже.

- Я поднимался к тому типу, - сказал Верум, намыливая подбородок, - он собирает вещи. Боюсь, нажалуется властям, и у нас могут быть неприятности, в том числе и у тебя с отцом. Ты бы поднялся к нему и извинился.

Улит зловеще молчал. И с ним разговаривать было бессмысленно.

Перекусив в гостиничной столовой вполне съедобным - может, несколько солоноватым - мясом и запив его местным - может, несколько кисловатым - чаем, Верум решил приступить к поискам библиотеки. Чикфанил понятия не имел о том, где искать "библиотека".

Однако на улице их ожидал сюрприз. Перед гостиницей стояли дюжины две муслинов и все, как один, уставились на землян. У шестерых на лямке через шею висели какие-то приспособления. Высокий муслин, похожий на передвижную миницистерну, с толстыми руками и ногами и мясистым лицом с мясистым носом и тремя подбородками, одетый во всё зелёное, под цвет муслинской кожи, махнул рукой.

Трое муслинов с помощью своих аппаратов, судя по всему музыкальных инструментов, начали издавать на редкость отвратные звуки, заунывно-скрипучие и тоскливо-визжащие. А громче всех старательно сипел муслин, усиленно дувший в желтый металлический шар с дырочками снизу и мундштуком сверху.

Три полные муслинки крутили ручки жёлтых ящиков, извлекая из них мерный скрип. В такт ему они громко и утробно ревели и рычали. Трудно было поверить, что кто-то, тем более женщины, пусть и не земные, могут так громко и страшно рычать. Густые голоса муслинок легко выделялись из сопровождающей их гамообразной муслинской музыки. Возможно, их рычащее песнопение было самым приятным из того, что обрушилось на барабанные перепонки бедных землян. В чём заключалась суть происходящего, Верум с Улитом не понимали.

- Вот! – мрачно произнёс молчавший до этого Улит, показывая пальцем на оркестр и певичек. – Теперь и ты слышишь это!

- Слышу, - согласился Верум, - только не истерю. Веди себя спокойно. Давай посмотрим, что будет дальше. Послушай, ведь хорошо рычат, громко и с чувством.

Очередной взмах руки цисцерноподобного муслина в зелёном завершил музыкальное представление. Муслин о трёх подбородках шагнул вперед, выставил могучую грудь, плавно переходящую в могучий живот, и внушительно произнёс:

- Я, Трощ Орт, горовождь Гимгилимов, желаю славных ночей столь важным гостям с великой и важной Земли! Обещаю, что время, проведённое в нашем замечательном городе, станет для вас незабываемым! Ыа! Ыа! Ыа!

«Ыа! Ыа! Ыа!» подхватила вся делегация. Улит устало и обречённо произнёс:

- Мы попали на планету дебилов. Отсталых зелёных дебилов.

- Успокойся, - ответил Верум. – Они, наверное, высказывают уважение к нам. Хотя… несколько непривычным для нас образом. Но это ли не приём, который заслужил сын известного писателя? А "горовождь", полагаю, означает "мэр".

Тем временем огромный Трощ Орт стоял и улыбался, как мог бы улыбаться варан, если бы обладал хоть каплей дружелюбности. Свита безмолвствовала. Улит сделал каменное лицо. Верум спустился с крыльца и подошёл к дородному мэру.

- Меня зовут Верум Олди, это мой товарищ Улит Тутли, - представился Верум. – Мы…

- А, за добавкой явился?! – воскликнул Улит.

На крыльце с огромным коричневым чемоданом и растерянным выражением лица стоял востоковец Уддок. Улит начал воинственно поигрывать тростью.

- Ты набросился на меня ночью, - начал Улит, - назвал уродом...

- Ты и есть урод! - заявил Уддок.

Реакция горовождя Троща была мгновенной и жёсткой.

- Взять под стражу наглеца, посмевшего оскорбить важных землян!

Откуда-то из-за спин муслинов выбежали трое в чёрно-жёлтой полосатой форме. Двое схватили Уддока под мышки и поволокли к двум стоявшим поодаль фургонам, тоже чёрно-жёлтым. Третий сцапал чемодан востоковца.

- Эй! - возмущённо вопил уволакиваемый Уддок. - Совсем рехнулись?! Ради пришлых своих в тюрьмы бросаете?! Ничего, Восток покажет поганым пришельцам с Земли! Вы ещё услышите о нас! И обо мне тоже услышите!

Уддока бросили в фургон. Машина укатила.

Улит криво и самодовольно ухмыльнулся, провожая взглядом фургон, и чихнул.

- Уважаемый горовождь, - сказал Верум, - тут какое-то недоразумение.

- Оно в том, - согласился Трощ, - что этот наглец с Востока разгуливал на свободе. Оскорбление столь почётных гостей - страшное преступление. Сейчас его поместят в тюрьму, а потом мы во всём разберёмся. Он понесёт заслуженное наказание.

«Пускай они варвары, но зато понимают, кто здесь важная персона и относятся ко мне с почётом», - подумал Улит. Теперь кошмарное музыкальное приветствие не казалось ему столь уж отвратительным.

- В честь вашего прибытия, - продолжил Трощ, - приглашаю отобедать в свой дом, а после предлагаю совместную показательную прогулку по Гимгилимам.

- Весьма благодарен, - сказал Улит, - но мне сейчас экстренно важно узнать, где находится б и б л и о т е к а.

- У нас нет библиотека, - растерялся Трощ. - Я о таком не слышал.

- Вы вообще знаете, что такое библиотека? - с подозрением спросил Улит.

- Нет, - ответил вождь. - Но если узнаю, я сделаю всё, чтобы найти библиотека!

«Что за тугодум!», - подумал Улит и максимально спокойно как мог пояснил:

- Библиотека, это место, где хранятся записи обо всём.

Вождь растерялся окончательно. Он оглянулся на свою свиту. Свита молчала.

- Планета зелёных дебилов, я же говорю, - сказал Улит Веруму.

- Нет, - вспомнил Верум слова Михудора. - Это ты неправильно спрашиваешь. Горовождь, нам нужна исписанная бумага.

- Ырр! – просиял Трощ. - Дом исписанной бумаги Шафтит!

- До чего примитивный язык, - не преминул заметить Улит. - Да, мне нужен дом исписанной бумаги.

- Проводить важного землянина до дома исписанной бумаги! - распорядился городской вождь и сам же подозвал околачивающегося возле паренька. – Эй, поди сюда! Веди землян туда, куда они прикажут.

- Составь компанию городскому мэру, - показал Улит тростью на Верума, – а я отправлюсь в библиотеку разузнать, что у них с историей. Показывай, куда идти.

И Улит вместе с юным проводником зашагал к дому исписанной бумаги Шафтит, оставив Верума один на один с городским вождём, его свитой и оркестром.

По пути к дому исписанной бумаги Улит разглядывал окна домов, витрины магазинов и читал вывески. «Сладкая лавка Нечьет», «Стиральная Фигеля», «Грибная слизь Ашвин». Внимание Улита привлекло яркое, пурпурно-малиновое здание с надписью на вывеске «Королева маток мадам Притёртеры».

- «Королева маток». Это что-то связанное с м у р а в ь я м и? – спросил Улит.

- Муравьями? – переспросил юный проводник.

- Это дом насекомых? – спросил Улит, пытаясь подобрать правильное словосочетание. – Здесь держат насекомых на продажу?

- О! – заулыбался проводник. – Только не насекомых, а маток, и не на продажу.

И прочертил руками в воздухе что-то вроде перевернутого треугольника.

- Маток? – теперь недоумевал Улита.

- Да, да, маток!

- И что с ними делают?

Проводник жестом показал, что с ними делают. Улит покраснел и решил впредь ничего не спрашивать у всезнающего подростка.

2. Особенности муслинских нравов - 2

В этот момент дверные створки «Королевы маток» распахнулись настежь и вышвырнули муслина. Когда тот выпрямился, то в глаза прежде всего бросилось измождённое алкоголизмом лицо, увенчанное плешью. Из одежды на нём были лишь потрёпанные панталоны с отстёгивающимся клапаном-форточкой в тыльной части и старая, некогда красная рубаха. Штаны муслин держал в руках, торопливо засовывая в них костлявую, поросшую седым пухом ногу. Из борделя выскочили полноватые муслинки в столь откровенных нарядах, что сын известного писателя стушевался и уставился на землю.

- Гумбалдун, гимгилимский тартыга, - сказал провожатый, указывая на старика. Произнес он это так, словно Гумбалдун был местной знаменитостью.

Успев натянуть одну только штанину, плешивый старик, путаясь в болтавшейся половине штанов, поскакал по улице, подгоняемый гневными выкриками «маток». Женщины, утратив интерес к беглецу, но продолжая эмоционально переговариваться, хлопнув дверью, скрылись в «Королеве маток».

- Что это было? - спросил оторопевший Улит.

- Это было явление Гумбалдуна, - повторно пояснил мальчишка.

- Эти...

- Матки, - подсказал проводник.

- Да, матки. Что они хотели от него? Я не разобрал ни слова.

- Они хотели оторвать ему причиндалы и руки. И ноги на всякий случай. Ему повезло, что он убежал.

- И они бы это сделали? - искренне поразился Улит.

- Может быть.

- Что же он такого натворил?

- Гумбалдун не заплатил им, он поимел их под пенсию.

«Что за приятель у Михудора? Окна бьет под пенсию, к шлюхам ходит под пенсию. Ну неужели Михудор, казалось бы, землянин, не брезгует компанией такого отвратительного существа? Может, это какой-то другой Гумбалдун?».

- Мерзость какая! - вздрогнул руководитель ЭКЛИ, шокированный вопиющей безнравственностью местного населения.

- Вы правы, важный землянин, - согласился проводник. - Маткам обязательно нужно платить, у них тяжелая работа. Некоторые работают сутками, а некоторые и целую десятину, не смыкая ног...

- Заткнись! - прикрикнул на него Улит. - Ничего не хочу об этом слышать!

Проводник послушно умолк. Остаток пути они прошли молча.

- Это дом исписанной бумаги Шафтит, – паренёк показал на белое здание.

- Всё, свободен. Дальше я сам, - Улит помахал рукой, словно отгонял назойливую мошку. – Брысь, кыш! Как там, чтобы ты понял… А, ты чаевых ждёшь?

Улит выгреб кучку мелочи из кармана и бросил её, как голубям бросают корм. Брошенные монеты со звоном ударились о мостовую и покатились по булыжникам. Паренёк же стоял столбом, таращился на землянина и несмело улыбался.

- Ну, чего тебе? – спросил Улит и пальцами пощипал воздух, как обычно изображают щипающихся гусей. – Беги, хватай! Это деньги! Вот глупое создание... Ладно... свободен!

Улит открыл металлическую дверь с квадратами стекла и вошёл в библиотеку. Он не видел, как молодой муслин неспешно принялся собирать мелочь. Улит же оказался в небольшом помещении с белыми стенами и потолком, и полом из синих лакированных дощечек. Прохода дальше сын известного писателя не отыскал.

- Эй! – крикнул он. – Есть кто?.. Проклятье, куда идти-то?

Пока Улит чесал в затылке и телился, часть белой стены отъехала. Из образовавшегося проёма вышла молодая муслинка. Она была одета в розовые хакамы - свободные штаны с манжетами-гармошками, - шёлковую розовую рубаху на выпуск и мокасины. Волосы цвета чёрного шоколада были собраны в конский хвост. Лицом и голубыми глазами она походила на миловидную зеленокожую девушку-европейку.

- Славных ночей! - девушка с любопытством разглядывала землянина. - Я бумажница Шафтит Фаш.

- Я Улит Тутли, сын известного п и с а т е л я Земли, и мне нужна ваша история в изложении Слунца.

- Рада знакомству, землянин, - сказала Шафтит. - Проходите в бумажную комнату.

Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, уставленные книгами. К каждой полке крепился ярлык с номером и тематическим названием отдела. В дальнем углу, у винтовой лестницы, обнимающей железный столб и ведущей наверх, стояли стол и стулья. В просторном помещении едва уловимо пахло старой бумагой. Улит прошел вдоль книжных полок.

- «Эффективные водогрядки», - шепотом проговаривал он названия томов. - «Эффективные мясофермы». «Увеличение урожая водорослей на эффективных водогрядках». «Увеличение поголовья мясоходов на эффективных мясофермах».

Надписи становились все длиннее, а буквы все мельче. Следующий заголовок вещал совсем крошечным шрифтом: «Увеличение поголовья мясоходов на эффективных мясофермах методом откорма мясоходов водорослями, выращенными на...». Улит тряхнул головой. Ему сделалось дурно от такого длинного названия. Сын известного писателя обратился к другому стеллажу. «Обработка камня». «Обработка дерева». «Изготовление сельскохозяйственных инструментов». «Строительство сельскохозяйственных зданий при помощи сельскохозяйственных инструментов, изготовленных из дерева, обработанного инструментами, изготовленными из...». Улит перестал читать заголовки.

- Я бы хотел взглянуть на исписанную бумагу, где... которая... хм... - осекся Улит.

- Я поняла, вас интересует история муслинов в изложении Слунца.

Бумажница направилась к дальнему стеллажу, придвинула к нему лесенку и поднялась по ней до двенадцатой полки.

Улит знал, что было всего три тома муслинской истории, а четвертый писался. Каждый том был напечатан в нескольких экземплярах. Выпустить книгу общим тиражом историк собирался лишь по завершению работы над четвёртым томом, а экземпляры, что хранились в доме исписанной бумаги Шафтит, были данью уважения историка к родным для него Гимгилимам.

Шафтит вернулась с книгой пугающих размеров.

- Вот, - сказала она, - это первая часть.

Толстенная книга с гулким, похоронным стуком легла на стол.

Улит, вяло листающий книгу, выглядел не вполне довольным, и бумажница обеспокоенно спросила:

- Это не то, что вы искали?

- Нет, - ответил Улит. - Вернее, да. Именно то. Какая у вас длинная и… толстая история.

Бумажница, прикрыв рот рукой, хихикнула.

- Это правда. Слунц любит детальные описания и подробности.

- Не нужны мне его детальные подробности, - отмахнулся Улит. - Мне нужно только важное. История развития вашего народа, видные государственные фигуры, кто кого победил, кто что открыл, кто кого закрыл, кто на ком женился и кого убил, даты, факты. Все это отец собирается использовать в своей... в своей бумаге.

- Ваш отец хочет исписать бумагу нашей историей? - удивилась Шафтит.

- Зачем ему исписывать бумагу вашей историей, если она уже исписана этим вашим Слунцем?

- Но вы же говорите, он хочет исписать...

- Я прекрасно знаю, что говорю, - перебил ее Улит. - Мой отец Ылит Тутли - один из самых известных... исписывателей бумаги на Земле.

- Чем же он тогда её исписывает?

- Он... - Улит устало вздохнул. - В вашем примитивном языке нет таких слов, чтобы описать то, чем занимается мой отец.

- Но вы сами сказали, что он исписывает...

- Ты будешь все время повторять мне то, что я говорю?! - взвился Улит. - Да, он, как вы это здесь называете, исписывает бумагу, но его бумага не имеет отношения к истории и прочей ерунде.

- Простите, я просто хотела понять, - смущенно произнесла Шафтит.

Раздался энергичный стук, затем голос Михудора:

- Открыто? – он вошел в бумажный зал и приподнял шляпу.

- Славных ночей, хранительница. Привет, Улит. Уф, насилу отыскал. Повезло, встречный мальчишка знал, где дом исписанной бумаги.

- Славных ночей, - ответила Шафтит, удивленная вторым за сегодня землянином. - Вас тоже интересует история Слунца?

- Нет. Мне бы с Улитом кое-что обговорить.

- У меня нет времени на сторонние беседы, - с достоинством, как учила мать, произнёс Улит.

Михудора это не смутило. Он уселся на стул против Улита, снял стетсон и положил шляпу рядом с первым томом истории Слунца. Закинул ногу на ногу, сплел на колене пальцы рук и заговорщицки посмотрел на сына известного писателя.

- Кто сказал, что беседа сторонняя? Ты, конечно, человек занятой, но если выделишь пять минут, я постараюсь тебя заинтересовать.

- Хорошо, - важно кивнул Улит, - только быстро.

- Сразу к делу, это мне нравится! - воскликнул Михудор. - Строителем-то, как ты понимаешь, состояние не сколотишь. Пораскинул я мозгами и решил открыть...

- Библиотеку? - спросил сын известного писателя.

- Да нет, на библиотеке состояние тоже не сколотишь, да и одной здесь хватаетс избытком, - засмеялся Михудор. - Я вот хочу открыть бар.

- Меня не интересуют бары.

- Ты выслушай сперва. Баров здесь, конечно, пруд пруди, шибко не раскрутишься. Вот я и решил, нужно что-то особенное. О медьебнах ты, наверное, ничего не знаешь.

- Нет.

- Не удивительно, - продолжил Михудор, - нашему правительству они не интересны, а муслины относятся к ним с брезгливой опаской. Эти медьебны дикари дикарями, живут деревушками в лесной глуши.

- И кому нужны эти медведки? Ты бесцельно тратишь мое время.

- Медьебны, - поправил Михудор. – Они мне нужны, Улит. Эти дикари варят лучший самогон, который я только пробовал. Черт возьми, точно тебе говорю, лучше и моя бабуля не могла сварить. Если я добуду рецепт и стану варить по нему самогон, все местные пьяницы сползутся в мой бар.

- А что, другие не продают такой самогон?

- Нет, никто, кроме самих медьебнов, не знает рецепт. Муслины в большинстве своём при одном упоминании о медьебнах корчат брезгливые рожи. То ли заразы боятся, то ли еще что. Такие уж отношения между ними сложились. А угостил меня их самогоном мой приятель, Гумбалдун. Во время войны с гюнтами муслинские солдаты частенько наведывались к медьебнам за выпивкой и плевать хотели на всякие предрассудки. Какие уж тут предрассудки, когда в горле пересохло, а каждый день как последний.

- Тот самый Гумбалдун, что орал истошным голосом посреди ночи?

- Он самый.

- И тот, что кубарем вылетел сегодня из борделя в спущенных штанах, а за ним гнались проститутки и грозились его убить?

- Ха-ха-ха! - разразился смехом Михудор. – Он, будь я проклят, он!

- Ты заводишь порочащие Землю знакомства, - с укоризной сказал Улит.

- Да будет тебе. Гумбалдун нормальный мужик, только выпить любит.

Улит фыркнул.

- Спонсор мне нужен, - прямо сказал Михудор. - Я собираю экспедицию. Нужно снаряжение, провизия, да и проводник с помощником не помешают. В лесах всякое может произойти. Сам понимаешь, безопасность и комфорт денег стоят.

- А я причём? Я произвожу впечатление человека, которого интересуют бары, выпивка и дикари?

- Я не слепой. Ты сын знаменитости - деньгами точно не обижен.

- Мой отец, как ты верно заметил, чрезвычайно знаменит и богат, однако я полностью независим от него в финансовом плане, - задрал подбородок сын известного писателя. - Как владелец ЭКЛИ, я располагаю солидными финансами.

- Даже не сомневаюсь! Я предлагаю взаимный интерес. Ты же коллекционируешь редкие книги, правильно?

- Верно. Моя коллекция признана ценителями одной из самых лучших.

- Ты же хочешь её пополнить, верно?

- Ну, я люблю, когда моя коллекция пополняется новыми книгами.

Улит откинулся на спинку стула, фривольно свесив с подлокотника правую руку, а левой начал жестикулировать, с аристократической ленцой, как всегда делал, если разговор заходил о его коллекции оригинальных книг с других планет.

- Некоторые мои знакомые часто путешествуют по планетам и иногда привозят любопытные экземпляры. Несколько месяцев назад Росии Рефоль, мой учитель по фехтованию, привез одну интересную книгу с одной оригинальной планеты, как же её...

- И о чём книга?

- Да о чём она, собственно, неважно. Мне больше интересен её вид. Она состоит из каменных листов, а буквы написаны красными чернилами, светящимися в темноте. Книжка называется «Льйааойёёомма ыыээхахуха хйорвней», что переводится как «Расширяющий врата». В ней пять страниц и двести килограммов веса. А книга с планеты, вспомнил, Черносемянной.

- Что ты говоришь! – поцокал языком Михудор. – Бывают чудеса на свете!

- Это ещё что! – довольно хихикнул Улит и горделиво продолжил: – В прошлом году мне досталась книга, которую я считаю лучшим приобретением. Мне привёз её один из соавторов отца, который отправился в путешествие по стране Лузна, что на планете Весёлых котов. Так вот, книга называется «Винь-вонь-фонья», что переводится как «Суть жизни». Текст на ней написан кровавой спиралью. В книге 15145 страниц. Я запросил перевод всего текста, начал читать, но ничего не понял, только спать захотел. У лузнанцев сложная философия. Но картинки я посмотрел все: цветочные луга, истерзанные дети. Обложка книги сделана из особого зелёного кристалла, который встречается только на планете Весёлых котов. Представляешь? Из цельного зелёного камня! Буквы на обложке высечены с помощью тончайшей иглы и обозначены оранжевыми чернилами, которые темнеют или светлеют в зависимости от освещения. Нет, я не в силах описать её красоту!

Улит зажмурил глаза и прижал обе руки к груди, словно держал в них «Суть жизни».

- И таких книг в моей библиотеке тридцать пять, - открыв глаза, продолжил он. - Каждая книга лежит в водонепроницаемом ларце из сверхпрочного, пуленепробиваемого, лазероотражающего и антирадиационного стекла, чтобы никто не мог дотрагиваться до моих шедевров своими грязными лапами, а только смотрел и наслаждался. Когда-нибудь я переведу и прочту всю коллекцию. Начну, пожалуй, с «Покемоникона», знаменитого запретного сочинения безумного японского поэта, не помню как его зовут. Кстати, один знакомый критик рассказал об особом способе чтения, диагональном. Говорит, экономит время.

Михудор, слушая восторженные излияния Улита по поводу коллекции, окинул стеллажи задумчивым взглядом.

- Предлагаю тебе, как знатоку книжных диковинок, сделку. Ты спонсируешь мою экспедицию, а я принесу тебе медьебнскую книгу.

- Ерунда какая-то, - недоверчиво нахмурился Улит. - Дикари не пишут книг, а ты сам сказал, что медведны дикари. Зачем вообще дикарям книги? Они же дикари.

- А как ты думаешь? Медьебны не вчера появились. У них за века, знаешь, столько опыта накопилось? Как все это для потомков сохранить? Вот они и придумали какую-никакую письменность, - на ходу врал Михудор. - Записывают медьебны свои секреты на коре, на шкурах зверей, на сушённых листьях.

Глаза Улита жадно заблестели. Он азартно постукивал пальцем по столу и хищно пожёвывал нижнюю губу.

- Это же прямо как древние книги древних землян, - возбужденно произнес Улит. - Я всегда мечтал пополнить коллекцию чем-то старинным, но все старинное хранится в музеях. Ты уверен, что у медьебнов есть такие книги?

- Абсолютно уверен, - как можно убедительнее соврал Михудор. - Мне Ретрублен рассказал. Это бывший военный, который теперь охотой промышляет. Он частенько к медьебнам наведывается.

Улит, заложив руки за спину, стал нервно ходить по залу. Обошел помещение по часовой стрелке, затем развернулся перед Михудром и обошёл против часовой стрелки.

- Такую возможность упускать нельзя! - заявил наконец Улит, встав перед усатым строителем. - Ты обязан достать мне книгу медьебнов! Но есть проблема - таможня.

- Нашел проблему, - усмехнулся Михудор. - С таможней договориться можно.

- Я имел возможность пообщаться с этими болванами. Эти неотесанные мужланы ничего не смыслят в литературе, с ними невозможно договориться.

«Дурной что ли?», - подумал Михудор.

- Зато они смыслят в деньгах, - он характерно потер большой и указательный палец.

Улит состроил одну из своих самых надменных и пренебрежительных мин.

- Большинство людей ни о чём другом и думать не могут.

- Деньги всем нужны, вот и зарабатывают как могут.

- Я никогда никому не давал взяток, - с достоинством заявил Улит.

- Гляжу, человек ты принципиальный, - понимающе кивнул Михудор. - Считай, я ничего не предлагал. Есть в Язде пара человек, которых можно заинтересовать медьебнскими книгами. Попытаю счастья у них.

- Какая еще пара человек? - сощурился Улит.

- Ещё не знаю, - ответил Михудор, вставая и надевая шляпу. - Но знаю, что есть. Может, коллекционеры, может, контрабандисты.

Но Улит не собирался просто так отдавать вожделенную книгу.

- Стоять! - рявкнул сын известного писателя так, что Михудор вздрогнул.

- Каким таким коллекционерам-контрабандистам? - злобно прошипел Улит.

- Скоро узнаю.

- Не смей отдавать мою дикарскую книгу каким-то проходимцам!

- Я и не отдаю, - сказал Михудор. - Пока и книги-то никакой нет.

Улит бросился к столу, уперся в столешницу руками и вперился в Михудора лихорадочным взглядом. Его лицо раскраснелось, а на губе, подбитой в ночной драке и старательно изжеванной, выступила капелька крови.

- Экспедиция долгая?

- Ну, так сразу сказать не могу, - ответил Михудор. - Пока соберусь, пока договорюсь с проводником...

- Мне нужно знать конкретные сроки!

- Откуда мне знать конкретные сроки? - удивился Михудор. - В экспедиции всякое бывает. Ты планируешь одно, а происходит совершенно другое.

- Нет, не понимаю. Я не хожу в экспедиции. И когда я планирую одно, другого случиться не может.

- Ну а сам ты насколько здесь застрял?

- Откуда мне знать?

- Вот тебе раз! - засмеялся Михудор.

- Ничего смешного, - огрызнулся сын известного писателя. - Я не мог предвидеть, что труды историка Слунца окажутся такими... подробными.

- Ну да, здоровенная книга, - кивнул Михудор.

- И таких книг три, - мрачно сказал сын известного писателя.

- Месяца два-то пробудешь здесь? - спросил Михудор.

- Понятия не имею, - ответил Улит. – Хотя имею. Так или иначе, я пробуду здесь три месяца, ведь «Гаргапан» прилетает сюда раз в три месяца. Постараюсь уложиться этот срок. Не хотелось бы торчать здесь полгода.

- А вдруг я не успею к твоему отлету? Пока этих медьебнов отыщешь… Может, правда, лучше договориться с яздинскими коллекционерами...

- Никакой коллекционер, или кто он там, не получит мою книгу! Приходи вечером в сонодом. Кстати, сколько тебе нужно денег?

- Ну-у… нужно все подсчитать, прикинуть. Скажу вечером, хорошо?

- Хорошо, мне тоже нужно подсчитать, можешь идти, - сказал Улит. Он щёлкнул пальцами и крикнул: - Эй! Э... как там тебя? Женщина! Муслинка! Шафтит!

Шафтит заглянула в читальный зал.

- Принеси остальные бумаги этого Слунца.

Читая оглавление трех томов Слунца и сверяясь с указаниями отца, Улит старался понять, сколько же времени займет изучение всего этого.

3. День с горовождём - 1

Верум проводил взглядом уходящего Улита, беззаботно помахивающего тростью, обречённо посмотрел на оркестр и прочую делегацию во главе с горовождем и вздохнул. Вчера он впервые увидел муслина, а сейчас стоял один, перед целой их толпой. Они выжидающе смотрели на него и скалились своими черепашьими, вараньими и змеиными улыбками. Дополнительного сходства с рептилиями муслинам добавляла зеленая кожа, а у некоторых, что постарше, на лице проросла чешуя.

Однако прически, на взгляд землянина, сумасбродные и комичные, разбавляли пугающую схожесть муслинов с пресмыкающимися. У многих волосы были смазаны чем-то блестящим, уложены в рожки, тугие шары и косы (чаще у муслинок), либо отсутствовали вовсе (чаще у муслинов). Муслинки, напоминающие земных женщин гораздо больше, чем муслины земных мужчин, носили в качестве украшений ленты и прищепки.

- Уважаемые земля... гхм, - стал читать по бумажке горовождь.

Он замолчал, нахмурил брови, критически вгляделся и недоумённо перевернул лист.

К Трощу подошел приземистый муслин с выступающим брюшком, в чёрно-жёлтой форме и чёрно-жёлтом шлеме, что делало его похожим на колорадского жука. На груди отливали синевой значки и медали. Шею муслина покрывали чёрные рубцы.

- Мое торжественное приветствие написано для двух землян, а важный землянин Верум один, - громким шепотом сообщил горовождь муслину в шлеме.

- Совершенно один, - в полный голос согласился тот.

- И что теперь делать? Я же не могу приветствовать двух землян, если он один.

- Не можешь, - снова согласился муслин в шлеме.

Горовождь беспомощно посмотрел на Верума и сказал:

- Важный землянин, от своего лица прошу простить за эту неловкость с приветственной речью. Моя речь рассчитана на двоих уважаемых гостей, но важный Улит ушёл досрочно. Он не будет против, если я с моими горколдунами поприветствую его потом, отдельно?

"Гимгилимами правит горовождь с горколдунами? - подумал Верум. - Кажется, Михудор прав и лингвозер иногда… позволяет себе вольности".

- Не надо его приветствовать отдельно, он занят, - сказал Верум.

- Конечно, - сказал Трощ. - Но если важный Улит пожелает, мы его поприветствуем.

- Тут же, - акцентировал приземистый муслин в чёрно-жёлтом одеянии. - И торжественный залп устроим из всех орудий.

- Это командор Кэкущ, глава военной полиции Гимгилимов, - представил Трощ. - Он отвечает за безопасность города, а значит и за вашу, уважаемый Верум.

- Уже чувствую себя в безопасности. Скажите, что будет с востоковцем?

- Ничего особенного! – Рот мэра широко раскрылся, раскалывая его мясистое лицо на две половины. "Наверное, это весёлая, дружелюбная улыбка", - вяло подумал Верум. – Голову отрежут, а тело сварят в ярмарочном котле на потеху детям! Хо-хо-хо!

Тут же захихикал командор Кэкущ, захехекали горколдуны и загоготали музыканты. Но Веруму стало не до смеха. Ему стало не по себе. В голове всё перемешалось и закружилось. «Надо срочно разыскать Михудора и ехать к начальнику космопорта, пока по милости Улита никого не казнили. Надеюсь, Лерген сможет предотвратить это», - лихорадочно соображал Верум.

- Сварят? За что?! – слабо воскликнул он.

Мэр оборвал смех. Веселье на его лице резко сменилось выражением максимальной умственной сосредоточенности. Как по команде, члены делегации и оркестранты тоже умолкли.

- Я вас чем-то напугал, важный землянин? - виновато спросил мэр.

- Признаться, да. - Верум расстегнул верхнюю пуговицу. Дышалось с трудом. – Я бы не хотел, чтобы из-за нас кого-то лишали жизни.

- Ох! Это я так пошутил! Глупо, глупо пошутил! - запричитал мэр Гимгилимов и стукнул себя пудовым кулаком по широкому лбу. - Не переживайте, уважаемый Верум, никто не будет лишать его жизни! Ничего с ним не случится. Ведь правда же? – оглянулся мэр на свою делегацию. И горколдуны загомонили:

- Верно!

- Не будем убивать!

- Посидит в тюрьме немного, да и будет!

- Не убьём, а жаль! – наперерез всем упрямо заявил какой-то муслин с низким лбом и глубоко запавшими глазами. – Терпеть не могу этих заносчивых востоковцев!

Но его тут же схватили за плечи, бока, захлопнули рот ладонью и втянули в толпу. Мэр поднял руку. Гомон стих.

- А вы шутник, однако, - пробормотал Верум, расстёгивая верхнюю пуговицу куртки.

Справившись, хочет ли землянин слушать оркестр или желает отобедать и прогуляться по Гимгилимам, Трощ велел музыкантам и горколдунам расходиться и возвращаться к повседневным обязанностям. Остались командор и двое военных.

- Важный Верум, прошу, - кивнул Трощ, - в мой личный транспорт.

Благодаря эллипсоидной форме и поверхности корпуса, схожей с мятой фольгой, а также благодаря цвету, машина напоминала тёмно-зелёную металлическую котлету на колёсах.

"Котлета" горовождя имела два боковых ряда белых сидений, обращенных друг к другу, как в лимузине. Или катафалке. В зелёном катафалке.

- Интересная у вас машина, - сказал Верум.

- Очень рад, что вам нравится! - сказал горовождь. - Такая машина дается в пользование вместе с должностью горовождя. Я могу возить вас в любое время дня и ночи, куда вам только вздумается, важный Верум.

- И важного землянина Улита, - добавил командор.

- Мы не хотим злоупотреблять, - вежливо отказался Верум.

- Но можете, - поспешил заверить Трощ. - Сочтем за честь быть злоупотребляемыми.

Машина покатила по улице. Полосатый фургон военной полиции не отставал.

- Трощ, а вы как узнали о нашем приезде? - спросил Верум.

- Меня среди ночи разбудил посыльный Чикфанила. Сперва я хотел заточить посыльного в тюрьму, но, узнав, что в Гимгилимы прибыли уважаемые земляне, тут же подготовил достойную встречу.

- Очень достойную, - согласился командор Кэкущ. – Но без артиллерийской стрельбы и масштабных учений.

- Никакие мы не важные, - ответил Верум, проклиная Улита за его высокомерие. Если бы не его чванливость, то, возможно, их приезд в Гимгилимы прошёл бы менее заметно. А теперь, когда мэр думает, что перед ним важные персоны с Земли, от него просто так не отделаешься.

Сам Улит мог бы поспорить с этим, однако Верум не был сыном известного писателя и смотрел на вещи здраво.

- Посыльный Чикфанила сказал, что в сонодоме остановились очень важные особы с Земли, а точнее известные и важные п и с а т е л и. - Земное слово горовождь произнёс с особым удовольствием и жутким акцентом, благодаря которому известные и важные писатели стали известными и важными пихателями.

- Боюсь, произошла ошибка. Писателями зовут... в общем, тех, кто исписывает бумагу. Писатели это, как бы вам сказать... бумагочеркатели. Мы не какие-то официальные лица или важные чиновники, как вы думаете. Мы здесь, чтобы прочесть исписанную вашей историей бумагу.

Верум с большой осторожностью подбирал слова. Кто знает, как отреагирует горовождь, узнав, что земляне, ради которых он переполошил подчиненных и устроил в их честь встречу с делегацией и оркестром, на деле никакие не важные особы, как доложили ему. Однако Трощ рассмеялся и хлопнул себя по животу.

- Замечательная шутка, важный Верум, до чего же замечательная шутка! - воскликнул горовождь.

- Важный Верум изволил пошутить, - поддакнул деревянный Кэкущ.

- Шутка? - не понял Верум.

- Очень смешная! Вы решили меня разыграть, но я-то понимаю, что сын известного писателя Земли и его друг - это очень важные особы.

Горовождь от души посмеялся над "шуткой", которую сам же приписал Веруму.

- Любой землянин, ступивший на Материк, считается важным и почетным гостем, - продолжал горовождь, - особенно у нас, в Гимгилимах. Здесь вам обрадуется каждый.

- Иначе каждый будет сурово наказан, - сурово сказал командор.

Верум невольно представил, что станет с Материком, если через несколько лет сюда нагрянут всевозможные Улиты, которых примутся захваливать и облизывать Трощи, которым будут поддакивать командоры. Здесь не только востоковцы возмутятся...

- Горовождь, сколько должен отсидеть арестованный востоковец в тюрьме?

- Отсидит полукружье, как полагается, - ответил горовождь и печально добавил:- Жаль, мы не можем отрезать ему голову, как раньше.

- Не можем, - вздохнул командор Кэкущ. - С тех пор, как закончилась последняя война и враги, министры слишком подобрели и запретили казни.

- Он не сделал ничего такого, за что стоит держать полкруга в тюрьме, - возразил Верум. - И уж тем более, отрезать голову. Улит, в конце концов, тоже виноват.

- Закон обязывает сажать в тюрьму всякого муслина, посмевшего оскорбить гостя, а тем более землянина, - объяснил горовождь. - Мы с радостью исполняем этот закон.

- А кто виноват, не важно, - добавил Кэкущ. - Главное, исполнение закона.

Верум не стал вникать в особенности муслинского правосудия. В конце концов, решил он, пусть этот Уддок лучше посидит в гимгилимской тюрьме, чем имеет возможность пожаловаться кому-нибудь в Язде. Поостынет немного. А позже можно будет навестить его, пообщаться с ним, а там и договориться о досрочном освобождении.

Машина мэра остановилась возле яблочно-зелёного трёхэтажного каменного дома, настоящего замка, с несколькими башнями и дополнительными пристройками. Позади остановился фургон с военными. Огромный палисадник, окружённый сочно-зелёным забором, заканчивался едва ли не впритык с соседними домами. При своих размерах он был не обработан, порос травой и выглядел никому не нужным.

- Жаль, что важный Улит не сможет принять участие, - сказал трёхподбородочный Трощ. - Обед рассчитан на троих, но мы справимся и вдвоем.

"С обедом на троих ты и один легко справишься", - подумал Верум.

- На троих? - спросил он. - А вы, командор, не собираетесь обедать с нами?

- Я возвращаюсь в казармы, - ответил Кэкущ. – Мне надо многое успеть: занятия по боевым единоборствам, стрельба, физическая подготовка - всё это нужно контролировать.

И командор, забрав военных, укатил в полосатом автомобиле.

Горовождь проводил гостя в просторную гостиную. Два предмета на каминной полке сразу привлекли внимание: обсидиановый булыжник с огненно-красными прожилками размером с футбольный мяч и стеклянная банка литра на три, наполненная прозрачно-лавандовой жидкостью, в которой плавали жирные, толщиной с большой палец, бледно-сапфировые личинки.

- Что это? - поинтересовался Верум.

- Огнекамень и банка славы Троща Орта, - гордо ответил Трощ Орт.

- Огнекамень? Вы им топите печи?

- Домашние печи им топить нельзя, он слишком жарко горит. Из огнекамня делают топливо для машин, масло для ламп.

- Масло? Топливо? Из камня? Как из камня можно делать масло?

- Не знаю, важный Верум, я никогда не делал масло из камня. Но если вас это интересует, непременно узнаю.

- Не стоит. Просто я предположил, что вы как-то используете огнекамень при растопке камина.

- Нет, этот огнекамень - память об открытии гимгилимской огнекаменной шахты Правда, сейчас она истощилась и закрыта.

- А что за банка славы Троща Орта? Что за личинки в ней плавают?

- Сладкочерви, сладчайшие! - с гордостью произнёс мэр. - Но их нельзя есть, это тоже память. Каждого сладкочервя я получил, одержав победу в поедании чернофруктов на состязаниях Фермерской ярмарки.

- Вижу, аппетит у вас отменный, - заметил Верум, прикинув на глаз количество сапфировых сладкочервей.

- Конечно, - довольно согласился Трощ. - Я побеждал почти всегда, с первого своего участия в конкурсе поедания, а последние семь лет, как стал горовождём, выигрываю постоянно.

"Вот оно, брюхо профессионального пожирателя", - подумал Верум. Словно в подтверждение его мыслей Трощ басовито воскликнул:

- Важный землянин, пора бы и перекусить!

Они прошли в столовую и сели за стол, накрытый белой скатертью. Трощ неожиданно взревел и тут же умолк. Верум вздрогнул и с опаской посмотрел на него. В дверях, словно того и ожидая, возник старый муслин с коричневым пятном на лысине и обвисшими, вялыми щеками, проросшими чешуёй. Он с явным усилием толкал перед собой сервировочную тележку.

- Шлавных ношей, фажные жемляне, - прошамкал старикан.

- Лешач, ты не видишь, что важный землянин один? - недовольно сказал горовождь.

Старый муслин сощурил один глаз и сфокусировался на Веруме.

- А-а, шешерь фижу, - ответил он. - А ше же ещё ошин?

- Не пришел. И подавай-ка на стол.

Лешач, кряхтя и сопя, подкатил тележку к столу и вцепился в ручки супницы, едва приподнимая её. Казалось, тяжёлая супница перевешивала старика.

- Давайте помогу! - не выдержал Верум.

Старик замер, едва удерживая полную супницу в трясущихся руках, и печально посмотрел на Верума блеклыми от количества увиденного за долгую жизнь глазами.

- Он справится, это его работа, - вмешался Трощ. - Лешач, шевелись. Если что-то уронишь, тебе придется мыть пол. А если запачкаешь важного землянина...

- Шейшаш, - перебил Лешач и титаническим усилием переставил супницу на самый краешек стола. При этом он чуть не промахнулся и не опрокинул посудину с горячим Веруму на колени.

Вслед за супницей он переставил с тележки на стол салаты, фиолетовое дымящееся жареное мясо, фиолетовую дымящуюся жареную рыбу и кувшины с напитками. Руки Лешача дрожали так, что грибное вино в горовождёвском доме подавалось обязательно с пеной, а сливки идеально взбитыми. Его подбородок и нос постоянно опускались и поднимались, словно любопытный старикан внимательно разглядывал каждое блюдо.

- Вы уверены, что обед рассчитан на троих? Здесь на семерых с лихвой хватит.

Горовождь одарил Верума добродушным оскалом.

- Придется нам постараться, - сказал он.

- Неужели Лешач работает у вас поваром? - с недоверием спросил Верум, когда старик ушёл.

- Поваром? Вы так замечательно шутите! Поваром работает моя жена, а Лешач помогает ей.

- Для чего ей столь дряхлый помощник?

- Что поделаешь, - развел ручищами горовождь. - Лешач раньше воевал, как все муслины, но воевал плохо, и его отправили в канцелярию гимгилимской лечивалы исписывать бумаги, но бумаги он тоже исписывал плохо. Потому у него нет пенсии и нет дома. Старый дом развалился, а новый он не заслужил. Вот я и пожалел старика, приютил. Троюродный дядюшка все-таки, родной хвост.

- Ясно, помогаете родственнику.

- Конечно, - ответил Трощ. - Ближним надо помогать, пристраивать их, а родственников у меня много.

Горовождь налил гостю и себе по полной кружке чего-то густого и коричневого.

- Домашнее ешьчи, - с гордостью пояснил горовождь. - Моя Мсефефа готовит лучшее ешьчи в Гимгилимах, ни в одной питейной такого нет.

- Пахнет грибами, - принюхался Верум.

- Да, вино грибное, - кивнул горовождь. - Давайте выпьем за то, что вы оказали нам честь своим визитом.

Горовождь произнес длинную речь с пожеланиями и благодарностями и осушил бокал одним глотком. Верум попробовал напиток. Резковатый, несколько необычный, но вполне приемлемый вкус. "Не слабая штука", - подумал Верум.

- Вы ешьте, ешьте и запивайте ешьчи, - сказал Трощ.

Сам он запустил в супницу черпак и плюхнул в свою тарелку солидную порцию супа, состоящего, как могло показаться, из макарон-переростков, морской капусты и небольшого количества жидкости.

- Червивый суп, рекомендую, - посоветовал горовождь.

- Благодарю, я лучше попробую мясо и какой-нибудь салат, - отказался от червивого супа Верум. - У меня черви ассоциируются с чем-то нехорошим.

Складывалось впечатление, что брюхо горовождя является его карманной черной дырой. Он непрерывно подкладывал себе что-нибудь в тарелку и непрерывно опустошал её. И с таким же энтузиазмом запивал ешьчи.

"И зачем ему тарелка? - подумал Верум - Ел бы прямо из кастрюль поварёшкой".

- Вам не нравится? - обеспокоился мэр.

На его зелёном мясистом лице выступили капельки пота, а губы заблестели. Трощ, внимательно следя за взглядом почётного гостя, вытерся полотенцем.

- Почему же? Всё довольно вкусно, - ответил Верум, не сильно кривя душой. Водоросли ему не понравились, а они присутствовали в большинстве салатов, однако фиолетовые мясо и рыба пришлись по душе.

- Рад, что вы довольны, - ощерился мэр. - Я обязательно устрою еще один обед и приглашу вас и вашего друга важного Улита.

- Если у Улита найдётся время, - сказал Верум.

Наблюдая некоторую склонность к эгоцентризму и истерицизму у сына Ылита, Верум посчитал идею с обедом неудачной.

- Конечно, я понимаю, что Улит очень важный землянин, писатель.

- Улит никакой не писатель, писатель его отец, - поправил Верум.

- Но кто же тогда Улит? - спросил горовождь, и этот вопрос поставил Верума в тупик. Правда, ненадолго.

«Элитный ценитель глиняных задниц», - подумал он.

- К сожалению, я не могу объяснить это на вашем языке, - ответил Верум. - Мы не писатели, не чиновники, как я уже говорил. Считайте нас гостями, т у р и с т а м и.

- Туристами? - оживился горовождь. - Я слышал о туристах во время встречи с вашими дипломатами в Язде. Значит, важный вы и важный Улит туристы?

- Да, мы туристы, - согласился Верум.

- Как я рад! - и от радости горовождь хлопнул огромными ладонями, которыми впору замешивать бетон. - Как я рад, что первые туристы с важной планеты Земля посетили именно мой город! А когда вы приступите к покупке сувениров?

- Честно говоря, я не собирался ничего покупать, - удивился Верум.

- А важный землянин Улит?

- Не думаю, что его интересуют сувениры. Вывозить что-либо с Яппы запрещено.

- Но как же так?! - воскликнул Трощ. - Я сам слышал, как наши министры обсуждали с вашими дипломатами туристов. Они говорили, что туристы любят покупать сувениры, причем за большие деньги, втридорога. Дипломат с Земли говорил, что на Материк скоро хлынет волна туристов, которые обогатят нас, втридорога скупая наши сувениры.

- Боюсь, мы к этой волне не относимся. Улита интересует ваша история, я с удовольствием осмотрю Гимгилимы, но в покупке сувениров не вижу смысла. Ничего местного таможня не пропустит.

- Наверное, я не так понял уважаемого дипломата, - разочарованно произнёс Трощ. - Может быть, вы расскажете о туристах подробнее? Ведь уважаемый дипломат говорил, что они могут обогатить нас.

- Туристический бизнес, может, и прибыльное дело, но я, честно говоря, в этом не разбираюсь.

- Но я хочу заранее подготовиться к волне туристов! Ведь вы такой важный землянин, вы наверняка знаете о туризме то, чего не знаю я.

В голосе Троща звучала такая мольба, что, казалось, он, рискуя проломить пол, бухнется на колени.

- Я действительно мало знаю о туристическом бизнесе, - сказал Верум. - Туристы ездят ездят по городам, странам, планетам, чтобы узнать новое, попробовать что-то новое.

- И напокупать втридорога сувениров?

- Сувениров тоже, но это не главное. Никто не полетит на другую планету только за тем, чтобы купить безделушек втридорога.

- И чем увлекают туристов?

Горовождь походил на гигантскую ящерицу с мясистым лицом, пытающуюся изобразить щенячий взгляд. Веруму стало жутковато.

- А какие интересные места есть в Гимгилимах?

- Интересные места? - Трощ почесал подбородок. – Даже не знаю. У нас в округе сплошь фермы… Есть вождедом, лечивала, пепельный сад…

- Пепельный сад? - заинтересовался Верум.

- В пепельных садах хранится память об умерших. Тела мы сжигаем, а пепел достойнейших разводим в воде и поливаем ею саженцы деревьев, которые сажаем в пепельных садах. Пока живёт дерево, жива и память об умершем. Поэтому в саду растут древа, живущие десятки и даже сотни кругов. Каменная плоть живёт до 100-150 кругов, волосолиственник – 90-100, белокоженница – 40-50. Но саженцы этих деревьев дорогие, не каждый может купить их. Белокоженница встречается чаще, так как её саженцы самые дешёвые, а вот каменную плоть могут позволить только очень состоятельные муслины.

- Интересная традиция, - сказал Верум. - Это вполне может привлечь туристов.

- Вы считаете? – встрепенулся Трощ. – Сегодня мы с вами обязательно прогуляемся по пепельному саду. Жаль, пепельные сады есть не только у нас.

- А что есть только в Гимгилимах?

- Только в Гимгилимах есть ежекружная Гимгилимская Фермерская ярмарка, - ответил Трощ.

- В других городах подобные ярмарки не проводят?

- Нет, важный землянин Верум, наша ярмарка бесподобна и проводится только в Гимгилимах. Выступают музыканты и певцы, проходят соревнования по поеданию, червивые игры, гонки с тележками. Все всё продают и покупают. Вам, как туристам, ярмарка должна понравиться.

- А когда она состоится?

- Скоро. Я напишу вам и важному землянину Улиту официальные приглашения и завтра официально приглашу.

- Хорошо, - подумав, сказал Верум. - Мы придём на ярмарку, но обойдёмся без официоза.

- Отлично! - обрадовался мэр. - Хотите съесть что-то еще?

- Нет, благодарю, - ответил Верум. - Я сыт. Спасибо за отличный обед.

- Ну что вы, это вам спасибо, что пришли. Может быть, отправимся на прогулку, например, по пепельному саду?

Гимгилимы состояли из деревянных и каменных домов. Цвет зданий часто соответствовал их назначению. Жилые дома имели кобальтовый оттенок. Парочка питейных, "Вояка Гропфиса" и "Фермерское вымя", были выкрашены светло-коричневым, под цвет ешьчи. Лавка "Вкусная животинка Журша" выделялась "сушёным сафлором", напоминающим о свежем мясе. Так как вывески сами по себе уже говорили о предназначении зданий, то владельцы не особенно-то утруждали себя регулярной покраской. Поэтому бледно-коричневые стены питейных напоминали именно о разбавленном грибном вине, а выцветший сафлор Журша наводил на мысль о застарелом мясе времён войны.

В одном из дворов Верум заметил пруд, обозначенный по краям песчаной полосой. В пруду плавала серо-буро-малиновая масса. У водоёма стоял муслин и поливал её из бутыли. Правее темнел деревянный контейнер с компостом, в котором ковырялись детишки. Они что-то выискивали и складывали в коробки.

- Заинтересовались водорослями? - тут же спросил Трощ, чутко следивший за почётным гостем. - Кто же их не любит! Водоросли и черви - основа муслинской кухни. А кисло-сладкие фьежье известны по всему Материку. А вот фьежье с перцем были популярны и среди гюнтов, пока мы их не перебили.

- Кто такие гюнты?

- Раса, мешавшая нам единолично владеть Материком. Пришлось затеять с ними войну и убить их. Вырезали всех, всех до последнего!

И бочкоподобный Трощ кровожадно рассмеялся. Верум невольно содрогнулся.

- Ну а фьежье, это кушанье?

- Круглая конфета, - сказал горовождь. - Фьежье состоит из твёрдой глазури и начинки - кусков червей, вымоченных в сиропе. Ну а сортов фьежье много, как и самих червей. Заметили мелюзгу, лазающую в забракованных водорослях? Они червей собирали. Дети относят их в кондитерские и пекарни, а взамен получают немного пашек. Черви, конечно, дворовые, но на пищевое сырьё пойдёт.

- Я слышал про блянских червей...

- Блянских едят живьём. Они на любителя, горькие очень, но на Севере являются национальным блюдом. Особенность их поедания в том, чтобы извивающегося блянского червя всосать в рот и тут же проглотить не жуя.

Горовождевская "котлета" остановилась возле высокой чугунной ограды. Сквозь узорчатую решётку виднелась зелень деревьев. Чёрно-зелёные ворота были открыты. Верум, Трощ и двое сопровождающих военных вошли в пепельный сад.

Сад состоял из своеобразных деревьев. Одни отличались белой как мел корой. Другие, похожие на бонсай-баобабы, имели вместо листьев чёрные пучки тонких, шелковистых волос. Были и деревья со стволами, скрученными в узлы. В саду встречались каменные домики с тёмно-зелёными дверьми, ядовито-зелёными ребристыми колоннами и красными четырёхскатными крышами.

Высокие деревья с коралловыми пирамидными кронами образовывали центральную аллею, идущую через весь сад. Нигде и соринки не валялось. Даже трава везде выбривалась полубоксом. Трое муслинов в фартуках и резиновых сапогах с мешками и садовым инвентарем как раз прошли мимо, пожелав мэру и землянину славных ночей.

- Что это за домики с красными крышами? - спросил Верум.

- Это цветочные склепы, - пояснил Трощ. - Цветы, в отличие от саженцев, бесплатны и растут на воде, разбавленной пеплом тех, кто ничем особым не отметился, или тех, кому не купили саженец. Когда растение увядает от старости, кругов через двадцать, на его место ставят новое, которое поливают водой с пеплом недавно умершего муслина, если такой найдётся, конечно.

- Ну а что делают с пеплом тех, кто прожил не очень достойную жизнь?

- Тела тех, кто принёс больше вреда, чем пользы, не сжигают. Они не достойны огня. Их пускают на корм червям. Должны ведь и преступники приносить пользу, пусть и после смерти. Черви, выращенные в плоти умерших, ценятся особо и стоят очень дорого. За килограмм таких червей можно купить дом не хуже моего. Но выращивать червей в трупах не так-то просто как кажется. Поэтому трупоедов часто подделывают, выдавая за них червей, выращенных в падали и абы как. Впрочем, червячников хватает. За определённую плату они готовы определить, настоящие трупоеды или поддельные.

"Было бы забавно, если бы деревья на кладбище приносили плоды, - предположил Верум. - Интересно, как бы их воспринимали муслины? Продавали бы как трупофрукты за большие деньги?".

"А ведь, по сути, - размышлял землянин, продолжая прогулку с мэром, - этот сад сам по себе является плодом развития муслинской цивилизации и их традиций. Чудные они, эти муслины, странные... Одно только предложение мэра прогуляться по кладбищу выглядит, мягко говоря, необычным... Хотя это со стороны муслины кажутся странными, а с их точки зрения всё логично и привычно. Надо только постараться понять их логику и не делать поспешных выводов. Вот Улиту хорошо, у него все вокруг варвары и дегенераты, один он знаток искусств и сын писателя".

3. День с горовождём - 2

- А как возник обычай выращивать цветы и деревья на пепле умерших?

- Так было всегда. Если верить сказаниям, так поступали и наши прародители, поднявшиеся из земных недр, - сказал Трощ. - Боги сказали им, что пепел самых достойных должен давать жизнь деревьям. Пепел тех, кто прожил обычную жизнь - цветам. Тела же тех, кто принёс больше вреда, чем пользы, зарывайте в землю и скармливайте червям, а червей ешьте сами. Уважаемый Верум, а на Земле самых достойных сжигают?

- Не обязательно, - уклончиво ответил Верум. - Любой может заранее исписать бумагу, в которой и укажет, что делать с его телом: сжечь, закопать или ещё чего.

Трощ с Верумом вернулись к зелёной "котлете", и горовождь велел шофёру ехать к Ярмарочной поляне, где велись приготовления к Фермерской ярмарке.

К тому времени рабочий день завершился и поляна пустовала. Среди рядов свежесколоченных ларей и скоплений палаток возвышалась большая, но недостроенная конструкция, что-то вроде длинной трассы.

Из крайнего ларя высунулась зелёная голова. Заметив мэра с землянином, она на несколько секунд вперилась в них, осмысливая увиденное, и пропала. Толкаясь и шушукаясь, из домика вышли трое. Один держал подмышкой тряпичный свёрток. Все трое шли нетвёрдой походкой, склонной к запутыванию следов и витиеватому движению ног. Трио отличалось неестественно серьёзными физиономиями и острым запахом забродивших поганок. Свёрток характерно булькал.

- Славных ночей! - расстроенными голосами вразнобой поздоровались рабочие.

- Так, - нахмурился Трощ, хотел почесать подбородок, но передумал и вместо чесанья потеребил пуговицу на огромном своём животе. – Решили, значит, после рабочего дня выпить на рабочей же территории?

- Да, горовождь, - сказал обладатель свёртка, выборочно растягивая гласные, - мы немного решили... У Волькерна доча родилась.

"Похоже, пьяницы везде одинаковы", - подумал Верум.

- Что-что вы решили? - с отеческим добродушием переспросил мэр, поглаживая пуговицу. – И на рабочей территории? Напились бы, подрались, порушили что-нибудь. И головы бы себе обязательно проломили, а Ярмарочная поляна ещё не обустроена, беговая конструкция не приготовлена. Кто обустраивать-то будет, строить кто будет с проломленными головами? Я что ли? А у нас, между прочим, в городе важные земляне обитают, а вы тут ешьчи пьёте.

- Так мы немножечко, горовождь, немножечко, доча-то маленькая, только родилась, - лебезил муслин, между тем понемногу перемещая свёрток за спину.

- И сразу прятать, - укоризненно заметил вождь, - и сразу прятать. А ведь, Плимач, я тебя знаю. И отца твоего знаю. Он у меня на ферме круга три отработал... И матушку твою знавал. У вас вся семья такая. Вечно вы прячете что-нибудь. А ну разворачивай, показывай, что там у тебя в тряпицу завёрнуто. Не люблю я, когда прячут.

Приятель Плимача, не сдержавшись, пьяно хихикнул.

- А тебя как звать? - спросил Трощ.

- А я и есть Волькерн, - горделиво ответил муслин.

- Зачинщик, значит? - усмехнулся Трощ.

- Значит, - согласился Волькерн.

Плимач раскрыл свёрток, оголив большую, заткнутую пробкой стеклянную бутыль с мутно-коричневой жидкостью. Мэр подозвал солдата и приказал отнести бутыль в его, Троща, дом.

- Вот, Волькерн, - назидательно сказал Трощ, - а твоя дочь подрастёт, сама сможет выпить и… идите домой спать. Завтра на работу, а у вас яма для оркестра не готова. Идите, идите... увижу в городе, пальцы отрежу.

И троица, вразнобой поклонившись, побрела прочь.

- Мне бы ещё научиться туристов заманивать, - умиротворённо произнёс Трощ.

Не забыл горовождь и про закрытую огнекаменную шахту. Благодаря этому месторождению Гимгилимы достигли сегодняшнего уровня развития. Вход в истощившуюся шахту завалили после того, как двое детей, брат с сестрой, зашли в неё и не вышли.

Рассказал Трощ и о войне с гюнтами, в которой сам принимал участие, командуя взводом пехоты. В Гимгилимах, сказал горовождь, если важному землянину интересно, живут и другие ветераны войны, среди которых есть и ромбы (офицеры). Вот ромбы могут рассказать о войне куда лучше его, "косноязычного простого фермера". Они проехали мимо пурпурно-малинового здания с вывеской «Королева маток мадам Притёртеры». Мэр заметил, что к гимгилимским маткам по праздникам с самой Язды клиенты приезжают. Вы бы тоже к ним заглянули, важный землянин, порадовались бы. Верум пообещал, что обязательно заглянет и порадуется, и подумал, что совет горовождя зайти в бордель прекрасно дополняет приглашение прогуляться по кладбищу после плотного обеда. Вечером Трощ подовёз Верума до сонодома. На том и расстались.

Около гостиницы стояла Михудорова «красотка». «О, усатый явился, чего ему нужно?» - заподозрил неладное Верум. Поздоровавшись в холле с Чикфанилом, Верум заглянул на кухню и застал там повара, весело нарыкивающего у холодильника, в котором чем-то шуршал. Верум спросил ужина. Повар отвлёкся от холодильника и сказал, что принесёт, и принёс поднос с разными кушаньями и два чайника, с горячим чаем и горячим вином. Поставив поднос, повар ушёл на кухню нарыкивать и рыться в холодильнике дальше.

Только при виде еды Верум понял насколько проголодался после прогулочного дня в компании горовождя, несмотря на сытый обед. Он съел тарелку мяса, запивая горячим чаем. Сначала он хотел запить горячим ешьчи, но горячее вино из грибов обладало слишком специфическим вкусом. Чай всего лишь отдавал кислятиной.

На лестнице Верум встретил Михудора. Усатый имел довольный вид человека, ставшего на пару шагов ближе к заветной цели и имеющего все шансы стать к ней ещё ближе. Михудор приподнял шляпу, скороговоркой бросил «Моё почтение!» и энергично сбежал по ступенькам вниз.

Зайдя в номер, Верум увидел, что гостеквартира полностью обита чем-то мягким и прочным наподобие войлока. Верум погладил материал пальцем. Довольно толстый слой. Теперь гостеквартира походила на изолятор в психушке. Улит сложил матрасы в стопку, уселся на ней и, упёршись спиной в стену, ел из розового кулька.

- Что это? - спросил Верум, пробуя отколупнуть материал кончиком ногтя.

Лишь несколько ворсинок оборвал.

- Чикфанил распорядился, - сказал Улит. - Это звукоизоляция. Теперь по ночам не будет слышно его дегенераторской музыки.

- Понятно, и то дело. Как прошёл день? – спросил Верум, стаскивая ботинки. – Хоть бы окно открыл.

И подойдя к окну, распахнул его. Повеяло вечерней прохладой.

- Я весь день провёл в библиотеке, - сказал Улит. – Я отыскал книги Слунца и начал читать их, а ещё я провернул очень выгодное дельце.

Перед глазами Верума отчётливо возникло довольное лицо Михудора.

- Да? И какое же?

- Приходил Михудор, и мы заключили соглашение, - сказал Улит, достал из розового кулька чёрную круглую конфету и съел её. – Ему были нужны деньги на экспедицию: на проводников, ружья, провизию и прочие штуки. Я дал ему денег. Взамен он пообещал добыть медьебнскую книгу. Медьебны - это местные дикарские племена. Они живут в лесах. До ближайшего племени десятин пять ходьбы, так сказал Михудор. На машине, сказал он, туда не проехать. А с таможней насчёт дикарской книги мы договоримся.

От неприятного предчувствия у Верума дёрнулся глаз.

- И сколько же денег ты ему дал? - спросил он.

- Ерунда, – сказал Улит таким тоном, что у Верума дёрнулся второй глаз. - Кстати, я подстраховался. Михудор ведь работает строителем возле космопорта, правильно? Так вот, я сказал ему, что если ты меня обманешь, я тут же сообщу твоему начальству, и тебя сошлют на Землю. Он, конечно, заверил меня, что на Яппе мы, земляне, не должны обманывать друг друга, но я ему не поверил. Он вроде как испугался и сказал, что не хочет возвращаться на Землю.

Улит вытащил из кулька ещё один чёрный кругляш, поглядел на конфету и сунул её в рот.

- На экспедицию… - пробурчал Верум, доставая из шкафа полотенце, мыло и шампунь. – Так сколько денег выклянчил у тебя этот усатый хер на, как он выразился, экспедицию?

- Сто тысяч, - сказал Улит и сунул в рот очередной кругляш. – В сущности, небольшая сумма.

Верум застыл. От озвученной цифры у него дёрнулись два глаза одновременно, а шампунь с мылом выскользнули из ослабевшей руки и беззвучно упали на пол, обитый мягким и прочным материалом наподобие войлока.

– Мы приехали в Гимгилимы с полумиллионом, - медленно и доходчиво произнёс Верум, стараясь не сорваться на крик. - Нам три месяца здесь жить, а ты к вечеру первого же дня умудряешься сделать так, чтобы у тебя осталось меньше четырёхсот тысяч. А нам ещё нужны деньги на обратный билет. Вот что стряслось!! - всё же сорвался Верум.

И тут вся злость на этого наивного идиота полностью испарилась. Стоило бы догнать Михудора, но, глянув в окно, Верум увидел, что машины усатого как не бывало.

- Да, - сказал Улит, - но у меня гарантии.

При словах "у меня гарантии" Верум расхохотался.

- Чего смешного? – недоумённо сказал Улит и протянул Веруму чёрную конфету. – Это фьежье, хочешь? Очень вкусные.

Верум, перестав хохотать, вытаращился на Улита.

- Фьежье? - переспросил он и захохотал с новой силой.

- Да что с тобой? – Улит сошёл с матрасного трона и подошёл к Веруму с розовым кульком в одной руке и чёрной круглой конфетой в другой.

Отсмеявшись, Верум взял конфету и разломал её на две части, обнажив нечто белесое и желеобразное.

- Это вкусно, - сказал Улит. – Попробуй, не пожалеешь. Я купил в «Сладкой лавке», продавщица посоветовала. Фьежье делают из глазури и чего-то вроде желе, как я понял. Продавщица не очень хорошо владела своим родным языком. И как таким безграмотным доверяют отпускать товар?

Губы Верума медленно растянулись в злорадной ухмылке.

- Мне мэр тоже рассказывал про фьежье, и вполне грамотно, со знанием дела, - сказал он. - Я и кучку гниющих водорослей видел, в которых копошилась начинка для этих конфет.

Уголки рта Улита опустились вниз, а нижняя губа искривилась, словно сын известного писателя собрался разреветься.

- Ч-что ты сказал? – слабо заикнулся он. – К-копошилась? В куче гниющих водорослей? Но ведь та продавщица сама, при мне, съела одну конфету.

- Конечно, съела, ведь муслины едят червей, - хладнокровно сказал Верум и поднёс половину конфетины к лицу Улита так, чтобы тот смог как следует разглядеть белесую желеобразную начинку. - Вот это - кусочек червя.

С этими словами Верум бросил конфету в кулёк, поднял мыло с шампунем и вышел из гостеквартиры, но Улит, пулей вылетевший из номера, отпихнул его и с носорожьим топотом умчался в коридорную даль. Он бежал к умывальням на первом этаже. Его отчаянно рвало.

4. Неудачное начало - 1

Михудор приподнял шляпу, поздоровался с Верумом и быстро сбежал по ступенькам. «Поздно припёрся, - порадовался “усатый хрен”. - Денежки у меня - увидимся не скоро!». Этот поумнее кучервявого будет, мог всё дельце обломать.

А дельце шло как по маслу. Улит оказался простачком, помешанным на книжках. Начальнику космопорта он пожалуется… Михудор усмехнулся подобной наивности. Да захоти он, давно бы затерялся в Язде. Открыть бар можно и там.

Михудор завёл "красотку" и отъехал на квартал от сонодома. Верум вдогонку бросится, а глянет – машина-то тю-тю. Теперь Гума найти, и завтра вместе с ним следопыта навестить.

Если, конечно, Ретрублен вернулся из леса. С Фермерской ярмаркой приходит осень, а по холодку в лесу особо не погуляешь. С началом экспедиции затягивать не стоит, а где искать медьебнов и как до них добраться, один Ретруб ведает. Лучшего проводника по местным лесам Михудор не знает. Обидно было бы ждать до весны, имея баблишко на кармане.

Конечно, зимой можно поискать подходящее помещение и оборудовать его под питейное заведение или перекупить один из баров, но сначала необходимо узнать рецепт самогона медьебнов, ведь именно он основа всей задумки. Просто открывать ещё одну питейную в Гимгилимах бессмысленно. Нужен особенный магнитик для клиентуры. Обычных баров, как червей. Но если открыть питейную, торгующую горячительным на основе медьебнского самогона, да держать в секрете, что самогон дикарский, разбогатеть несложно.

Год назад, когда Михудор только познакомился с Гумбалдуном, тот привёл его в свою берлогу и угостил самогоном медьебнов. Его он покупал у Ретрублена, который в своих скитаниях часто навещал одну из деревушек дикарей. Вкус у самогона необычный, тёрпко-горьковатый, забористый. У выпившего пару стаканчиков возникало чувство парения над землёй, словно он становился пушинкой. Думалось легко и приятно, и ощущалось нечто вроде эйфории. Другие алкогольные напитки, известные Михудору, подобных эффектов не производили. От обычного пойла только мозги возбуждённо звенели и вибрировали, вызывая чувство острой нехватки приключений на задницу, желание поболтать едва заплетающимся языком, да посидеть в одиночестве и пофилософствовать, пялясь в одну точку, пока не грохнешься со стула. Михудор особенной тяги к спиртному не испытывал, так как оно влияло на него именно так. Вот на Гума спиртное влияло иначе, но он тоже предпочитал медьебнский самогон, тем более от него никогда не мучило похмелье, если, конечно, не перебирать, а перебирал Гум почти всегда.

Нюанс заключался в том, что об этом самогоне мало кто слышал по причине лютой ненависти муслинов к медьебнам. Обычно Гум говорил, что так "сложилось исторически". Это в пьяном состоянии, а в трезвом он чхал на причины ненависти муслинов к медьебнам. Ну ненавидим и ненавидим. Впрочем, не это важно. Большинство муслинов считали медьебнов и всё связанное с ними мерзким, гнусным и отвратительным. Так люди относятся к насекомым, назойливой рекламе и часто обрывающемуся интернет-соединению. Но если людей понять можно, то муслины вряд ли смогут ответить на вопрос о причинах своей ненависти. Так принято, скажет большинство из них.

Медьебнский самогон обрёл заслуженную популярность среди солдат муслинских армий, в числе которых был Гум, служивший с Ретрубленом в одной части. Гум вместе с товарищами бегал с баклажками в лесные деревушки, если таковые имелись неподалёку. А если и далеко имелись, всё равно бегал. Сами солдаты не особо распространялись о своей любви к дикарскому алкоголю. Подобное признание равнялось признанию чиновника в том, что он регулярно навещает шлюх и нюхает кокаин. В общем, по сути, ничего такого в этом не было, но сулило неприятности. Командование, конечно, знало о слабостях подчинённых, но помалкивало. А кому понравится, если станет известно, что его подчиненные делают что-то запретное, а он с этим ничего поделать не может?

Такой вот геополитической обстановкой и решил воспользоваться Михудор, имеющий склонность к аферам и заботе о своём будущем.

Оставалось несколько проблем. Во-первых, наличие Ретрублена в Гимгилимах. Во-вторых, его согласие на участие в экспедиции. Михудор общался с бывалым следопытом и знал, что с зеленокожим великаном его роднит любовь к деньгам. С Гумбалдуном проще. На участие в экспедиции он, разумеется, согласится и, разумеется, не бесплатно. Гумбалдун хоть и прослыл городским пьяницей, но он далеко не дурак и стреляет, как бог вестернов, чем прославился ещё в 187-ом артиллерийско-пехотном полку. Самому-то Михудору стрелять из оружия не доводилось. А в леса лучше отправляться с огнестрелом. Главное, проследить, чтобы Гум не напивался в походе.

И ещё. Неизвестно, как отреагируют Ретрублен с Гумбалдуном, когда узнают, что они оба участвуют в экспедиции. Терпеть ведь не могут друг друга. Гум называет Ретруба самодовольным переростком, думающим, что больше его о лесах никто не знает, а Ретруб называет Гума бесполезным пьяницей, уверенным, что его ещё кто-то уважает. Лучшие, пожалуй, во всём департаменте Язды стрелок и следопыт грызутся между собой, как кошка с собакой. А нужны-то оба.

Однако Михудор предпочитал решать задачи по мере их возникновения. Для начала не мешало бы отыскать Гумбалдуна. Улит говорил, что видел его утром у маточного дома, а сейчас стоило проверить в "Грибной слизи Ашвин".

К дверям питейной Михудор подошёл в тот момент, когда из них, по своему обыкновению, выпал со спущенными штанами 80-летний Гумбалдун, махнув хищно набухшим тёмно-оливковым естеством. Средняя продолжительность муслинской жизни - 120 лет. На пенсию ветераны Последней Войны за заслуги перед Родиной в кампании присвоения гюнтских земель через истребление самих гюнтов выходят раньше других, в 75 лет. Кто-то продолжает работать, а кто-то, наподобие Гума, нередко становится промежуточным звеном в цепи обращения алкоголя в денежные знаки. Многое осталось в прошлом гимгилимского тартыги: 20 лет войны, 25 лет работы на скотобойне. Впереди его ждали безоблачные десятилетия запоев и закономерная смерть.

У каждого свой выбор. Гумбалдун выбрал жизнь пьяницы, что, вероятно, повлияло на то, что сейчас он второй раз за день был выброшен на улицу со спущенными штанами. Гум натягивал их настолько поспешно, насколько позволяли ему пять литров выпитого с утра ешьчи. По меркам своего народа Гум, скандальный и крепкий старик, хоть и имел изрядную плешь и седину на висках, находился в самом расцвете сил и посему нещадно растрачивал этот расцвет на истребление спиртного.

Из бара выглянул вышибала, осуждающе, исподлобья, глянул на 80-летнего пропойцу и потёр новенький синяк на скуле. "Редкий вышибала может выбросить Гума и остаться без отметины", - подумал Михудор. Гумбалдуну удалось справиться с пуговицами, ремнём и застегнуть штаны. Пошатываясь, старикан шагнул к верзиле.

- Как смеешь ты, юный недоумок, - угрожающе начал он закатывать рукава на жилистых руках, - выбрасывать меня со спущенными штанами?! Меня, ветерана скотобойни и мясника войны?!

- Шуруй отсюда, Гум, - миролюбиво посоветовал “юный недоумок”, имеющий неуловимое сходство с горой из разной величины кубиков с округлыми гранями.

- Михудор, ты ли это, засранец?! - заметил таки землянина Гумбалдун и полез обниматься.

- Что на этот раз натворил? - поинтересовался Михудор.

- Спустил штаны, - мрачно сказал вышибала, - пытался завалить Ашвин за барную стойку и там овладеть ею. Лучше уведи его. Он перепил.

- Это точно, - сказал Михудор. – Нужно перепить, чтобы захотеть завалить бабу, которая тяжелее тебя раза в три. Ничего хоть не разбил?

- Нет, но Ашвин хотела ему башку разбить. Сегодня в "Грибной слизи" ему лучше не появляться. Да и завтра тоже.

- Нужна она мне! - заявил Гумбалдун. - Между ног у неё слизь!

- Кретин, - сказал вышибала и закрылся дверью.

- Значит, пенсию ты получил, - сказал Михудор. - И сразу напился.

- Почему сразу? Притёртере долг отдал и... напился.

- Чикфанилу заплатил за разбитое стекло?

- Чикфанилу? Не, ему не заплатил. А он что, помнит, кто стекло разбил?

- Помнит, - заверил Михудор. - Двинули до сонодома, за окно расплатишься, у меня дело к тебе.

Михудор, памятуя о Веруме, решил благоразумно не заходить в гостиницу и обождал на улице. Вернувшийся Гум зло посмотрел на Михудора.

- Выпивку гони! - потребовал он.

- С чего вдруг?

- С того, что Чикфанил и не помнил, кто ему окно расколошматил. Я ему ерджи сую, а он клешню свою протянул, деньги сцапал, а потом только удивился и спрашивает: за что? Я ему говорю: за разбитое стекло. А он: точно-точно, а я, говорит, и забыл, кто мне стекло разбил, а это ты разбил, оказывается. Может, говорит, ещё и за второе рассчитаешься? А я: за какое такое второе? А Чикфанил: мало ли, опять разбить захочется, а у тебя уже всё оплачено будет, загодя. И закудахтал. Смешно старому идиотику... Выпивку гони!

- Погоди, я чего-то не догнал. Почему я-то выпивку тебе должен?

- Ты наврал, что он помнит, а он не помнит! Я мог и не отдавать долг, а отдал!

- Отдал - молодец. Теперь Чикфанил уважать тебя будет.

- Если не забудет. Да и далось мне его уважение... А с тебя бутылка грибного!

- Лады, - сказал Михудор. Всё равно у мясника войны ночует, так чего бы и не купить бутылочку винца, ибо кто к Гуму приходит, трезвым от него не уходит. - Не знаешь, Ретруб вернулся?

- Понятия не имею, - с неприязнью ответил Гумбалдун, - где этот здоровенный полудурок шляется. Скоро совсем отупеет со своими лесами.

Внешне Гумбалдунская берлога походила на перевёрнутую и раскисшую одноэтажную калошу в засохшей бордово-коричневой грязи. Подойдя ближе, можно понять, что за грязь принимались стены и крыша великолепного поносного цвета. Складывалось впечатление, что в комковатой краске предварительно размешали несколько пирогов, пяток караваев и поднос пирожков с крупно порезанными водорослями.

Прошлым кругом, в очередной раз вложив почти всю пенсию в развитие гимгилимского питейного дела, Гум остался на бобах. И когда пришла пора обновить облик дома, он купил два пакета самого дешёвого красочного порошка, выбрав бордовый и коричневый. Порядком измученный несколькими литрами ешьчи, ветеран скотобойни налил воды в тазы с краской. Отвлёкшись на кружку вина, он перепутал пакеты и добавил коричневой краски в таз с бордовой, а бордовой в таз с коричневой, отчего содержимое в обоих тазах перестало различаться и приобрело равномерный цвет, удивительно схожий с цветом поноса. Мясник войны плюнул, допил вино и недомешав краску, завалился спать. А утром, с похмелья, выкрасил дом наполовину размешанной поносной краской, которая по количеству комков не уступала манной каше, сваренной человеком, думающим, что каша варится так же как и вода.

Внутри берлога, как полагается берлоге, выглядела берлога берлогой и состояла из большой каморки, маленькой каморки, кухоньки с плитой-печкой и ванной вместимостью в две лохани. Помещения разделялись стенами из прочного картона. Берлогу с земельным участком Гумбалдун получил от министерства в награду за участие в Последней Войне. Участок ограждал местами поваленный забор.

С последнего визита Михудора на полу прибавилось тряпья, диван лишился пледа и сильно сдал после столь тяжёлой утраты: надорвал себе подушку и пустил трещину по подлокотнику. Выгнутую спинку пересекал тонкий мокрый след. Окно наполовину закрывала оборванная серая тюль, висящая на рыжем карнизе как дохлое привидение.

- А плед куда дел? - спросил Михудор. - Красивый был плед.

- Заложил в "Мясоходе и клыкаче", - сказал Гумбалдун. - Долг я так и не отдал, а плед теперь висит в том кабаке с надписью "Забери меня, Гум!".

На кухне Михудор уселся на расшатанный стул за расшатанный стол. Гумбалдун подложил под стол деревяшку и снял с полки два стакана.

- Лето почти прошло, - вздохнул мясник войны, откупоривая бутылку с вином. - А подраться толком так и не довелось.

- Поэтому и важно застать Ретруба. Ещё десятины полторы, и для экспедиции станет слишком холодно. Дожидаться весны не хотелось бы.

- К медьебнам-то? - навострил уши Гумбалдун. – Денежками разжился?

Михудор вкратце рассказал, изменив некоторые детали.

- И вот так просто этот кучерявый отдал тридцать кусков? - изумился Гумбалдун.

- Я пообещал ему принести исписанную бумагу медьебнов.

- У них же нет никакой исписанной бумаги.

- Нет, - сказал Михудор, отпил из стакана ешьчи и вытер усы, - но кучерявый-то об этом не знает, а уж какой-нибудь кусок коры, исцарапанный дикарскими закорючками, я раздобуду. Ты вроде говорил как-то, что самое важное они записывают на коре?

- А ты хитрец!

- Да я обычный, просто очень уж хочу свой бар открыть. Единственное питейное заведение на Яппе, торгующее самым качественным алкоголем!.. Замешанным на медьебнском самогоне... Ха! Удивительно, что до сих пор никто из муслинов до такого не додумался.

- Предрассудки, - сказал Гумбалдун. - Да и кому до такого додумываться? Кто о медьебнском самогоне знает? В основном, мы, бывшие мясники войны, а болтать об этом не особо хочется. Сам знаешь, среди муслинов о медьебнах говорить не принято.

- Да чем они вам так не угодили?

- Без понятия. Одно могу сказать, давно это произошло, а простить медьебнов до сих пор не можем.

Расправившись с далеко не первой за сегодня бутылкой, Гумбалдун ушёл дрыхнуть, а Михудор остался на кухне поразмышлять в одиночестве. Но вот в фонаре закончилось масло, и огонь потух. Оставив вина на опохмелку, Михудор отправился спать, нашаривая впотьмах руками по стене. Отыскав на ощупь нечто похожее на матрас и нечто похожее на одеяло, Михудор улёгся, так и не отыскав ничего похожего на подушку. За стенкой воинственно храпел ветеран скотобойни.

Проснулся Михудор от оружейного выстрела и Гумбалдунова вопля.

Старый ввалился в комнату с красноперой птицей, которую держал за левую лапу. Голова убитой безжизненно болталась. Один её глаз был открыт, а другой ехидно прищурен, будто красноперой перед смертью открылась какая-то важная и сокровенная истина. И она успела насладиться сознанием того, что её зеленокожему убийце эта истина пока ещё не доступна и вряд ли будет доступна, даже если его так же подстрелят.

- Вставай, лентяй! - вскричал Гумбалдун. - Бульон сварю.

Ветеран скотобойни, усевшись за стол, выщипывал у добычи перья, не забывая о бутылке. В ней ещё плескалось немного грибного, и ветеран скотобойни протянул стекляшку Михудору, но землянин отказался, поставил чайник греться и сходил на двор ополоснуться. Когда он вернулся, Гумбалдун покончил с ощипыванием и взял нож.

- Красновку подстрелил, - подытожил он, отрезая голову ехидно сощурившейся птице, - поллитра вина высосал. Осталось сварить бульон и высосать ещё поллитра вина.

- Со мной в экспедицию пойдёшь? Хоть Ретруб и хорошо стреляет...

- ...а я лучше и никогда не промахиваюсь...

- ...а второй стрелок всегда пригодится. Да и опыт у тебя походный имеется. Вы же с Ретрубом во время Последней Войны чуть ли не треть Материка прошли.

- Было дело, чего скромничать. А в экспедицию пойду. Кто же от возможности подзаработать откажется? Может, повезёт, убью кого. С войны никого толком не убивал. Птицы и скот не считаются.

- Сколько?

- Тысчонки три, чего скромничать. Мне деньги нужны. Пенсии едва хватает. Бывают дни - одними птицами питаюсь.

- Три?! – Михудор, наливавший чай, наглядно плесканул кипятком мимо кружки, постаравшись не задеть пальцы. - У меня самого денег в обрез, а ещё с Ретрубом договариваться! Пей поменьше, тогда и денег будет хватать.

- Эх! - Гумбалдун воткнул нож в ощипанное птичье тело по самую рукоять. - Чешуя, не дай пропасть! Ради нашей дружбы - две тысячи! И ни пашкой меньше! Ещё неизвестно, сколько до этих медьебнов добираться. И учти, мне Ретруба всю экспедицию терпеть. Мнит о себе слишком много. Да у него рожа такая, будто бы без его участия мы бы в Последней Войне не победили.

- Договорились.

4. Неудачное начало - 2

Свой дом Ретрублен получил за те же заслуги, что и Гумбалдун. Сначала их жилища выглядели одинаково. Только вот дом Гумбалдуна превратился в бордово-коричневую калошу, а следопыт ежекружно выкрашивал стены своего дома серым, а крышу карамельным, вдобавок пристроил крыльцо с верандой. Раньше у ветерана скотобойни тоже была веранда, но в одну из пьяных ночей он разломал её кувалдой от злости, когда Ашвин не захотела давать ему выпивку в долг. К тому же Ретрублен построил сарай, выкопал ледник с погребом и на продажу выращивал синие водоросли в небольшом пруду. Так что оба хозяйства иллюстрировали, если не полную натуру своих хозяев, то суть их вполне точно. Ретрублен довёл свои владения до ума. Гумбалдун тоже довёл, но не до ума.

Михудор позвонил в дверь.

- Ты громче звякай, - подсказал Гум, - а потом ещё кулаком долбани и ногой вдобавок, а то бородатый хер не услышит. Может, оглох, как я надеюсь.

- А твое тело и огню не предадут - червям скормят, - басисто раздалось сбоку. - Только вот черви тебя, насквозь провонявшего спиртом, жрать не станут. Хо-хо!

Через калитку, из палисадника, к ним вышел Ретрублен. Следопыт впечатлял и ростом, и шириной плеч. Он был выше Михудора на полторы головы, а за его плечами могли спрятаться почти два Гумбалдуна. При всё этом назвать Ретрублена толстым язык не поворачивался. Как впрочем, и стройным. Великан был одет в чёрные штаны, плотную рубашку и белый хлопчатобумажный фартук. Тяжёлый взгляд серых глаз, обветренное, грубое лицо, черты которого, не особо стараясь, словно бы высекли из тёмного малахита. Облик дополняла нечёсаная густая борода лопаткой. В общем, красавцем Ретрублен не был, но впечатление производил и без лоска.

"Сейчас начнётся", - подумал Михудор. И началось.

- Ты чего, старый башмак, передничек напялил? - хихикнул Гумбалдун. - Печеньица решил домашнего испечь, да с молочком парным откушать? Хе-хе-хе!

- В отличие от тебя, - сказал Ретрублен, - я свои шмотки стираю.

- Старый зануда, остроигольником тебе в глаз!

- Жалкий пьяница! - отозвался Ретрублен.

Он провёл гостей на кухню и черпаком помешал в кастрюле. Размеры черпака и кастрюли явно намекали на отличное самочувствие и превосходный аппетит здоровяка. От нагретой плиты исходил жар и окно было открыто нараспашку.

- Смотрю, не проткнул тебя ещё шальной клыкач насквозь, - начал Гумбалдун, давно не видевший старого приятеля и явно соскучившийся по нему.

- Не родился ещё такой, - проворчал охотник. - Кстати, в округе объявился один, слыхали?

Но Михудор с Гумбалдуном не слыхали, и Ретрублен продолжил:

- Скотинку режет, фермеры облавы устраивают, а поймать не могут, дуралеи... Если наш горовождь за клыкача награду додумается объявить, покажу этим растяпам, как надо охотиться на крупных хищников.

- Так ты на клыкача в этом беленьком передничке и иди! – тут же развил тему Гум. - И ленту себе на башку повяжи! Сбоку.

Ретрублен нахмурился. "Похоже, Гум всё-таки задел одну из толстых струн следопытовой души", - подумал Михудор.

- Помолчал бы, идиот плешивый, - недовольно ответил Ретрублен. - Как на фронте был шутом в мундире, так им и остался, только мундир с медальками на гвоздь повесил. На самое видное место.

- Зато стреляет хорошо, - заметил Михудор.

- Ага, - согласился Гумбалдун, который вытащил шестизарядник из кармана и теперь целился пистолетом в затылок следопыта. – В упор точно не промахнусь. Если этот переросток не возьмёт свои слова по поводу шута в мундире назад, я его мозги по стенкам расплескаю.

- Гум, ты рехнулся?! – заорал Михудор.

- Давно уже, - ответствовал Гум.

Ретрублен зачерпнул из кастрюли и попробовал.

- Сварился, - невозмутимо сказал он. – Думаю, мозги в этом супе явно лишние. Привкус подпортится.

- Я не шучу, Ретруб! - угрожающе сказал Гумбалдун.

- И я не шучу, Гум, - сказал Ретрублен. – Мой суп, мне лучше знать, как его варить, с мозгами или без.

Михудор так и не понял, как у грузноватого следопыта получилось так молниеносно обернуться, выхватить у Гумбалдуна его шестизарядник, припечатать голову ветерана к столу и крутануть ему руку за спину. Плешивый мясник войны и пикнуть не успел.

- Ну извиняй, - сказал Ретрублен, удерживая голову и руку бедного Гумбалдуна в не очень удобном для ветерана скотобойни положении. – Погорячился, когда назвал тебя шутом в мундире. Конечно, не был ты шутом в мундире. Если уж на то пошло, ты всегда был отличным. Раньше был отличным солдатом и отличным пьяницей, а теперь ты просто отличный пьяница.

- А сразу не извиниться? – промычал Гумбалдун, едва шевеля прижатыми челюстями. – Обязательно перед этим руку заламывать?

Ретрублен отпустил Гума и вернул ему пистолет. Притихший мясник войны уселся на табурет, потирая плечо.

- Ну а теперь и поесть можно, - довольно произнёс Ретрублен. – Кто желает отведать моего фирменного блюда? Мясной супчик от дядюшки Ирубло! Хо-хо!

И не дожидаясь ответа, великан достал тарелки и разлил всем суп. Михудор съел несколько ложек синеватой жидкости.

- Премного благодарен! – искренне похвалил он. – В отличие от Гума, обходиться на завтрак вином и бульоном из недоваренной птицы я не привык.

- Вы, земляне, нежные какие-то, - вяло пробормотал Гумбалдун, поглаживая пострадавшую руку. – А мозгов в супе недостаёт. Ну, какой повар, такой и суп. Это надо же так руку выкрутить!

- А пистолетом в затылок целить, по-твоему, нормально? – парировал охотник.

- Ретруб, - сказал Михудор, - хочу нанять тебя проводником до медьебнской деревушки.

– А зачем тебе медьебны понадобились? - сказал Ретрублен, прихлёбывая ложкой суп.

- Понимаешь, мне нужен рецепт их самогона. Открою бар, дело своё будет.

- Самогон у них отличный, - сказал Ретрублен, отламывая кусок от краюхи прессованных водорослей, - бар - дело прибыльное, только вот не выйдет у тебя ничего, Михудор. Провести к медьебнам я тебя проведу, рецепт ты добудешь, а вот продавать самогон, сваренный по этому рецепту, не сможешь. Наш народ, в основном, терпеть не может медьебнов и всего, что с ними связано.

- Я знаю, - сказал Михудор, - но ты, Ретруб, умеешь держать язык за зубами. Гум тоже лишнего не сболтнёт. Никому не стоит знать, откуда взялся такой славный самогон. Пусть себе пьют, наслаждаются и ерджи за него платят. В том-то и успех задуманного. Я буду первый, кто начнёт продавать медьебнский самогон.

- Полагаю, - помолчав, сказал Ретрублен, - этот безнадёжный пьянчуга потащится с нами?

- Ну-у, - неопределённо протянул Михудор. - Может, кого получше сыщу.

Оба посмотрели на Гумбалдуна. Тот уставился в тарелку и скромно поглощал безмозговый суп, будто и не о нём говорили.

- Хо! – воскликнул Ретрублен. – Вряд. В Гимгилимах лучше него в лесах ориентируюсь только я, а лучше меня стреляет только он. К тому же, я один из немногих, кто знает язык медьебнов и кого знают сами медьебны. Вот и вся недолга. Я не против, а только за. Более надёжного товарища, чем Гум, я не знаю. Главное, чтобы в походе не напивался, а когда Гум чем-то занят, он не злоупотребляет. Так, лакает исподтишка. А за своё участие я прошу... - Ретрублен пошевелил губами, что-то, видимо, подсчитывая в уме, - ...двадцать тысяч.

- Двадцать?! – Рот Михудора раскрылся, и синий суп потёк по подбородку. – Тысяч?!

- Двадцать тысяч?! - уставился на охотника Гумбалдун, запросивший только две тысячи.

- Двадцать, - спокойно подтвердил Ретрублен, - тысяч. Предупреждаю, торговаться бессмысленно, я цену себе знаю. И выбирать тебе, землянин, не приходится.

И Михудор, понимая, что выбора у него, и правда, нет, вечером принёс Ретрублену авансом три тысячи ерджи.

Следующим днём Михудор и Ретрублен отправились в Язду за снаряжением, к тому же Михудору надо было заехать в стройгородок и взять отпуск, а охотнику сбыть добычу. Гумбалдун, решивший напоследок как следует оторваться в пьяном угаре, остался в Гимгилимах.

Въехав в Язду, Михудор, следуя указаниям Ретрублена, вел "красотку" осторожно и внимательно. Дороги не были сильно запружены транспортом, но система правил и знаков находилась у муслинов в зародышевом состоянии, и водители ездили как придется. К тому же в любую минуту, рискуя оказаться под колесами, на проезжую часть мог выскочить кто-то из многочисленных пешеходов. Заметил на противоположной стороне знакомую, замахал ей, приветственно заорал и ринулся перебегать дорогу перед яростно бибикающими и проклинающими «пеших олухов» автовладельцами, которые, конечно, не выскакивали на полном ходу из машин, если замечали приятельницу.

Почти все здания в Язде построены из красноватого камня, месторождения которого в большом количестве встречаются на Западе Материка. Если Гимгилимы могли похвастаться лишь пятиэтажками, то в центре Язды не редкостью были дома в десять-пятнадцать этажей. В целом, мегаполис на Материке отличался от небольшого городка тем же, чем отличался бы на Земле: разнообразием услуг, количеством магазинов, народа, машин, загрязненного воздуха, шума и объемом денежного оборота.

- Приехали, тормози, - кивнул Ретрублен на высокое здание, вывеска на котором гласила: «Одежда Лефпет Фел. Своя шкура дороже».

- Было бы где тормозить, - вздохнул Михудор, разглядывая неровный ряд машин, как попало припаркованных по всей обочине.

Проехав еще метров сорок, Михудор сумел вклинить «красотку» между какими-то ржавыми колымагами. Ретрублен, прихватив баул со шкурами, ушёл в магазин, а Михудор решил размять ноги и пройтись вокруг машины.

- Уважаемый землянин, возьмите бумагу! - раздался мальчишеский голос. Муслинёнок всучил Михудору пачку рекламных листовок и убежал.

Листовки призывали посетить тот или иной торговый центр, стрижальню, пошивочную, стиральную, мастерскую, обувную, перчаточную или яичную. Оригинальностью реклама не блистала. Если стрижки, то самые красивые и модные, если обувь, то самая прочная и модная, если еда, то самая вкусная и модная. Но самыми лучшими были цены. Самыми лучшими и самыми выгодными. Везде и всегда.

- И все-то у вас лучшее, и всё-то самое-самое, - пробормотал Михудор.

Он свернул листовки и заткнул их за водосточную трубу. Кто-то тронул за локоть и вкрадчиво произнёс:

- Уважаемый землянин, вы просто обязаны заглянуть в «Пышную Матку» тетушки Фахутт. Там самые трудолюбивые...

- ...матки в Язде? - Михудор обернулся и увидел худенького парнишку. На его шее болталась картонка с названием борделя и нескладно намалёванной пышнотелой муслинкой, а на голове красовался колпак с апатичными зелёными грудями из плюша.

- Спасибо, не интересует, - отмахнулся от протянутой листовки Михудор и вернулся в автомобиль.

Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза шляпой, надеясь, что уличные прилипалы не станут будить землянина за тем, чтобы всучить ему очередную кипу макулатуры и предложить куда-нибудь заглянуть. К тому времени как Ретрублен вернулся из магазина, Михудор задремал.

- Что так долго? - протер он глаза. - Народу много?

- Нет, - недовольно буркнул Ретрублен. - Лефпет торговаться принялась. Выручка у нее якобы упала, потому что вышло распоряжение делать землянам осенние скидки на пошив одежды. За дурня что ли держит? Вас тут один на пять тысяч наших, так чего выручке падать? И осень ещё не настала.

Ретрублен поглядел на Михудора с такой угрюмостью, словно именно он был виноват в появлении осенних скидок.

- Но ты-то не упустил свое, цену выторговал?

- Выторговал. Заплатила как положено. А куда ей деваться? Я сказал, что раз выручка упала из-за землян, пусть земляне ей шкуры и носят, а я найду, где заработать. Кряхтела, рычала, а заплатила. Как же, принесут ей земляне шкуры. Какие из вас охотники? Только и умеете, что скидки получать.

- Хватит на нас наговаривать-то. Что-то да умеем. Вон, космопорт какой отгрохали.

- А мне что с этого космопорта? - удивился Ретрублен. - Летаете туда-сюда, выгоду везде ищите. Никогда не видел больших жадин, чем земляне.

- Вот уж точно! - хохотнул Михудор, вспомнив, какую цену Ретрублен заломил за услуги проводника. - Вы и сами хороши. Пока тебя ждал, мне тут мальчишка стопку бумаг чуть не в морду сунул. А потом парень с плюшевыми сиськами на голове в маточный дом звал, представляешь?

- Ваше влияние! Одна реклама везде. Раньше такого не было, слова такого не знали - реклама.

- Разворчался. Слова не знали, а реклама-то какая никакая да была. Говори лучше, куда ехать.

- Так поехали, скажу.

По пути заглянули в аптеку, куда Ретрублен сдавал лекарственные травы, собранные в непролазных чащах, туманных топях, глубоких каньонах, на вершинах крутых гор и в других труднодоступных местах. Из растений, добытых следопытом, аптекарь готовил обезболивающий, обеззараживающий, заживляющий и укрепляющий чудный сироп. Его следовало добавлять в чудный чай, которым следовало запивать чудные таблетки. По заверению аптекаря, этот сироп в сочетании с пилюлями и чаем мог излечить кого угодно от чего угодно, если употреблять чудное на протяжении пяти десятин три раза в день. Если хоть один приём пропущен, то чудное могло и не подействовать. Несмотря на откровенно заломленную цену чудное продавалось нарасхват. Аптекарь ждал Ретрублена всегда с нетерпением, но, судя по недовольному выражению лица следопыта, вернувшегося из аптеки, и его раздраженному молчанию, торговался похлеще Лефпет.

У магазина походных товаров стоял муслин с лотком. Лоток заполняли флаконы с прозрачной жидкостью. Увидев Михудора, муслин заученно затараторил:

- Уважаемый землянин, защитите свой автомобиль спецпокрытием, помогающим избежать возникновения царапин в девяноста пяти случаях из ста! Также спецпокрытие улучшит управление, уменьшит время разгона до максимальной скорости на три секунды, а ещё убережет двигатель от перегрева!

Михудор разглядел этикетку на пузырьке. Какая-то дыня на колесах и надпись от руки: "Спецпокрытие. Лучшая защита вашего автомобиля".

- Летел бы ты на Землю, - сказал Михудор торгашу. - Там твое спецпокрытие обязательно купят, а у меня денег лишних нет.

- Я и говорю, ваше влияние, - холодно прокомментировал Ретрублен.

Торговый зал магазина походных товаров занимали соответствующие предметы. Целый лагерь разноцветных палаток и манекенов в спальных мешках, чехлы и рюкзаки. На стенах висели костюмы для рыбалки, для охоты, для прогулок в лесу. Имелись костюмы для сна в палатках, костюмы для сна под открытым небом и даже костюмы для экстремального сна. В центре зала, на небольшом постаменте, с бодро приподнятыми веслами красовалась семиместная надувная лодка с табличкой «Единственная семиместная надувная лодка в Язде! Для наполнения воздухом достаточно нескольких пар лёгких, ртов и наличия огромного желания. Регулярное надувание лодки научит вас командной работе, а также увеличит объём вашей груди! Семиместная надувная лодка от братьев Лип, известных своим пятнадцатиместным семейным автомобилем «Дорог поперёк!».

Ретрублен достал список необходимых покупок. Михудор, глядя на сачки и силки, задумался о зверинце в баре. «Поймать бы пару-тройку местных зверушек, - размышлял он. - Сидели бы в клетках, народ бы дополнительно развлекали».

Раздался переливчатый хрустальный звон разбиваемого стекла. Михудор обернулся. Раскокошив витрину, с плиточным хрустом упала пара камней, обернутых бумагой. Стеклянные осколки разлетелись на несколько секций. По полу заскользило нечто чёрное и искрящееся. Вокруг зарычали, зашипели, бросились прочь, шлепнулись на пол, сиганули за укрытие или растерянно замерли. Нечто искрящееся продолжало свой скользящий путь, пока не врезалось в подставку для семиместной надувной лодки и не обрело образ чёрного шара с горящим бикфордовым шнуром.

«Точно! Эксклюзивные напитки можно подавать с фейерверком, чтобы дороже выходило», - подумал Михудор и машинально затоптал фитиль. Тот тихонько и разочарованно прошипел и, испустив дымок, погас.

Зато в дальнем углу шандарахнуло так, что взрывной волной вынесло остатки витрины, а Михудора сбило с ног. Землянин пребольно ударился головой о злополучную подставку для надувной лодки. Закончив считать звёзды, он через разбитую витрину увидел, как подъехали два чёрно-жёлтых транспорта наподобие фургонов, из которых повыскакивали чёрно-жёлтые солдаты в касках и с автоматами. Частью они заняли позиции возле магазина, а частью ворвалась в торговый зал. Солдаты хватали-швыряли всех на пол, пинали ногами и хрипло и страшно рычали «Головы вниз!» и без того ошалевшим посетителям.

В ушах Михудора звенело, в его глазах плыло. Ему кто-то помог подняться и вывел на улицу. Под ногами хрустело стекло.

- Отцепись, я с землянином! - раздался позади глухой голос Ретрублена.

- Разберемся, кто землянин, а кто нет! - так же глухо рявкнули в ответ.

Михудора довели до полосатого фургона и мягко подтолкнули внутрь.

- Пусть здоровяк ждет снаружи! - кому-то сказал сопровождающий. - Землянин, сейчас придет лечиватель.

Лечиватель, муслинка в желто-синем медхалате, осмотрела его и удостоверилась, что он серьёзно не пострадал.

- Вы дипломат, землянин? – спросил военный.

- Я строитель, работаю на стройке возле космопорта.

- Жалобу писать будете?

- Жалобу на кого?

- На того, кто устроил взрыв.

- А кто устроил взрыв?

- Мы еще не знаем.

- А на кого тогда писать?

- Мы скоро узнаем.

- Нет, не буду. Много пострадавших?

- Кое-кого задело осколками, одному из продавцов оторвало ногу, другому руку. Ничего страшного.

- А тот муслин, бородатый здоровяк, не ранен?

- Говорит, что нет. Он с вами?

- Со мной.

- Если вы в порядке и не хотите писать жалобу, то не смею вас задерживать.

Снаружи двое военных переругивались с Ретрубленом. Они держали его под прицелом автоматов, а он, скрестив руки на груди, глядел на них сверху вниз и ухмылялся, обзывая недотёпами и дуралеями. Увидев Михудора, Ретрублен кивнул. Один из полосатых обернулся.

- Этот утверждает, что приехал с вами.

- Да, мы вместе приехали, - подтвердил Михудор.

- А я что говорил, недотёпы? - сплюнул Ретрублен.

- Мало ли, кто что говорит, - сощурился военный.

Полосатые с сожалением опустили стволы и отошли.

- На, держи, - Ретрублен протянул землянину его шляпу. – В магазине забыл.

- О, благодарю, - приободрился Михудор, надев ненаглядного стетсона. – А тебя чего на мушке держали? Ты ведь, вроде как, тоже пострадавший.

- Эти болваны уже половину покупателей арестовали.

- А кого-нибудь из тех, кто бомбы кинул, поймали?

- Поймают они, как же, - козлом рассмеялся Ретрублен. – Ты-то как?

- Нормально. В башке только гудит.

- Сейчас пройдет. Гума так на войне приложило. С тех пор он дурачок немного.

- Ретруб, куда теперь ехать? Где снаряжение покупать?

- Есть неподалеку один магазинишка. Поторопимся, пока там цены не задрали. Узнают, что конкурентов взорвали, - нажиться захотят.

Старый охотник оказался прав, и ценами в магазинишке так и норовили содрать последнюю рубаху. Продавец с честнейшим лицом заверил, что стоимость товаров никоим образом не связана со взрывом у конкурентов, а только с их исключительным качеством. Конечно, землянин может рассчитывать на скидку. Но даже с учётом скидки пришлось переплатить.

Выехав из города, Михудор прибавил скорости. Ретрублен с задних сидений зашуршал какой-то бумажкой.

- Посмотрим, - пробормотал следопыт. - Мы возмущены политикой министров в отношении пришельцев с Земли...

Михудор заинтересованно поглядел на Ретрублена в зеркало заднего вида.

- Что ты там читаешь?

- Бумагу, в которую были завернуты камни. На память прихватил.

- Ты прихватил улику с места преступления?!

- Да угомонись ты. Там такими уликами весь пол усыпали. Камней и бумаги у взрывников явный излишек, а вот на бомбах экономят. Я бы наоборот делал... Лучше на дорогу смотри, а не на меня, - посоветовал Ретрублен и продолжил читать: - Требуем незамедлительно запретить землянам находиться на Материке. Требуем очистить Материк от пакостных следов пребывания лживых землян и разрушить их космопорт. В противном случае мы будем взрывать по одному зданию раз в пять десятин.

- Серьезное заявление, - сказал Михудор. - А подпись есть?

- Да ты, землянин, сдурел никак? Какой кретин станет подписывать такое?

- Организация, может, группировка какая... Т е р р о р и с т ы обычно так и делают. Что-нибудь взрывают или другую диверсию устраивают, а террористическая группировка берет на себя ответственность.

- Еще одно ваше словечко, - проворчал Ретрублен. - Террористы. И многого ваши террористы на Земле добиваются?

- Не знаю, с ними борются.

- Так и с нашими бы помогли бороться, раз опыт имеется.

- Так наши в ваши дела не суются. Запрещено Правительством Земли.

- А чтобы муслины друг друга из-за вас убивали, это не запрещено Правительством Земли? Погоди, скоро эти террористические идиоты и до вас доберутся. И бар твой вместе с тобой на кусочки разнесут.

- А вот это запросто. Наверное, стоило бы нашим вмешаться, раз дело такое серьезное.

- Ишь, сразу как заговорил. Такие вы и есть, только о себе думаете.

«А ты не о себе только думаешь? Тоже мне, альтруист нашёлся», - ухмыльнулся про себя Михудор, не очень аккуратно вошёл в поворот и чертыхнулся, едва не съехав с дороги.

- Скорость надо было сбавить, - резонно заметил Ретрублен.

- Без тебя знаю, - проворчал Михудор.

Ретрублен скомкал бумажку и выбросил в окно.

- Востоковская шайка взрыв устроила, чтоб их клыкач отымел, - сказал он.

- Говорят, у востковоцев на нас аллергия.

- Так ты сам представь. Они между собой едва ладят, а тут аж с другой планеты поналетели.

- Ну вот, а ты на землян валишь. Может, мы для востоковцев всего лишь повод, а настоящая причина кроется в другом.

- Ай, - отмахнулся следопыт, - все равно от вас одни проблемы и убытки.

В словах Ретрублена была доля правды, причем такая, что и возразить нечего. Михудор остановил "красотку" рядом с КПП космопорта.

- Пойду отпуск выбивать, - сказал он.

Через полчаса землянин вернулся.

- Выбил? - поинтересовался Ретрублен.

- Куда бы они делись, - ответил тот. - Три десятины дали. Только им, видишь ли, о взрыве успели доложить, и вышло срочное распоряжение не выпускать работников за пределы космопорта до выяснения обстоятельств. О безопасности нашей пекутся. Пришлось задним числом оформлять. И пять сотен выложить. Пусть подавятся такой безопасностью.

И Михудор, развернув "красотку", взял курс на Гимгилимы.

5. А-ха-ха! О-хо-хо! - 1

Заняв столик в дальнем углу бара, Чапут неспешно распивал бутылку гнилостной настойки, знаменитой своим горьким привкусом и душком заплесневелых грибов. Данные недостатки компенсировались дешевизной и восемнадцатью градусами крепости. Заедал Чапут постными лепёшками.

Долговязый, костлявый, сутулый, с непропорционально длинными руками и ногами, весь какой-то нескладный, с тыквообразной головой, поросшей ломкими и рано поседевшими волосами, напоминающими паутину, Чапут походил на горбатую болотную поганку на длинной и тонкой ножке, особенно когда надевал свою старую шляпу с обвисшими краями.

Нелюдимому и вечно всем недовольному Чапуту не нравилось, что, экономя деньги, приходилось давиться гнилостной настойкой, а выпить хотелось почти всегда, что так же не нравилось ему. Не нравилось, что вместе с летом заканчивался основной сезон, с ферм распускали дополнительных рабочих, и приходилось искать новый заработок. Сезонников вроде Чапута называли наёмниками трёх жарких няш.

Не нравилось ему и то, что он стеснялся молодых муслинок, и все попытки познакомиться с ними или даже пригласить на свидание оборачивались провалами. Быть может из-за того, что он частенько забывал причесать свои паутинные волосы, и те самостоятельно укладывались в форму неряшливого, воздушного кокона, приобретавшего к концу дня весьма пугающие очертания.

Но когда он всё-таки набирался храбрости и подходил к понравившейся муслинке, сминая в руках и без того мятую шляпу, то от волнения начинал заикаться и нести такую ахинею, что мало кто удерживался от смеха, доводя и без того смущённого парня до душевной истерики. Чапут ещё больше путался в мыслях и словах и произносил нескладные, как и он сам, и путанные, как его волосы, фразы наподобие: "Эх, как ты там, а я? Ты кто? В смысле, кто я, ты знаешь? А я знаю, кто ты". Или: "Пошли куда-нибудь туда со мной... или с кем-нибудь ещё, а я с кем-нибудь тоже... Пошли, а?". Одна девушка всё-таки согласилась провести с Чапутом вечер, так тот чуть не рехнулся. Что-то отрывисто пробормотав, Чапут ретировался, вечером на свидание не пришёл, а утром уволился с фермы и переселился в другой район. Была бы у него возможность, он бы и на другой материк переселился, но больше материков не было. Улетел бы с Яппы, но лететь было некуда и не на чем. И однажды Чапут понял, что куда проще уверить себя, что все девушки любят только богатых за толстые пачки ерджи и блестящие стопки монет, а над бедными вроде него смеются.

Ещё причина могла таиться в военных историях, которые дед любил рассказывать Чапуту в детстве, отчего внуку снились такие красочные сны, что он писался и какался гораздо чаще положенного. Дедовские россказни изобиловали кровопролитными подробностями и героическими подвигами самого деда, по задумке которого внук благодаря этим байкам должен был вырасти настоящим муслином, бесстрашным и полным жажды жизни. Вместо этого Чапут вырос седой горбатой поганкой.

Не нравились ему и земляне. Не было у Чапута доверия к тем, кто сильнее. Прилетели откуда-то, кто такие? Чего им надо? Кто-то говорил, что Земля поможет муслинам в развитии и сделает их жизнь, если не более счастливой, то более удобной и разнообразной. Ага, как же... Живи Чапут на высокоразвитой Земле, ему бы и дела не было до каких-то там муслинов. Явно неспроста земляне наладили с ними контакт, затевают что-то. Ему не нравилось даже то, что его мать была западницей, а отец с Востока. К тому же, Чапут взял от родителей лишь самое плохое: от отца любовь к выпивке, а от матери мрачность, замкнутость, озлобленность и подсознательное недоверие ко всему.

Одна фермерша сказала, что скоро освободится место раздельщика десертных гусениц, велела зайти через полторы десятины. Но Чапуту не понравилась сумма, которую фермерша готова была платить за работу. Но всё лучше, когда есть работа, чем штаны дома протирать. Со скуки и голода подохнешь. Так и перебирался Чапут из посёлка в посёлок, устраиваясь то на одну, то на другую ферму. Но рано или поздно его всегда начинали раздражать: то слишком привередливые хозяева, то слишком низкая оплата, то сама работа, то молодые работницы, которые, как окончательно убедил себя Чапут, тайно и поголовно смеялись над его нескладной фигурой, паутинными волосами и склонностью к заиканию.

- Для начала земляне в сонодом заселились, потом в наши дома переберутся, а нас на улицу выбросят!

Чапут поднял глаза. Старый муслин в затёртых пиджаке, штанах и пыльных башмаках ораторствовал на весь бар, вдохновенно размахивая рукой с кружкой, как дирижёр палочкой. Причём, кроме него, бармена и Чапута, в баре никого не было. Бармен с любопытством слушал, вдумчиво протирая тряпкой столешницу.

«Перебрал что ли?» - подумал Чапут.

- Да! – старичок потрясал кружкой. – Перебрали с наглостью! Сейчас их двое, а двое незаметно приведут ещё двоих, и станет их четверо! А где четверо, там и восемь, а восемь обратятся в шестнадцать! А шестнадцать в…

- Угомонись, - сказал бармен, который подумал, что так можно продолжать до бесконечности, - а то наш горовождь тебя суток на пять быстро оформит. Ещё и пару пальцев велит отсечь. А пальцы он любит отрезать. Если надо, то и руку по плечо отхватит. Это он запросто. Я слышал, у него вечно нехватка по пальцам в конце каждого круга. Охота тебе потом с отрезанными пальцами ходить? Одного уже оформил.

- Да? – насторожился старик. – И кого же?

- А такого же как ты. Он в сонодоме чикфаниловском остановился. Мне повар говорил, что он с ваших краёв и его Уддоком зовут. Так ему те земляне чем-то не понравились. Он и высказал им всё. Так земляне на него Трощу нажаловались. Горовождь Уддока тут же и упёк за решётку. На прощание сказал, сиди до лучших времён, и ушёл.

- Вот, вот оно! То, о чём я и говорю! Не будет у нас лучших времён, пока земляне здесь! – одержимо вскричал старик и через весь зал показал на Чапута кружкой: – Согласен?

Чапут, смешавшись от неожиданности, промямлил:

- Ну да, может быть. Не знаю. Да… или нет.

Старик, решительно прошагав зал, резво подсел к нему.

- Что это ты тут пьёшь такое вонючее? - брезгливо принюхался он.

- На что хватило, то и пью, - раздражённо ответил Чапут. – Есть что получше?

- Бутылку первосортного ешьчи! - крикнул старик.

Бармен принёс. Старик откупорил бутылку и деловито разлил вино по кружкам.

- Да ты угощайся, - подмигнул он, - я свой.

- Мы даже не знакомы.

- Верно. Меня Рехнуссеном зовут.

- Чапут.

- За знакомство! - Старик выпил. Чапут поддержал. - Но мы всё равно свои, сынок. Это я сразу понял, как земляне к нам прилетели.

- А что земляне?

- Сам не понимаешь? В карманах-то пусто, раз гнилостную настойку хлебаешь?

- Работы нет.

- Вот именно. Работы нет. А раньше всегда, везде, у всех была работа! Вокруг одна сплошная работа была! С раннего утра и до позднего вечера одна только работа! Так наработаешься за день, что к вечеру кости при малейшем движении трещат! А теперь что? Всё, нет работы. Исчезла работа, как земляне десять кругов назад явились.

- Так я на фермах работаю. Там землян нет.

- А как же! Разве станет землянин водоросли растить, червей выращивать, за мясоходами ухаживать? Станет дерьмо убирать, огнекамень добывать? Нет! Землянин влезет, где теплее. Половину Язды под себя подмяли, в Гимгилимы начали просачиваться потихоньку. Везде они, все тёпленькие места скоро займут. А нам только фермы и шахты оставят. А на фермах и в шахтах все не поместятся. Вот и нет работы. Свой космопорт два круга строят, всё построить эдакую махину не могут.

Чапут задумался. Он и сам не доверял землянам. "А ведь старик в чём-то прав, - подумал Чапут. - Почему та фермерша предложила такую маленькую зарплату? Желающих, наверное, много, вот и урезала. А куда денешься, если работы нет? Пойдёшь и будешь за крохи с утра до вечера спину гнуть... Всё верно говорит Рехнуссен, всё верно".

- А чего, спрашивается, нас не пустить строить этот космопорт? – не унимался старик. - Работой обеспечить? Что, строить не умеем? Умеем! Так нет же, близко не подпускают. А всё почему? А потому, что в этом их космопорте такое имеется, чего показывать нельзя. Ты погоди, еще выведут оттуда целую армию специально обученных против нас солдат.

- Даже не знаю, - неуверенно отозвался Чапут. - А почему еще не вывели?

- Знаешь, они тоже не дураки. Видят, что мы за себя постоять сможем. Солдатам подготовка нужна. А наши горовожди с горколдунами с потрохами продались! Вон, слыхал, что бармен говорит? Бросили муслина в тюрьму по первому слову землян.

- Мы же не знаем, как там дело было.

- А нечего знать, - махнул рукой старик. - Я и не такое видал.

Рехнуссен подал знак бармену.

- Принеси-ка ещё бутылочку, да жареного мяса и чтобы посочнее.

В животе у Чапута заурчало. Три постные лепёшки за целый день - маловато.

- И не надо отказываться, - замахал руками Рехнуссен, будто Чапут собирался отказываться. - Я, знаешь, в молодости тоже наголодался. Хоть бы один землянин помог, так нет же, свои помогали, востоковцы. А земляне, сынок, сам знаешь…

С мясом и вином вернулся бармен. Рехнуссен разлил, выпил и принялся с аппетитом есть. Чапут охотно поддержал его. Старик нравился ему всё больше.

- Что, сынок, впроголодь живёшь, совсем работы нет?

- Совсем, - с готовностью подтвердил Чапут, разрывая мясо зубами. - Сегодня искал. Одна фермерша вроде как согласилась взять раздельщиком десертных гусениц.

Рехнуссен поперхнулся и закашлялся.

- Кхе-кхе! Раздельщиком гусениц?! Попки сладкие отрывать?

- А что я сделаю? – пожал плечами Чапут. - Другой работы нет. Я почти все фермы обошёл. Была бы работа, чего бы я тут гнилостную настойку хлебал?

- Охо-хо, - вздохнул старичок. - Ты не из местных?

- Не из местных.

- Ночевать есть где?

- Есть. Одну ничейную халупу присмотрел на окраине.

- Вот так, - сокрушённо произнёс старик, - кому-то огромный многоэтажный космопорт, а кому-то развалина в один этаж. Ещё? - Рехнуссен щелкнул по бутылке.

Изрядно захмелевший Чапут кивнул. После пары бутылочек крепкого ешьчи он смутно помнил, как старик помог ему отыскать выход из бара и усадил в свою машину.

Утренние лучи солнца нарушили Чапутов сон. Муслин, щурясь, огляделся, стараясь припомнить, где он находится и что за старик сидит перед ним в кресле и таращится на него. Мало что вспомнив, он усилием воли переместился в сидячее положение. И взялся за голову.

- Доброе утро, - сказал старик, улыбаясь так, словно утро было добрым именно для него.

- Рехнуссен... – вспомнил Чапут.

- Да, а ты Чапут, - подтвердил Рехнуссен и внезапно рявкнул: - И с этой минуты работаешь на меня! У тебя нет выхода! Видишь бумагу на столе?! Это твое признание в убийстве, тобою же подписанное! Сейчас мы спустимся в ледник.

- Ох, - простонал Чапут и смежил веки. В затылке взрывались салюты из раскалённой картечи. – Не ори. И так ничего не соображаю.

- Ты хоть понял, что я сказал?! – прошипел Рехнуссен и вскочил с кресла.

- Нет, - честно признался Чапут. – У меня башка раскалывается, пить хочу.

Рехнуссен схватил признание со стола и выбежал. Вернулся он с кувшином холодной воды и сунул им Чапуту в лицо. Край горлышка стукнулся о зубы. Чапут с наслаждением присосался. И снова закрыл глаза, теперь от облегчения. Волна холодной, освежающей влаги окутала его. Рассеивая приятную иллюзию, Рехнуссен нетерпеливо затряс Чапута за плечо.

- Да что надо? – огрызнулся Чапут и отпихнул вредного старикашку.

- Идиот! – взвизгнул Рехнуссен, выхватил из кармана бумажку и задёргал ею перед лицом Чапута. – Видишь?! Это?! Ты видишь это?!

- А? – Чапут сощурился, фокусируя взгляд на бумажке, метавшейся в дрожащей от злости старческой руке. И руку ту ухватил, чтобы буквы не прыгали. Нервный старикан тут же вывернулся, врезал кулаком по макушке Чапуту и отскочил назад.

- Ааа! – заорал Чапут вне себя от нахлынувшей боли, спиной повалился на диван и засучил ногой по полу. Раскалённая картечь обратилась адовым пламенем и с вулканическим напором врезалась ему в затылок. – Проклятая сволочь! – Чапут готов был заплакать от ненависти к этому ненормальному и от собственного бессилия.

- Ага! – торжествовал сумасшедший старикан. – Думаешь, я старый, так меня за руки хватать можно? Пять кругов в разведшколе, два круга дополнительных курсов диверсий, четверть круга обучения на вербовщика и две десятины ускоренных курсов психологии! Я всё время начеку! Всё время! А-ха-ха! О-хо-хо!

Чапут, собрав остатки воли, сел и мутно поглядел на Рехнуссена. Затылок полыхал, словно в нём перерабатывали огнекамень.

- Да отстань от меня! – взмолился он. – Мне работу искать надо.

- Кретин! – гнусно рассмеялся старик и стал похож на зелёного стервятника. – Я твой работодатель! Я плачу, ты исполняешь! Уяснил?

Он вытащил из-за пояса пистолет.

- Читай своё признание в убийстве! – сказал он и кинул бумажку под ноги Чапуту. – Если не прочитаешь, я причиню тебе невыносимые муки, тыча в уязвимые точки на твоём теле. Я наизусть знаю их расположение! Четвёртый курс разведшколы! У меня и иголка есть специальная. А потом сходим в ледник.

«Вот навязался психопат», - обречённо подумал Чапут, поднимая бумажку с пола.

- И не думай рвать признание в клочья, - заявил старикан. – Во-первых, я могу убить, а во-вторых, я заставил тебя расписаться на трёх экземплярах. Видишь, я всё предусмотрел, со мной шутки плохи!

- Я и не собирался рвать его в клочья, - буркнул Чапут. Старикан бесил всё больше и больше. Если бы не пистолет, давно бы выпихал взашей.

Бумажка гласила, что он, Чапут Пач, признаётся в убийстве Ротофоры Уофоры. И подпись. Его.

- Какая чушь, - сказал Чапут и порвал признание в клочья.

Раздался хлопок. Из простреленной подушки вырвались перья и осыпали Чапута.

- Топай в ледник, сынок, - серьёзней некуда сказал Рехнуссен, – иначе следующая пуля пробьёт тебе коленную чашечку. Вторую я проткну специальной иголкой.

Выстрел потряс Чапута до глубины души. Раньше никто не стрелял в подушки рядом с ним.

Они вышли во двор и оказались перед обитой железом дверью, ведущей в ледник.

- Открывай и спускайся вниз, - приказал Рехнуссен.

Чапут открыл дверь и спустился по деревянным ступеням. Значительно похолодало. Прилипшее перо щекотало губу. Чапут неловким движением смахнул его. Посреди ледника лежало нечто накрытое шкурами.

- Приоткрой и глянь, - направлял голос Рехнуссена.

Чапут приоткрыл и глянул. На него застывшими глазами смотрело мёртвое лицо окоченевшей муслинки. Во лбу чернела дыра с замёршими сгустками крови. На несколько мгновений у Чапута перестало биться сердце. Он таращился на убитую как кобра на дудку.

- Теперь я твой работодатель, – сказал сверху Рехнуссен. – Я говорю, что делать, ты делаешь. Видишь дырку у неё во лбу? Она отказалась сотрудничать с нами. Теперь она мертва, Чапут... Мертва... Слушай, что я говорю. К старикам лучше прислушиваться.

Они вернулись в дом.

- Садись! – Энергичный Рехнуссен стал расхаживать взад-вперед.

Чапуту было дурно. Он сжимал голову руками и даже не пытался искать возможные выходы из ситуации, понимая, что выходов нет.

- Сынок! - воскликнул старый вербовщик и остановился. – Новобранец!

Глядел он победоносно, даже с некоторой бесноватой нежностью.

- Чего пристал, чего нужно? - пробормотал перепуганный Чапут.

- О, много чего! - радостно сообщил старый псих. - Нам с тобой повезло! Видишь ли, сынок, у меня есть чёткое задание сверху, но нет чётких инструкций по его исполнению, так что инициативу я беру на себя. Ты представляешь, новобранец, как нам с тобой повезло?

Чапут не представлял. Он поглядывал на пистолет и помалкивал. Холод ледника дал встряску его организму, и похмельные мозги потихоньку возвращались в строй.

- Итак, - многообещающе начал Рехнуссен, - приказываю собрать сведения о захватчике.

- О каком захватчике? - не понял Чапут.

Старик участливо поглядел на него.

- Уж не ошибся ли я с выбором новорбанца? – радостно спросил он. - Ты вроде бы как глупый. Наверное, придётся тебя немножко избить, а твоё признание отнести военным, раз не ценишь доброго отношения. - Последние слова Рехнуссен произнёс с лёгким сожалением, словно речь шла не более чем о выбросе на свалку поношенных, но полюбившихся ботинок.

- Просто объясни, кто захватчик!

- Ну хорошо, - смягчился старик. - Всё равно других новобранцев пока нет… Ты напряги свою память. Помнишь, о чем мы разговаривали в том заведении, где я, между прочим, накормил и напоил тебя?

- Ну, о том, что работы нет, - припомнил Чапут. - О землянах.

- Та-ак, - довольно протянул старикашка.

Чапут молчал.

- Ладно, для первого раза неплохо, учитывая обстоятельства, - проявил милосердие насильный работодатель. - Но память нужно тренировать. Твоя память, сынок, должна быть острой как… как моя специальная иголка!

Чапут затравленно смотрел на старого сумасшедшего. Сбежать из обители полоумного и про всё забыть было бы великим счастьем, но подписанное признание в убийстве и пистолет в руках безумца ограничивали волю. Чапут уповал лишь на то, что работа на Рехнуссена в итоге не подразумевает лежание под шкурами с дырой во лбу.

- Так вот, сынок, - начал Рехнуссен. - Если бы твоя память была такой же острой как моя, ты бы вспомнил главное. Бармен пролил свет на гадкую историю, в которую попал несчастный Уддок, тот муслин с Востока, мой земляк и соратник. Теперь вспоминаешь?

- Вспоминаю, - торопливо сказал Чапут. - Его посадили в тюрьму по жалобе землян.

- Молодец, сынок, молодец, - одобрительно покивал Рехнуссен. - И ты, конечно же, понимаешь, к чему я клоню?

- Мне нужно вытащить его из тюрьмы? – неуверенно предложил Чапут.

Рехнуссен разочарованно покачал головой. Бестолковость новобранца расстроила его, но опытный разведчик решил пока не доставать иголку.

- И как ты собрался вытаскивать моего соратника из тюрьмы? Нас интересует не он, а земляне. Кто такие, откуда, с какой целью. Почему здесь, а не там?

- Что я должен делать?

- Следить за ними, - твёрдо сказал Рехнуссен. - Ты получишь немного ерджи на расходы, а если хорошенько поработаешь, получишь ещё немного.

У Чапута вырвался нервный смешок. Он проблеял срывающимся голосом:

- Зачем всё это было надо?

- Это ты, сынок, о чём? - удивился сумасшедший работодатель.

- Об этом! - дрожа, воскликнул Чапут. - Об убийстве, о признании. Предложи ты деньги, я бы и так всё сделал!

- А я бы всё равно прострелил тебе коленные чашечки, а твоё признание отправил бы военным с припиской о том, где ты валяешься и корчишься от боли, ожидая их приезда! О-ха-ха! О-хо-хо! Ну! Выполнять задание!

- Уже?!

Старик вскинул пистолет, и Чапут быстрее пули вылетел из хижины.

5. А-ха-ха! О-хо-хо! - 2

И принялся следить за землянами. Один, полноватый, кудрявый и никогда не расстающийся с чемоданом, с утра уходил в дом исписанной бумаги, а вечером возвращался в сонодом. Другой, среднего телосложения и с вытянутым лицом, гулял по гимгилимским улицам, магазинам, заглядывал в армейский музей. И частенько встречался с местным горовождём. Иногда ходил с ним в театр на вечерние пьесы. Это показалось Чапуту подозрительным. Он не слышал, чтобы горовожди ходили на вечерние пьесы.

Рехнуссен, пропадавший целыми днями (У Чапута было соображение, что, когда он следит за землянами, то параноидальный старик следит за ним), к вечеру всегда неумолимо возвращался и выслушивал доклад новобранца. По завершению доклада Рехнуссен со значением произносил: «Мои догадки оказались верны!». Чапут иногда спрашивал у него про догадки, но старик ничего не объяснял, а говорил:

- Земляне плетут заговор. С Трощем этим активно общаются, в доме исписанной бумаги полезную информацию собирают... Но вот что именно они замышляют…

Чапут сидел на диване и думал о трупе в леднике и о том, зачем вообще понадобилось следить за землянами? Хотя следить не сложно, вдобавок ещё и Рехнуссен приплачивает. А муслинку жалко. Он ненавидел востоковца за то, что тот убил невинную женщину.

Слежка удавалась не всегда. Сказывалось отсутствие подготовки. Вчера, к примеру, он шпионил за Верумом (имена землян он узнал из подслушанных разговоров). Землянин прошагал грязевую канаву по дощатым настилам и зашёл в зоомагазин. Чапут едва ступил на срединную доску, как она с тонким и печальным хрустом сломалась, и он по шею провалился в вязкую коричневую жижу. Весь в грязи, Чапут выбрался на мостовую и побрёл домой умываться.

Вечером он мирно сидел на кухне, развесив одежду сушиться, когда явился Рехнуссен и тут же потребовал доклад. Чапут сказал, что слежки не получилось, потому что он провалился в яму и был вынужден вернуться. Рехнуссен рассвирепел. «Помни о трупе в леднике! Всегда помни о нём!» - приговаривал злобный старикан, отоваривая своего подчинённого белым в синюю крапинку полотенцем с двойным узлом на конце. Старик умело орудовал им как палицей. В другой руке он держал пистолет.

Одним ранним утром Чапут в ожидании торчал перед сонодомом. Оба землянина спустились с крыльца и свернули на главную улицу, а затем зашли в продуктовый магазин. Чапут - за ними.

Между собой земляне, конечно же, общались на своём языке. Улит, который с завитыми волосами, постоянно тыкал во всё лакированной тростью и беспрерывно брюзжал. Верум, который длиннолицый, говорил коротко и спокойно, после чего кудрявый принимался брюзжать ещё сильнее. Совсем разбушевавшийся Улит окончательно развопился и застучал тростью в пол. Его лицо приобрело жуткий, совершенно неестественный для кожи красный цвет. Чапут даже подумал, что землянин находится при смерти, но Улит, несмотря на критическое состояние организма, продолжал возмущённо орать. Верум вроде как старался успокоить его. Тут к землянам подбежала перепуганная продавщица, тётка со множеством косичек и заколок. Недовольство Улита заключалось в том, что он, полноправный гражданин Земли, не может понять, что именно лежит в упаковках, так как многие слова ему не знакомы и нет пояснительных картинок. Распалившийся Улит пнул свой чемодан, который от удара раскрылся и вывалил кучку ерджи в бело-розовых лентах. У Чапута, выглядывающего из-за полок с консервами, при виде такого количества денег свело грудные мышцы. От подобного зрелища он сам едва не покраснел. Верум принялся суетливо собирать деньги обратно в чемодан. Судя по всему, он был очень недоволен поведением своего напарника. Чапут обрадовался. Возможно, сведения о том, что у землян имеется столько денег, важны для Рехнуссена, и старикан выдаст ему премию.

Чапут вернулся в хибару и c нетерпением ожидал старика. Перед ним раз за разом представала поразившая его сцена. Кудрявый возмущается, пинает чемодан, чемодан раскрывается, и пачки ерджи в розово-белых лентах вываливаются на белый магазинный пол. Стоило, наверное, схватить денег, сколько схватится, и дать дёру. Чапут так бы и поступил, если бы не застыл столбом, рот раскрыв.

Рехнуссен, как всегда, ворвался в дом, словно навозная муха - такой же неутомимый и желанный. Он сходу потребовал полный и детальный доклад. Когда Чапут добрался до денег, старик взвился:

- Почему ты сразу не сказал о деньгах?! Деньги - это самое важное!

- Сам просил полный и детальный доклад, вот я и...

- Как интересно! - забегал по комнате возбужденный старик. - Деньги - это всегда интересно! Наша организация очень заинтересована в деньгах. И какой суммой располагают земляне?

- Откуда мне знать? - недоумённо сказал Чапут. - Я же не мог подойти к ним и пересчитать, сколько рассыпалось ерджи.

- Пожалуй не мог, - согласился Рехнуссен. - Тогда приблизительно.

- И представить не могу. Я еще никогда столько денег не видел, - сказал Чапут прежде чем старик вытащил пистолет и со словами «И больше не увидишь!» прицельно запустил в него кружкой. И той кружкой угодил Чапуту в лоб.

Искусству метания предметов Рехнуссен обучился на курсах психологии и любил говорить, что хороший агент обязан уметь использовать любой предмет в качестве оружия. Сам же при этом отдавал явное предпочтение пистолету.

- Говори! – закричал вздорный старик.

- Да не знаю я! Тысяч… - запнулся Чапут, опасливо закрываясь руками, - тысяч двести.

- Ты уверен?

- Нет... Вернее, да! Вернее, больше! Целая куча!

Старик спрятал оружие и снова заходил по комнате. Чапут потирал ушибленный лоб. Глаза Рехнуссена азартно блестели.

- Я как всегда был прав! Для чего землянам столько денег здесь, в маленьком городке? Ясно для чего! На подкупы, на взятки! Не напрасно горовождь встречал их оркестром. Не напрасно посадил в тюрьму Уддока, посмевшего сказать правду. Не напрасно горовождь ходит с одним из них на вечерние пьесы, когда другой штаны протирает в доме исписанной бумаги, выискивая там ценную информацию. Земляне до последней чешуи купили продажного горовождя Гимгилимов! Нужно действовать быстро, пока они не подмяли под себя все Гимгилимы. Мы с тобой - последний оплот правосудия! Помни об этом, сынок! Об этом и о трупе в леднике!

Старик достал бумажник и отсчитал приличное количество банкнот. Чапут обрадовался такой щедрой оплате. Было видно, что за все время слежки он заработал куда меньше. Чапут взял деньги и горячо поблагодарил.

- Здесь деньги на съём гостеквартиры, - сухо сказал Рехнуссен.

- Как? - не сдержался Чапут. - А моя награда?

- Ах награда... - проворчал старик и добавил несколько мелких купюр. Чапут разочарованно спрятал награду в карман и спросил:

- Но зачем мне гостеквартира?

- Завтра ты приступаешь ко второму этапу операции.

Чапут напряженно молчал. Он понял, что спорить с бешеным стариком опасно для жизни. Рехнуссен давал установку:

- Как и прежде, следи за землянами с утра до вечера. А вечером подслушивай. Для этого заселись в сонодом их соседом.

- А если не окажется свободных по соседству гостеквартир?

- В таком случае, займи любую другую, тогда подслушивать разговоры землян будешь, стоя в коридоре возле их двери.

- Но если я буду стоять возле чужой двери в коридоре, приложив к ней ухо, это будет выглядеть подозрительно. Меня могут заметить!

- Попадаться не советую, сынок, - мягко сказал старик, демонстративно поглаживая рукоятку пистолета. - Если тебя заметят, беги. Желательно, через чёрный ход.

- Почему через чёрный?

- Глупец, кто же убегает через парадную дверь у всех на виду? Настоящие разведчики всегда убегают через чёрный ход. Убегать, значит скрываться, а скрыться можно лишь тогда, когда тебя никто не видит.

Чапут решил, что просто чего-то недопонимает в объяснениях старика, имеющего за плечами высшее разведывательно-диверсионное образование и курсы психологии.

- Даже если я убегу, меня запомнят.

- Мне кажется, ты перестаешь доверять мне... сынок.

И Рехнуссен потянулся к ремню.

- Нет! - Чапут взвизгнул от страха. - Я ничего такого не думал, клянусь!

Старик передумал доставать пистолет.

- Но как я должен подслушивать? – воззрился на старикана Чапут. – Между собой они разговаривают на своём языке, я ничего не пойму.

- Тебе и не нужно ничего понимать. Твое дело запоминать, а понимать будут те, кто умеет понимать. Если не сможешь запомнить - записывай.

- Как я могу запоминать или записывать слова, если я их даже не понимаю? - сказал Чапут и, забывшись, добавил: - Ты сам-то слышал, как они разговаривают?

Рехнуссен со всей силы пнул Чапута в пах. Бедняга взвыл, схватился за ушибленное и осел. Рехнуссен всё-таки достал пистолет, приставил дуло к виску рекрута и пугающе спокойным голосом сказал:

- Сейчас мы сходим в ледник и поглядим, что бывает с теми, кто хамит мне.

- П-прости! - дрожа, взмолился Чапут. - Я ведь, правда, не знаю их языка! Я же не могу записать слова, если не знаю, как они пишутся.

- А ты прав, - кивнул Рехнуссен, - быстро учишься. Но хамить все равно не советую.

Чапут заверил старика, что больше не посмеет дерзить. Рехнуссен отечески пристукнул его рукояткой по темени и спрятал оружие.

- Мы поступим так, - сказал он. - Тебе необходимо в точности, как сможешь, записывать все звуки, которые издают земляне. Я отвезу записи нашим переводчикам. В штабе есть кустари, знающие земные языки. Понятно?

- Понятно.

- Ничего тебе не понятно! Пять кругов в разведшколе отучись для начала, а потом «понятно» говори. Понятно?

Чапут не знал, что и ответить, но догадался перевести тему.

- Записывать нечем, - сказал он, рассчитав, что если Рехнуссен даст денег на письменные принадлежности, можно будет выкроить и себе. - И не на чем.

Рехнуссен профинансировал.

- Я должен записывать все звуки? - спросил Чапут в приступе усердия, вызванном полученными деньгами.

- Все, - поразмыслив, ответил Рехнуссен. - Важным может оказаться любой звук.

И перед уходом сказал:

- Я загляну утром. Помни, сынок, земляне коварны и жестоки. Если они поймут, что ты следишь за ними, тюрьмы и пыток тебе не избежать. А если тебя поймают, и ты выдашь меня...

Старик, красноречиво не договорив, ушел. Чапут не знал, что будет в случае, если он выдаст Рехнуссена, но догадывался, что в своей жестокости он мог дать землянам фору.

Следующим утром к конторке Чикфанила подошёл некто с чемоданом и в длинном пальто вороньего цвета. Несмотря на теплую погоду, пальто незнакомца было застегнуто на все пуговицы. Бородато-усатое лицо крыл мелкий пот. Незнакомец нервно теребил клапаны карманов и постоянно поправлял очки. В нём без труда узнавался Чапут, но Чикфанил видел Чапута впервые.

Кряхтя и иэхая, хозяин сонодома водил пальцем по строкам учётной бумаги и неразборчиво бубнил.

- И-и-и...эх, гостеквартира двадцать один свободна. Будешь соседями землян.

Чикфанил едва не подпрыгнул от радости, но очки и без того спадали, а борода едва держалась на заушных резинках и от резких движений могла съехать на бок.

- Ваше имя? - спросил Чикфанил.

- Чач-п... э... р-рех-х, - зазаикался и запутался Чапут.

Рехнуссен велел зарегистрироваться в сонодоме под вымышленным именем, и Чапут полагал, что ляпнет первое попавшееся. Но от волнения все имена повылетали из головы.

- Так твоё имя Чачпэррехх Чач? - переспросил Чикфанил.

- Д... да, да-да, - неуверенно согласился Чапут и подумал: "Пусть будет так. Чем сложнее, тем лучше".

Показав кончик синеватого языка, престарелый сонодомовладелец сделал запись в учётной бумаге.

Чапут заперся в гостеквартире. Он скинул пальто, снял очки, сорвал бороду и облегченно вздохнул. Пока всё шло гладко. Комната землян за стенкой избавляла от необходимости выходить в коридор и подслушивать через дверь. Чапут приложил ухо к стене. Тишина. "Наверное, ушли, - подумал он. - Дождусь вечера".

Однако вместе с вечером он дождался разочарования. В окно Чапут видел, как земляне входили в сонодом, но прослушивание ничего не дало. Гостеквартира землян отличалась неестественной тишиной. "Может, они знают о слежке и общаются жестами или пишут на бумаге?" - подумал муслин. Он решил поведать об этом Рехнуссену. Возможно, старик найдет эти сведения полезными и ещё раз выдаст награду. К тому же, если земляне не разговаривают, может, в прослушивании нет смысла?

- Разочаровываешь меня, новобранец, - недобро поглядел Рехнуссен на своего агента. - Наша организация ждет важных сведений о противнике, а с чем являешься ты? Где звуки, издаваемые землянами, которые ты должен был в точности записать?

- Что я могу поделать, если земляне не издают никаких звуков?

- Совсем никаких? - подозрительно сощурился Рехнуссен.

- Никаких, я клянусь! - заверил его Чапут. - Даже шагов не слышно.

- А кружку к стене прикладывал?

Рехнуссен, делясь своими познаниями разведчика, говорил, если приложить к стене кружку, а к ней приложить ухо, подслушивание станет гораздо эффективнее, но Чапут в волнениях забыл об этом.

- Конечно, как ты учил, - смело соврал он. - Наверное, земляне подозревают о слежке, потому и общаются жестами или исписыванием.

- Хочешь сказать, тебя засекли?! – как умолишённый заорал Рехнуссен, хватаясь за пистолет.

- Нет! - завопил в ответ Чапут. - Я просто предположил! Безосновательно!

- Оставь предположения и догадки профессионалам, сынок, - посоветовал Рехнуссен. - А у нас в СЗН работают одни профессионалы. И я среди них.

- А кто вы такие?

- Думаю, тебе можно доверять. Мы через многое прошли вместе.

Чапут прикинул, сколько раз Рехнуссен целился в него из пистолета, лупил узловатым полотенцем и швырялся в него кружками.

- Мы тайная повстанческая организация "Скажи землянам нет!", - пафосно произнёс Рехнуссен. - Слыхал про взрывы в Язде?

- Нет.

- Ничего, скоро услышишь. Читай газеты.

"Серьёзные ребята, - с ужасом подумал Чапут, - вот влип-то!".

Распорядившись продолжать слежку и подслушивание, старикан укатил.

Теперь Чапут стал подслушивать правильно, как учил опытный Рехнуссен, прислонив кружку к стене. Он приготовил бумагу и ручку, чтобы записывать звуки, но звуки не звучали. Тогда Чапут перешёл к противоположной стене. За ней жила пара, которой перевалило едва ли за сотню на двоих.

- …блю тебя, - говорила она.

- И я тебя, - отвечал он.

Последовали чмоканья и бархатные шебуршания падающей на пол одежды.

Чапут отстранился и посмотрел на кружку. Попробовал подслушивать без нее.

- Ы-ы-ы! – женственно говорила она.

- А-а-а! - настойчиво перебивал он.

- Р-р-р! – нежно рычала она.

- Агр! – вторил он.

Слышимость была отличной, даже чересчур. И никаких кружек не надо. Внешне обе стены ничем друг от друга не отличались. Чапут с тоской посмотрел на листок и ручку. Ручка полна чернил, листок словесно пуст. Он уже начал привыкать к денежным наградам, к тому же не хотелось огорчать психа, который чуть что хватался за пистолет и полотенце одновременно. Или за пистолет и кружку. Варианты быть могли, но за пистолет Рехнуссен хватался в любом случае.

Чапут вернулся к стене, за которой жили земляне. Тишина. Собравшись с духом, он вышел в коридор и направился к их гостеквартире, но резко повернул назад. Надев пальто, нацепив бороду и очки, он повторно покинул номер. Приложив ухо к двери, он не услышал ни звука. Ну не могут же земляне совсем не общаться между собой? И возвращаться пустым не годилось. Хотелось бы награду, а не узловатым полотенцем.

Любвеобильная супружеская чета мычанием и рычанием подсказала, как можно избежать гнева Рехнуссена. Чапут подслушал их разговоры и записал их задом наперёд. И от удовольствия захихикал. «Стоит напрячь мозги, - подумал начинающий шпион, - и деньги сами потекут в карман».

Вечером Чапут с гордостью показал Рехнуссену два листа мелко исписанной бумаги. Старикан, нахмурившись, зашарил глазами по строчкам.

- Я тут пометил, кто что говорит, - объяснял Чапут, услужливо тыча в листок пальцем из-за шефского плеча. - Он – это Верум, она – это Улит. Ну, для шифровки.

- Молодец! – похвалил Рехнуссен. – Так держать, сынок! Сразу видать, моя школа! О-хо-хо! А-ха-ха!

- Мне пришлось слушать через двери, - сказал Чапут, надеясь, что старик оценит риск, на который он пошел. – Слышно хорошо, но торчать в коридоре опасно.

К разочарованию Чапута Рехнуссен не обратил на это внимания.

- Я немного знаю земной язык, - сказал он, продолжая хмуриться. - Ну-ка, ну-ка… о чём они болтают?.. Всё ясно! – Лоб опытного разведчика разгладился, а лицо просветлело. У Чапута едва не приключился сердечный приступ. – Они шифруются! Нам попались очень осторожные земляне, они общаются криптономически. Учись, сынок. Учись у меня, у врагов иии…

- У трупа в леднике, - услужливо подсказал Чапут.

- У него особенно учись. - Рехнуссен сунул листки в карман. - Жаль, что тебе удалось услышать их.

- Почему?

- Эксперты СЗН предположили, что земляне используют хитрый технический прибор, который приглушает все звуки.

- А такие приборы существуют?

- Этого эксперты точно не знают, и выяснить это я поручаю тебе. Это твое новое задание.

- Но ведь если я смог подслушать, то и никаких приборов у них нет, - слабым голосом промямлил мгновенно вспотевший Чапут.

- Руководство СЗН хочет знать наверняка, - ответил Рехнуссен. - Не стоит исключать наличие у землян других технических приборов, которые заинтересуют наших экспертов. Это, сынок, самое опасное и самое ответственное задание, может быть, за всю твою жизнь! Я тут кое-что разузнал у местного населения, которое наивно разболтало, что завтра начнётся ежекружная Фермерская Ярмарка. Так как почти все в Гимгилимах помешаны на фермах, большинство жителей отправится на ярмарку. Думаю, и земляне не упустят возможности что-нибудь разнюхать на празднестве. Сонодом опустеет. Останутся хозяин и прислуга. Ты проникнешь в гостеквартиру землян и обыщешь её. Первая твоя задача: найти любые доказательства их диверсионной деятельности и подозрительные устройства.

- А если доказательств или подозрительных устройств не будет? – спросил Чапут.

- Как не будет, когда будет! – обрубил Рехнуссен. – Они обязательно что-то прячут. Это же земляне. Они настолько развиты, что и шагу не могут ступить без устройств. И второе, наша организация не имеет официальной финансовой поддержки. Нам приходится доставать деньги самостоятельно, потому тебе надо выкрасть день...

Тут Чапуту явственно представилось, что Рехнуссен прикажет ограбить Гимгилимскую казну. Ему сделалось дурно.

- ...все понял, сынок?

«Сынок» понял лишь то, что прослушал инструктаж. Он собрался с духом и сказал:

- Понял.

Несмотря на безумие, старик оказался проницательным.

- Повтори.

- Я... - запнулся Чапут. - Мне... обыскать номер. Найти технические устройства и... украсть деньги.

Рехнуссен влепил звонкую затрещину. Чапут пошатнулся.

- Сынок, если ты и дальше будешь так относиться к своим обязанностям, мы расстанемся, - предупредил драчливый старикан и как бы невзначай махнул рукой в сторону ледника. - Так и быть, я повторю, и лучше запомни мои слова.

Потирая отбитое ухо, Чапут поспешно вскричал:

- Я запомню, обязательно запомню! А лучше запишу.

- Хо-хо! - обрадовался Рехнуссен. - Чему-то ты учишься! Я отличный учитель! Всегда хотел быть учителем. Бери бумагу и пиши.

И востоковец прочитал небольшую лекцию, как при помощи универсальной отмычки открыть любой замок, а, прочитав, дал фомку, поскольку: "Право орудовать универсальной отмычкой имеют лишь те, у кого есть диплом разведшколы и право иметь ответственность".

- А если в гостеквартире не окажется денег? - спросил Чапут. - Ведь этот Улит постоянно носит их с собой в чемодане.

- Согласно твоим же записям, после происшествия в магазине он не носит с собой чемодан, - возразил Рехнуссен. - Ты что, сынок, запамятовал?

- Так... спросил, - проблеял Чапут, которому очень не хотелось обкрадывать землян.

Старик дал листок.

- Здесь указания, как отыскать место встречи в лесу. Я буду ждать тебя в указанное время. Ничего сложного, если четко следовать пояснениям. Сделай всё как надо. Не люблю, когда меня подводят, сынок.

- Не подведу, - пообещал Чапут. - А награда за звуки землян будет?

- Я доставлю записи связному, он доставит их в штаб, в штабе за них примется специалист по земному языку и кодам. Как результаты станут известны, я подумаю о премии. Твоя премия будет зависеть от степени важности разговоров землян.

И Рехнуссен снова уехал, оставив Чапута в недоумении: как от него может зависеть степень важности разговоров землян? А ещё он сообразил, чем ему грозит, если в штабе СЗН “расшифруют” болтовню парочки. Вспомнил о признании в убийстве. А о трупе в леднике и не забывал.

В ночь накануне взлома гостеквартиры землян Чапуту снились кошмары. Снилась востоковская армия задодралов, вооруженная ручными задодральниками. Задодралы маршем двигались к космопорту, выкрикивая в такт печатному шагу: "Скажи! Землянам! Нет!". Они держали наперевес что-то вроде палок, оканчивающихся небольшим квадратным щитком стали с беспорядочно вбитыми в него остриями наружу крючками на крупную рыбу.

Снился Рехнуссен, гордо вещавший, что переносные задодральники - это изобретение СЗН, и что не только земляне умеют создавать полезные технические устройства. Лично, не жалея зада, вещал Рехнуссен, я участвовал в тестировании задодральников, и что каждый уважающий себя муслин ради Материка обязан подставлять свой зад специально обученным задодралам. И вскоре Чапута куда-то поволокли под радостные крики разведчика: "Попки сладкие отрывать!".

Чапут открыл глаза, не сразу поняв, что все ему только снилось. Муслин привычно приложил кружку к стене, за которой жили земляне. По-прежнему тишина. А если не ушли? Но как проверить, если потенциальные захватчики не издают звуков? Даже шагов, и тех не слышно. Конечно, он мог бы постучаться к землянам в гостеквартиру, притворившись, что перепутал номер. Но не слишком ли это опасно?

Но тут из коридора донеслись голоса. Их голоса! Земляне о чем-то спорили. Чапут напряжённо прислушивался. Когда разговор удалился, он украдкой выглянул в окно и увидел Улита и Верума, вышедших из сонодома.

Следуя советам Рехнуссена, муслин выждал несколько минут. В сонодоме тихо. Постояльцы ушли на Фермерскую ярмарку. "Теперь дверь", - подумал Чапут, сжимая фомку потливой ладонью. "Вставляй глубже, дави сильнее и быстрее", - вспомнилось напутствие старого разведчика.

Непрочные двери с коротким встреском легко поддались свинцовой загогулине. Чапут переступил порог. Комнату сплошь покрывала плотная ворсистая ткань. "Вот тебе и устройства, - подумал Чапут, истерично хихикнув. - Проклятые земляне, сколько я нервов испортил из-за них".

Каким бы психом не был Рехнуссен, пожалуй, в своих подозрениях он прав. Для чего землянам, общающимся на своём, никому неизвестном, языке, подобные предосторожности? Наверняка что-то затевают. Теперь Улит и Верум выглядели не менее опасными, чем Рехнуссен с пистолетом, трупом в леднике, признанием в кармане, полотенцем в ванной и кружкой на полке. Кто знает, что сделают с ним земляне, вернись они сейчас? Нужно спешить.

Чапут развернул скатанные на полу постели. Ничего. В первом шкафу, кроме одежды, белья и другой ерунды, тоже ничего не оказалось. Во втором лежало несколько шелковых сорочек с кружевными оборками. "Женское", - машинально отметил муслин. А в углу, едва прикрытый сорочками, серел тот самый чемоданчик. У Чапута ёкнуло в груди, участился пульс, задрожали руки и ноги. Он схватил вожделенную находку и, подгоняемый адреналином, покинул гостеквартиру землян. Не до подозрительных средств!

У себя Чапут сунул компактный чемоданчик Улита в свой, огромный, и туда же бросил фомку. Сохраняя видимое спокойствие, спустился в холл.

Чикфанил похрапывал в кресле у конторки. Чапут незаметно для всех покинул сонодом. На улицах было безмуслинно. Почти все гимгилимовцы отправились на ярмарку. Чапут, в мандражном состоянии, поплутав в незнакомых дворах, насилу добрался до дома Рехнуссена. Больше всего ему хотелось как можно быстрее избавиться от денег землян и отнести их в лес востоковцу. Но идти туда было рано.

6. Бегство с праздника - 1

Улит холеным ногтем сделал пометку на странице первой книги трехтомной (а четвертый дописывается) истории муслинов, с остервенением отбросил ручку на тетрадь, а тетрадь отодвинул. Землянин откинулся на спинку стула и потянулся. Столько читать и писать он не привык. Он привык хвалить, ругать, планировать и продавать. Управление Лондонским ЭКЛИ занимало Улита полностью: аукционы, выставки, поездки, конвенции, выступления. А теперь он в дыре под названием Гимгилимы, городке, построенном настолько отсталой цивилизацией, которая даже самых примитивных компьютеров не успела изобрести. Приходиться читать и писать как проклятому, а глаза не пластиковые, запястья не чугунные.

"Спасибо тебе, папочка, - хмуро подумал Улит, вытянув руки и шевеля пальцами, - отправил меня на планету варваров читать и писать. Как там ЭКЛИ? Справляется ли Черноволь с моими обязанностями? Да должен, не зря мама наняла его заместителем... И космопочту еще не наладили... До чего убогая планетка... Любопытно, все ли задницы продались? И будет ли Ардей вылизывать новые?"

Про себя Улит окрестил Слунца адовым историком из-за его плодовитости. Пока Улит прочтет и законспектирует три книги, дьявольский учёный Слунц наверняка закончит четвертую и тут же отправит её в Гимгилимы. Какой неугомонный историк... Подобное трудолюбие не могло не вызывать уважение, но с другой стороны... Слунцу-то что, написал, отдал в печать и забыл, а другим читать, а Улиту еще и выписывать, как там сказал отец, самое значительное, характерное и интересное.

Вникание в муслинскую историю проходило не так скучно, как изначально предполагал Улит, даже занимательно, учитывая штуки, которые иногда выдавал образ, переданный лингвозером в Улитовский мозг. Например, словосочетание "продолжали осваивать северное побережье" переводилось как "обмороженные неумолимо наступали". Предложение "Первобытные муслины селились в пещерах" воспринималось как "В быту муслины были неприхотливы". А "наши племена предпочитали болотистую местность" читалось как "наши племена увязли". Для верного толкования Улиту приходилось обращаться к бумажнице Шафтит. Не утруждая себя встать из-за стола, Улит голосил на весь читальный зал:

- Ша-афтиит! Ша-афтиит! Ша-афтиит!

И орал, пока бумажница не являлась перед ним. Однажды увлекшийся конспектом Улит пропустил уход Шафтит и монотонно выкрикивал ее имя, продолжая делать заметки. Шафтит не приходила. От такой наглости по отношению к нему, землянину, Улит опешил и настолько вышел из себя, что встал из-за стола и походил по помещениям, повсюду открывая двери в поисках муслинки. Когда бумажница вернулась, Улит недовольно заметил:

- Была нужна твоя помощь, а ты где-то шлялась.

- Я ведь предупредила, что в обед оставляю тебя одного, - мягко сказала Шафтит и мило улыбнулась. - Я была у подруги.

Милые улыбки и мягкий говор, когда самого Улита что-то раздражало, бесили его еще больше.

- Что тебе непонятно, давай помогу, - предложила Шафтит.

- Поможешь ты, глупая муслинка, как же, - проворчал Улит, перелистывая книгу. - Забыл, где непонятно было, теперь найти не могу, пока ты начиняла живот червями и водорослями...

Манера Шафтит реагировать на откровенно грубые слова столь кротко, с поистине серафимовским терпением, ставила Улита в тупик. "А чего от них ожидать, - объяснял он себе поведение девушки. - Животные. Они так всех и победили, своей тупостью".

А войн в прошлом муслинов было предостаточно. Их с лихвой хватило бы на становление пяти-семи европейских стран покрупнее. Войны красной нитью проходили через все этапы развития рептилиеподобных гуманоидов. Складывалось впечатление, что зеленокожие вылезли из топей именно для того, чтобы в конечном итоге истребить все остальные расы, спустившиеся, в свою очередь, с деревьев, гор и выброшенных на берег океаном. "Есть что-то общее с нами, - думал Улит, когда читал предисловие к первому тому, - только муслины - отсталые уроды наподобие крокодилов и черепах, а мы умеем открывать новые планеты, покорять их и вступать в контакты".

Тут Улит посмотрел на Шафтит, которая стояла возле стеллажа и сверялась с каталогом. "Впрочем, их женщины симпатичные, - поправился он, - в отличие от мужчин. От свирепой морды одного их горовождя мурашки бегут... В особенности от его улыбки. До чего омерзительная рожа! Настоящий дегенерат. А фигуры и лица их женщин ничем от наших не отличаются. Взять Шафтит. Если бы она не была муслинкой, общение с ней доставляло бы мне удовольствие. А так я - землянин, а она - муслинка, будет правильно подчеркивать свое культурное и интеллектуальное превосходство над ней".

В предисловии упоминались те самые медьебны, к которым собрался Михудор. Слунц написал: "После завершения Последней Войны и истребления гюнтов, на Материке остались только два народа: мы и медьебны. С ними мы воевать побрезговали".

Дьяволов историк Слунц обожал вставлять подробнейшие описания того, что имело, и того, что не имело отношения к истории, увлекался свободными рассуждениями и альтернативными фантазиями. Он посвящал пятаки страниц совсем не историческим, а скорее геологическим описаниям пещер, в которых жили муслины на Севере, и ботаническим описаниям болотистых равнин, которые осваивали муслины на Западе. Десятки страниц Слунц неутомимо описывал особенности одежды северян и западников, сравнивая ее двумя путями: практическим и теоретическим. Теоретическое сравнение заключалось в том, что Слунц размышлял, смогли бы западники жить на Севере в своей традиционной одежде, а северяне жить на Западе в своей традиционной одежде. Он доказывал, что вполне могли бы, если бы... и так далее. Мимоходом Слунц рассуждал, что произошло бы, зародись муслины на миллион кругов раньше или на миллион кругов позже. "Шизофрения какая-то, - думал Улит, у которого от подобных рассуждений быстро опухала голова. - Наверно, свои книги за свои же деньги издает. Только кто же такое покупает? Как, каким образом, относится к истории цвет глаз мясоходов, одомашненных муслинами на рубеже второго тысячелетия, и количество присосок на их вымени?.. Стоп, какие еще присоски?!".

- Ша-афтиит!!

Выяснилось, что у мясоходов действительно на вымени имелись присоски, помогающие чему-то в организме, а чему - Улит так и не понял.

Вдобавок с красной строки начиналось только название главы. Далее, без перехода на новую строку, шло первое предложение. То есть Улит читал тысячестраничную книгу, лишенную абзацев. И картинок. Никаких картинок в книгах Слунца не имелось. Как написал в предисловии адов историк, картинки для тех, у кого нет воображения, а вот слово открыто лишь тем, у кого воображение достаточно развито. От подобных утверждений лоб Улита покрывался липким потом, и сын известного писателя торопливо перелистывал страницу.

А ведь с каждой главой муслин развивался, муслин крепчал. Многостраничные описания пещер и болотных равнин сменились многостраничными описаниями жилищ западников и северян и предположениями на тему того, что было бы, если бы северяне жили на Западе в традиционных для себя жилищах, а западники жили на Севере в жилищах, традиционных для них.

От такого подхода к изложению истории Улиту плохело, северяне и западники в традиционных одеждах и жилищах мешались в лапшу. Улит задыхался и испытывал приступ клаустрофобии, которой никогда не страдал. Сын известного писателя захлопывал книгу и выходил на улицу глотнуть свежего воздуха, проклиная адова историка и его неистощимую, вообще, и альтернативную, в частности, фантазию. Ему снились традиционные, нетрадиционные и самые обычные северяне и западники с присосками на сосках, без присосок на сосках и без сосков вовсе, но с присосками. Безсосковые северяне и западники обезличили свои груди в угоду фантазиям Слунца, задумавшегося о том, как бы изменился мир, если бы у муслинов не было сосков, но были присоски.

И вот произошло то, что должно было произойти. Племена северян и племена западников встретились и, как водится, передрались, а, передравшись, заключили перемирие и объединились, образовав первый союз муслинских племен под названием Северо-Западный. Этот союз обрел среди муслинских историков, и только среди них, культовый статус, как наиболее значимый среди других союзов и объединений.

- Лучше бы муслины ограничились Севером и Западом, - пробурчал Улит, - жили бы среди болот и снегов и никого не трогали. И история их была бы гораздо короче.

Шафтит рассмеялась и окунула тряпку в ведро с грязно-розовой водой и хлопьями серой пены. Она намывала полы.

Улит, отдалённо похожий на упитанного и кучерявого вампира, посмотрел на девушку красными от чтения глазами. Ему понравилось, что молодая муслинка засмеялась его шутке. Землянин самодовольно улыбнулся.

- И ты проводишь здесь весь день? – спросил он.

- Можно и так сказать, - ответила Шафтит, набрасывая тряпку на щётку швабры. – Исписанной бумаги много, я одна. Пусть работа и простая, но без дела я не сижу.

- Нуу, - протянул Улит, - да, проще некуда. Мне вот конспектировать надо вашу историю - это гораздо сложнее мытья пола. С этим Слунцем сам не заметишь как спятишь. Его почитать, так у него все имеет историческое значение: и присоски на вымени мясоходов, и средний рост, и вес взрослого муслина в досоюзный период.

- Есть-есть у Слунца такая привычка, - хихикнула Шафтит. - Он чересчур увлекается деталями, слишком уж мнительный историк.

- Не хочешь прогуляться? – предложил Улит, стараясь разглядеть сквозь Шафтит стену. - Ты, конечно, можешь смутиться от такого предложения, ведь я землянин, к тому же сын известного писателя, а ты муслинка, бумажница.

- С радостью, - совсем не смутилась Шафтит, - только руки сполосну.

На улице Улит с наслаждением вдохнул воздух первого дня гимгилимской осени. Мимо проезжали редкие фермерские грузовики, грохоча по мостовой, и еще более редкие легковые автомобили. Улит, думая о чем-то своем, проворчал:

- Вашему обществу не хватает культуры.

- Как не хватает? - удивилась Шафтит.

- Трудно объяснить. - Улит задумался. - Ваши песни, музыка, книги... И технически вам нужно развиваться.

- От этого у общества будет больше культуры?

- От этого у общества будет больше возможностей для умственного развития, - назидательно ответил Улит, - а умные люди не могут быть некультурными.

- А на Земле все культурные, как ты?

- К сожалению, далеко не все, - не замедлил Улит подчеркнуть свою исключительность.

- Наверное, они не развиты технически?

- Не совсем так. На Земле я владею ЭКЛИ - Элитным Клубом Любителей Искусства. Членами в нем состоят такие как я, способные отличить прекрасное от непрекрасного, оригинальное от неоригинального, от шлака, годного лишь для п л е б е е в и дегенератов, из коих и состоит основная масса жителей Земли. На вашу планету прилетели только лучшие представители нашей цивилизации. Ну, почти все лучшие. Верум не в счет.

- Верум не лучший представитель?

- Он обычный. Прилетел в качестве моего секретаря.

- Твой отец, он культурный землянин?

- Естественно! - воскликнул Улит. - Он один из известнейших и культурнейших писателей на Земле!

- Расскажи о клубе любителей искусства, - попросила Шафтит.

- В ЭКЛИ мы оцениваем произведения искусства и выставляем их на продажу. Многие творцы стремятся вступить в ЭКЛИ, а вступить в ЭКЛИ непросто. Нужно быть по-настоящему одаренным и разбираться в искусстве настолько, чтобы иметь собственный, уникальный стиль. Шедевры, созданные творцами ЭКЛИ, очень красивые, очень уникальные и очень дорогие.

- У нас тоже имеются красивые вещички, - сказала Шафтит. - Мне вот нравится подарочное миниатюрное оружие, которое продается в Язде: серебряные пушечки, золотые ножички.

- Да, на Земле тоже есть подарочное оружие. - Улит понимающе кивнул. - У нас оно продается в каждом мало-мальски развитом городе. Многие ошибочно полагают, что в магазинах есть что-то стоящее внимания, но там торгуют сплошь конвейерной продукцией, дешевыми поделками, способными удовлетворить лишь п л е б е й с к и е запросы, и не выше. У нас же в ЭКЛИ знают, что произведением искусства может быть только то, что создано в единственном экземпляре, вручную, и несет в себе скрытый, потенциальный смысл.

- Как увлекательно ты рассказываешь! - выразила Шафтит неподдельный интерес. - А кто такие плебеи?

- Это те, которые ничего не смыслят в искусстве. Вот Верум - с р е д н е с т а т и с т и ч е с к и й плебей.

- Как ты сказал? Средне...

- Ах, - нетерпеливо махнул тростью Улит. - В общем, Верум не особенно развитый. Ни в чем толком не разбирается, в отличие от меня.

- А зачем тогда твой отец отправил его с тобой?

- По дружбе. Пожалел старого приятеля, сказал ему, лети с моим сыном, хоть на другой планете побываешь, а то кроме Земли так ничего и не увидишь в своей жизни.

- Твой отец, значит, тоже путешествует по другим планетам?

"Хоть она и симпатичная муслинка, - подумал Улит, - но тугая, что, впрочем, неудивительно. Для муслинов, наверное, это норма".

- Нет, он не путешествует, ему некогда. Он очень занятой.

- А я плебейка? Я могла бы вступить в ЭКЛИ? Я люблю читать и разбираюсь в исписанной бумаге.

- Тебя бы не пустили даже на корабль, отправляющийся на Землю, - жестко отрезал Улит. - Ты муслинка, а на Земле могут находиться только те, кто родился на Земле. Инопланетянам запрещено посещать Землю. А уж чтобы стать эклийкой, и речи нет.

- Почему ты купил ЭКЛИ? - спросила Шафтит, несколько завистливо, как показалось Улиту.

- Я не покупал. Основала ЭКЛИ моя мать, - гордо ответил Улит. - Это она воспитала меня. Это она привила мне любовь к искусству и развила во мне талант видеть оригинальное и оценивать прекрасное.

Какое-то время они шли молча. Добрались до Краснокаменного моста через реку Наялан и повернули обратно, к дому исписанной бумаги. Улиту нравилось, что Шафтит задает вопросы и благоговейно слушает его ответы. Наконец он встретил достойного собеседника, вернее собеседницу, среди этих прямоходящих аллигаторов, которые только и знают, что будить среди ночи варварской музыкой и затевать драку в гостинице. Трощ отправил дурака Уддока в тюрьму, и правильно сделал. Нечего благородному землянину сорочку рвать.

- Слунц тоже писатель, - сказала Шафтит, - но не очень известный. Что он делает не так?

- Дело не в нем, а во всех остальных, - ответил Улит. - Хотя и в нем тоже. У него омерзительный стиль, читать невозможно. А вы, муслины, редко читаете к н и г и, то есть исписанную бумагу, к тебе мало кто заглядывает. В основном, за книгами по хозяйственным отраслям. И у вас совсем не развита художественная литература. Она представлена только двумя жанрами - военной прозой и военными стихами. Последние совсем нечитабельны, хотя с этим дурацким линг... линг... линг...

Улит не смог выговорить слово "лингвозер". "Блокировка в действии", - догадался он.

- Я поняла, - сказала Шафтит. - Ты говорил, художественные... книги - это в которых записаны придуманные истории.

- Не совсем так, - сказал Улит. - Почему мой отец решил написать о вас книгу? Потому что о вас на Земле большинство населения ничего не знает. Ваша планета пока еще закрыта. Отец решил взять факты из вашей истории и, основываясь на них, написать ф а н т а с т и ч е с к у ю, то есть выдуманную к н и г у, то есть исписать бумагу выдуманной историей.

- Прости, Улит, я не понимаю, - задумчиво произнесла Шафтит. - Если твой отец напишет художественную книгу, это все равно будут выдумки. Разве не так?

- Конечно нет! - не сдержался Улит. - Он напишет книгу с вымышленными персонажами и сюжетом, но в книге будут использованы исторические факты. Выдумки, но на основе реальных фактов.

- Я понимаю, что ты хочешь сказать, - поспешила успокоить его Шафтит. - Но не понимаю, зачем это нужно. Может, если Слунц выдумал бы несуществующего героя для нашей истории, читать его было бы гораздо интереснее. - Шафтит хихикнула.

- Верно! - поддержал ее Улит. - И поменьше альтернативных описаний.

Перед входом в библиотеку землянин остановился.

- Знаешь, Шафтит, - он неуверенно описал тростью овал у ног. - Мне тут пришла одна мысль, а почему бы мне не написать для муслинов книгу с выдуманными персонажами и сюжетом?

- Это было бы замечательно! Первая бумага, исписанная землянином для муслинов. Как ты говоришь, фантастическая книга. Выходит, ты тоже известный писатель?

- Я его сын, а это почти то же самое. Подозреваю, я не менее талантлив, чем отец.

- И о чем же ты хочешь исписать бумагу для муслинов?

Улит почувствовал новый приступ раздражения, однако девушка смотрела на него с неподдельным любопытством и доверием. Ему хотелось выпалить: "Да какая разница!", но, неожиданно для себя, Улит смутился и отвел глаза.

- Пока еще не решил, - сказал он. – А о чем бы ты хотела прочесть?

- Выдуманные истории о гимгилимцах.

- Я подумаю на досуге. Завтра я пойду на Фермерскую ярмарку. Ты не хочешь... составить мне компанию?

Шафтит хихикнула и передразнила Улита:

- Посмотри на меня, я культурная муслинка-эклийка-западница! Я пойду с тобой на ярмарку, ведь я неизвестная муслинская бумажница, а ты известный земляной исписыватель!

Губы Улита сжались, глаза сузились, а пальцы на набалдашнике трости побелели. Но вместо того, чтобы взорваться возмущенной тирадой, он рассмеялся вместе с Шафтит. Правда, несколько истерично.

Скатав половую постель, Верум сказал:

- Улит, надеюсь, ты хоть на ярмарке не оскандалишься и будешь вести себя сдержаннее, чем в магазине. Думаю, у тебя хватит ума не тащить кейс с собой.

- Как же мне не оскандалиться, - сказал Улит, застегивая твидовое пальто (погода была ветренная) на оранжевые пузатые шершавые пуговицы-апельсины, - если я культурный, цивилизованный человек, а мы находимся в самой варварской дыре самой варварской страны самой варварской цивилизации. Да здесь все позеленели от варварства!

- И планета варварская? - уточнил Верум.

Сын известного писателя надел чёрный котелок и строго посмотрел на Верума.

- К сожалению, мне достался не всегда меня понимающий спутник. Кейс, если уж ты настаиваешь, я с собой не возьму. Ерджи в моём портмоне хватит. И да будет тебе известно, что здесь я встретил лишь одно достойное существо.

- Да? – удивился Верум. - И кто же это, как вы изволили выразиться, существо, позвольте узнать, мой высококультурный и высокопарный друг?

- Шафтит, - коротко пояснил Улит.

- Шафтит, - повторил Верум, пробуя имя на вкус. – Напоминает шалфей. Это та смотрительница библиотеки?

- Да, она самая. Мы договорились встретиться на Краснокаменном мосту, возле которого прогуливались, отдыхая от трудов.

– А ты весь в отца. Я-то думал, ты день-деньской корпишь над фолиантами и конспектами, а ты с местными девицами по мостам разгуливаешь. А ну признавайся, ведь наверняка по ночам ты тайно спускаешься по простыням из окна, встречаешься с Шафтит за городом и целуешься с ней, озаренный лунным светом.

- Ни с какими простынями, озаренными лунным светом, я не целуюсь, что ты мелешь?! – огрызнулся Улит. – Слышал бы тебя мой отец. Я землянин, она муслинка. Между нами ничего быть не может и не должно.

- Детей быть не может и не должно, - согласился Верум, - а что-то быть вполне может. Не вижу причин этому не быть.

Улит стал похож на чучело, головой которому служил красный надувной шарик с намалеванной на нем карикатурной злобной рожицей, а сверху напялили котелок. Сын известного писателя стукнул тростью по полу.

- Ты жалкий дурак! – крикнул он. – Не смей говорить такое про Шафтит! Она единственная, кто меня понимает, а не подлизывается ко мне, как почти все члены ЭКЛИ!

«Единственная, кто терпит твое высокомерие и хамство, а понимают тебя все, вот и подлизываются», - подумал Верум.

- Успокойся, - миролюбиво сказал он, - я не хотел оскорбить Шафтит. Она милая девушка. Но раз ты с ней просто, так сказать, общаешься, то мог бы навестить местный бордель. Помогает расслабиться, успокаивает нервы.

Улит был поражен, он перестал трясти кулаками и выпучивать глаза. Шарик побелел.

- Ты ходил в бордели?! – пронзительно и обреченно крикнул он, как могла бы каркнуть ворона, пролетая над заброшенными полями, которым нет конца и края.

- Ну да, - сказал Верум, - я мужчина все-таки. Ты, кстати, тоже.

- Как ты мерзок и ничтожен! Ты… ты извращенец! Ты не достоин быть землянином! Тебя нужно оставить на этой планете навсегда! Ты осквернен противоестественными сношениями!

И тут Верум подумал о том, о чем мог бы догадаться и раньше. «Но ведь парню 21 год, пора бы уже, - подумал Верум. - Надо поговорить с Ылитом по возвращению домой. И правда, совсем забросил сына».

- Сколько ей?

- Двадцать шесть, - ответил Улит и быстро добавил: - Старше меня на пять лет.

- И на одиннадцать лет младше меня. Понятно... Собрался?

Они спустились в холл и прошли мимо задремавшего в кресле Чикфанила. Большинство из тех, кого земляне повстречали на улице, были одеты ярко и броско. «Скоморошьи гаммы», - подумал Улит и довольно улыбнулся. Да, безусловно, он мог бы стать превосходным писателем. У него получалось придумывать точные выражения. У муслинов на груди был вышит жёлтый квадрат, а у муслинок - желтый круг. Женщины украсили прически асбестовыми заколками, а у некоторых на шее висело ожерелье из желтых и фиолетовых, или белых и черных октаэдров с закругленными краями. Мужчины прятали волосы под головными уборами.

6. Бегство с праздника - 2

Как и договаривались, Шафтит ждала у Краснокаменного моста, одетая во что-то вроде утеплённого жакета с сиреневой наплечной накидкой, желтую шерстяную юбку, плотные чулки и коричневые ботинки с квадратными мысками.

- Привет, - сказал Улит и показал тростью на Верума. – Напоминаю, это Верум. Его трудно запомнить.

- Славных ночей! – приветствовала Шафтит.

- Славных! Красиво выглядишь, - сделал комплимент Верум.

Шафтит мило улыбнулась. Улит помрачнел.

- Фермерская ярмарка там? – показал он куда-то за реку, хотя прекрасно знал, где она.

- Ага, - ухмыльнулся Верум.

- А как у вас принято гулять с девушками? – спросила вдруг Шафтит.

- Э-э-э… - сказал Улит.

- Вот так. - Верум подтолкнул бумажницу к сыну известного писателя и продел руку девушки под локоть Улита. – Вот, обними повыше локтя.

Так они и пошли: Улит с Шафтит под ручку впереди, а Верум чуть позади. Гимгилимовцы на столь необычную пару косились и меж собой перешептывались.

Среди коричневых палаток и бордовых шатров вовсю кипела торговля, и от народа было не протолкнуться. Фермеры на все лады расхваливали червей, личинок, гусениц, водоросли, филе мясохода, сласти, грибное вино и прочий ассортимент. Продавцы хладнокровно завышали цену, а покупатели старались ее сбить, отчаянно придираясь к товару.

Продавали не только съестное. Имелись одежные ряды: шапки, куртки и штаны, поражающие своим фасоном воображение землян. Здесь же продавалось, к примеру, ароматизированное постельное белье, набитое прессованными водорослями.

Над ярмарочными крышами высились большущие картонные плакаты с названиями ферм.

- Огромные щетинистые яйца! – кричали зазывалы. - Попробуйте самые крупные щетинистые яйца семьи Гуп! Щетинистые яйца от породистых щетинояичников!

- Червиво-водорослевые смеси! Содержат все необходимые для жизни витамины!

- Сушеные черви! Раздуваются прямо во рту!

- Крепчайшая поганочная брага! Каждая кружка может стать последней!

- Личиночные пироги! Гусеничное пюре! Горячая закуска на любой вкус!

Фермеры пробовали свои кушанья, артистично изображая при этом наивысшее удовольствие.

- Единственные и неповторимые радужные черви! - драл кто-то глотку. - Радужные черви с фермы Уже! Каждый червь обладает особым вкусом и запахом!

Крики доносились из пёстрого шатра, возле которого собралась куча покупателей и зевак. Худосочный фермер с черепашьим лицом зазывал покупателей, а трое очень похожих на него юных муслинов с тонкими усиками едва успевали подавать прозрачные мешочки с длинными разноцветными червями.

Заметив это, сын известного писателя вздрогнул и брезгливо скривил рот. Черви напомнили ему столь легкомысленно купленные фьежье. Еще несколько дней после этого он был подвержен внезапным приступам рвоты. Например, при виде обувных шнурков. Сильнее всего Улита расстраивало то обстоятельство, что фьежье были действительно вкусными, но признаться в этом он не мог даже себе. От этого Улита тоже мутило.

- Не могу смотреть, как он расхваливает эту гадость, а кто-то охотно покупает ее, - проворчал он. В раздражении махнул тростью и набалдашником угодил кому-то промеж лопаток.

Ушибленный резко обернулся, показав Улиту круглую, плоскую и злобно оскалившуюся физиономию, но, увидев землянина, от неожиданности отступил на несколько шагов назад, втиснулся в толпу и сгинул, будто мираж.

- Сама я не пробовала радужных червей, - сказала Шафтит. - Они дорогие, но, говорят, вкусные.

- Купил бы девушке червей, - подсказал на земном Верум.

- Я и близко не подойду к этой пакости! - заявил Улит.

- О чем вы говорите? - с интересом спросила Шафтит.

- Ни о чем, - буркнул Улит. - Верум как всегда болтает что ни попадя.

Шафтит засмотрелась на ларь со сладостями. Выглядели они, как обычные леденцы, внутри которых белели и чернели непонятные комочки. Верум выразительно посмотрел на Улита. Сын известного писателя с сомнением поглядел на лакомство.

- Это тоже делают из червей? - настороженно спросил он.

- Нет, это ледяные фрукты, - ответила Шафтит. - Застывший сахарный сироп с кусочками фруктов. Тоже очень вкусно.

- Понятно, - сказал сын известного писателя и, бесцеремонно растолкав детишек, бросил на прилавок несколько ерджи.

- Дай… десять… Или пятьдесят?.. Нет, двадцать ледяных фруктов, - скомандовал он. - Сдачу оставь себе на... конфеты, - попытался сострить Улит.

- Но я сам торгую конфетами. Прошу, землянин, - протянул продавец пакет с леденцами. Улит, проигнорировав замечание, передал его Шафтит.

- Большое спасибо! - поблагодарила она.

- Кажется, там зверей продают, - показал Верум на ряды с клетками. – Глянем?

- Чего глядеть, - буркнул Улит, - если нельзя заснять или сфотографировать?

Было много мелких птичек и грызунов. Может птицы на Земле могли обладать перьями подобных расцветок, но зверушка, похожая на лиловую голокожую мышь с синим хвостом и рыжей острой мордой запоминалась. Были экземпляры и покрупнее. К примеру, зверь в длинной мышьяковой шерсти, зубастый, мутноглазый и остроухий. Он щерил пасть и издавал нечто похожее на истошный крик лисицы.

- Кто это? - стукнул тростью по клетке Улит. Зверь ответил ему агрессивным воплем.

- Лесной отчим, - с готовностью пояснил продавец.

- Лесной отчим? Что за идиотское название?

- Это зверь для охраны.

- Я видел таких в зоомагазине, - сказал Верум. - Но там продавались детеныши, а этот взрослый.

Они подошли к следующей клетке. В ней вальяжно разлеглась пузом кверху этакая помесь тюленя с муравьедом. От тюленя ей «достались» ласты, а от муравьеда - длинный нос-хобот. Помесь спала.

- Это носожорник, - сказал торговец.

- А он для чего? - спросил Улит.

- Для крепкого сна. Ночные твари. Днем спят, а по ночам тихонько воют. Питаются овощами и крупой.

- Чушь, - сказал Улит. - Нужен кому зверь, воющий по ночам.

- От воя крепче спится.

- А, музыка болот! Как же, как же...

Позади проревели трубы.

- Сейчас начнутся гонки с тележками червей, – сказала Шафтит. - Не хотите посмотреть?

- Почему бы и нет, - поддержал Верум.

Улиту совсем не хотелось смотреть на гонки с тележками червей. Они могли напомнить ему шнурки для ботинок.

- Фермерские рабочие соревнуются в том, - сказала Шафтит, - кто быстрее прокатит три полные тележки червей от одной кучи водорослей к другой. Захватывающее зрелище!

- От одной к другой? - сказал Улит. – И чего тут захватывающего?

- Между кучами дорога опасна и полна препятствий. Переживать за тележных бегунов очень волнительно.

Металлическая трасса для тележных забегов длинной метров двести состояла из железных подпорок и широкой стальной полосы, разделенной на две дорожки с невысокими стальными бортами по краям. Синхронные дорожки круто поднимались и опускались, плавно заворачивали, имели провалы с переброшенными через них досками и закрепленными под ними сетками, если участник не попадёт колесом на доску и провалится. Вдоль трассы шли клеточные боксы.

Ярмарочные бега с тележками символизируют урожайный год и обилие еды. Такие соревнования с началом осени проходят по всему Западу и Северу. В них состязаются рабочие ферм, определяя, кто из них самый умелый. Победитель получает наградную бумагу от горовождя и 100 ерджи из городской казны.

На каждом этапе соревнуется одна пара. Кто с кем выступает, определяют безразличные (судьи), бросая жребий. Боксы предназначены для болельщиков. После начала гонки болельщики не имеют права покидать вольер, иначе их бегуна могут дисквалифицировать. Тележки бегунов наполняют выкрашенные краской черви. Во время гонки, на полном ходу, бегуны бросают червей в вольеры, стараясь попасть в клетку со своими болельщиками. Попадает в своих - начисляют очки, в клетку с болельщиками противника - штрафуют. Болельщики подбирают упавших червей и после финального свистка относят их безразличным. Те подсчитывают общие очки (за червей и заработанные в ходе гонки) и объявляют победителя этапа.

- Давным-давно у нас на Земле проходили подобные соревнования, - сказал Улит, - только без червей и тележек.

- Почему вы перестали их проводить? - спросила Шафтит. - Ведь это так азартно и разогревает кровь.

- Их заменили в и р... в и р... в и р...

"Дурацкий блокировщик, нормально поговорить не даст", - обозлился Улит.

- В общем, подобные развлечения для нас слишком примитивны, - нашелся руководитель ЭКЛИ.

- Уважаемые земляне, вот вы где! - хохотнул подошедший к ним Трощ. - Не скучно ли вам, довольны ли вы нашей Фермерской ярмаркой?

- Славных ночей, горовождь! - сказал Верум. - Нам совсем не скучно, погуляли немного, на зверушек полюбовались.

- Славных ночей, горовождь! - поздоровалась Шафтит.

- Привет, - просто сказал Улит.

- Важный Верум, а не мог бы я с вами... посоветоваться наедине.

- О туристах хочет разузнать? - спросил Улит на земном, махнув на мэра тростью.

- А про что еще, - смиренно вздохнул Верум, - вынужден оставить вас.

- Идем скорее в болельщики записываться, - потянула Шафтит Улита за рукав.

- Это что, на меня червями будут сыпать?! - вопрошал он, почти не сопротивляясь, но испуганно глядя в затылок муслинки.

- Струхнул? - оглянулась Шафтит с озорной улыбкой. - Такой культурный землянин, технологически высокоразвитый, и трусишка?

Улит насупился. Он не мог позволить, чтобы его, культурного и высокоразвитого, приняли за труса. Он не хотел очернять Землю в глазах чужеродного и, хоть и начитанного, но всё же варварского существа.

Шафтит подвела его к трем лысым муслинам, сидящим за столом. Муслины были облачены в аметистовые мантии.

- Это и есть безразличные, - шепнула бумажница.

При появлении землянина безразличные встали, сложили руки на груди и склонили головы.

- Довольно приветствий, можете садиться, - сказал Улит.

- Известны ли вам обязанности болельщика и правила тележных гонок, землянин? - спросил безразличный посредине.

- Я ему объяснила, - сказала Шафтит. - Мы хотим болеть за Кьюпинфа Пюка.

- Почему за него? - спросил Улит.

- Мы раньше... дружили, - сказала Шафтит. - К тому же он победитель прошлых гонок.

- Какое на редкость противное, идиотское имя, - заявил Улит, который начал испытывать к Пюку крайнюю неприязнь. - Откровенно дегенератское имя.

- Цвет Пюка - сизый, - сказал безразличный, протягивая бумажнице два соответствующих картонных квадратика.

Покончив с регистрацией, безразличные поднялись на судейскую трибуну, где уже были горовождь и Верум. Верум с высоты помахал рукой. Улит вяло ответил. "На самый верх забрался, словно умнее меня, - подумал руководитель ЭКЛИ. - И надо показать муслинке своё превосходство и презрение к червям.”

А Трощ вовсю ревел в рупор.

- Вот оно, главное наше развлечение - тележные гонки! - надрывался Трощ. - Пользуясь случаем, поприветствуйте важного землянина, уважаемого Верума! Он стоит рядом со мной, вашим горовождём!

Толпа проыахала. Верум привычно помахал рукой. "Вечно всякие неучи наверх пролезут, и вся слава им достается, - с досадой подумал Улит. - Ладно, я слишком скромен для этого".

- ...бег с тележками, полными червей!

Толпа одобряюще прорычала.

- Участники первого этапа: Кьюпинф Пюк с фермы Бит против Рура Рура с фермы Рура!

Объявленные, под аплодисменты и рык толпы, показались из-под навеса и подошли к тележкам, к стартовой черте. Тележка Рура была алая, а тележка Пюка сизая. Кьюпинф и Рур зачерпнули из них по горсти алых и сизых червей. Они подняли ладони над тележками и ковшом раскрыли их, уронив червей обратно.

- Так они показывают, что тележки полны, - объяснила Шафтит. - Скорее в клетки!

Они пробежали открытый участок перед трассой и, махнув судьям сизыми картонками, зашли в вольерный бокс. Улит опасливо посмотрел наверх и увидел чистое, безмятежное небо. Сверху клетка ничем не защищалась.

- Вот и все! - воскликнула Шафтит со счастливым смехом. - Теперь нельзя выходить до финального свистка. Мы должны собрать червей, что попадут в клетку, и отнести их безразличным.

В другой клетке стояли два муслина с сизыми квадратиками, а следующую занимали с алыми.

- Алые болеют за противника Кьюпинфа, а их соседи наши союзники. Забыла сказать, это спортивные червяки махуоны.

- Вот сама и собирай своих муханов, - нервно буркнул Улит. Он непрестанно поглядывал наверх, на пустующую пока трассу, ожидая, что с неё в любой момент могут повалиться черви.

- Но я не справлюсь одна! Махуоны умеют быстро зарываться в землю!

- Развели червей, - пробормотал Улит, обстукивая трость о прутья бокса, - едят их, играют ими... психи зеленокожие.

- Ы! О! А! – равнодушным хором выкрикнули безразличные.

И гонка началась. До Улита донеслось тихое, но нарастающее дребезжание несущихся тележек. Он задрал голову и теперь постоянно смотрел вверх, приготовившись, в случае появления летящих на фоне неба червей, тут же отпрыгнуть. Страшные тележки приближались.

- Улит, я тебе нравлюсь? - спросила Шафтит.

- А? - землянин рассеянно посмотрел на нее. - Нра...

И тут что-то шлепнулось ему на котелок, распалось на части и россыпью упало на лицо и плечи. Взвизгнувший Улит запоздало отскочил, сбивая с себя омерзительно извивающихся и отвратительно твердых, овальных червей, похожих на уменьшенные и шевелящиеся бейсбольные мячи.

- О-о-о! А-а-а! - орал и крутился волчком знаток искусства, энергично охлопывая себя. - Гнусные твари!! Они повсюду!

Испугавшись столь неожиданной реакции землянина, Шафтит не знала что и делать, но ясно поняла одно: шутка была не совсем удачной.

- Улит, ты чего? Это всего лишь черви, - пролепетала она.

Улит ничего не ответил, Улит ринулся к выходу. Он судорожно дергал металлическую дверцу, пока не сообразил, что она открывается наружу, а не внутрь, и вылетел из клетки. С него сыпались спортивные черви махуоны.

- Ты расстроился? - крикнула Шафтит первое, что пришло на ум.

Толпа недовольно загудела и презрительно заухала. Верум сбежал с трибуны и бросился к Шафтит, которая с недоумением смотрела вслед стремительно удаляющемуся Улиту.

- Первый этап гонок сорван! Соревнования сорваны! - безжалостно рявкнул в рупор безразличный, даже с каким-то потаенным наслаждением, словно долгие круги мечтал о сорванных гонках.

- Что с ним? - спросила Шафтит.

- Не выдержал червивого давления. Дались ему эти гонки! - в сердцах бросил Верум. - Я поговорю с ним. Похоже, у него фобия перед червями, а он даже сам себе не хочет в этом признаться.

- Да, поговорите с ним, ведь вы его секретарь.

- Кто я?! - не выдержав, рявкнул Верум.

- Улит так сказал, - от неожиданности пролепетала Шафтит. - Его отец из-за жалости отправил вас вместе с ним в качестве секретаря.

- Из-за жалости, значит…

- Важный Верум, может всех по домам разогнать? - спросил подошедший горовождь.

- Еще чего не хватало! - ахнул Верум. - Продолжайте празднество, а гонки возобновите. С Улитом я поговорю.

«И говорить с ним нужно серьезно, - решил Верум, направляясь в сонодом. - Из-за него мы обязательно нарвемся на крупный скандал. Что за бестолочь? Оскорбляет местных направо и налево, истерит, драку в первую же ночь затеял. Теперь вот на ярмарке отличился, перед всем городом. Чувствует себя хозяином Материка, а поведение, как у избалованной девчонки. Ылит тоже, нашел кого отправлять на чужую планету. Виделся бы с сыном почаще, может, и разглядел бы, что у него за оболтус вырос».

Улит сидел на скатанной постели таким, каким убежал с ярмарки: в ботинках, пальто и котелке. Глаза Улита покраснели, веки набухли, а слёзы намочили щеки.

"Может, он все-таки раскаивается за свое поведение? Может, ему хоть перед Шафтит стыдно?" - с надеждой подумал Верум.

- Господин Тутли, вы заняты? - почтительно спросил он. - Это я, ваш секретарь, которого пожалел ваш отец.

Он подошел к окну и присел на подоконник. Неподвижный Улит походил на брошенного идола.

- Довольны ли вы собой, Тутли?

Улит стоически не дрогнул ни единой мышцей.

- Наверное, довольны, - продолжил Верум. - Еще бы, оскандалились, так оскандалились, как и подобает знатоку искусства. А то, что у нас могут быть серьезные проблемы, господина Тутли не волнует. Значит, и его секретарь спокоен. Тутли всё делает правильно. Всё и всегда.

Улит хранил молчание, и это молчание начинало раздражать.

- Ты понимаешь, что из-за тебя отменили соревнования, которых муслины ждали год? К ним готовились, вкладывали деньги, тратили время и силы. Какого черта ты вообще полез участвовать? Ты ярый фанат червей? Понятно, что для муслинов черви обычное дело, но я бы не полез в эту клетку, хоть нервы у меня покрепче твоих. Что тебя дернуло лезть туда?

- Шафтит, - прошептал Улит.

- Да! - прищёлкнул пальцами Верум. - Во всем виновата муслинка Шафтит! Заманила бедного, неразумного Улита в клетку.

Улит слабо отмахнулся.

- Правильно, отмахивайся. - Верум чувствовал, что заводится. - Конечно, ты же важная особа, можешь и отмахнуться. Оскорбил местных? Не беда, они же варвары. Испортил праздник? Подумаешь! Дикарские развлечения! Расстроил Шафтит? Не смертельно - пройдет!

- И я расстроился, - промямлил Улит. - И даже плакал.

- Иди и извинись перед горовождем, перед гимгилимцами и перед Шафтит.

- Плевал я на них. И извиняться ни перед кем не собираюсь.

По сравнению с Улитом самая мрачная туча могла показаться весёлым облачком.

- И на Шафтит плевал?

- На всех.

Веруму захотелось съездить знатоку искусства по лицу.

- Все, - сказал он, - к черту это. В общем, поостынь пару дней, или сколько тебе потребуется, а потом извинись перед горовождем, сходи к Шафтит и поговори с ней, объясни, что не совсем дружишь с головой. Ближайшим рейсом мы улетаем на Землю. Так как "Гаргапан" будет только через три месяца, то полетим в трюме грузового корабля. Они летают чаще. И ты полетишь запечатанный в коробке. Если отец не удосужился воспитать тебя, то это его заботы, а не мои. Пребывание среди муслинов с таким несдержанным дураком, как ты, попросту опасно.

- Тебе надо ты и извиняйся, - пожал плечами Улит. - Иди куда хочешь. В бордель иди... К Шафтит сходи. Она недурна собой, хоть у нее зеленая кожа и...

Верум подошел к сыну известного писателя, схватил его за грудки и рывком поднял на ноги.

- Много себе позволяешь, молокосос! - закричал Верум и хорошенько встряхнул Улита. – Что же ты за свинья такая?! Я сказал, ты извинишься перед муслинами! Если нужно, я поволоку тебя силой, ты понял?!

- Я никуда не пойду, - меланхолически сказал Улит. - И на Землю мы не полетим. Гляди сам, если не веришь.

Сын известного писателя взглядом показал на входную дверь. Только сейчас Верум заметил, что она взломана. Доска разворочена, замок выдавлен и валяется среди щепок. Верум прошёл в спальню Улита. Из открытого шкафа повыбрасывали вещи. Кейс с деньгами ожидаемо пропал.

Ошарашенный Верум поглядел на взломанную дверь и перевёл взгляд на поникшего Улита.

- Твою же мать! - выдохнул он.

7. Встреча с легендой - 1

“Красотку” оставили у знакомых Ретрублена, в крайнем посёлке. Далее начинался лес в тысячи гектаров. Городской тартыга, не терпящий следопыта, следопыт, не терпящий тартыгу, и землянин, вынужденный терпеть их стервозные склоки, свернули с дороги и вошли в чащу.

Сумрачную зелень и желть травы разбавляли скопления белых и красных цветов и пролетавшие сквозь листву раскидистых деревьев копья солнечного света. Частил мелкий кустарник в синих ягодах. Его мясистые продолговатые листья-ракушки казались Михудору пластмассовыми. Иногда растительная гуща сменялась прогалинами и каменистыми проплешинами, покрытыми комачом, ядовито-сиреневым мхом, словно кусками разорванного ковра.

- Если вываривать комач несколько часов, - сказал Ретрублен, - то он превратится в сытную кашицу. Главное, перед варкой от дерна очистить, горчить меньше будет. О насекомых можно не беспокоиться. Говорю, чтобы знали. Мало ли...

- Надеюсь, это «мало ли» не произойдёт, - сухо сказал Михудор, поправляя рюкзак. - А насекомых тоже есть можно?

- Нет, но они разварятся. Вкус от этого хуже не станет.

Названия некоторых деревьев Михудору были известны. Вот кривой и низкорослый палис с красной клочковатой кроной. Такой растёт возле космопорта. Михудор и сам замечал, а Ретрублен подтвердил, что палис оплетает ветвями соседнее дерево и как бы перебирается на него. Несколько дюжин срощенных палисов образуют плотный массив. Почему палисы так делают, Ретрублен не знал.

Рассказ следопыта о местной флоре прервал тоскливый вой, раздавшийся из далёкого впереди. Зверь выдержал длинную ноту и умолк, чтобы наполнить грудь кислородом и повторить свое печальное предупреждение.

- Клыкач, - сказал Ретрублен. – Скорее всего, он и таскает животинку с ферм. Молодой самец. Вежливо сообщает нам, что дальше начинается его территория. Возьмем правее, уступим зверю. Не станем рисковать.

- Как же он учуял нас на таком расстоянии? - спросил Михудор.

- Хе! - Гумбалдун сплюнул. - Клыкач и не такое может, но этот охотнишка недоделанный врёт через каждое третье слово. У него любая бабочка смертельно опасна. Сдаётся мне, старый хрыч набивает себе цену.

- Может и набиваю, - согласился охотник. – Только клыкач, как ты прекрасно знаешь, один из опаснейших хищников на Западе Материка. Связываться с ним без надобности не стоит, а такой надобности у нас нет. Моя задача довести землянина до деревушки медьебнов, помочь в общении с ними и вернуть домой. В целости и сохранности. Можешь сам сходить к зверю, я не против. На тебя уговора не было.

- Да скучно одному, - лениво протянул Гумбалдун. - А так бы сходил, поразвлекался.

С наступлением вечера сделали привал на полянке, выбранной для ночлега. Следопыт с Михудором занялись обустройством, а Гумбалдун вызвался нарубить дровишек и заодно сменить воду во фляге.

Прихватив топорик, ветеран скотобойни спустился по откосу и перепрыгнул ручей. Проверил, не видать ли его из лагеря, снял с ремня манерку и отвинтил крышку.

- Ага, - пробормотал он, - не буду я в походе пить. Как же!

Отхлебнув крепкой настойки, Гумбалдун довольно крякнул и осклабился. Внутри мясника войны разлилась блаженная истома. Настроение мигом улучшилось. Ещё бы! Целый день терпел. Следопыт-переросток глаз с него не спускал, так ведь и хочет заложить Михудору, вредная скотина. А Михудор обещал резать плату на сто ерджи всякий раз, как застукает его пьющим что-то крепче чая. А сто ерджи за глоток настойки как-то накладно получается. Эх, благодать какая! А запах... да хрен с ним, с запахом. Что, Михудор принюхиваться будет? Так не жена, чтобы принюхиваться.

А вон серозуб. Вполне сгодится. У него ветвей много, и толстых, и тонких, каких хошь. Кору ствола и основания ветвей бордовыми пятнами крыл лишайник. Старое, рассохшееся дерево. Повыше макухи Гумбалдуна темнело дупло. Изогнутые дугой нижние ветви соприкасались с жёлтой травой. Мясник войны размахнулся топориком, намереваясь рубануть по облюбованному суку, но заметил небольшой предмет, белеющий поодаль. Заинтересовавшийся муслин всадил орудие в землю и пошёл смотреть.

А белел овальный камешек размером с гранату и с прожилками как у огнекамня, только синими, будто вены. Ещё камень походил на яйца, которые Гумбалдун с товарищами во время войн с гюнтами таскал из птичьих гнезд, справедливо полагая, что они разнообразят армейское меню, состоявшее из нескольких поварских фантазий: каши из червей, супа из водорослей и коронного и особо всем надоевшего блюда - супа-пюре из червей и водорослей. Иногда присутствовал дефицитный компот из просроченных сухофруктов и чай из просроченного чая. Гумбалдун сделал два шага к яйцеподобному камню и провалился.

Скоротечное падение и столкновение с твердью выбили из коротко и сдавленно охнувшего Гумбалдуна весь воздух, пребольно ушибли плечо с надплечьем, бедро с надбедрьем, голову и вызвали лёгкое головокружение и дезориентацию в пространстве. Померкшему сознанию ветерана явились сотни маленьких краснокрылых мясоходиков-светляков, беспорядочно летающих с разной скоростью в чёрных пространствах. Вслед за мясоходиками-светляками тянулись медленно меркнущие огненные линии, бесконечно тающие и бесконечно возрождающиеся в случайных комбинациях. Мясоходики-светляки то мирно и хаотично парили над лежащим Гумбалдуном, то ни с того ни с сего пикировали на гимгилимского тартыгу, отчего у плешивого ящера, как называл его про себя Михудор, начинало пульсировать в висках и скручивало мышцы живота.

Наконец, краснокрылые мясоходики-светляки обратились в точки, размазались, почернели и пропали. Гумбалдун с усилием и стоном перевернулся на спину. Сверху осыпалась земля, обидно попав на глазные яблоки и в приоткрытый рот. Гумбалдун сморщился, протер заслезившиеся глаза, сел и отплевался. Через провал на потолке на него смотрела звезда. На сколько же он отключился? Скривившись от резкой боли в плече и бедре, Гумбалдун поднялся на ноги. Его окружала аспидная тьма.

- Эй, Ми-ху-дооор! – заорал он в потолочную дыру. – Ми-ху-доооор!.. И ты, морда лесная!.. Оглохли что ли?! Ми-ху-дооор!!

Назойливо жгло плечо. Гумбалдун пальцами коснулся ушиба. Липко. Кожа содралась до мяса, но кость вроде цела. И бедро не совсем в норме. Вся мякоть отбита.

Начав снова орать в звёздную дыру, Гумбалдун почти сразу заткнулся, замер и мысленно выругался. Не из-за того, что Михудор с Ретрубом не торопились показывать свои хари. И даже не из-за чернильной темноты вокруг, что и ступить нельзя без опаски. А из-за того, что раздавалось тихое, как шелест травы, равномерное, как тиканье швейцарских часов, и зловещее, как внезапная налоговая проверка, пощелкивание, резкое, сухое и какое-то безжизненно-механическое. Такой звук вполне могли издавать челюсти существа, достаточно крупного, чтобы принять муслина за поздний ужин без свечей. Существо это, судя по звуку, приближалось и, как подозревал Гумбалдун, с весьма корыстными намерениями.

Ветеран скотобойни выхватил из кармана шестизарядник и снял с предохранителя, надеясь, что оружие не повредилось при падении и не утратило способности всаживать пули в любого, кто покусится на его, Гумбалдуна, жизнь.

Рвануть бы без оглядки, но в такой кромешной тьме на беготню костей не хватит. И страх обнаруживать не стоит. Гадина этого и добивается. Что за тварь, что за зверь скрывается во мгле? Для начала неплохо бы обезопасить тылы, а то неведомое существо слишком уж резво меняет своё расположение. Щелчки плавали. Затихали, снова раздавались, но гораздо левее, опять замолкали, но возобновлялись уже позади. Гумбалдун, стараясь не отставать от источника звука, целился туда, откуда мог напасть подземный обитатель, и медленно, с величайшей осторожностью, пятился. «Запутать хочет. Слабину ищет. Ищи, ищи, путало, - успокаивал себя Гум. - У меня слабин нет. Все слабины война забрала». Прежде чем шагнуть назад, Гумбалдун шарил рукой и ощупывал ногой.

Ветеран скотобойни несколько раз гаркнул, желая припугнуть неведомую тварь, но неведомая тварь не припугивалась и щёлкающие круженья не прерывала. Слева, справа, слева, позади, слева, справа. Будто не одно, а несколько существ стараются рассеять внимание. А может так оно и было. Не выдержав, Гумбалдун выстрелил. Попал? Потом ещё раз, для острастки, и почувствовал, как тут же что-то острое цапнуло по щеке, словно синемур ужалил - это с пугающим взвизгом отрикошетила пуля, от преграды, оказавшейся гораздо ближе, чем думал Гум. Мясник войны едва сам себя не убил. Он понял: стрельба впотьмах ни к чему хорошему не приведёт.

Зато щелчки прекратились. Похоже, выстрелы все же заставили неведомую тварь призадуматься над дальнейшими действиями. Надолго ли? Гумбалдун отвёл назад руку. Дальше тупик. Стена или валун… Стена вроде, а в ней какое-то отверстие. Муслин развернулся и присел. Нужно оторваться от преследователя, который, напомнив о себе, защёлкал совсем близко. Гумбалдун нагнулся и, кряхтя от боли в разодранном до мяса и кровоточащем плече, влез в проход.

Там ему, опустившемуся на четвереньки, пришлось несладко из-за раненого плеча, которое невозможно было толком напрячь. Соответственно, на руку почти не опереться. Да ещё пистолет, который муслин не решился убрать, хоть и ободрал костяшки на пальцах о каменные неровности. Кто её, эту тварь, знает? Может, в обход побежала и поджидает за очередным поворотом с вилкой, ножиком и слюнявчиком. А может сверху напрыгнет, из расщелины какой.

Гумбалдун выбился из сил, пробираясь по тесной норе. Временами она немного расширялась, но временами сужалась так, что муслину приходилось ползти. Как бы не застрять. Ладно, хоть таинственный щелкунчик куда-то запропастился. Гумбалдун костерил его как мог, от всего сердца пожелав гадине оступиться, грохнуться вниз и разбиться в лепёшку. От одних пожеланий, конечно, толку ноль, но хоть душу отвести.

А проклятый лаз не заканчивался, знай себе заворачивал, опускался, поднимался, к тому же раненное плечо, которое так или иначе приходилось задействовать, разнылось пуще прежнего. «Да когда же кончится эта сучья нора?!» - в отчаянии подумал Гумбалдун. И сучья нора кончилась.

Муслин измотанным червяком вывалился из дыры на прохладный пол. Веял слабый ветерок. Гумбалдун посмотрел вперёд и слабо ощерился. Сил на улыбку не осталось. Вот он, выход, в сотне шагов! Усталый и избитый пещерой муслин видел темнеющие верхушки деревьев и иссиня-черное небо с жёлтой луной и редкими звёздами.

- Щёлк! Щёлк!

Ненавистная тварь была тут как тут, явившись загнанному муслину во всем своем подземном великолепии, различимым настолько, насколько позволял скупой свет луны и звёзд. В холке она достигала Гумбалдуну до груди. Чёрная, гладкокожая, с продолговатой головой, загнутым над спиной подрагивающим длинным хвостом с кожистым острием на конце и длинными мускулистыми ногами, не лишёнными изящности. Настырная тварь издала нечто вроде боевого клича и помчалась на полулежащего муслина с устрашающей быстротой. Завизжав от страха, Гумбалдун выставил шестизарядник. Четыре раза грянули выстрелы, и боек защелкал вхолостую. Изящные ноги чудовища подкосились, монстр рухнул мордой вперёд, перевернулся через себя и затих в нескольких шагах от мясника войны. Гумбалдун привычным, бессознательным движением, не сводя глаз со страшилища, перезарядил пистолет и поднялся. Чудовище не шевелилось. Гумбалдун трясущимися руками запихал оружие за пояс и пригляделся к убитому.

- Мофий! - хрипло воскликнул он. - Это же мофий!

Из продырявленного пулями хищника вытекала густая зелёная кровь. В огромной раскрытой пасти, полной слюней, виднелись челюсти поменьше, глоточные. Да, это был легендарный мофий. Ветеран в который раз пожалел о воткнутом в землю топорике.

- Отрубил бы я тебе башку да сунул в рожу этому зазнайке! - сообщил Гумбалдун мертвецу. - Поглядел бы он тогда, кто настоящий охотник.

Текст полностью:

Литрес: https://www.litres.ru/book/sergey-belokrylcev/gimgilimy-1-dobro-pozhalovat-na-yappu-65755818/

ФридЛит:

https://freedlit.space/reader/397