Гильдия Теней

Глава 1

«Гильдия Теней» продолжает историю «Теней перед чертой», но может восприниматься отдельным произведением.

Anna Raven

Королевство Маары пришло в плачевное состояние. То есть, оно давно уже не было на вершинах своего могущества, не диктовало соседним землям своей воли, лишь смиренно подстраивалось, пытаясь успокоить медленно подступающий бунт. Но нет…прорвалось. Прежний Король мог бы еще справиться с народом, но вот брат Короля – принц Мирас, устав быть на вторых ролях, решил нести благо своему народу огнем и мечом, если придется. И прежняя Маара пала, чтобы возродиться из пепла обновленной, живой, настоящей и великой. Только оказалось, что ждать возрождения долго.

Кровь лилась каждый день. Маара управлялась Секциями, которые делились на Коллегии, но принц Мирас решил, что все они слишком прогнили, чтобы избежать реформации и теперь не было ни одной Секции, где царило бы что-то, похожее на порядок. Быстрее всех восстанавливалась Секция Закона, прежде состоящая из трёх Коллегий: Палачей, Дознавателей и Судейства, а ныне… ныне из частично уцелевших дознавателей, пары-тройки судей, что вовремя переметнулись на сторону принца и одной девушки-палача по имени Арахна, которая оказалась слишком загадочной и впутанной очень глубоко в интриги, чтобы осталось от ее имени хоть что-то уважительное.

Голод не уступал народной ненависти, подогревал ее. толпа, вкусившая вседозволенности желала зрелищ и хлеба, желала мести. С хлебом были перебои (как будто бы Великий Луал в своих Звездных Чертогах прогневался на Маару и послал после осеннего сезона сразу зиму, минуя межсезонье), и толпа удвоила ярость и гнев. Сводились старые счёты, всплывали обиды древности, и не было конца и края смерти.

Вдобавок, прежде целая Маара перестала быть такой. Южная ее часть, вечно готовая к волнениям, признала Мираса своим новым королем, но как сопротивлялся север! Восток сопротивлялся частично, а западная – вся торговая часть Маары – выжидала в скорбном молчании, ожидая решения.

Но простые люди не знали этого. Они видели беспорядок, попытки короля Мираса, да будут дни его долги, навести порядок, формирование нового правления из тех, кто был с ним в заговоре, или как-то особенно отличился во время первой бойни верных Прежнему Королю людей и чувствовали голод.

Знать таилась. Кто-то признавал Мираса властью, кто-то пытался сбежать…однако, последних было единицы – сбежать из Маары, с первой же ночи переворота блокировавшей все отступления, кроме северных, было невозможно. А до севера еще добраться нужно, обитавшей там знати было мало, а сопротивлявшиеся желали смещения, как называли «узурпатора» Мираса и «братоубийцу» и становление у Маары властью совета до выбора новой короны.

А о «братоубийце» много говорили. Только шепотом. В моду вошли доносы. Закон, обретавший драконьи черты, был слишком суров для громкого голоса. Некоторым казалось, что в минуты больших перемен можно отличиться и выделиться и тогда… все будет иначе, да, все будет только хорошо!

Но было только две маленьких заминки к этой мысли. Первая – никто, кроме новоставленного Короля Мираса, да будут дни его долги, не мог точно сказать, как и почему умер Прежний Король, а официальной версией стал разрыв сердца от тревог…

Вторая мысль – все, кто сейчас формировал новое правление, должны были рано или поздно исчезнуть. Выделяться было опасно, невольно тебя могли продвинуть, или вполне разумно продвинуть к верхам, а после, когда ты выполнишь свою задачу, когда подготовишь новых людей и сделаешь свой вклад в новый мир, с тобой попрощаются. И кое-кто уже понимал это…

-Лагот, не спать! – грубо хохотнули справа, и последовал совсем не болезненный, но вполне себе ощутимый толчок под ребра.

Лагот – юноша, не имевший прежде никакой четкой позиции к миру, желающий лишь устроиться удобнее и найти свое место, охнул и потер ушибленный бок. Затем не выдержал и спросил у обидчика:

-Зачем ты так, Берн?

Берн был как раз примером тех, кто возвысился в первые дни бойни. Говорят, он кроваво поработал, уничтожая Судейскую Коллегию от Секции Закона, отрубив напоследок головы многим прежним судьям в назидание за их взяточничество и снисхождение к преступникам. У Берна не было никакого шанса продвинуться дальше своего кузнечного дела, в котором он был не лучшим мастером. Но он вовремя примкнул к толпе и отличился, и вот…новая Секция Закона отладила его начальником патруля над столицей Маары. Грубо говоря – ходи, Берн, по улицам, отлавливай нарушителей.

И Берн страшно этим гордился. Лагот же был добровольцем. Когда перемены и трещат вокруг стены домов, нужно куда-то идти и где-то пригреться. Лагот был в этом плане очень умен и сообразил, что большая власть у тех, кто несет закон и у жрецов Луала. Но у жрецов слишком долго учиться, а вот в законники пойти – святое дело!

Улицы патрулировали каждый день, дни и ночи, меняя смены. Традиционно, в одной смене состояло три-четыре человека. Берн любил возвышаться над новенькими, водить их по проулкам, где еще недавно кипела кровь от бойни и рассказывать, кто и как был убит.

-Вот здесь, - говорил он, указывая коротким толстым пальцем на прихваченную морозом землю, - здесь была убита Глава Коллегии Распределения. Ребята выбросили её вон из того окна…

Невольно поднимались все головы и смотрели в темный провал выбитого окна верхнего этажа.

-Потому что она не отстаивала интерес народа, а думала лишь о том, как набить карманы!- добавлял Берн, довольный эффектом. – А вот чуть поодаль, видите – подтек на углу?

Подтек действительно был. Отвратительного бурого цвета. Не хотелось даже знать, что это, но Берн был другого мнения:

-Здесь разбилась голова главного казнокрада!

И он горделиво расправлял огромные и без того плечи и оглядывал покровительственно добровольцев.

Вообще, как мог судить Лагот, Берн был еще не самым плохим в патрульной службе. Долетали тревожные слухи о том, что некоторые патрульные, пользуясь покровительством закона и страхом людей, только так бесчинствовали и всячески издевались. За это, конечно, многие отправлялись на эшафот. Но и без того очередь на казни, без патрульных, была внушающей. Особенно, если учитывать, что от прежней Маары остался только один палач – таинственная Арахна, входившая сейчас в совет при Короле Мирас, да будут дни его долги. Закону приходилось прибегать к услугам солдат или наемников. Это было не очень правильно, но слишком много неправильного было и без этого на улицах Маары.

Мороз забирался сегодня особенно яростно под плащ, прожигал как будто бы насквозь, а тут еще этот тычок. Ну, вот зачем?

-Зачем? – хмыкнул Берн, - учить вас, неженок, надо! Вот ты, Лагот, хоть раз кого-нибудь убил?

Лагот покачал головой. Вопрос был задан не в первый раз.

-А я убил. И вот пока не убьешь, не понимаешь, сколько в тебе жизни. учить вас надо! – наверное, в Берне жил какой-то мыслитель, где-то глубоко, под личиной кузнеца, но от мороза легче не было.

-К…когда нас сменят? – проклацал зубами еще более замерзший новичок Вимарк. – Холодно… хороший хозяин пса не выгонит.

-А вы и не псы, - резонно заметил Берн. – В вас нет песьей преданности. Не доказали еще! А преданность беречь надо. Вот я доказал. А вы – нет!

Но, взглянув на нежное, совсем юное лицо Вимарка, подходящее больше поэту, чем добровольцу от закона, сжалился:

-Эх вы… в последний раз обойдем площадь и пойдем докладывать.

Докладывали после каждой смены. Сегодня все было почти что в порядке. Ну, подумаешь, небольшая драка – это пустяки. Пару трупов нашли. Один с признаками удушения – так сказал Берн. Так записали, все честь по чести. Хотя пальцы не гнулись от мороза, и чернила стыли и мерзли, но сделали. Будет, что положить в доклад.

Если бы Лаготу сказали, что прежде городская площадь кипела жизнью, он бы не поверил. Жизнь увела его род от столицы далеко и никогда прежде переворота и темных дней, охвативших Маару, Лагот не видел. когда-то же на этой самой площади прыгали веселые шуты, острили памфлетисты, играли барды, тут же, порою, сочиняя свои прилипчивые песни. Пахло выпечкой, сладостями, вином от таверн и повсюду были люди – спешили от лавки в лавку, останавливались поболтать, обменяться новостями. Городская площадь жила своей особенной яркой жизнью от самого рассветного часа до поздней темноты. Здесь можно было отыскать самые диковинные вещицы из-за морей, продать и купить едва ли не все, что только может выдумать человек и скоротать время. Именно здесь, на городской площади проходили главные праздники, зажигались костры и проходили мистерии.

А теперь?

Большая часть лавок открывается только после стука. Люди не то, что говорить – в глаза смотреть друг другу не решаются. Шмыгают тенями туда-сюда, больше держась тени. Правда, из таверн до сих пор пахнет вином, только уже не благородным ароматным фландрийским, а терпким и отвратительным из разряда – лишь бы пилось, а вкус – плевать! Лишь бы дурманило.

Прошли по площади быстро, повернули под тяжелый вздох Берна в сторону прежнего Управления – часть столицы, где размещались когда-то Коллегии, формируя свой городок, а ныне – в царство теней, в сумасшествие и беспорядок.

Путь был не близкий. Три четверти часа. За это время можно было продрогнуть, одеревенеть. И даже Берн, как бы не пытался о храбриться, сдался, и, оглянувшись на двух своих сегодняшних подопечных, решил:

-Лагот, иди, доложи Арахне о сегодняшнем обходе. А ты, Вимарк, иди в патруль, выпей горячего – совсем так застынешь. А я…пошел.

-А почему я? – испугался Лагот. Прежде он не видел Арахну, но слышал о ней много…причем, почти всегда плохого.

Говорили, что она, например, была в Коллегии Палачей с пяти лет, что, мол, воспитывал ее прежний Глава Коллегии – Регар, а она, перейдя на сторону Мираса, подставила и его, и двух своих друзей по Коллегии – палачей Сколера и Лепена, и казнила всех их.

-Не подставляла она! – убеждали с воодушевлением в редком споре среди добровольцев. – Просто так сложилось.

-Это всё Мальт! – находились.

Мальт в прежней Мааре, при Прежнем Короле, был дознавателем. В первые же часы бойни он возглавлял многих верных людей принца Мираса. Это, и то, что Мальт сейчас также входил в совет при новом правлении, могло сказать лишь об одном – Мальт давно был в заговоре и прекрасно знал о перевороте.

-Да, она влюбилась безоглядно, вот и бежала на его сторону.

-У нее сын от него, говорят.

-Нет, у Мальта сын от первой жены.

-Дурак ты! Он вдовец. Арахну он давно знает. Она его любовницей еще была при жене. Однажды надоело ему разрываться, вот жену и того…

Лагот не вникал особенно в слухи, лишь собирал их себе в память, без особого понимания, что с ними делать.

-Так или нет, а наследственность у нее дурная. Родители ее были казнены, когда ей пять было. Вот Регар ее и взял к себе в Коллегию! Сам родителей ее казнил, а девчонку приберег.

-Да потому что девчонка-то его. Арахна вся в мать! Та тоже той еще вертихвосткой была. Изменяла мужу с Регаром. А тот и не выдержал. Подставил их, а девочку себе забрал. Дитя-то не виновато.

-Это оно тогда не виновато, а ныне не отмоется. Слышали, что было…

Лагот путался в версиях. Он не знал, что там была за история, и не был уверен, что хочет знать. В конце концов, в темные времена в Мааре и без того много горя и проблем. Бегать и разбираться в каждой – жизни не хватит. Из всего этого он вынес только одно: Арахна – опасный и плохой человек. Больше его ничего не волновало.

Кстати, Берн в этих разговорах не участвовал и даже пресекал их:

-Молчи о том, чего не знаешь! – и принимал на себя важный вид, мол, уж он-то все знает. Только вот обещал хранить тайну.

Но его и не спрашивали. Лишь переходили на шепот.

И сейчас иди к этой заранее неприятной Арахне, сдавать отчет? За что?

-Этот, - Берн указал на Вимарка, - совсем околел. А я тороплюсь. И вообще…я главный!

Он до смешного хотел главенствовать. И сейчас торопиться ему было некуда – разве что в трактир, пропустить стаканчик того самого пойла да вспомнить первые, отличившие его часы бойни, да похвастать. Но состояние Вимарка, не привыкшего к холодам, внушало и этому хвастливому человеку опасение. Да и Лагот Берну не нравился. Слишком уж…никакой. Мнения нет, в спорах не участвует. Возмущаться может, но так, из вредности. Идеи нет. То ли дело у него, Берна!

-Это приказ! – громыхнул начальник патруля, схватил за шиворот покорного и безучастного Вимарка и потащил его прочь, оставляя Лагота на произвол судьбы, имя которой – Арахна.

Если бы Лагот был умнее, он надавил бы на тщеславие Берна, сказал бы, что только начальник может говорить с советницей короля Мираса, да будут дни его долги. Но Лагот замерз и обозлился. Да и не думалось ему из-за нехватки опыта ни о чем подобном.

Пришлось плестись.

Лагот не знал, как прежде выглядела Коллегия Дознания, где теперь, снеся частично все прежнее, формировалось новое отделение, призванное охранять закон, без разделения на Коллегии, но был уверен, что это здание пострадало меньше всех во время бойни. Здесь сохранилась серебристая отделка и мебель, и даже окна были целы… в противовес – Коллегия Судейства стояла опаленная, опустошенная и ослепшая, а от Коллегии Палачей вообще осталось пепелище.

-Куда? – угрюмо спросил дежурный. – И кто?

Лагот едва-едва смог выдавить от холода:

-Лагот. Патруль. К Арх..

И закашлялся, сминаемый изнутри ледяным, проникшим, все-таки, под плащ ветром.

-А…- безучастно согласился дежурный, сделал пометку в своих записях и сказал, - третий этаж. Первая дверь налево.

Лагот быстро достиг нужных дверей, но прежде, чем успел потереть замерзшие руки меж собой и постучать, услышал довольно громкий разговор из-за двери и заметался. С одной стороны – нужно бы отойти, или постучаться. Хотя – вдруг разговор важен?

Лагот огляделся по сторонам – коридор пуст, а многие двери и вовсе закрыты снаружи на засов, как неиспользуемые. Рискнуть? Стоит ли?

И, едва рассудок его успел взвесить аргументы «за» и «против», он уже прислонился ухом к белеющей полоской света скважине ухом. Мгновенно холод отступил и выступил пот, ведь если его сейчас здесь поймают…

А разговор был на повышенных тонах. Говорили двое: женщина и мужчина. Причем, женский голос был с проблесками слезливого оттенка, а мужской – решительный.

-Но так нельзя! Так больше нельзя! – взвывала женщина.

-Надо, - мужчина, похоже, сочувствовал, но был уверен в своих словах. – Порядок не приходит сам, Арахна!

Лагот попятился от скважины и огляделся опять. Он, конечно, подозревал, что там Арахна, но одно дело – подозревать, другое – услышать явное подтверждение.

-Мальт, - что-то скрипнуло, наверное, кресло, а Лагота прошибло потом повторно. Мальт! Надо бы уйти, в самом деле. Два заговорщика, связанные слухами, входящие в совет при Короле Мирасе, да будут дни его долги… - просто поддержи меня сегодня!

Лагот оглянулся. Ему показалось, что кто-то наблюдает за ним. Это был лишь страх быть застигнутым. Он даже распрямился, испытывая неловкость, и тихонько отступил на шаг от двери, ругая себя за неосмотрительность.

Невидимый Мальт что-то тихо ответил – голос его стал утешающим и тихим. Арахна же где-то у дверей отозвалась:

-Я знаю!

И повторила уже тише:

-Знаю.

Затем некоторое время была непонятная возня. Не то шелест, не то шорох бумаг. Лагот, трясясь от страха, отбежал подальше, в начало коридора и, стараясь шуметь как можно сильнее, пошел к дверям Арахны. Даже песенку стал насвистывать. В песенке было лето и жила красавица с золотистыми волосами…

А в реальности была холодная Маара, голод и непонятная мрачная жизнь, где существовали и множились доносчики, кровь, смерть.

Шорох смолк. Лагот постучал в дверь Арахны. Через мгновение она распахнулась, являя Мальта.

Это был человек, от которого исходила непонятная сила. При первом же взгляде в его ожесточенные черты, на его кривящиеся в усмешке тонкие губы, у Лагота возникла мысль, что лучше бы никогда не связываться с ним и не иметь такого человека ни врагом, ни другом.

Да и говорили о нем те же патрульные и по улицам много дурного. Даже больше, чем об Арахне. И самым ласковым сочетанием о Мальте было – «бюрократическая сволочь». И сейчас почему-то Лагот был готов поверить всему нелестному, что слышал на улицах и в патрульном штабе.

-Ваше лицо мне незнакомо, - промолвил Мальт первым. Голос его был спокойным и от этого мгновенно в душе поднималась тревога, - вы кто?

-Я…- Лагот охрип от волнения и забыл все слова на свете. – Я…это…ну…

-Видимо, это сложный вопрос, - серьезно согласился Мальт. – Я могу повторить его медленнее.

-Я патрульный! – выдохнул одним махом Лагот и замер, ожидая своей участи.

Мальт взглянул в кабинет, видимо, на Арахну, которую Лагот не видел, затем обернулся к Лаготу:

-С докладом?

-А? – обмер он и спохватился, - д…да!

Мальт кивнул и снова взглянул в кабинет:

-Мы продолжим после.

После чего вышел из кабинета, услужливо пропуская Лагота, который очень постарался не задеть этого человека даже полами плаща и закрыл за его вхождением дверь. Быстрые шаги по коридору и тишина…

В зимний сезон в Мааре темнеет быстро. в кабинете были уже зажжены свечи. Да и сам кабинет…Лагот впервые был в чьем-то кабинете. Он оглядывался с любопытством, даже позабыв, кому сей кабинет принадлежит.

Стол из тяжелого благородного дерева покрыт ворохом бумаг, перьями, чернильницами, записками, какими-то длинными узкими лентами. Пара строгих кресел, одно из которых ближе придвинуто к столу. Тут же – шкафы и полки с книгами, буквы с которых загадочно блестят в подступающем полумраке, ширма – вернее, то, что было когда-то ширмой, а ныне просто попыткой оградить выглядывающую софу от остального кабинета.

А возле самого стола – Арахна.

Сложно было сказать, что она такое. Все черты ее лица были молодыми, это видел даже Лагот и в полумраке. Ей было, по мнению Лагота, не больше двадцати пяти лет – если смотреть на лицо, губы, руки…

Но если смотреть на ссутуленные плечи, на худобу – почти болезненную, а главное – в глаза! в них…пепел. Лагот сам не знал, почему именно слово «пепел» пришло ему на ум, но ничего не мог поделать – только пепел и подходил. Ни жизни, ни блеска – пустыня! Свойственно ли это молодости?

Судить о ее красоте тоже было сложно. Что-то в ней и привлекало и отталкивало одновременно. хотелось пожалеть это создание и держаться от него подальше одновременно.

-У вас ко мне дело? – тихо спросила Арахна, устав, видимо, от его молчания. Лагот мгновенно встряхнулся и устыдился:

-А…да. Я…простите, да.

Она вздохнула и села за стол, отодвигая незамеченный прежде кубок подальше от свечей.

-Говорите, у меня много дел, - напомнила Арахна.

-Вы…- Лагот сделал глубокий вдох и взял себя в руки, - вы простите, пожалуйста. Я патрульный. Меня зовут Лагот. Берн послал меня сделать вам доклад, так вот…

-Стоп! – она неожиданно властно подняла ладонь, останавливая его речь, - почему Берн не пришел сам? Он же начальник патруля. Или нет?

-Э…это хороший вопрос! Но я не знаю. Он главный и я подчиняюсь его приказам.

-Вот как? – тихо изумилась Арахна и сделала какую-то пометку в одном из листов.

-Он так сказал! – мгновенно подтвердил Лагот. – Он взял Вимарка – это третий патрульный сегодняшней смены и ушел с ним. А меня отправил к вам.

-Докладывайте, - велела Арахна и именно велела. Голос ее был тихим, но ослушаться, похоже, было решительно невозможно.

-В переулке Часовщиков была драка, - доложил Лагот.

-Время не смогли определить? – поинтересовалась Арахна, и Лагот не сразу понял, что она шутит. От нее это было странно видеть. Лагот не знал этого человека, но видеть от такого измученного существа попытку в юмор было очень странно.

-Так…голод, - Лагот почувствовал себя еще большим идиотом.

Арахна посмотрела на него очень внимательно, но ничего не сказала.

-И труп нашли.

-Какие деятельные…

-Вот, - Лагот протянул к Арахне тонкий пергамент, проколотый замерзшей нетвердой рукой в нескольких местах. – Записали. Берн говорит, что удушение.

Арахна отложила пергамент в сторону, даже не развернув его.

-Что-то еще? – спросила она все также тихо.

-Нет, - Лаготу было очень жарко и холодно одновременно. хотелось снять плащ и зпахнуться в него плотнее, - это все.

-Что же вы тогда смотрите на меня так, словно диковинку увидели? – Арахне, судя по ее тону, было глубоко плевать. Возможно, ей просто хотелось уцепиться за что-нибудь, чтобы придраться.

-Простите, - Лагот смутился и испугался. – вы просто известная личность. Я вас иначе представлял. Ну, как говорят…

-Неужели? – она снова не удивилась. Похоже, ей было по-настоящему все равно. на Лагота и его речи точно. – И что говорят? Плохое?

-Разное, - выкрутился Лагот и спешно добавил, - но я лично ничему из этого не верю!

-Напрасно, - Арахна снова удивила патрульного. – Лучше верить всему плохому, чтобы потом приятно удивиться, чем неприятно разочароваться.

Выходило что-то невероятное. Лагот не был опытным дипломатом, но полагал, что все-таки способен к беседе. Арахна задела его, сама того не зная и Лагот неосмотрительно выпалил:

-Говорят, например, что вы подставили всю свою Коллегию Палачей! Всех убили!

Но Арахна не поддалась.

-История имеет слишком много граней, - ответила она. – Всё зависит от того, как взглянуть на нее. с одной стороны – да, я виновата во всем. С другой – каждый человек сам делает свой выбор и мои близкие сделали его, оставив меня жить с их выбором.

Она резко замолчала, похоже осознав, что сказала слишком многое. Потом спросила опять:

-У вас что-то еще?

-Нет…- Лагот пытался поймать ее пустынный взгляд, сам не зная зачем.

-Тогда – подите вон, у меня много работы, - Арахна уткнулась в бумаги и не подняла головы, когда Лагот, промямлив что-то неловкое на прощание, вышел из ее кабинета в самых смутных чувствах.

***

Глава 2

Когда Лагот вернулся в Патрульный Штаб, где главенствовал Берн, упивающийся случайной властью, то оказалось, что кроме Вимарка, уже кое-как отогретого, и ещё одного юноши – Юстаса, в штабе никого нет. Видимо, произошел тот самый счастливый для Лагота час, когда одни уже ушли на смену, а другие еще не вернулись полными составами, или обедают в столовой. Словом – редкая минута тишины.

В Патрульном Штабе тоже было холодно. В Мааре неистовствовал холод, а дрова не успевали подвозить, расчет был на то, что холод придет чуть позже, но получилось так, как получилось. Жаловаться было некому и оставалось терпеть.

А что касается, например, сна, то и по койкам патрульные разбредались почти, что в полном облачении, что и выходили на улицу – ночью Маару терзал ещё больший холод.

Юстас и Вимарк о чем-то тихо переговаривались, разглядывая листок, лежавший на скорбной, плохо сколоченной тумбе между койками. Вообще – вся мебель в Штабе была либо второсортной, полученной из разграбленных Коллегий, либо сделанной самостоятельно. В большой комнате было двенадцать коек – по шесть с каждой стороны, между койками счастливцев умещалась такая вот тумба для хранения личных вещей. У Лагота такой тумбы не было и свои вещи (нехитрые пожитки, по большей части даже выданные при вступлении в Патруль), он держал в холщовом мешке под койкой.

Увидев Лагота, Юстас и Вимарк мгновенно прикрыли листок руками, не сговариваясь. Лагот сделал вид, что не заметил этого, хоть обида и скользнула по сердцу – они же все равны, чем он хуже?

Но Вимарк, словно угадав его мысли, спросил мягко (он сам был каким-то очень мягким и романтичным):

-Ты доложил уже?

-Угу, - Лагот стал искать в холщовом мешке свою ложку и миску. В столовую надлежало являться именно с выданной посудой. Организовывался Штаб спешно, поэтому никто не озаботился посудой для патрульных. Ее привезли позже и выдали на руки по строгому списку.

-И какая она? – спросил Юстас. Про него Лагот не знал точно ничего. Юстас вообще держался отдельно, как и Вимарк. В холода не ныл, на дрянную похлебку не жаловался и вообще был каким-то спокойным и смирным, словно не было ничего в его службе.

-Кто? – ложка запуталась в чем-то, и пришлось вытряхивать все на койку. Тонкая расческа, кусок грубо отрезанного мыла в тряпочке, нитки и иголка для подшива формы, одна смена одежды и белья, носки, миска, а…вот и ложка – запуталась в веревку, соединяющую пару перчаток для меньших морозов.

-Арахна, - ответил Вимарк. – Какая она?

-Она…- Лагот хотел ответить что-то язвительное, но вспомнил пустыню в глазах Арахны, скорбь, усталость и решил сказать правду, - измученная она какая-то.

И решил похвастаться.

-А еще я видел Мальта.

-А он какой? – оживился Юстас. – Жестокий человек?

-Неприятный, - признал Лагот. – Очень неприятный. А вам какое дело?

Юстас и Вимарк обменялись взглядами, наконец, Вимарк сказал:

-Про них всех много говорят. Но сказать можно все, что угодно. вот и интересно…

-Ну да, - согласился Лагот, - сказать можно все, что угодно. вот, например, я скажу, что видел ваш листок.

Лагот взял миску и ложку и распрямился, глядя на патрульных. Вимарк залился краской и спросил:

-А ты не расскажешь Берну?

-Может быть, и расскажу, - Лагот не стал скрываться. – Если это незаконно.

Не дожидаясь приглашения, Лагот приблизился к тумбочке между койками Вимарка и Юстаса и патрульные, еще раз переглянувшись, убрали ладони с листка. Лагот увидел, что это очередное творение ушедших в тень уличных поэтов – самой необыкновенной породы творцов, которым нужны лишь самые простые и не самые изящные рифмы для того, чтобы достичь нужной им цели.

Вот и сейчас Лагот видел перед собой черные кривые буквы и без труда мог прочесть весьма простое, но неожиданно очень точное стихотвореньице.

«В королевстве Маара Легко попасть в опалу, Лишь достаточно сказать, Что в заговор пора вступать. Испугаются тогда воители, Что сегодня победители! Ведь рубили они и карали Тех, кто меча не держали…»

Лагот решил для собственного блага не дочитывать дальше. Оторваться оказалось неожиданно очень сложно – строки были очень простые, лишенные изящного слога, они заманивали в бездну. А путь из этой бездны виделся лишь один – эшафот!

-Так! – Лагот отшатнулся, - откуда это у вас? Вы понимаете, что это такое?

-Да ладно тебе, - отмахнулся Юстас беспечно,- стишок. Ты дочитай до наших…

-Там и про Берна есть, - вставил Вимарк, перебивая. – Очень забавно!

-Выбросьте! – Лагот был в ужасе. – Вы что? Притащить сюда! Откуда вы вообще это взяли? Нам бороться с этим надо, а вы?!

-В трактире нашел. Берн меня туда потащил, сказал, что я совсем замерз. Влил в меня стакан вина и отправил сюда, - объяснил Вимарк, - а я когда уходил, смотрю – подмигивает мне один. Ну я подошел, а он в руку и скрылся. Мы уж с Юстасом здесь прочитали. Там смешно, дочитай!

-Нет! Нет! – Лагот замахал руками, - вы идиоты! Вы идиоты! Вы бороться с этими листочками должны, а вы? принесли сюда, развернули и смеетесь. Да я…сдам!

-Да ладно-ладно! – Юстас взял себя в руки быстрее, чем Вимарк, сам взял листок и скомкал, - сейчас я его выброшу, и ничего не было, все? мы же тебе просто из доверия показали. Больше некому!

Это немного польстило, но Лагот не успокаивался до конца. Ему было страшно, и он бушевал дальше:

-Выбрось это подальше от Штаба! Юстас, я не шучу! Не выбрасывай здесь, вдруг, кто увидит.

-Какие все нервные стали…- Юстас с неодобрением покачал головою, покорно, однако, одеваясьна улицу.

Лагот скрестил руки на груди, и не взглянул даже на Юстаса, когда он протискивался мимо с листком. Только когда хлопнула дрянная дверь, пропускавшая в Штаб холод, Лагот обернулся и немного успокоился.

Теперь можно и на обед.

Лагот повернулся к Вимарку, желая сделать ему внушение и закончить с этим делом окончательно, но осекся, увидев, что Вимарк повалился на койку как был и прикрыл глаза.

-Эй? – испугался Лагот и ткнул пальцем патрульного, - ты чего?

-Скучно так жить, - Вимарк не открыл глаз, но среагировал на тычок Лагота. – Скучно.

-А ты иди, прочитай такой стишок перед Арахной, сразу станет весело! – обозлился Лагот, но это была какая-то другая злость. Безысходная, досадная злость, и скорее даже на самого себя, чем на глупого соратника.

Вимарк открыл глаза и взглянул на патрульного:

-Думаешь, я из-за стишка? Я из-за того, что нельзя теперь…нет, ты не поймешь.

-А ты попробуй, - Лагот сел на койку Юстаса, не понимая, почему не идет в столовую, а разговаривает с этим идиотом.

-Хорошо, - Вимарк неожиданно легко сел на койке и сказал. – Раньше я мог не читать этих стишков по своему выбору, а теперь по указу закона. Чуешь разницу? Раньше это было мое решение, а теперь решили за меня. раньше я сам выбирал, чем засорять свой разум и свой язык, а теперь это решили Арахна, Мальт и кто еще там… понимаешь?

-Ну…- Лагот пожал плечами. Он не знал, в чем именно трагедия. Подумаешь, запрещают слушать какие-то памфлеты. Подумаешь, велика потеря!

-Знаешь, что искусство разное? – продолжал Вимарк.

-Конечно! – Лагот даже обиделся. – Есть художники, есть…

-Нет! – Вимарк с горячностью, которой прежде в нем не было, перебил слова Лагота. – Есть художники, что рисуют карикатуры, то есть – развлекают улицы. Есть те, что рисуют портреты – высшая каста! Есть те, что рисуют простенькие вывески. И так везде. Поэты, что пишут баллады о героях, или мистерии для знати, а есть улица! Уличные барды, уличные поэты… они отражают народ, выражают его. но если запретить улицу, это дешевое, подчас бездарное искусство, то как понять тогда народ? как он будет себя выражать?

-Э…- Лагот только и мог, что промычать что-то невразумительное.

-А народ, не имеющий выражения, это просто толпа рабов! – Вимарк сверкнул глазами. – Понимаешь?

-И что? – не понял Лагот. – Что ты хочешь сделать? Сказать, что «скучно жить» и лежать на койке?

-Не знаю. Пока не знаю, но если так будет – это терпеть невозможно.

Лагот посмотрел на патрульного очень внимательного, пытаясь представить этого хрупкого юношу в числе воинов, отстаивающих по примеру Его Величества Мираса свое право на трон методом бойни, если придется, и не смог. Не та натура. Не воитель! Ни разу не воитель!

-Откуда же ты такой взялся…- вздохнул Лагот и поднялся с койки, - идем, обедать пора.

-Обедать? – беспомощно переспросил Вимарк.

-Обедать, - повторил Лагот и не удержался от смешка. – Надеюсь, это не лишит тебя выражения?

-Похлебка…- Вимарк обреченно зашарил в своей скорбной тумбе и, достав, наконец, свои миску и ложку, сказал, - можем поменяться. Займи мою койку, если хочешь.

-Чего? – Лагот вообще перестал успевать за ходом мыслей этого странного человека. – То есть – что?

-Я вижу твой взгляд на нее. не стоит нам ссориться из-за какой-то тумбочки. Поменяемся – мне все равно, где держать вещи.

Лагот не ответил и молча пошел за Вимарком. Предложение его вышло оскорбительным. То есть, Лагот действительно завидовал тумбе, но выходило теперь, что он как будто бы ее выпросил. Хоть и взглядом. А еще – раздражала Лагота та беспечная равнодушность, с какой Вимарк расставался с такой удобной вещью.

Да и как посмотрят другие патрульные? Увидят ведь перемену, хмыкнут, начнут презирать… ну уж нет! Иди ты, Вимарк, со своей добродетелью! Блаженный!

А в столовой, сделанной наспех из какого-то другого помещения, чуть теплее, но никак не согреться. Особенно, если в нелепом разговоре ты потратил драгоценные минуты и не успел на раздачу теплой похлебки – сиди, хлебай теперь то, что еще осталось, почти пустую, холодную.

Лагот чувствовал себя несчастным, возя ложкой по сероватому бульону. И думать не хотелось, чего там сварили. Да и на вкус все одинаково – никак. Кусок хлеба и тот жесткий, из грубого зерна, выпеченный наспех, благо, сегодня, хотя бы, пропечен полностью, а то вчера оказался сырым внутри, а кому пожалуешься? Да и как?

Почти все патрульные уже поели, но расходиться не спешили. Зачем, когда впереди работа – очередная смена на морозных улицах? Кто-то, особенно оптимистичный, пытался выпросить добавки, но нет… добавка редкость. В межсезонье еще есть шанс на остаток, там готовят обильнее, а тут – куда уж! Хватило бы на все миски!

А Вимарк, опять же – чудак-человек! – ест, не обращая внимания на пустоту похлебку, на сероватый бульон, на холод, на сероватый хлеб. В мыслях каких-то своих. Пропадет такой, вот если Луал не защитит, то точно пропадет. За себя постоять и то не сможет.

Единственным утешением Лаготу послужило то, что хотя бы питье – травяной настой оказался горячим. Несмотря на дурноту вкуса, горячее питье идет на ура, а как иначе? Везде холод. А так хоть желудок согреть.

Под конец обеда, когда и Лагот проглотил свое уже горячее питье, появился Берн. От него слегка разило вином, да и не торопился он появиться, судя по всему. Был Берн доволен и улыбался. Оглядев своих патрульных, довольно залихватски свистнул и попытался приободрить:

-Ну что, ребята? Патруль на нас, сами знаете – дело ответственное и вверено оно мне! Мой долг не подвести никого, а потому спрашивать и с вас я буду строго…

Берн был очень скор на такие речи, которых ему не хватало в прежней Мааре произнести. Теперь Берн что-то значил и гордился этим, а потому понемногу и стал позволять себе чуть больше, чем следовало, вообразив о себе непонятно что, превышая свою значимость.

-Вот ты…- Берн вдруг обратился к Лаготу и тот невольно сжался, ожидая всего самого плохого и ничего хорошего, - доложил ли сегодня по моему поручению Арахне?

-Д…да.

-Молодец. Не подвел меня, а я не подвел вверенное мне дело! – Берн переложил свое нежелание идти с докладом в подвиг. Это был какой-то особенный талант!

-Во-от, - продолжал Берн, обведя всех смурным взглядом, - сегодня мы продолжаем наш патруль. К вечеру заступают Вимарк и Лагот на центральные улицы. А вот вы – двое…- Берн неопределенно ткнул рукой в каких-то патрульных, стоящих за спиной Лагота, - заступите прямо сейчас на дежурство по проулкам Коллегий!

-Мы только что оттуда! – возмущение.

-Молчать! – рявкнул Берн. – Нас мало. мне обещают больше добровольцев, но нас мало! и пока нас мало – я вам власть!

Вздох. Горький, разочарованный. Больших комнат в Штабе было всего три. Каждая рассчитана на двенадцать коек. Но не было тридцати шести патрульных, в лучшие дни – тридцать четыре и не больше. На целую столицу! Еще и Берн, не умея вести смены и комбинировать патрульных, очень любил, не глядя, посылать первых попавшихся по центральным улицам или по Коллегиям. По окраинам ходили редко… бывало и так, что некоторые патрульные выходили лишь раз в день на пару часов, а другие заходили за день лишь перекусить и потом не попадали в разбор смен.

Берн отметил этот вздох и пришел в ярость – кто-то смеет усомниться в его власти! Он открыл рот, чтобы обрушить на наглеца свой гнев, когда распахнулась позади него дверь в столовую. Берн решил, что это какой-то припозднившийся патрульный и решил обрушить прежде гнев на него, обернулся:

-По какому пра…

И осекся. Перед ним стояла Арахна.

Мало кто из патрульных видел Арахну в лицо. Слышали о ней все, но не знали, как именно она выглядит вживую. Однако по стремительно трезвеющему Берну сообразили, что что-то не то и появившаяся личность не относится к рядовому патрулю.

-Госпожа Арахна! – Берн взял себя в руки и заговорил пылко и заискивающе, стараясь при этом дышать чуть в сторону, чтобы Арахна не учуяла запах вина. – Какая честь!

«Арахна!» - все патрульные уставились на гостю, о которой шло столько слухов с не скрытым изумлением и любопытством. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то с интересом – но она приковала своим появлением все внимание.

К тому же, сейчас это была другая Арахна. Нет, у нее была та же фигура и те же черты были в лице ее, но держала она себя иначе. Жесткое, ироничное и даже насмешливое сквозило в каждом движении и во взгляде. Берна она не боялась, а вот он боялся очень.

-Я приношу свои извинения, - сказала Арахна громко и четко, оглядывая всех патрульных, - за то, что помешала вашему обеденному перерыву.

-Да…ничего, мы всегда рады, - промямлил Берн, делая всем и каждому за ее спиной страшные глаза, значение которых можно было толковать лишь одним образом: «чуть что…я вас!»

-Не сомневаюсь, - усмехнулась Арахна. – Я хотела посмотреть патрульных, которые обо мне знают, но о которых так мало знаю я.

-Простите? – не понял Берн, усиленно потея от умственных соображений.

-Вы сегодня послали ко мне с докладом…- Арахна медленно обвела всех патрульных и остановила взгляд на Лаготе, и тот мгновенно пожелал провалиться от всеобщего внимания под землю. – Кажется?..

-А! – Берну показалось, что он обнаружил причину недовольства Арахны и он громыхнул, - Лагот! Встать!

Лагот вскочил, не зная, чем прогневал Берна.

-Почему вы послали его, а не явились сами? – спросила Арахна, не оборачиваясь на Берна. Теперь она говорила значительно тише.

-Э…ну, я занимался…

-Походом в трактир к мадам Розалинде, - перебила Арахна. – Это я знаю. Я спросила вас не об этом.

-Он не так доложил? – жалобно спросил Берн, надеясь, что вина, которой он еще не понимал, лежит на его подопечном, а не на нем самом.

-Так, - возразила Арахна. – Даже лучше вас.

И вот теперь она взглянула на Берна. Увидеть ее взгляд мог только он, но, судя по его мгновенно съежившейся фигуре, по метнувшемуся по лицу страху, казалось, что во взгляде том что-то страшное.

-Надеюсь, мы с вами друг друга поняли? – предположила Арахна. – А что до патрульных, я, в самом деле, зашла лишь взглянуть на добровольцев от закона. До конца недели, если оправдаете наше доверие, получите пополнение. Вам ясно?

-Да! – Берн готов был выдохнуть с облегчением, кажется, гроза проносилась мимо.

Арахна уже собралась уходить, когда Берн решил подтвердить свою преданность и готовность к действию.

-Госпожа Арахна! – позвал он ее и сунул руку за пазуху, отыскивая что-то. это стоило ему больших усилий, но, в конце концов, он извлек из-за пазухи сложенный в четыре раза листок и протянул его Арахне – человеку, возвысившемуся в результате заговора, человеку презренному многими, окруженному слухами, внушающему ужас.

-Что это? – Арахна не взяла листок, едва даже взглянула.

-На улицах найдено! – поспешил с докладом Берн. – На центральных улицах, в трактире мадам Розалинды я обнаружил лазутчика. Он распространял вражеские листы, чтобы поколебать власть короля Мираса, да будут дни его долги!

И Берн взглянул на патрульных, а для пущего красноречия сжал кулак и патрульные, все, как один, повторили:

-Да будут дни его долги!

Арахна взглянула, в свою очередь, на хором приветствовавших долгие дни Мираса патрульных, мрачно улыбнулась – такой особенно безрадостной улыбкой и взяла протягиваемый листок из рук Берна.

Лагот взглянул на Вимарка, оказавшегося рядом с ним. Вимарк был очень бледен, как будто бы его самого обвиняли в том, что он распространял вражеские листы, или был их автором. Впрочем, Лагот догадывался уже, что это тот же стишок подал Берн Арахне, что Юстас и Вимарк изучали до его прихода.

Лагот нашел взглядом Юстаса – тот был абсолютно спокоен, как будто бы не держал в руках листка с вредным стихом. Вот выдержка! Можно было даже восхититься. Лагот надеялся лишь на то, что и сам он не выдает себя никаким волнением, как Вимарк.

Арахна молча прочла листок и кивнула ожидавшему ее праведного гнева Берну:

-Да-да…узнаю руку мастера. Ха… а про вас, нет, это однозначно про вас, Берн, вышло очень забавно!

Берн не ожидал такой реакции. Он, конечно, тоже был плохо знаком с Арахной, но полагал ее как человека, что не потерпит издевательств о себе (а там было и про нее) от каких-то уличных шутов. К тому же – его задача, вверенная ему – вести порядок. А что это такое, когда какой-то уличный шут может позволить себе сочинять все, что ему вздумается?! Где тут порядок?!

Лагот тоже остолбенел. Он уже понимал, что у Арахны свои темные волны в душе, и что предугадать ее сложно, но не ожидал слов «забавно», впрочем – и Вимарк ведь указывал, что про Берна вышло забавно!

Лагот даже пожалел, что все-таки не дочитал до конца. Но, что делать? Он скользнул взглядом по Вимарку – тот был также бледен, но это был не страх, какая-то другая, чужая бледность, даже болезненная. А Юстас все также сохранял спокойствие.

-Вы прочли? – не верил Берн, и трудно было удержаться от смешка, уж больно смешно он выглядел в такой растерянности.

-Прочла, - согласилась Арахна. – Позвольте, я сохраню себе этот листок? Я их коллекционирую.

-Кого? – тупо переспросил начальник патруля – у него, похоже, переворачивался весь мир.

-Такого рода стишки. Это всегда весело и очень точно, - Арахна хранила ледяное спокойствие.

-Это же…оскорбление! Это надо немедленно сжечь, уничтожить, запретить…- Берн задыхался от бешенства, непонимания, досады.

-И появятся другие! – Лагот вздрогнул, услышав этот голос рядом с собою и медленно взглянул на Вимарка. Это был его голос. Арахна тоже взметнулась:

-Кто сказал?

Она оглядывала каждое лицо, и начала, почему-то, с Лагота, может быть, от того, что уже знала его. теперь побледнел уже Берн. Он прекрасно угадал этот голос и испугался за глупца, вылезшего перед властью, большей, чем его, Берна!

-Кто сказал? – повторила Арахна.

-Да вы не слушайте, не слушайте, глупости…- залепетал Берн, моля Луала и Девять Рыцарей Его, чтобы она не добралась до Вимарка.

Но тот сделал шаг вперед и смело взглянул на нее:

-Это я. Я сказал. Народ всегда нуждается в стихах, и в плохих, и в хороших. Он живет этим. в этом его свобода.

-Он у нас блаженный! – Берн мгновенно оказался подле юноши и попытался его задвинуть в сторону,-вы, госпожа Арахна, не слушайте его. не слушайте! Он у нас романтик! Он…Вимарк, уйди!

-Прекратите, - попросила Арахна, отгоняя взмахом руки бледного и перепуганного Берна от Вимарка. – Кто ваши родители?

Лагот смотрел с ужасом на своего соратника. Остальные патрульные тоже. Про Арахну говорили слишком много плохого, чтобы теперь был хоть один шанс в уме на то, что Вимарк отделается от эшафота. Берн тоже был в дрожи и хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

-Мой отец был от рода Понту. Его звали Клод…

И остановился, как будто бы этого было достаточно. Этого, впрочем, и было достаточно. Имя это звучало, сверкало и шипело годы назад. Мятежный поэт, автор мистерий о Девяти Рыцарях Луала – любимец прежнего короля, он был одновременно им же ненавидим, поскольку высмеивал казнокрадство и взяточничество министров, не жалея даже членов знатных семей. Конец его был ожидаемым – виселица.

-Поэт, - кивнула Арахна, усмехаясь. – Да-да. Он долго развлекал Коллегию Дознания, рифмуя их имена во время следствия. Да и уходил с шутками и прибаутками.

-Вы его убили, - жестко произнес Вимарк. Берн бросился к нему, наплевав на просьбу Арахны, но она строго взглянула на начальника патруля, и тот поник, сдаваясь.

-Не я, а закон. И не убили, а казнили, - поправила Арахна мягко. – Он нарушил закон, а всякий, кто нарушает закон – попадает под суд. Судейство вынесло приговор, и его повесили. Я хотела бы сказать, что палачи имели право выбирать жертв, но не могу. Я казнила человека, что заботился обо мне семнадцать лет, и сделал меня палачом, а также – своего друга.

Эти слова произвели небывалый эффект. Звенящая тишина воцарилась в столовой. Про Арахну говорили много, и теперь она сама признавалась в том, что казалось лично для Лагота – самым безумным.

-Но вы правы, - продолжала Арахна ровным и спокойным голосом, как будто бы до этого говорила лишь о чем-то простом и ожидаемом, и только остро чувствующий другую душу человек мог увидеть, как тяжело, все еще тяжело Арахне жить с этим грузом вины, и как глубоко она ненавидит себя. – Вы правы…Вимарк? Да, вы правы. Сжечь – не значит ответить.

Арахна обернулась к Берну, который превратился в соляной столб, ожидая от нее, похоже, сиюминутного приговора.

-Позволите мне взять на небольшую прогулку патрульного Вимарка?

-Госпожа! – Берн не скрывал слез в своем голосе. – Ну, сказал юноша глупость, ну не подумал, но пощадите…

-Я не на эшафот его веду, - перебила Арахна жестко, - на прогулку. Но так как вы здесь власть…

Она непередаваемо издевательски хмыкнула, но Берн, в облегчении, что не придется ему терять глупого юношу, который вызывал у самого Берна симпатию, не заметил этого и кивнул:

-Собирайся, Вимарк!

Под удивленные взгляды всех патрульных – завистливые, любопытствующие, насмешливые (ясно же – не вернется!), Вимарк дрожащей рукой отставил свои миску и ложку. Лагот, успокаивая его потрясение, взял посуду и сказал тихо:

-Я отнесу.

Вимарк с благодарностью кивнул. Был он и вышел за Арахной в неизвестность. Берн только вздохнул, переживая, отчаянно переживая за своего новичка.

Глава 3

Арахна провела Вимарка не до бывшей Коллегии Дознания, ныне ее логова, а до бывшей Городской Коллегии. Вимарк часто видел, как отстраивается заново пострадавшее во время бойни здание, как ставят новые окна и правят выбитые двери. Он боялся предположить, что здесь было, если потребовалось столько людей согнать именно сюда для ремонта!

Да и сама мерзлая земля, казалось, именно в этом месте укрыта особенно грязноватым тонким слоем снега.

Здесь был свой дежурный, но он, увидев Арахну, осекся на полуслове и молча открыл перед нею дверь, лишь глянул с коротким любопытством на Вимарка – лицо его прежде не было знакомо дежурному.

-Сюда, - сказала Арахна, толкнув одну из дверей. И хорошо, что она это сделала, а то Вимарк невольно привыкал к полумраку почти неосвещенной изнутри бывшей Городской Коллегии и понемногу различал обломки стульев и столов по длинному коридору, даже почуял запах въевшейся крови…

А может быть – то была игра его воображения.

Арахна же ввела его в одну из дверей, плотно прикрыла за собою дверь и через пару мгновений, когда зажглись свечи, Вимарк смог оглядеться.

Неожиданный порядок властвовал в этой комнате. Бумаги лежали тонкой стопкой на столе – лист к листу, чернильницы аккуратно закрыты и защелкнуты, даже перья лежат в строгом ровном рядке, по толщине – от самого узкого, заостренного, до более размашистого. Похоже, человек, обитающий здесь, очень любил порядок.

-Садись, - предложила Арахна и сама села, но не за стол, а напротив, оставляя место за столом свободным.

Вимарк покорно сел в указанное Арахной кресло и принялся терпеливо молчать, ожидая неизвестного, и, на всякий случай, готовясь к самому худшему.

Арахна мельком взглянула на него и усмехнулась:

-Что, даже не спросишь, почему мы здесь?

-А разве я еще властен над своей судьбой? – удивился Вимарк. – Как вы скажете, так и будет. А участь знать заранее…

-О, Луал! – она фыркнула. – Ничего страшного тебя не ждет. Я познакомлю тебя с Мальтом. Мы давно с ним обсуждаем одну идею, хотим предложить. Вернее – я хочу.

-Как будет угодно, - согласился Вимарк.

-Тебя не гложет любопытство?

-А вы разве ответите, если я спрошу, что за идея?

-Ладно, - Арахна полностью развернулась к своему собеседнику, - давай начистоту. Маара нуждается в спасении. Ты сам патрульный и видишь, что творится на улицах. И эти памфлеты…они не радуют.

Глаза Вимарка блеснули, но Арахна опередила его, продолжив:

-Тихо, я не договорила. К тому же, признаюсь…я устала казнить за то, что можно прекратить.

-Разве вы казните сами? – удивился Вимарк. То, что Арахна была из ныне прекратившей существование Коллегии Палачей, было известно, и то, что казни проходят – тоже. Теперь, правда, они почти не проходили на городской площади, но все знали, что казни есть.

-Представь себе, - Арахна вздохнула с горечью, - моя Коллегия больше не существует.

Она осеклась. Тень и совсем не от свечного блика легла на ее лицо. Скорбная тень.

-Мой наставник Регар и мой друг были казнены мною, это правда. А до этого Регар казнил четвертого палача - Сколера нашей Коллегии за заговор.

Все слишком запуталось тогда. Оказалось, что Сколер не совсем даже участник заговора тогда еще принца Мираса, а просто человек, выполнявший мелкие поручения, без знания, что делает, но при этом случайно раскрывший тайну и пожелавший нажиться на этом. Он был неосмотрителен и был арестован, а в Дознании ему ничего не оставалось, кроме признания. После этого Регар казнил его, не желая, чтобы его воспитанница Арахна или его палач Лепен, оба дружные со Сколером, взяли на себя этот груз.

А потом стало хуже. Регар привел в Коллегию нового ученика в палачи – Эмиса, а Лепен, который, как выяснилось, был влюблен в Арахну, возревновал и попытался подставить Эмиса, подложив ему записку, с единственной сутью – указать его заговорщиком, и натравил своего знакомого дознавателя. Но сила обстоятельств сложилась так, что Регар обнаружил записку раньше, и, подозревая, что она принадлежит ей, Арахне, в самом деле, тогда уже ввязавшейся в странные отношения и союзничество с Мальтом – настоящим заговорщиком и сторонником принца Мираса, взял вину на себя.

Лепен не смог долго скрываться и раскрыл себя. но принц Мирас не мог уже спасти Регара – дело выходило слишком громким и оба они были обвинены в заговоре против короны и казнены сломленной горем Арахной, а меньше, чем через сутки, начался сам переворот. Эмис тогда еще предлагал Арахне бежать с ним в далекие земли. Насмешливый, странный бард, рожденный улице, пожелавший испытать себя как палач, пытался спасти ее, но Арахна отказалась и отправилась в ночь бойни к Мальту, а Эмис скрылся.

Она проверяла позже – среди убитых его не было. Впрочем, это все официально, он мог ведь запросто сгинуть и где-нибудь на окраине, а мог уплыть – и Арахне хотелось верить, что он так и сделал и счастлив.

Порою, правда, она жалела, что не отправилась все-таки с ним. Груз вины, легший на её плечи, придавившей всю ее душу навсегда к земле, да еще и тяжесть строительства нового мира и порядка – все это было невозможно выносить изо дня в день.

Эмис…чем-то сидевший сейчас перед нею Вимарк напоминал ей его. такой же странный, нескладный. Только тот был насмешливым, а этот романтик, да еще и не так смел и нагл. Годы? Может быть, ведь Вимарк еще молод.

Арахна взяла себя в руки и продолжила, стараясь казаться равнодушной.

-Нашей Коллегиибольше нет. Солдат хороших мне в помощники не дадут – они сейчас на счету. Посылают новичков или пьяниц, а у тех и других руки дрожат одинаково. Палач же с дрожащей рукой не палач.

Арахна вытянула к лицу Вимарка правую руку. рука ее была тверда и не дрожала в воздухе.

-Видишь? – спросила она тихо. – Я палач.

Она убрала руку от лица Вимарка и продолжила.

-К тому же, палач – это ремесло, это не убийство на войне.

-А разница? – Вимарк слушал очень внимательно. – Разница? И там, и там смерть!

-Разница есть, - возразила Арахна. – На поле битвы ты сражаешься с врагом, ты выживаешь, колешь и рубишь, не глядя. Лишь бы жить! А на эшафоте ты вооружен, а перед тобой не враг, но преступник. К тому же, главная задача палача – милосердие. Да-да, милосердие. Убить легко, но казнить сложно.

Вимарк напряженно слушал. Беседа заинтересовала его куда сильнее, чем он мог предположить. Вимарк даже думать забыл о том, что его ждет какое-то предложение – так неожиданно удивили и открыли ему что-то новое слова Арахны.

-Казнить можно по-разному, но главный принцип палача – милосердие, - она вдруг махнула рукой, - это сложно понять.

-Например, убить быстрее? – предположил Вимарк, и теперь уже Арахна взглянула на него с изумлением:

-Ну…можно и так сказать. Например, виселица. Сейчас, с совершенствованием петли, такое случается уже редко, но все же бывает, что человек оказывается крепче, чем казалось, и что-то идет не так. знаешь, сколько можно задыхаться в петле, не имея возможности вздохнуть?

Арахна нарочно говорила обыденно, надеясь слегка испугать Вимарка, но он снова удивил ее, спросив лишь:

-Сколько?

И она поняла, что этот человек не имел еще дела со смертью. Даже тот факт, что его отец был казнен…нет, Вимарк не знал смерти.

-До семи минут, - ответила Арахна. – Поэтому палачи вставляют в петлю особенный крючок. Для опорыи…если что-то пойдет не так, агонии не будет – крюк войдет в горло на манер спицы.

Вимарка передернуло. Арахна кивнула, снисходя до его слабости.

-Это милосердие. Лучше так, чем агония. Но до этого нужно дойти. А солдаты, что работают со мной, слишком часто меняются и слишком пьяны, или еще не имели дела со смертью. Они не понимают и не могут справиться…

Арахна осеклась, повернула голову к дверям и в следующее же мгновение дверь отворилась, и на пороге возник Мальт собственной персоной - еще одна личность, внушавшая и страх, и отвращение, рождавшая слухи и домыслы.

Вимарк тоже слышал многое о нем, и ничего из услышанного не было хорошим, но на пороге, вопреки ожиданию, был не демон, а обыкновенный, усталый человек.

-Мне уже доложили, что ты здесь, - кивнул Мальт, не выказывая никакого удивления Арахне, - я вижу тебя чаще, чем сына, это уже становится нехорошей традицией.

Он прошел к столу и теперь, казалось, заметил Вимарка.

-Это кто?

-Это Вимарк, - представила Арахна, сделав знак патрульному молчать.

-И что такое Вимарк? – спросил Мальт с живым любопытством.

-Патрульный у Берна. Новичок.

-Я рад, конечно, знакомиться с патрульными, но еще раз – Арахна…

-Он от рода Понту. Его отца звали Клод, - спокойно закончила Арахна и это уже произвело впечатление на Мальта. Он кивнул.

-Почтенное имя. помню это дело. Что же ты, Вимарк, не пошел по стопам отца?

Вимарк покраснел. Мальт не внушал ему страха, но Вимарк не ожидал такого вопроса.

-Я пишу…- тихо ответил он. – Только не публиковался…

Мальт кивнул Вимарку и перевел взгляд на Арахну.

-Это безумие,-мягко промолвил он.

-Это шанс, - возразила Арахна.

-Но его…

-Это неважно.

Похоже, что эти двое понимали друг друга слишком хорошо, и не нуждались даже в том, чтобы заканчивать фразы.

Мальт покачал головою и, не говоря и слова, отошел к окну. Вимарк вопросительно взглянул на Арахну, чувствуя себя лишним. Она успокаивающе коснулась его руки, неслышно поднялась из-за стола и приблизилась к Мальту, коснулась его плеча – очень мягко и очень осторожно.

-Но если…- тихо промолвила Арахна, если?..

-Хорошо, - согласился Мальт и прежде, чем он обернулся, Арахна уже отступила от него на шаг в темноту. – Юноша, вам повезло иметь знаменитое имя. как вы относитесь к ситуации в Мааре?

Вимарк пожал плечами. Ему чужды были интриги и перевороты. Но нужно было ответить и патрульный ответил честно:

-Мне жаль народ.

-Нам нужно установить порядок, - продолжила Арахна, выступая на мгновение из темноты, - и установить закон. Прекратить междоусобицы, утешить народ.

-Голод давит его, - продолжил Мальт, не взглянув на Арахну, - это факт. мешает установиться закону. Как только станет чуть теплее, повозки смогут проехать с юга до столицы и привезут хлеб. Мы работаем над этим. мы не бросаем народ.

-Мы защищаем его, - вторила Арахна.

-И каждый, в меру своих сил, должен привнести в защиту народа что-то свое. Пока бушуют морозы, установить закон и порядок мешают мелкие неприятели, которые не опасны по одному, но в массовости, отравляя народ своими памфлетами, песенками, призывающими высмеивать короля Мираса, да будут дни его долги, не подчиняться…

-Нет смысла применять силу против своего же народа, - подхватывала слова Мальта Арахна. – Сжечь – не значит ответить. Если закрыть трактиры, где плодятся эти песенки и памфлеты, народ взбунтуется. Если сажать поэтов и бардов по тюрьмам…

-Но и оставлять без внимания это нельзя.

-Так, - Вимарк замотал головою, придавленный с двух сторон, - вы хотите что-то от моего имени, напираете именно на памфлеты…вы хотите, чтобы я писал памфлеты о том, что нужно вам, и пользовался именем отца?

-Твой отец был славный поэтом! – Арахна снова выступила из полумрака.

-Не мы хотим, - поправил Мальт, - а Маара. Кровь льется, да. Но сколько этой крови можно спасти, если принести порядок? Сколько жизней?

-Но я не мой отец, - Вимарк уже готов был согласиться, но не мог понять, что именно его останавливает. Ведь эти двое оказались такими славными людьми, которые всерьез радеют за спасение Маары, сохранение порядка и жизни! и они не губят уличных поэтов, как можно было опасаться.

-Да, это так. ты не сам Клод, но ты его сын. В твоих руках его имя и его слава, - согласился Мальт и протянул ему руку, - Вимарк, возможно, ты один из тех, кто сможет заговорить с народом на одном языке, вразумить его. мы желаем только блага народу. Народ успокоится либо кровью, либо словами. Если с памфлетов и песенок на них будет смотреть восхваление порядка, прославление дней Мираса, подписанное известным прежде именем…

Мальт остановился, наблюдая с точностью дознавателя (хоть и несуществующей ныне Коллегии Дознания), за тщеславным блеском в глазах юноши.

Вимарк хотел славы, но в нем не было ничего к этому6 слабый физически, посредственно поэтичный и также посредственно музыкальный… В патрульные он пошел по наущению матери, которая не могла прокормить теперь и его, и заработать-то ему, физически слабому, кормившегося прежде с переписок документов, было в вывернутой и оголодавшей Мааре негде. Выйти же за счет отца…разве плохо? На кону жизни! десятки, а что, если сотни илидаже…тысяча?

И рука Мальта! Известного заговорщика – члена совета при короле Мирасе, да будут дни его долги, так близка его дружба. Он, Мальт, нуждается в нем, в Вимарке, в его помощи! как сладка эта минута.

Вимарк, как зачарованный, протянул в ответ свою руку, и почувствовал крепкое рукопожатие Мальта.

-Отлично! – одобрил Мальт и ободряюще улыбнулся. – Пойдемте, дорогой друг…

Вимарк покорился и последовал за Мальтом. В коридоре уже ожидал появления Мальта человек средних лет с крайне добродушным видом. Казалось, что этот человек – добряк, но любой, кто знал этого человека по-настоящему, прекрасно понимали, как обманчива эта добродушная внешность.

-Эван, - представил добродушного Мальт, - а это Вимарк. Эван, комнату. Это наш новый поэт. Сын Клода, от роду Понту.

Эван отличался не только добродушным видом, жестким характером, но и особенной понятливостью. По тону Мальта он сообразил, как нужно обращаться с Вимарком и очень услужливо повел его по коридору.

Мальт вернулся через пару минут в кабинет, где его ожидала Арахна. Бывший дознаватель плотно прикрыл за собою дверь и только после этого спросил:

-Думаешь, это сработает?

-Почему не сработает? – пожала плечами Арахна. – Народ читает бездарные стишки и памфлеты. Вряд ли он окажется бездарнее, чем эти творения с улиц. А его имя если не переманит на нашу сторону народ, то, хотя бы, лишит его уверенности.

-Я не об этом, - признался Мальт, - но твоя идея очень хороша, признаю.

-От тебя нахваталась, - фыркнула Арахна. – Дурное общество!

-Дурное. Но все-таки я не об этом. я о том, что нам нужно не на одного поэта уповать. Нам нужно создать общество новых поэтов, карикатуристов, художников…

-Скульпторов и драматургов! – подхватила Арахна и прикусила губы, задумавшись. – Вообще – ты прав. Пока мы восстанавливаем здания, пока ловим всех, кто желает нажиться или вякнуть, мы теряем народ. так мы не добьемся ничего!

-Именно, - Мальт прошел до своего стола и сел, притянув к себе чистый лист, - надо написать письмо к Мирасу. Атенаис занимается розыском сирот из павшей Сиротской Коллегии, мы с тобой занимается законом и порядком, Эжон отстраивает город, Велес пытается охранять, Корсар занят армией, Медер со своими жрецами…

-На казне Фалько, - продолжила Арахна, угадывая мысли Мальта, - графья Сонор и Моран, барон Боде и маркиз Шенье в совете, хоть и в совете, но заняты востоком и севером…да, именно народом никто из нас не занят.

-Нужны люди, - Мальт взглянул на нее. – И не такие, как Велес!

Арахна поморщилась. Велеса она знала хорошо. В первую же ночь бойни этот человек, чье лицо испещряли жуткие шрамы, проявил себя хорошим мясником, за это и был возвышен. Но и сам Мирас, и весь совет презирали такое возвышение.

-Ну у Его Величества было много сторонников в каждой Коллегии, - неуверенно напомнила Арахна, - не все же в совет вошли!

-Не все, - согласился Мальт, - но они либо закреплены уже за кем-то из совета, либо не пережили бойню, либо откололись. Да и знать вся поразбегалась и ждет конца волнений. Арахна, я напишу письмо к королю, но он повесит это на нас. людей не хватает. То есть, их много, но ему нужны верные, а не разбежавшиеся, или те, кого не было еще в бойне. Незамаранные. Таких уже мало. он не будет искать новых сам, а скажет действовать нам.

Арахна молчала, понимая, что тревожит сердце Мальта. Дело даже не в грузе ответственности, который и без того немаленький, а в том, что и он, и Арахна – все-таки люди. Установка порядка, налаживание аппарата закона, возложенная на них – это уже дело трудное. К тому же, пришлось перекраивать всю бывшую Коллегию Дознания. Арахна запустила кодификацию всех указов и законов, но ее обещали закончить к концу недели, при условии даже того, что многие жизни были положены на этот утомительный труд. Но Коллегий больше не существовало, значит, требовалось новое управление.

К тому же, нужно было вести суды, осуществлять правосудие – люди взбесились. Кто-то пытался покушаться на жизнь короля, а кто-то под шумок общей бойни сводил личные счеты. Большая часть, конечно, не попадалась, но не запусти казни попавшихся – народ не успокоится.

А Мальт? Он разрабатывал новую систему управления. Пытался создать для утверждения королем новый проект общего свода, затем – новую разбивку, не по Секциям, которые, в свою очередь, не делились бы больше на Коллегии. Слишком много приходилось менять и передумывать на ходу. К тому же, кодификация вытаскивала на свет Луала такие древние законы и указания, что даже Мальт, имевший негласный титул «бюрократической сволочи», был в ужасе от всего открывающегося.

-Я не могу принять это решение один, - сказал Мальт. – Это письмо станет нашей задачей. Мирас повесит создание нового пласта на нас с тобой. Но сможем ли мы?

-Пожалуй, - в глазах Арахны снова была пустыня. – У меня нет ничего и никого. Ни семьи, ни детей. Даже дома нет – сожгли.

-Сожжение твоей Коллегии не было в планах, - Мальт бессильно сжал руку в кулак, - это Велес…увлекся.

-Меня и Эмиса по счастливой случайности не было там, - продолжала Арахна, - в любом случае, не все планы идут так, как должны были идти. Если ты ждешь моего ответа – то я согласна. Больше работы? Что ж, я и без того сплю в своем кабинете. Мне некуда спешить, а это может сохранить жизни, спасти народ от необдуманной крови, а крови достаточно. Ни тебе, ни мне, ни Мирасу не стоит ждать снисхождения от Луала или Девяти Рыцарей Его, мы только желали блага, да, но как поступили? Может быть, именно создание новых соратников, появление пропаганды и спасет нас от сиюминутной кары?

Арахна помолчала немного и вдруг грустно улыбнулась:

-Да и отступать…дезертирство! Бежать? Куда? Так что, решать тебе. Это у тебя сын. Львенок…

Арахна один раз видела только маленького сына Мальта и поразилась тому, каким может быть Мальт, тогда еще не до конца знакомый ей. он назвал сына Львом – в честь короля очень далекой земли, которая славилась воинственностью, но под его мудрым правлением стала мирной, но Мальт звал сына Львенком и это когда-то очень сильно удивило Арахну.

Львенок не мог помнить своей матери. Она умерла, когда он был еще маленьким. Честно говоря, отравилась, не сумев смириться больше с равнодушием Мальта, который, по его же собственному признанию, и женился на ней ради продвижения по службе. И ребенок рос под присмотром одной женщины – Маришки, в строгой тайне. И даже отец в последний раз видел своего сына еще до прихода Мираса на трон.

-Ему недавно исполнилось пять, а я не смог поздравить, - Мальт смотрел в пустоту, знакомую Арахне. – Впервые не смог. Маришка купила ему подарок от моего имени, но меня не было в его день рождения.

-Поэтому – решать тебе, - Арахна скользнула к Мальту и приобняла его за плечи. Если бы кто-то еще полгода назад сказал, что она будет вот так вот запросто обнимать дознавателя, имевшего репутацию «бюрократической сволочи» и, который, как и все дознаватели, на дух не переносит палачей, она бы расхохоталась. Но Луал плетет полотно над своей землей и не то еще бывает в Мааре.

Мальт коснулся ее руки с нежностью. У нее никого не осталось на всей земле ближе, чем он, да и у Мальта, кроме сына не было ни друга, ни тепла. Мирас, относился к нему с уважением, но опасался…это участь всех верных сторонников, ведь они слишком много узнают и видят со временем. Мальт не мог никому довериться больше, чем Арахне. И если бы кто-то сказал ему где-нибудь полгода назад, что он – тогда еще дознаватель, будет горестно-счастлив в обществе палача…

Но Маара полна чудес.

-Мой сын поймет меня со временем, - тяжело промолвил Мальт, принимая решение. – Он придет в новый мир, вырастет там, где больше нет крови, и где властвует закон.

-Он будет гордиться тобой, - Арахна отняла руки от плеч Мальта, чтобы не мешать ему писать письмо к королю.

-Но время я потеряю, - Мальт писал письмо, зная, что отнимает у себя очень многое, - время с моим сыном.

-Об этом нужно было думать раньше, - жестко ответила Арахна. – Хотя бы тогда, когда я тебе говорила, что у тебя сын. Я сама потеряла своих родителей в пять лет. столько твоему сыну сейчас. если бы не Регар, я оказалась бы в Коллегии Сиротства, в той, что пала и которую пытается разыскать Атенаис! Я была бы сегодня в Коллегии Сопровождения, тоже павшей, и уж точно совсем ни в чем невиноватой! Она состоит из кухонных работников, мойщиков…

Арахна осеклась, вскочила. Слезы душили ее. павшая Коллегия Сопровождения, и без того влачившая несчастное и жалкое существование, жившая в незаметном мирке, не имеющая шанса на развитие и карьеру, пострадала в первую ночь бойни действительно не за что.

Коллегия Сопровождения делилась на мужскую и женскую часть. И если мужская отделалась еще достаточно легко – там была убита пара человек из числа рабочих, то женская… молодые девушки, женщины, обделенные и серые по сути своей, оказались желанной добычей для взбесившейся толпы. Те, что были ловчее, убежали или скрылись в соседней, мужской части, или в лесу, но не все были ловки.

Когда затихла кровь от первой бойни, Арахна была там, видела истерзанные тела, чувствовала собственное бессилие, гнев и бесконечную жалость к тем, кто был еще жив, но уже стоял слишком близко к смерти.

В тот день Арахна напилась. Очень сильно напилась. С нею была истерика. И нередко сейчас по ночам к ней приходили эти образы, эта замерзающая земля в крови, в телах…многие из жертв толпы были ее возраста и даже младше.

-Не надо, - Мальт обнял ее, заставляя успокоиться. Он уже не в первый раз видел Арахну такой. Содеянное потрясло и его не меньше, но Мальт похоронил это в себе до лучших времен.

-Это все Велес…его люди, - Арахна повернулась к Мальту лицом, ее черты ожесточились, - я не хочу, чтобы он жил.

И это тоже был не первый разговор. Мальт и сам презирал Велеса, но в смутные дни нужны и мясники.

-Я обещаю тебе, что при первой же возможности…

-Я хочу, чтобы он страдал! – Арахна оставляла милосердие палача, о котором столько проповедовала. – Он не заслуживает милосердия.

-Письмо, Арахна, - напомнил Мальт, - подпиши и ты. Сначала дело. Я обещаю тебе, что при первой же возможности…

Арахна повиновалась, четко понимая, что без поддержки Мальта, сломалась бы совсем, а так…еще не совсем.

А Мальт решил, что сейчас не лучший момент для того, чтобы сообщить Арахне, что король Мирас планирует передать Велесу еще больше полномочий для поддержания порядка в городе.

Глава 4

Лагот был в тревоге и бешенстве. С одной стороны, долгое отсутствие Вимарка, конечно, его никак не касалось, но с другой – он ведь тоже вызвался…вон, собрал посуду этой выскочки. А если Вимарк больше не появится? А если его арестовали или уже готовят к эшафоту? Нет, Лагот не полагал Арахну сумасшедшей, что бросает под топор всех и каждого, но в Мааре царствовало такое время, когда долгое отсутствие человека невольно наводило на мысли о том, что этого человека больше нет среди живых.

И никак нельзя было избавиться от этих мыслей!

Берн, к слову, тоже был взволнован. Из всех новичков Вимарк ему чем-то приглянулся – не то хрупкостью, не то тихостью, но не безвольной, а мудрой – мнение у Вимарка, как оказалось, было. И храбрость – вон, не побоялся говорить с Арахной. Только вот храбрость хороша в дни бойни, на войне, когда нужен подвиг, а когда все королевство разворочено, когда власть делится между интриганами и мясниками…какая уж тут храбрость? Тут осмотрительность нужна!

Другие патрульные если и перешептывались, то очень тихо и осторожно – видели тревогу Берна, которую тщетно тот пытался скрывать, и они не сомневались уже, что Вимарка больше не увидят. Что ж, когда наступают дни волнений и задачей становится собственное выживание, другие идут куда дальше, а Вимарк вызвался сам, не смог промолчать и вылез. Если поплатился, то от своей глупости, а глупцов жалеть нельзя.

Один Юстас был предельно спокоен, хотя, по мнению Лагота, знавшего, что Юстас тоже разглядывал стишок, взятый Вимарком, ему надлежало бы нервничать. Не в силах сносить более его спокойного лица, Лагот протиснулся к Юстасу и спросил тихо:

-Как думаешь, что с Вимарком?

-А мне какое дело? – удивился Юстас.

-Ты же тоже читал тот оскорбительный стишок, - недоумевал Лагот. – Если узнают?

-И ты читал, - спокойно заметил патрульный. – И сама Арахна читала, и что теперь?

-Не боишься?

-Я чист! – Юстас оттолкнул от себя Лагота. Не сильно, конечно, слегка, но со значением, мол, не лезь ко мне с глупостями – зашибу. А этот мог. При этом, Лагот не сомневался, что лицо его останется таким же спокойным.

Когда патрульные снова начали расхождение по постам, а напряжение достигло предела, и Берн уже собирался идти и узнавать о Вимарке (гнало неспокойное сердце), вести пришли сами. В патрульный зал вошел человек самой обыкновенной наружности, но по его облачению, по дорогим тканям, по тому насмешливому хладнокровию, с каким он себя держал, без труда становилось понятно, что это за человек и откуда.

Опознав бледного Берна, гость протянул ему, как представителю власти бумагу, и отступил на шаг, вежливо склонив голову, и не прекращая улыбаться.

Берн дрожащей рукой взял бумагу, прочел ее и не удержался от возмущения:

-Как это – он переведен?

Патрульных, остававшихся в зале, было мало. среди них был Лагот, собиравшийся в новый выход на холодные улицы, но, услышав слова Берна, он стал собираться нарочито медленно, стараясь при этом не глядеть в сторону Берна и гостя, чтобы никто не подумал о том, что он остался подслушать.

-Нет, - продолжал Берн, - это невозможно. Вимарк – мой патрульный! Как это – его перевели без моего согласия?

Гость улыбнулся еще шире и стал воплощением дружелюбия. С этим дружелюбием он ответил:

-Я только посланник, господин Берн. Если вы хотите опротестовать этот…приказ, то пишите жалобу.

Берн был в трудном положении. Вимарк числился под ним, но подпись Арахны на приказе не внушала никакого оптимизма.

-Я вообще за вещами Вимарка, - продолжал гость, - где его койка?

-Там…-упавшим голосом ответил Берн и неопределенно махнул рукой. Гость обернулся по ее направлению и Лагот выдал себя, указав тотчас и койку, и тумбочку Вимарка – так был поражен.

-Благодарю, - кивнул гость и приблизился к койке. – Вы, господин Берн, не переживайте. Довольствие у Арахны лучше, чем у патрульных. Просто Вимарк привлечен для выполнения определенного задания.

-Задания…- тупо повторил Берн, осознавая, наконец, как он ничтожен в новом, строящемся вокруг него мире. Все эти Арахны, Мальты и прочие имели над ним власть, забирая, в любой момент, его подопечных и даже не ставя его в известность об этом. И он должен был подчиниться. Вот его роль. Роль ручного пса. А он-то думал, надеялся, что если не равный, то, хотя бы, имеющий право на уважение!

Берн не сказал и слова, пока гость потрошил тумбочку – брать почти было нечего, но гость все пересмотрел с должным вниманием, запаковал в мешок и вышел, все с тем же раздражающим дружелюбием. Лагот стоял, не зная, куда деться от своих чувств. Тревога за Вимарка – какую пользу он мог нести Арахне? Страх за себя – в такие дни свойственно за себя бояться. Смущение от вида Берна, в глазах которого выцветал целый мир его собственных иллюзий, и…

Если честно – зависть. Вимарку будет лучше на довольствии? Что ж, а ему, Лаготу, более опытному патрульному, на ужин достанется каша с маленьким куском сероватого мяса. А завтра опять каша, но уже без мяса, похлебка, и снова каша… и холод. И улицы. И тоска. За что, Луал, такая несправедливость?

Вимарк – выскочка! Просто вылез с каким-то замечанием. Что, неужели так меняется судьба? Вот бы и Лаготу также бы вылезти…

Долго жалеть себя не получилось. Берн встряхнулся и заметил притаившегося Лагота и несколько других своих (пока еще своих) подопечных. Гнев от того, что они были свидетелями его слабости, взыграл в нем, и он обрушился с этим гневом на них:

-Чего встали, лентяи? Живо по патрулям! Ну!

Лагот поспешил на улицу. Морозный воздух прохватил все его существо сразу же, за пределами Патрульного Штаба. Темнело в зимний сезон рано, и сейчас уже стояла почти непроглядная темень, нарушаемая лишь освещением у некоторых зданий Коллегий…бывших или текущих. Формально Коллегий не существовало, но они продолжали понемногу свою деятельность, хоть и не все – лишь самые нужные. Да и то – странной была их деятельность, вроде работали, а вроде бы и не во всю силу. Но больше стояли закрытые. На многих имелись еще следы бойни – выбитые двери и окна, кое-где даже следы пожарищ. Все это наводило тоску. Лагот боялся представить, что здесь было в ночь бойни, если следы все еще оставались…

И снова патруль. Бесцельное блуждание по улицам. На этих улицах не установить порядок. Не от Патрульного Штаба он идет. А что делать? Описать найденные трупы, пнуть домой пьяниц, что замерзают в снегах, не в силах доковылять до дома, разнять драку…но сейчас холодно. Драться не будут. Тоска! Тоска – не проходящая, отравляющая всякую веру в человечность и в человека, как в разумную единицу.

Нужно просто идти, поворачивать в проулок, в другой, в третий, не идти на окраину, держаться лишь центра… и так пока не пройдет время, и нельзя будет пойти в Штаб. А там – краткий сон, потом пробуждение, отвратительная, жидкая и липкая каша – разведенная так, чтоб на всех хватило, потом опять такой же патруль…

-Слышишь? – спросил патрульный, дернув рукав Лагота. Лагот даже имени его не знал, и не стремился узнать. Это был человек из другой комнаты патрульных. Да и толку от имени? Говорить все равно не о чем.

Лагот прислушался. Действительно… повозка? В темноте?

-Оттуда! – патрульный указал рукой в сторону Коллегий. – Остановим?

Лагот занервничал. С одной стороны – не в навыках патруля останавливать по темноте повозки, но с другой – как же хочется вырваться от патрульных! Хотя, кто поедет из бывших Коллегий?

А повозка все ближе. В полумраке от редких факелов по проулку видно, что повозка самая простая…

И Лагот, вырвав неожиданно подвижной в морозе рукой ближайший факел, чтобы быть замеченным, бросился навстречу повозке и не своим голосом заорал:

-Стоять!

Страшно было видеть двух темных лошадей, тянущих легкую повозку, спешащих прямо на тебя, но Лагот выдержал, хоть и не подозревал за собой прежде такого мужества. Повозка остановилась. Лагота не интересовал кучер, он приблизился к окну и…

Тут же пожалел о том, что проявил столь опрометчивую рьяность. В свете факела легко угадывалось лицо «бюрократической сволочи».

-Ой…- Лагот вздрогнул, увидев его черты. – Простите, господин Мальт. Я…ну, это…проезжайте.

-Прежде нас, кажется, не останавливали, - заметил Мальт. Не знаю – радоваться мне или огорчаться сегодняшней остановке.

-Извините, - Лагот отступил дальше.

Мальт ничего больше не сказал Лаготу и лишь крикнул кучеру:

-Вперед!

А Лагот чуть не плакал от досады. Надо было ему пытаться также вылезть? Может, судьба ему такая – быть незаметным и ненужным патрульным? А спорить с судьбой – гиблое дело!

А повозка продолжила свой путь, легко скрываясь в ближайшем проулке.

-Нас же прежде не останавливали? – спросил Мальт, обращаясь к Арахне, не пожелавшей показаться к остановившему их патрулю.

-Никогда, - подтвердила она. – Это был Лагот…что-то часто он попадается мне. К чему бы это?

-К дождю, - вздохнул Мальт.

-К какому еще дождю? – возмутилась Арахна. У нее было дурное настроение, как и всегда, когда предстояло провести несколько часов на совещании короля Мираса. – Зимний сезон, а ты…

-Не знаю, - признался Мальт, - но у меня все приметы к дождю. Ладно. Он бы нам не помешал.

Арахна решила не отвечать, а Мальт предпочёл не провоцировать ее. до самого замка короля доехали уже без проблем и разговоров.

Замок тоже претерпел изменения, как и все в Мааре. Когда был Прежний Король, замок всегда освещался всеми окнами, без всякой экономии. Сейчас горел свет лишь на втором этаже, где и проходили собрания. Арахна, выйдя из повозки, быстро оглядела уже стоящие повозки, соображая, кто уже прибыл. Оказалось, что прибыли все.

Их провели безо всяких вопросов. Внутри было тепло. Очень тепло! - и Арахна, и Мальт, без всяких колебаний сняли плащи и прошли в Залу Совета.

Зал Совета был хорошо освещен, прогрет. За большим столом собрались уже почти все, кого король Мирас, да будут дни его долги, определил сам.

Его место пока оставалось пустым. Место по правую руку занимал маркиз Шенье – человек, о котором Арахна могла сказать очень мало, если вообще могла что-то сказать, кроме того, что это человек молчаливый, но железный. Он не расшаркивался и был предельно краток. По левую сторону от короля сидел граф Моран – человек тяжелый, побитый жизнью, недоверчивый, но умеющий замолчать, если надо. Когда Арахна первый раз была на заседании, ей было не по себе от того, что она – никто, не имеет знатной крови и заслуг. Все ее заслуги заканчивались на родителях, что погибли при первой попытке к перевороту Мираса, но это было давно… и потом Арахна присоединилась уже, вернее, была приведена за руку Мальтом. Вот и все. но Мирас дал ей место, видя в ней будущее и потенциал, а вот она ни в том, ни в другом уверена не была. Ее пробирала дрожь от одного присутствия на заседании. В то заседание именно граф Моран, видя, что она смущается своей молодости и ничтожности, сказал:

-Не бойтесь, Арахна. Если вы здесь, значит, так и должно быть.

Пошло легче и Арахна была благодарна, неуютства стало чуть меньше.

Возле маркиза Шенье было место барона Боде – человека неоправданно веселого. Он подмигнул Арахне, как подмигивал всегда и всем. Его каламбуры, страсть к еде и выпивке служила повод для вздохов, но он был тем человеком, который мог уговорить и торговца бросить торговое дело, и жреца поклоняться Луалу, если было надо. Проблема была в том, что ему обычно было ничего не надо и заинтересовать его оказалось сложно.

А возле графа Морана сидел граф Сонор… человек собственной чести. Умный, лишенный коварства и интриг, он следовал лишь своему зову сердца (благо, это позволяло ему положение), и когда еще принц Мирас предложил ему присоединиться, сказал, что пойдет, так как видит страдания народа, но если увидит он во власти Мираса гибель и зло, то пойдет против него. Мирас согласился.

К этому человеку Арахна была расположена. Ей казалось, что он сочувствует и искренне переживает за всех и все, что никакая грязь не коснется его. украдкой она поглядывала на графа Сонора и смущалась, если ей чудилось, что он в ответ поглядывает на нее.

Рядом же с Сонором расположился Высший Жрец – Медер. И…иронично, что вот его хитроватой добродетельной наружности сложно было доверять. Арахна старалась держаться подальше от этого Медера, поскольку не доверяла. Он к такому доверию не располагал.

Рядом с Боде удобно устроился полководец – классический воин – Корсар. Он родился на войне и жил войной. Ему было скучно жить миром, он не знал элементарных вещей, но зато знал военное дело и за одно это уже мог получить место.

Подле – Фалько – нынешний казначей, человек, который мог свести несводимый никогда бюджет за ночь. он был очень осторожен в высказываниях и развлекал свой ум тем, что перемножал в уме большие числа. При этом, как говорили, писал со смешными ошибками, путал буквы и значения слов, например, не видел разницы между «славой» и «словом».

А вот рядом с ним располагался шрамированный мясник – Велес, кровавый и жестокий в ночь бойни, наводящий ужас своими деяниями, вроде бы охраняющий порядок, но на деле – лишь вызывающий отвращение и ужас. но в дни смуты нужны мясники.

Благо, от Мальта и Арахны их отделял Эжон – человек очень внимательный к деталям, усидчивый, аккуратный. Как и Арахна он был потомком первых заговорщиков Мираса, и мало прославился в боях, в бойнях – но прославился в документах и в организации строительства. Одинокий, вежливый, безукоризненный, он вызывал у Арахны теплоту.

Затем было место Мальта, Арахны и Атенаис.

Несчастная Атенаис – наполовину дворянской, наполовину простой крови, бастард, занималась самым неблагодарным трудом. На сегодняшний день, к примеру, она отлавливала разбежавшихся сирот павшей Сиротской Коллегии.Черты лица этой женщины ожесточились от выпавших на ее долю голода и унижений. Но она никогда ни словом, ни взглядом не показывала своего прошлого, и свои обиды хранила в себе. Сейчас, правда, прорывалась усталость…

Отреагировали на появление Мальта и Арахны по-разному. Боде подмигнул, Шенье не выказал никаких чувств, Моран лишь повел плечами, Медер поднял левую ладонь в знак приветствия, Боде подмигнул, Сонор скользнул по ним взглядом (Арахна невольно смутилась), Корсар махнул рукой…

Арахна, чтобы скрыть свое смущение спешно поприветствовала Атенаис, расцеловав ее в обе щеки:

-Привет.

-Привет, дорогая, - Атенаис была рада присутствию Арахны больше всех. во-первых, она не была гадкой, во-вторых, Атенаис не хотела быть единственной женщиной.

На Велеса ни Арахна, ни Мальт старались не смотреть. Он страшно раздражал всех. Эжон, пожав руку Мальту, коснулся плеча Арахны и приобнял ее:

-Привет.

Расселись. Мальт сосредоточился и заставил себя быть привычно-насмешливым. Арахна не стремилась больше к такому. Она просто была сосредоточенной. Король не заставил себя ждать и появился, выскользнув из потайной маленькой двери.

Корона шла ему на пользу! В глазах его был блеск и жажда действия. Советники встали, приветствовали:

-Да здравствует король Мирас, да будут дни его долги!

-Садитесь-садитесь! – поспешил Мирас, которому не терпелось приступить к обсуждению. – Ну? Все готовы? Так. начнем с казны. С самого важного! Ну?

Фалько никогда не испытывал страха, докладывая.

-Мы испытываем схватку в казне, - начал он.

-Нехватку, - поправил Велес и хмыкнул, довольный собой. Он не мог понять, как можно путать слова? Это же просто – говорить!

Все проглотили это замечание. Фалько прикрыл глаза – он знал свой недуг, и ему огромных усилий стоило не стыдиться его.

-Из-за налогов, которые не пришли с севера, - казначей овладел собой и продолжал доклад. – И из-за неплотной суммы востока.

-Неплотной, - хмыкнул Велес опять, на этот раз нервы у графа Сонора не выдержали и он призвал:

-Имейте совесть говорить только тогда, когда вас спросят!

Арахна была рада тому, что Сонор заступился за бедного казначея, и не смогла удержаться от полуулыбки. Благо, на нее никто не смотрел. Во всяком случае, Арахна была уверена, что это так. дальше Фалько никто не поправлял. Ситуация была понятна и без того, а мелкие ошибки и путаница не значила. К тому же, Мирас видел полный отчет на языке цифр, так что ему до слов? Доклад Фалько был для Совета.

-Запад послал лишь…треть. На следующий сезон может быть еще большая неудача. А восстановление требует много…- Фалько говорил медленно, боясь снова быть осмеянным. – Много…

-Ресурсов, - продолжил Мирас нетерпеливо. – Спасибо, Фалько. Садись. Да, советники. Город нужно восстанавливать, отлаживать новые торговые связи, восстанавливать старые. К тому же, налоги мы не получили в полной мере. И этот голод! Поднять налог, чтобы отбить казну – смерть народу.

-Ваше величество, неужели ничего нельзя сделать? – не поверила Атенаис тихо.

-Можно, - успокоил Мирас, - барон?

-Восток не примкнет к нам полностью, пока в нем есть те, кто называет вас узурпатором…- с готовностью сказал барон Боде, - но число таких глупцов сокращается. К тому же – восток стоит в торговой блокаде. Его выход через морской путь или через столицу. На сегодняшний день они не торгуют…

-Морской путь отрезан, - подтвердил Корсар, - ваше величество, корабли уведены.

-Я предлагаю, - подхватил Боде, оживляясь, - что нам нужно выдерживать торговую блокаду. Восток живет за счет торговли. Он никогда не славился принципами. Будет торговать, если признает вашу власть. А с мятежными они покончат сами. Я взял на себя смелость подготовить письмо наместнику востока, - Боде протянул королю бумаги, при этом едва-едва дотянулся. Он давно уже не был в хорошей физической форме, предпочитая нагрузкам и прогулкам пищу.

Король пробежал глазами письмо и кивнул, откладывая листы в сторону:

-Останьтесь. Я хочу, чтобы вы подготовили проект нового договора…

-Так это…- Барон Боде пошуршал в своих бумагах и протянул королю еще несколько листков, - ваше величество.

-Все предусмотрел, везде поспел! – хохотнул Велес, но снова его веселья никто не поддержал. Арахна, сидевшая напротив, прожгла шрамированного мясника живой плоти самым ненавистным взглядом.

Боде спокойно опустился в свое кресло и спросил у Велеса:

-Это вы про кого, почтеннейший?

При этом тон его был очень серьезный. У Велеса отпало желание шутить так нагло над толстеньким бароном. Боде не настаивал на ответе и подмигнул тем, кто сидел напротив.

-Что с западом? – спросил Мирас, откладывая в сторону договор и делая знак понятливому Боде. Тут заговорил граф Моран.

-Запад выжидает. Если нам сломить восток, запад, тоже торговый по большей части, подчинится вам. К тому же, запад, без поддержки столицы и востока не переживет следующего сезона. Начнется голод. Запад не заявлял никаких прав и никаких обид. Он просто желает видеть, что ваша власть устойчива.

-Что с югом? – перебил Мирас жестко.

-На юге пока спокойно, ваше величество.

-А если поднять налоги на юге? – подал голос Велес, чем привел в бешенство (тихое и явное) весь Совет. Даже король, знающий, что мясники нужны, с трудом сдержал себя. граф Моран, не переставая глядеть на короля, ответил Велесу:

-Я же сказал, что юг пока спокоен.

-Стоит нам повысить там налог, мы лишимся хлебосольного края, - объяснил Медер, который, как жрец, чувствовал себя обязанным смягчать такие вот ситуации.

-Дальше, - велел Мирас.

Ситуация выходила и плачевная, и не совсем. По докладам выходило, что столица, оказавшаяся в дурном положении сегодня, могла воскреснуть очень быстро. поддержка хлебосольного юга держала столицу и власть Мираса, и за это надо было юг, конечно, вознаградить. Но… юг всегда был мятежным, и легко загорался. К тому же – непогода, павшая на столицу, делала невозможной доставку провизии с юга. Нужно, чтобы хоть немного потеплело и тогда повозки пройдут…

-Это вопрос времени. – Шень говорил сухо, фактами. – Еще неделя-две и ситуация улучшится. Спадет мороз. Повозки прибудут. Путь с юга до столицы занимает не более четырех дней.

Но это по югу. Восток, оказавшийся в торговой блокаде, тоже должен был склониться полностью. А следом ждали падения и преклонения запада. Оставался север, по жизни претендовавший на обособление.

-Карать! – Велес рубанул ладонью по воздуху, хотя его опять никто не спрашивал.

Но неожиданно Моран согласился:

-Север принимает язык силы. Он не признает переговоров, это не восток и выгоды – это не запад. И даже идеи – как юг. Он говорит на языке силы.

-Я не пошлю армию из столицы на север, - возразил король.

-В блокаду! – рубанул Шенье.

-Я не желаю обрекать часть своего народа на голод, - снова протестовал король.

-К тому же, север продержится долго. Он сам себя обеспечивал на протяжении многих веков, -заметил Сонор, хмурясь. – Война ни к чему не приведет, мы только потеряем своих людей.

-А если брак? – подал голос Боде. – Объединение земель? Север не простоит в независимости слишком долго. Он нуждается в благе, к которому привык. К тому же, у его границ лежат территории варваров, а там…будут налеты. Север не сможет жить обособленно.

-Вы поедете на север, Боде, - решил Мирас, - что по городскому управлению?

-Позвольте, - подал голос граф Сонор, - прежде, чем к городу, позвольте сказать мне?

-Говорите, - разрешил изумленный король Мирас. Арахна, не удержавшись, снова взглянула на чистое и честное лицо графа, и снова смутилась.

-Голод сегодняшнего дня – это проблема, которая решится в течение нескольких дней, может быть пары недель. Но есть еще одна проблема – в отсутствии резервного запаса столицы. Будет межсезонье. И юг мятежен.

-К чему вы? – мысли графа не нравились королю. Веяло проблемами.

-К созданию кладовых, к созданию неприкосновенного запаса.

-Проблема в том, что в столице, - напомнил Мальт, слушавший с предельной внимательностью, - ничего, кроме кислых яблок и не растет. А склады надо будет обновлять с регулярностью. Это повлечет расходы, если закупать провизию с востока или юга.

-Неженки! – фыркнул Велес прежде, чем граф Сонор ответил Мальту. – Яблочек кислых испугались.

Но яблоки столичной Маары были не просто кислыми. От них разъедало всю челюсть. От кислоты сводило желудок. Арахна, всю жизнь, существовавшая на казенном обеспечении, вообще не выносила их и не могла съесть и одного – сводило живот. Впрочем, у нее был знакомый, что мог их поглощать, но его судьба прошла на улице.

-Тем не менее, - продолжал Сонор, - даже эти яблоки могут иметь какую-то ценность… вы знаете, что нищие крестьяне Маары собирают их?

Да откуда члены совета могли об этом знать?

-Они собирают их, всячески вымачивают и сушат. Перетирают до муки, заваривают, пропаривают и Луал знает, что еще! И они пекут из этих яблок хлеб! Я пробовал этот хлеб и, клянусь вам Девять Рыцарями, что он не очень отличается от обычного!

-Это интересная мысль, - одобрил Мирас, - вы и займитесь. Теперь, позвольте – к городу.

Арахна и Мальт переглянулись. Их доклад был прост – беспорядок есть, да, что делать – никому до конца не ясно. Коллеги почти не работают, люди боятся. Патрульных не хватает, люди пьянствуют, но есть у них идея – развалить народное сопротивление…

Мирас выслушал их внимательно и сказал то, что ожидал Мальт:

-Вы изложили это в своем письме?

-Да, - сказала Арахна, - мы подписали, ваше величество. Мы готовы взяться.

Она невольно взглянула на графа Сонора, который смотрел на нее, и смутилась, с трудом заставила себя отвести взгляд и смотреть лишь на короля Мираса.

-Я изучу ваше письмо, - решил король Мирас, - я забочусь о народе. Что по новому своду законов?

Мальт долго объяснял новую систему, ругал кодификацию и беспорядочность старых архивов. Даже Шенье, немногословный и мрачный, не выдержал:

-Другими словами – это проблема?

-Проблема, - согласился Мальт. – А еще нехватка людей. В патрулях, в том числе.

-И в палачах, - добавила Арахна. – Солдаты не палачи. Палач – ремесленник.

-Да что там? – возмутился Велес, - хвать и все!

Вот тут не выдержала уже Арахна. И обрушилась, не помня себя, сама:

-Палач – это не хвать! Это мясник «хвать». Палач – это кара закона! Палач – это милосердие. Убить можно по-разному, и задача палача принести смерть как можно милосерднее, это не убить три десятка безоружных человек, не ожидавших бойни!

И Арахна осеклась. Это было обвинение не только Велесу, которое давно рвалось с ее губ, но и самому королю! Она потупилась, понимая, что несдержанность все еще ее грех, и не рискнула взглянуть на короля Мираса.

-Вам придется быть мужественными, друзья, - сказал король Мирас, мудро не заметив укор Арахны. Он сам знал, что переворот стал бойней, и это не было его планом. Но, что делать? – Я прошу вас быть сильными.

-Арахна, сядь, - посоветовал Мальт, опасаясь, что она сейчас еще что-нибудь скажет похуже. Арахна покорилась, чувствуя себя испачканной и оплеванной. Только шепот Атенаис взбодрил:

-Молодец.

Мальт доложил оставшееся быстро. да, кодификация требует времени. да, в патрульных набрали тех, кто не держал в руках никогда меча или дубины, но скоро будет пополнение…нет, тоже необученное, но, хотя бы порядок можно поддерживать.

-А еще памфлеты распевают! – выкрикнул Велес, когда пришел его черед. – В трактирах, в кабаках! Я одному такому поэту челюсть сломал, чтоб не писалось ему!

-Ваше величество! – не выдержала Арахна, - наше с Мальтом предложение…

-Да, - Мирас жестом велел молчать, - Велес, ваша задача навести порядок, а не калечить всех, кто что-то не то говорит о власти.

-Так порядка не будет без крови!

-Порядок будет, - возразил граф Сонор, - люди устают от крови и приходит власть закона. Велес, ваши деяния…

-Ваши деяния не одобряет Луал! – подхватил жрец Медер, который со своими замечаниями вообще был лишним.

-Вы, Велес, - продолжал король Мирас, недовольный тем, что его советники не могут прийти к общему мнению и общему чувству, - вы теперь должны разгрузить Арахну и Мальта. Возьмите управление Патрульным Штабом на себя.

-Что? – Арахна с возмущением взглянула на Мальта, который решил не сообщать об этом Арахне, хоть и знал эту весть. – почему?

-Вы не можете наводить порядок и строить законы, - жестко ответил король. – Это мой приказ.

Арахна взглянула на Мальта с мольбой, призывая его вспомнить обо всех зверствах Велеса, которые теперь, при содействии Штаба Патрульных, могут приобрести другую силу. Но Мальт лишь попросил ее тихо:

-Не надо, Арахна. У нас свой приказ.

Это ее обидело. Мальт, который должен был поддержать, который также ненавидел Велеса, отказывался выступить против него! граф Сонор вмешался:

-Ваше величество, за Велесом кровавый след, благоразумно ли передавать в его руки…

-А ты руки мои не тронь! – возмутился Велес, - я все для блага короны делаю! Да будут дни ваши долги, король Мирас!

-Разумно! – Король Мирас поднялся из-за стола. – Значит так, народ, который знает славу Велеса, будет держаться страхом от мятежа. Он будет занимать этот пост, до тех пор, пока вы – Арахна и Мальт, не сделаете того, что предложили! ясно?

Все посмотрели на Арахну и Мальта. Они предлагали перемену людского мнения путем пропагандирования, и теперь это повесили на них, открыто сказав, что если вы не справитесь быстро – Велес будет выкашивать и буйствовать.

Король не выносил Велеса, но он полагал, что нужен мощный стимул для идеи Мальта и Арахны. Цена нескольких жизней!

-Продолжим, - спокойно велел король, - Эжон, что у вас?

У Эжона все в порядке. Он отстраивает, жалуется на мороз. Ничего, все будет закончено в сроки. У Медера тоже все хорошо. Люди в дни голода веруют в Луала больше, чем прежде. У Атенаис вот все плохо. Сиротская Коллегия пала и теперь она не может разыскать всех, кто в ней был. Многие замерзли и сгинули, а те, кто был старше, или сумел прибиться, ушли в деревни, из которых начали свой путь… да, Атенаис понимает, что нужно снова собрать сирот, да, она знает, и Коллегия закончена. И порядок. Да, она постарается…

Заканчивается, наконец, Совет. Король велит:

-Граф Моран, маркиз Шенье, барон Боде, Мальт и Арахна – останьтесь. Остальные свободны.

Атенаис спешно прощается с Арахной. Эжон ободряюще хлопает ее по плечу. Арахна не смотрит на Мальта – все еще обиженная на его бездействие к Велесу. А вот и Велес:

-Мы наведем порядок в нашей славной Мааре! – уходит, смеется, радуется своей власти.

Граф Сонор… Арахна не удерживается от еще одного взгляда и встречает его ответный взгляд – сочувствие! Но он проходит мимо и Арахна опускает глаза, зная, что ее вообще не должно здесь быть. Она этого недостойна.

Расходятся советники и остаются, не зная, что их судьбы уже давно решены и переплетены Луалом и Девятью Его Рыцарями. Сегодня они – советники короля Мираса, да будут дни его долги, но уже к следующему сезону, изменится состав Совета, потому что после установления порядка всегда должны исчезнуть прежние…

И начинаются эти исчезновения с тех, кто не может жить вопреки собственному кодексу чести.

Глава 5

Выходить вон из тепла и света во мрак и холод улиц Маары не было бы желания, если бы разговоры и компания не были столь неприятными и пугающими. Арахна и Мальт вышли из замка быстро, не оглядываясь, на ходу уже кутаясь в свои плащи. Вообще, спешила больше Арахна, но Мальт уже прекрасно знал, что ее лучше не оставлять одну – это раз. И два – он чувствовал ярость и гнев Арахны в свою сторону и даже понимал, что это из-за Велеса, из-за того, что Мальт ничего не предпринял, чтобы защитить закон от этого мясника. Но Мальт действительно не мог ничего сделать!

Впрочем, Арахне очень легко было злиться на кого-то, кроме себя. постоянно казнить себя изнутри за всю вину и прошедшее, дело, без сомнений, увлекательное, но приедается. А тут можно было недолго позлиться на еще кого-то.

Мальт, понимая и это, избрал лучшую тактику – не трогать ее и ждать, когда вся эта ярость пройдет сама собой.

Однако разделить путь назад в одной карете, где должно было властвовать презренное молчание и тяжелые мысли по поводу прошедшего Совета на двоих, не удалось. Эжон ожидал их. Он стоял, делая вид, что никого не ждет, но его силуэт легко выпадал из темного покрывала, висевшего над Маарой, выхватываемый стенными факелами.

Арахна и Мальт, не сговариваясь, замедлили шаг. Эжон мог, конечно, ждать кого-то другого, но предчувствие подсказало обоим, что он дожидается именно их. И не обмануло.

-Можно с вами поговорить? – он не приближался, оставался в стороне, остерегаясь уже по привычке.

Мальт предпочел бы начать разговор без свидетелей, не возле замка, но Арахна или не подумала, или назло всем и всему, ответила:

-Конечно. Садись к нам.

В повозку загрузились быстро и молча. Тронулись как можно тише, стараясь больше держаться темного покрывала Маары. И только через пару минут от начала пути Эжон сказал:

-Я надеюсь поговорить в тайне ото всех.

-Тогда и следовало прийти в тайне ото всех, - заметил Мальт.

-У меня нет опыта заговорщиков, - признался Эжон, сохраняя удушливое спокойствие. Его не проняли слова Мальта.

-О чем ты хотел поговорить? – вмешалась Арахна. Появление Эжона чуть остудило ее гнев, ему она симпатизировала. Он был аккуратным, вежливым, точным, и казался очень понятным. Хотя, если к нему пришел пост Советника при Мирасе, вряд ли этот человек был так прост.

-О вашей прямой сфере деятельности, - ответил Эжон также спокойно. – О законах. Вернее, о блоке городского планирования.

-Ну, это делается через письмо, или через обращение в Совете, - «бюрократическая сволочь» оправдывала свое самое известное прозвище.

-Да, - согласился Эжон, - но на ознакомление с каждым законопроектом уходит много времени. почему-то же городское планирование всегда страдало и до него никогда не доходили руки. Нетрудно догадаться, что и сейчас, среди войн, голода и холода городское планирование получит хоть какое-то внимание.

-Разумно, - Арахна не стала скрывать своего настроения. – Я вижу по Патрульному Штабу, по казням, которые также важны, что не доходят руки до всего.

-Вот именно! – обрадовался Эжон. – Городское планирование – вопрос тонкий. А, между тем, это же образ столицы. Столицы Маары, пожелавшей вернуть свое величие.

-К чему ты клонишь? – спросил Мальт, недовольный неожиданным согласием Арахны и восторженными речами Эжона.

-Очень просто. Многие законы останутся все равно прежними, особенно те, что не касаются того, что важно сию минуту. – Эжон вытащил из-за пазухи плотно закрепленные листы и объяснил. – Если бы вдруг обнаружились прежние законы или проекты Городской Коллегии, что пала, то, имелся бы хороший шанс на то, что закон будет либо сохранен, либо утвержден. Он ведь уже готов и разработан…

Наступила пауза. Эжон сдал реакции законников, переводя взгляд с одного на другого. Арахна напряженно думала. В идее Эжона ей не виделось ничего дурного. К тому же, до городского планирования когда еще дойдет дело? Да и дойдет ли? Вопрос же подлога для Арахны уже не имел такого значения, уже очень давно для нее многое утратило значение. Оказалось, что во имя блага приходится совершать не самые благие поступки и все, что остается – принимать эту ношу и жить с нею.

-То есть, - уточнил Мальт, - ты хочешь, чтобы я взял этот проект и выдал его за уже существующий закон, забытый где-то в бюрократической волоките?

-Я не претендую именно на законность, - поправил Эжон, - я согласен и на то, что это был проект. А теперь, когда вы заняты кодификацией законов и поднимаете все архивы, где-то в пыли нашелся этот проект…удивительно актуальный, точно проработанный и просчитанный.

-Наглец! – не стал скрывать Мальт. – Это подлог!

-Это не подлог, - возразил Эжон, хмыкнул, - то есть, нет, это подлог, но не в том масштабе. Я же не прошу протащить к королю какой-то проект о том, что надо перестроить весь город, или сжечь дома всех неугодных. Вы можете ознакомиться сами с бумагами и убедиться, что тут не содержится ничего, кроме здравого смысла. Но если идти честным путем, то его как раз или поместят в глубины архивов, или вовсе забросят еще дальше.

Арахна протянула руку и взяла бумаги из рук Эжона, сказала:

-Мы посмотрим, что можно сделать, ладно?

Эжон просиял:

-Спасибо вам! Попросите остановить, а? мне пора.

Остановили. Эжон, еще раз поблагодарил и вышел в морозную темень. Повозка снова двинулась. Мальт, все это время хранивший молчание, не выдержал:

-Зачем ты это сделала? Кодификация – это больше по моей части, чем по твоей. А ты приняла решение от моего имени…больше даже от моего, чем от своего.

-Ну и возмутился бы сразу, при нем, - фыркнула Арахна неожиданно спокойно. Так спокойно, что Мальту это не понравилось. Раньше она как-то все-таки не позволяла себе такого вольного обращения.

-Чтобы показать ему, что наш союз законников можно разбить? – удивился Мальт, - нет уж. Для окружающих мы должны быть соратниками.

-Эжон нам не враг, - Арахна со злостью глянула на Мальта. – Слышишь? Что у тебя в голове, если ты можешь так о нем думать?

-Твой лучший друг пытался подставить другого человека, а твой наставник сдал твоих родителей-заговорщиков дознавателям, - напомнил Мальт. Для Арахны это было болезненной темой, но сейчас, когда она начала первая, приходилось ее обрушить. – Ты не могла подумать ни того, ни другого… Эжона же ты не знаешь и вполовину так хорошо. Что же? Готова клясться Луалом и Девятью Рыцарями Его, что он не враг?

Арахна пристыженно молчала.

-Врагом можно быть разным, - продолжал Мальт, - можно быть нарочно, можно быть случайно. Надо остерегаться всего и всех и тока ты, может быть, проживёшь дольше.

Мальт понаблюдал за Арахной и решил заканчивать с жестокой очередной отповедью и утешить ее, успокоить, как вдруг она тихо спросила:

-Так мы должны держаться вместе?

-Быть едины, - подтвердил Мальт. – И это…

-Тогда…- Арахна взглянула в глаза Мальту и также тихо спросила, - тогда почему ты уничтожил половину архивов Дознания и Судейства?

Мальт не ожидал этого. Он вообще держал это в тайне, не желая, чтобы некоторые неблаговидные его собственные дела, да и дела многих, выползли наружу. Наверное, что-то отразилось в его лице, потому что Арахна хмыкнула:

-Я знаю, Мальт. Я же вижу. Я же все вижу.

-Это неправда, - попытался солгать Мальт.

-Готов клясться Луалом и Девятью Рыцарями Его? – в тон, откровенно издеваясь, спросила Арахна. – Ты говоришь о единстве, о том, что решения должны приниматься нами обоими. Но, видишь ли, какая штука… архивы моей Коллегии сожжены вместе с Коллегией в первую ночь бойни. Архивы Дознания и Судейства почти полностью исчезли после. Странно, правда? Остановите.

Только сейчас пораженный Мальт заметил, что они уже добрались до бывшей Коллегии Дознания, где теперь обитала Арахна.

-Ты очень изменилась, - тихо признал он. Пока Арахна выбиралась наружу.

-Скажи себе за это «спасибо», - не сдалась она.

-Пригласишь? – спросил Мальт, надеясь восстановить хрупкое перемирие с этой, какой-то ставшей чужой и колкой Арахной.

Арахна сделала вид, что не услышала и отправилась к своему логову. Мальту оставалось отправиться к своему.

Мороз наводил огромную тоску. Негде было согреться. Даже внутри Коллегии Дознания было холодно. Не так, как на улице, но холодно. Следовало держать руки в тонких перчатках, чтобы и писать, и не околеть. Да переодевать один плащ – уличный, на более тонкий и сидеть в нем, чувствуя себя в душном коконе, от которого некуда деться, тоже было не самым лучшим состоянием.

Арахна истребовала себе ужин, но его принесли к ней едва теплым. Даже сил на ругань у нее не хватило, впрочем, и к еде она только едва-едва притронулась – липкая каша не вызывала ничего, кроме тошноты. Она не гасила даже голода, она давала единственное: шанс пережить новый день. Но постоянно «переживать» не хотелось. Хотелось просто жить. Жить и дышать, радоваться, а не существовать.

Арахна честно попыталась разобрать бумаги, но строки прыгали у нее перед глазами. Не менее честно попыталась развернуть и изучить проект Эжона, но это было тоже не лучшим решением – множество мелких деталей в свечном освещении смешивались.

Арахна вздохнула, свернула бережно проект Эжона, встала, разминая затекающие морозом и неудобным положением ноги, открыла один из теперь уже давно своих шкафов и извлекла на свет кувшин с вином. Забавно, но в Мааре была нехватка хлеба, овощей, мяса и рыбы, но вино и всяческое пойло оставалось. Наверное, по этой причине Маара еще не бунтовала и не требовала от короля мер.

Вино не согрело, но утихомирило прыгающие разноцветные точки перед глазами. Арахна убрала кувшин обратно и прилегла на софу, стоявшую в ее же кабинете. Она, в самом деле, давно уже жила здесь. Жить ей было негде – Коллегия палачей, которой она принадлежала, сгорела в первую ночь бойни, а отходить далеко от нового рабочего места было неудобно. К тому же, у Арахны давно сбились все распорядки дня. Она могла спать днем, работать ночью, проснуться от кошмара и сесть за стол, проработать до рассвета, прилечь, забыться ненадолго, затем снова подняться и приняться за работу.

Но прилечь надолго ей не дали. В дверь раздался стук, и Арахна очнулась, но не поднялась сразу, надеясь, что неизвестный гость уйдет. Но стук повторился, и пришлось, шепотом бранясь, подняться с софы и направиться к дверям.

И настроение стало еще гаже. Велес! Худший посетитель!

-Чего надо? – Арахна даже не пыталась играть в вежливость, слишком уж велико было ее отвращение к этому шрамированному человеку, не знавшему пощады и призванного бойней.

-Что так грубо? – удивился Велес, - я же по делу!

-Чего надо? – повторила Арахна, стоя в дверях. Впускать Велеса в свой кабинет, в свою обитель ей не хотелось. Да, прежние посетители тоже не были Рыцарями Луала, но, во всяком случае, от них ее не воротило.

-Пригласишь? – спросил Велес жалостливо.

-Чего надо? – в третий раз повторила Арахна.

По лицу Велеса пролегла тень:

-Эх, зря ты так! я же по-хорошему хотел! Ну ладно. Передавай Патрульный Штаб в мое распоряжение и хватит с тебя.

Арахна сжала зубы. Патрульный Штаб был мало полезен, но дело сейчас было не в его полезности, а в том, что этот человек был в праве требовать его себе. Требовать у нее. и она не могла отказать.

-Сейчас? – спросила Арахна, надеясь выгадать хотя бы мгновение, чтобы Патрульный Штаб не стал новым оружием в руках этого чудовища.

-А чего тянуть? – удивился Велес. – Давай! Нет, я, конечно, могу заявиться в Штаб и сказать, что я теперь там главный, но правильно ли это?

Арахна понимала, что в поступке Велеса лежало не желание соблюсти правила грамотной передачи власти, а желание унизить ее, ткнуть в уплывающее от нее дело. Ну что ж… этому Арахна противиться тоже не могла.

-Я сейчас, - согласилась она, мысленно представляя, с каким удовольствием повесит Велеса, если выпадет такая возможность.

Она скрылась в кабинете, переодеваясь в уличное, но больше для собственного успокоения. Не выдержав, снова приложилась к вину, уговаривая себя, что король Мирас знает, кому и как доверять, а ей – простой слуге короны нужно лишь подчиниться и не думать, не думать! Но не получалось.

Велес ждал со смирением. Словно не издеваться он пришел, а действительно принимал скорбную и тяжелую роль… и только глаза – мстительно и яростно блестевшие в полумраке коридора выдавали.

Арахна молчала, быстро шагая к Патрульному Штабу. Велес рассматривал реакцию Арахны, наслаждаясь ее бессильным бешенством, упиваясь пришедшей к нему властью. Нервный шаг, лицо, пытающееся быть маской – все это было бальзамом для Велеса, и он блаженствовал.

Но высшее благо встретило его тогда, когда Арахна объявила построенным патрульным и изумленному Берну:

-Приказом короля Мираса, да будут дни его долги, Патрульный Штаб переходит под командование…господина Велеса.

Она с трудом выдерживала это унижение. Передать Штаб Мальту, Эжону, Сонору – да кому угодно, но не этому человеку, что пришел в крови и в ней же поднимался к власти, обретая могущество, которое не снилось и многим достойным людям.

-Как это – передать? – не понял Берн, с ужасом глядя на Арахну. Прежде он видел ее сильной, насмешливой и даже жестокой. Растерянной, с трудом держащейся от слез, униженной и пристыженно-яростной одновременно никогда же не встречал. А она бесилась от того, что Мирас назначил этого человека в советники, от того, что Мальт ничего не сделал, чтобы избавить Совет от него, и от того, что сейчас она сама не может ничего сделать, чтобы защитить этот Патрульный Штаб. – может быть, бесполезный, но все же – свой.

Она строила его, собирала, придумывала – а теперь, пусть задумка была лучше, пусть обстоятельства превратили исполнение в нечто смешное, но это был ее труд. И передать! Просто вот так – передать!

А самое главное – срок этой передачи зависит, как сказал Мирас, от нее и Мальта, от их пропаганды, от их законов. Но честно ли это, подстегивая действия двух людей, ставить еще и мясника? Мало им собственной идеи, народа и желания навести порядок? Мало им собственной преданности? Нет! Пока не наведет порядок, он будет править городом, будет наводить порядок…

О том, что это будет за порядок остается только гадать, или вовсе не думать, если получится так. но пока не получилось.

-Приказом короля,- глухо повторила Арахна, не глядя на Берна. Он не был властью никогда, но мог до недавних пор так думать. Сейчас же…все рассыпалось и внутри него.

Патрульные переглядывались. Многие догадывались уже – слишком уж заметные шрамы Велеса плели славу, опережая его появление. Да и реакция Арахны – почти что слезы, предельная попытка удержаться, не расплакаться – это все было красноречивее слов.

Лагот, присутствовавший здесь же, смотрел не на Велеса, а на Арахну, поражаясь перемене в ней. Она казалась ему могучей силой, которую нельзя было сломить, и что же? Выходило, что она слаба, постыдно и преступно слаба.

Арахна обернулась к Велесу и указала на документы в руках Берна:

-Патрульный Штаб отмечает все происшествия по графам. Также… составляет списки людей, рекомендованных к следствию.

-Разберемся, - Велес лукаво подмигнул Берну, и тому захотелось скрыться подальше от Патрульного Штаба, но он не мог бросить патрульных на произвол мрачно вырисовывающихся черт судьбы.

-Ежедневный доклад, - продолжила Арахна. – От Берна.

-А списки куда? – тотчас спросил Велес. Именно это заинтересовало его куда больше.

-Мне, - сказала Арахна, хотя в ее утверждении уже не было смысла. Берн подчинялся ей, следовательно и списки передавались ей. маленькие – не зверствовали патрульные. А уже Арахна назначала людей на следствие и если находили за кем-то вину, то Арахна писала уже список к аресту и поступала в зависимости от вины…

Но как будет теперь? Однако нужно попытаться соблюсти прежний порядок, сдержать кровавую реку, такую любимую Велесом.

-Хорошо, - согласился покладистый Велес.

-И еще, - продолжила Арахна, и заставила себя взглянуть в его уродливое лицо, - главная задача закона – карать справедливо. Справедливо! Никто не позволяет себе кары и зверств лишь потому, что обладает властью.

-Ох, Арахна, не учи! – Велес залился смехом и опустил тяжелую руку на плечо Арахны. Она с трудом удержалась от болезненного вскрика. – Я же всегда могу прийти к тебе за помощью!

-Верно…- Арахна скрипнула зубами, и повернулась к Берну, с удовольствием сбросив руку Велеса, - Вы уж…подскажите?

И такая мольба была в этом «подскажите», и такое сожаление. Берн, не мигая, смотрел на Арахну.

-Ну? – рявкнул Велес на него, - тебе вопрос задали!

-Велес! – возмутилась Арахна, - я еще здесь, не смей…

-Не смей наводить порядок? Не смей ставить на место тех, кто не может ответить на вопрос советника?- поинтересовался Велес. – Распустились! Ничего…

Он осекся, заметив, что Арахна все еще здесь и сказал приторно-ласково:

-Спасибо большое, Арахна. Вы можете вернуться к своей работе, я дальше справлюсь сам.

Арахна метнула в Велеса яростный взгляд, но снова – бессилие сдавило ее, и она позорно оставила Патрульный Штаб. До знакомства с Велесом Арахна и не знала, что может так сильно ненавидеть.

Нет, ненависть была в ее жизни. сначала, правда, на наставника – Регара, взявшего ее пятилетней сиротой и воспитывающего. Арахна бесилась и ругалась с ним лет в десять-двенадцать, когда появилось острое желание отстаивать себя перед всем миром. В ход шли самые жестокие слова и фразы, и первые из них: «ты мне не отец!» и «ты мне никто!». Потом, правда, ей самой было стыдно от них – Регар не был для нее отцом, но воспитал, как мог, и даже заботился, как умел. Вспомнить, хотя бы, как он пытался плести ей ленты в косы…

Потом были краткие приступы ненависти в жизни к двум друзьям по Коллегии – Лепену и Сколеру – таким же палачам, как и сама Арахна в будущем. Они были близки друг к другу, но между друзьями всегда будут споры и иногда споры эти были очень мрачны. Но ненавидеть долго Арахна не могла.

А потом…за краткий сезон Арахна узнала, что Сколер обвинен в заговоре и будет казнен, потом последовал Лепен со своей подставой, которая попала и по Регару…и она осталась одна. Тогда Арахна возненавидела Мальта, втянувшего ее в заговор, и всех своих близких, которых уже не было на свете. Но ненавидеть близких ей долго не было возможно, и она простила их, и даже Мальта простила – он же не тянул ее никуда силой, а она пошла сама. К тому же, Мальт оставался рядом.

И тогда Арахна возненавидела себя со всей силой. Но даже это было пустяком по сравнению с той яростью и ненавистью, которые поднимали в ней голову при всяком упоминании Велеса.

Как палач Арахна проповедовала в смерти милосердие. Но сейчас ей не хотелось, в отношении к Велесу его проповедовать. Ей хотелось, чтобы он принял смерть как можно мучительнее, чтобы он страдал, чтобы понемногу уходила от него жизнь и он ничего-ничего не мог с этим сделать!

Но для этого нужно было еще как-то свалить противного Велеса, пролезшего в Совет.

Арахна вернулась в свое логово и уже у кабинета столкнулась с Вимарком. Он выбрал неудачное время, чтобы показать первое свое творение ей. но Арахна взяла его первый памфлет и, не приглашая сына знаменитого уличного поэта за собою, вошла в кабинет и углубилась в чтение. Нужно было отвлечься.

Памфлет был написан весьма коряво, чувствовались молодость и неопытность. Но имя знаменитого отца должно было покрыть все недостатки. К тому же, по содержанию памфлет был весьма неплох. Там говорилось о том, что народ желал жить хорошо и поэтому поддерживал Мираса в борьбе с его братом – прежним королем. Ну вот…хорошая жизнь не приходит просто так. нужно не только победить, нужно еще и потерпеть. Некоторые строки Арахне даже очень понравились, например:

«Мало свергнуть зло, терзавшее народ, Нужно ещё утереть кровь и дождаться, Когда новая власть в свою силу войдет, И почтён будет каждый, кто смел За себя сражаться И в вере своей уцелел».

Арахна все больше убеждалась в том, что идея с Вимарком должна была принести большие плоды в скором времени. хоть что-то хорошее произошло.

Она заставила себя встать и написать несколько строк к Мальту, вложила в письмо и памфлет и после этого вызвала гонца, передала ему письмо.

Гонец быстро скользнул во мрак коридора. Если Мальт сейчас на месте, то, возможно, уже к следующему утру памфлет разойдется по столице. Конечно, первый ничем еще народ не убедит, но народу нужно лишь пошатнуться и принять со всем смирением Мираса и его власть. А через несколько дней сойдет с улиц мороз и обозы с провизией прибудут с юга. Тогда станет еще легче. Да и восток не устоит долго в блокаде против торговли. Он торговлей и живет! Куда ему деться от собственных товаров?

Следом присоединится и запад – он никогда не упустит своей выгоды, а сейчас лучше будет дружить с Маарой. Останется один север… не так страшно.

Маленькое происшествие понемногу помогло Арахне воскреснуть надеждой. Но это тоже, как оказалось, ненадолго. Снова гость и снова Велес.

-Какого…Рыцаря, - нашлась Арахна, пытаясь держать себя в руках, что для нее было куда сложнее, чем для других.

-Я пришел рассказать, что разобрался с Патрульным Штабом, - Велес лучился доброжелательностью, - и вообще, зашел лишь на минуту. Вот…принес списки на утверждение наказаний. Первых двадцать я рекомендую казнить, ой, ну это уже не мне решать…

Он жеманно хихикнул и скрылся за дверью. Арахна тупо смотрела на оставленный список. Берн приносил ей в день список не больше, чем из пяти имен, где, как показывало следствие, большая часть по пьяному делу что-то не то сказала. А сейчас перед нею лежал заботливо выведенный и пронумерованный список из тридцати трех имен. Это что, за день нашлось? Бред.

Аккуратно записанные столбиком, с порядковым номером, выведенные с изяществом имена укоряли Арахну.

На утверждение?

Арахна разозлилась:

-Да к Луалу! – и смахнула листок в ящик стола. Ага, нашел с кем сводить счеты. Хорошее настроение, пришедшая надежда покидали ее стремительно.

Глава 6

Арахне давно не удавалось спать нормально, без кошмаров. Часто она просыпалась с больной головой, а если честно, то теперь она с удивлением отмечала дни, когда голова у нее не болела в течение дня. Это было её новой реальностью. Сама Арахна считала головную боль своей расплатой и не верила, что еще совсем недавно вообще не имела никаких болей, а была обыкновенной молодой и здоровой девушкой. Ну да, палачом, но палач тоже человек.

Она не выходила теперь из состояния тревожности, существовала в какой-то серости. Голод в Мааре и мороз не способствовали успокоению, а наваливались сверху, вдавливая при всякой попытке очнуться, еще глубже. Вино тоже ей не помогало.

Услышав стук в дверь, Арахна открыла глаза и с трудом сообразила, что уже утро. Встала с тяжелой гудящей головой и открыла. Но все оказалось не так страшно – на пороге стояла бледная Атенаис.

-Привет, - Арахна кивнула, пропуская советницу короля в кабинет.

-Привет, дорогая, - Атенаис явно была встревожена.

-Дай мне пару минут, - попросила Арахна, - я хотя бы себя в порядок приведу.

Атенаис молча кивнула, но Арахна уже выскользнула в коридор.

У нее никогда не было подруг – в Коллегии Палачей было мужское общество, и сейчас Арахна впервые чувствовала в Атенаис подругу, поражаясь тому, что увидев ее в первый раз, сочла змеиной сущностью. Впрочем, тогда была бойня. Арахна уцелела с трудом и удачей, и один из дознавателей провел Арахну до штаба, где обосновались вместе с королем Мирасом некоторые советники. И Атенаис была среди них…

Узнав же ее лучше, Арахна поняла, что Атенаис, на самом деле, вообще не переносит насилия и крови. В переворот имени теперь уже короля Мираса ее привела случайность, а еще – возможность оказать финансовую поддержку – она была наследницей своего отца из западного удела, занимавшегося торговлей. Отец умер, оставив состояние и растерянность – куда это состояние пустить. Некоторое время все шло еще само собой, а потом срочно потребовалось что-то делать. Торговцы не существовали сами по себе, были в объединении, и легко вытеснили Атенаис от дел, да так, что она даже не успела ничего понять. И тут появился тогда еще принц Мирас, который получал поддержку от ее отца и желал получить не меньшую теперь от дочери.

Атенаис не терпела насилия. Восхождение Мираса на престол короля виделось ей бескровным и мягким, и в первую ночь, увидев бойню, она с трудом сохранила лицо и держалась преувеличенно насмешливо. Такой ее и увидела Арахна в первый раз.

Но надо отдать должное Мирасу – он не только пощадил Атенаис, скрыв от нее истинное положение после бойни, но и сейчас отдал ей мелкий участок забот, не видя в ней потенциала, но видя поломанность. Однако не один Мирас видел это.

Арахна, вернувшись в кабинет чуть более освеженная, очнувшаяся и походящая на человека, спросила:

-Что случилось?

А то, что случилось, сомнений не было. Слишком уж бледная Атенаис, слишком выдают ее руки – дрожащие, слабые. Да и сам визит. Рановато!

-Этот Велес, - Атенаис чуть не плакала. – Я же собираю тех, кто разбежался от Сиротской Коллегии, а он…

Арахна с трудом удержалась от брани (в присутствии Атенаис было неловко ей ругаться). А оказалось, что Велес приволок с парой патрульных труп одного из сбежавших сирот, найденный в снегах при обходе, и спросил, не теряла ли Атенаис этого? Держал он себя нагло, с телом же обходился безо всякого почтения. Атенаис, и без того находящаяся на грани с истерикой, от этого обращения чуть не потеряла остатки рассудка.

-Сказала, что нет…- она всхлипывала, не скрывая уже слез. – Он тогда заржал и уволок тело прочь. А там…все синее. Даже серое. И маленькое, понимаешь?

Арахна всегда была плоха в утешении, да и что тут скажешь? Велес издевался. Не прошло и суток с его назначения, а он уже вытворил шутку в своем духе. Скотина! И нашел же с кем? С Атенаис, с самой, наверное, слабой в Совете.

Арахна неловко приобняла подрагивающие плечи Атенаис и несмело погладила ее по волосам, чувствуя себя дурой:

-Ну-ну…он поплатится.

Хотелось бы, конечно, чтобы поскорее. Но нет, вместо расплаты ему дали новый пост. Больше силы, больше власти. А сегодня к нему еще и пополнение придет. Остается только ужасаться грядущим мерзостям обнаглевшего мясника.

-Я не знаю, почему к тебе пришла, - честно призналась Атенаис, понемногу переставая подрагивать. – Не знаю…веришь?

Арахна кивнула. Тоже логично. Куда ей еще идти? Большая часть знакомых осталась на выжидающем западе, а в Совете только с Арахной ей можно было быть честной.

-Знаешь, - Атенаис вдруг взглянула на Арахну, - вы же законники? Может быть, ты попросишь Мальта, чтобы Велеса как-то…ну…

Атенаис закусила губу, чтобы снова не расплакаться. Арахна вздохнула и села рядом, честно ответив:

-Я уже просила у Мальта что-нибудь сделать с Велесом. Он обещал, что при первой же возможности все кончится. А потом я узнала, что в штабе ему дали патруль под управление. Нет, эту гадину так просто не изгнать, не нашими…

Арахна осеклась, и пусто взглянула в сторону окна, о чем-то напряженно размышляя. Неожиданная идея пришла ей в голову. Рискованная в замысле и в исполнении, но все же – это могло сработать.

-Что? – испугалась Атенаис.

-А вот тебе и ответ! – Арахна легко поднялась и прошла к столу, наспех нацарапала пером несколько строк на листе и прочла. – «Уважаемый граф Сонор…

Атенаис охнула, но Арахна продолжила, не обращая внимания на ее реакцию.

-Я – Арахна, прошу у вас совета и заступничества. Человек, о котором я пишу, знаком вам не хуже, чем мне и вы – человек чести не можете одобрять его присутствие. Я говорю о советнике Велесе. Вчера он получил от меня в управление Патрульный Штаб, и уже через пару часов принес на утверждение большой список имен, подчеркивая и напирая на то, что многие из того списка должны быть казнены. А уже утром он издевался над советницей Атенаис… я обращаюсь именно к вам, потому что нахожу вас человеком милосердным и разумным. Я понимаю ценность советника Велеса, но прошу вас повлиять на ситуацию. Надеюсь, что вы не употребите моего письма мне во вред».

Арахна отложила письмо и спросила, глядя на Атенаис:

-Ну как?

-А почему к Сонору? – не поняла она.

-Он человек чести, - Арахна покраснела, - и вообще…он тоже не одобряет Велеса.

-Все его не одобряют, - напомнила Атенаис.

-Но Сонор не Мальт. Его я боюсь меньше всех. нет, Эжона я боюсь меньше всех и Фалько, но они ничего не сделают. А он не позволит издевательств. Понимаешь?

-А Мальт не будет возражать против такого письма? – спросила Атенаис, все еще сомневаясь.

-Мальт…- Арахна фыркнула, - не переживай! я тоже советница. Неужели я не могу принимать свои решения? Причем тут вообще Мальт? Он не справился с ситуацией, когда я просила? Не справился! Так что теперь, сидеть и ждать чуда или бороться?

Арахна сама не знала, откуда в ней взялась такая уверенность и боевая настроенность. Успокоив же Атенаис, проводив ее и передав письмо гонцу, Арахна не знала и того, что своими руками только что начала кровь и первой будет кровь Сонора.

Как и Арахна, Велес много чего не знал. Он не знал, что Атенаис бросилась после, как он считал «безобидной шутки» жаловаться Арахне, а та поспешила составить письмо к Сонору. Откуда ему было даже предполагать последствия, когда требовалось принимать пополнение в Патрульный Штаб?

Ну, опять же, как принимать…

Берн мог спокойно выдать распорядок и вещи новым патрульным, набранным из числа добровольцев, что не хотели совсем уж голодать и надеялись на пайку от Штаба. Нет, были и те, кто пришел действительно наводить порядок и таких Велес сразу отмечал про себя, выгадывая среди юношеских лиц те, что были освещены внутренней идей и нетерпением – поскорее бы!

Им он рассчитывал сделать какую-нибудь тоже шутку, чтобы показать, кто здесь власть и что сила решает многое, если применяется там, где надо.

Откровенно говоря, Велес просто прислонился к стене и с удовольствием наблюдал за пополнением, которое понемногу выстраивалось чуть впереди от прежних патрульных в общем зале штаба. Всего добавилось две дюжины человек. Маловато для столицы, но уже лучше.

Берн с тревогой поглядывал на Велеса, опасаясь, что еще тот выдумает, и нарочно затягивал построение, но чего уж там…всему приходит конец, жизнь же тоже не вечная, значит, и любое страдание не может быть отмечено вечностью, как и любое благо, как и всякое чувство.

Велес, чувствуя себя хозяином юных душ, поступивших к нему, вразвалочку прошелся перед тонким строем, хищно оглядывая то одно лицо, то другое. Одно привлекло его внимание – грубые квадратные черты, высокий рост. Велес остановился и спросил:

-Род прежнего занятия?

-Подмастерье у кузнеца, - глухо отозвался «квадратный».

Велес с уважением, которое ему было несвойственно к другим, за исключением тех, кто обличен властью, значительно превосходящей его собственную, оглядел мускулатуру поступившего новичка. Сила в нем была. Что ж, уже хорошо.

Велес принялся прохаживаться взад-вперед, остановился наугад перед высоким юношей и спросил нарочно грубо:

-Род прежнего занятия?

-А…я…- растерялся юноша, и Велес фыркнул, с небрежением толкнул его в грудь, и юноша отлетел в сторону. Кто-то зашевелился, желая помочь, но Велес возмутился:

-Разве я приказывал помочь?

Упавший тоже замер от этого окрика. Велес понаблюдал еще мгновение за его растерянным видом и дозволил:

-Встать в строй!

После чего, довольный своей властью и положением,перестал прохаживаться, и обратился с речью:

-Вы теперь патрульные. Вы подчиняетесь моему приказу. И если я вам скажу, что надо пойти и арестовать короля, вы пойдете и арестуете короля! Я здесь власть. Я здесь ваш полководец, я здесь вам вместо Луала и всех Девяти Рыцарей! Я вам не папаша, чтобы возиться с теми, кто слаб духом и не понимает, что есть власть!

Речь возымела действие. Все новички из числа патрульных вытянулись, желая показать свою дисциплинированность и готовность слушать приказы.

Велес блаженствовал. Он оглядел еще раз своих подчиненных и вдруг увидел лицо во втором ряду, показавшееся ему неприятным. В глазах не было страха и почтения. Не было тупого повиновения. Была горькая ирония и насмешливость…

И это привело Велеса в бешенство. Он рванулся ко второму ряду и громыхнул:

-Род занятий?

-Я поэт, - звонко ответил бесстрашный.

В следующую минуту Велес выволок новичка перед всеми патрульными и пригласил всех к издевательствам:

-Он у нас по-эт!

Патрульные услужливо загоготали. К ним, не желая нажить себе неприятностей, присоединились и новичики.

-По-эт, - Велес издевательски поклонился, - прочтите нам что-нибудь. вы же здесь, чтобы писать свои стишки?

-Стихи, - спокойно ответил новичок. И эта поправка превратила бешенство Велеса в стремительную ярость. Не примериваясь, он ударил в живот новичка. Гогот стих, поэт сложился пополам от боли.

-Читай свои стишки, - прорычал Велес, - по-эт.

-Не…таким…- прохрипел поэт, распрямляясь. В нем все еще не было страха.

-Что? – Велес приложил руку к уху. – Говори, не мямли!

-Не таким, как вы! – звонко выкрикнул поэт, собравшись с силами. Это было уже откровенной ошибкой, издевательством из числа тех, что не простятся.

Велес снова ударил обнаглевшего новичка, все также, не примериваясь, куда уже попал. Поэт не устоял и повалился. Тогда Велес стал пинать выскочку. Новичок хрипел и делал слабые попытки защититься, или хотя бы прикрыть лицо и голову руками, но удары приходились по всему телу.

-Прекратите! – Лагот, стоявший в числе патрульных прежнего строя, не выдержал. Не думая о своей участи, разрушая общий морок ужаса и мольбы: «лишь бы не меня» и злорадства: «не надо было вылезать», запоздало поражаясь собственной смелости, Лагот выскочил перед строем. – Прекратите!

Велес опешил. При всех ему перечили. Да еще и кто? Какой-то там патрульный?.. Лагот же не мог отвести взгляда от новичка, который кашлял и хрипел, слабо шевелясь на полу.

-Бунт…- прошипел Велес, глядя в упор на Лагота, до которого теперь медленно доходило, что он сделал. – Бунт!

Неизвестно, чем бы это кончилось, но Луал был на стороне Лагота и явился ему не спасением, но отсрочкой, в виде гонца, вломившегося в общий зал.

-Господин Велес, - ответствовал гонец, отвлекая внимание на себя, - его величество король Мирас, да будут дни его долги, вызывает вас без промедления.

-Тебе повезло…пока, - улыбнулся Велес Лаготу, - но я вернусь.

Он наспех застегнулся и у дверей уже, уходя, крикнул:

-Всем по местам. Поднимите этого! Вернусь – доставьте мне обоих бунтовщиков!

Новичка торопливо подняли, не глядя ему в окровавленное лицо – один удар сапога точно пришелся по переносице и кровь не думала останавливаться. Но это было еще ничего, а вот Лагот был в ужасе – страх подступающей расправы сжимал ему горло на манер стальной проволоки.

Он уже жалел, что вступился. Ему что, больше всех надо?

Патрульные расходились, не глядя на двух прокаженных, без пяти минут смертников.

-Не надо было…- прохрипел новичок, усаживаясь на лавку и запрокидывая голову.

Лагот и сам знал, что не надо было. Но что теперь? Даже Луал не поворачивал время вспять.

-Вам, - кашлянул Берн, не ушедший еще с патрульными, и изменившийся за последние несколько дней до неузнаваемости, после осознания, что власти за ним нет и не будет, - вам бы…уйти.

-Дезертировать? – Лагот с усмешкой обернулся на Берна. – А что, собственно, почему бы и нет? Так нас может убить Велес, а если бежать, то всякий, кто опознает в нас дезертиров!

Лагот понимал, что в ловушке, и, испытывая чувство злости за себя самого, за свою мягкость, срывался бы на всех и каждого. Еще и этот говорит, что не надо было вступаться! Нашелся, чтоб его, разумник!

-Нет, - Берн оглянулся на пустую залу, - Вимарк же не дезертировал. Его Арахна забрала.

-И что? – не понял Лагот.

-Напишите к ней. Он же поэт, - предложил Берн, ткнув пальцем в притихшего поэта. – Опишите как было. Я подтвержу. Может, она сжалится?

Он сам не был уверен в том, что это блестящее решение, но лучшего, его ум, не привыкший к долгим размышлениям, выдать не мог, а помочь этим ребятам хотелось. Берн сам трусил выступать перед Велесом, а эти двое не побоялись и теперь должны были поплатиться за это. Только судьба дала им отсрочку и ее нужно было использовать. Да и Велес, без сомнений, упивался, представляя, как две его жертвы не находят себе места от страха. Ожидание хуже всего! Хуже самой смерти.

-А, собственно, что нам терять? – решился Лагот и взял у Берна лист и перо. – Дважды умереть еще никому не удавалось.

Сам Лагот, писавший письмо и Берн, подавший эту идею, не могли себе представить, что это письмо поспособствует тому, что граф Сонор решит действовать со всей решительностью против Велеса…

И пока в Патрульном Штабе писалось второе уже за это утро роковое письмо о Велесе, Арахна, отправив первое, разбирала бумаги, собиравшиеся на ее столе быстрее, чем она успевала их прочитывать и распределять. Многое она отправляла в мусорку. Доносы поверх доносов не имели значения для нее, ведь в дни смуты каждый может сказать не то, особенно если давят холод и голод со всей своей тяжестью. Кое-что, конечно, нельзя уже было игнорировать, но по возможности Арахна старалась действовать мягко.

В дверь постучали. Она оторвалась от дел, с удивлением ощущая вдруг, что у нее затекла шея от долгого сидения.

-Войдите!

-Спасибо, - Мальт сразу же возник на пороге. Арахна была еще зла на него, но не так сильно, как вчера, потому что письмо к Сонору успокоило ее совесть, грызшую за бездействие. Да и Мальт был близким ей человеком.

-Что случилось? – спросила Арахна.

-Вроде бы ничего, - улыбнулся он. – А что?

-Не ври, - предостерегла Арахна, - у нас постоянно что-то случается.

-Я пришел мириться, - признался Мальт, пододвигаясь к ее столу, - мне не понравился наш вчерашний разговор. Я знаю, что ты расстроена и разочарована, но обстоятельства, что вокруг нас, побеждают всякие чувства и здравый смысл. Я не хочу тебя обижать и ссориться с тобой тоже. Веришь?

-Верю, - Арахна кивнула, прибавляя вес своему согласию. – Я верю, Мальт. Нам действительно надо держаться ближе друг к другу, а не выяснять, кто и где неправ. Потому что бы оба правы и оба заблуждаемся.

-Все так! – Мальт искренне улыбнулся. – Значит, все хорошо? Тогда – будет еще лучше. я пришел с новостью.

-А, то есть, все-таки что-то случилось? – усмехнулась Арахна.

-Тебе ли не знать, что у нас постоянно что-то случается! – притворно возмутился Мальт, - ладно, памфлет, который написал Вимарк, сработал самым лучшим образом. Имя его отца действительно помнят многие!

Арахна преобразилась. Она с прежним восторгом, в котором не было еще пустыни, взглянула на Мальта, уже вообразив себе поставленные на поток памфлеты, которые утихомиривают общество. Но это длилось лишь мгновение, Арахна вспомнила, почему вообще нужно утихомиривать общество и снова пустыня вернулась в ее взор.

Но этот проблеск света был!

-Не буду томить, - продолжал Мальт, от внимания которого не ускользнула эта краткая перемена, - ты очень вовремя отправила мне письмо. Я распорядился и к утру не только напечатали, но и распространили по трактирам. Сегодня значительно тише! Конечно, многие увидели, что это всего лишь сын великого поэта, и поехидничали вдоволь, но я тебе клянусь всеми Рыцарями, что это работает! Почему мы раньше не дошли до этого?

-Работает…- выдохнула Арахна.

-Но, - Мальт посерьезнел, - нам мало потомка одного, хоть и трижды известного поэта. Нам нужно новое поколение поэтов, драматургов, бардов. Нам нужны мистерии и уличные песенки, пьесы и анекдоты про короля Мираса, да будут дни его долги. И только тогда, и только так его власть действительно будет укреплена и принята народом.

-Жрецы обещают потепление в скором времени, - напомнила Арахна. – Этот период нужно использовать, чтобы возвысить Мираса, да будут дни его долги.

-Это я тебе и без жрецов скажу! – возмутился Мальт, - но суть не в этом. Нам нужно где-то взять уцелевших и надежных…

-Они не памфлеты, их не напечатать! – обозлилась Арахна, - где их взять? Народ хочет выжить, хочет хлеба, а не думать о стихах. А потепление близко. И нам бы… но где, где?

Она встала из-за стола, принялась ходить по кабинету взад-вперед.

-Нам нужен не только тот, что будет писать, а тот, кто сможет читать народу. За именем Вимарка может быть кто угодно, а народ должен иметь новые лица для поклонения, - размышлял Мальт, наблюдая за ее метаниями.

-Это должен быть человек из народа, говорящий на одном языке с народом, - продолжала Арахна.

-Но подчиняющийся короне!

-Да это все понятно, но непонятно только, где брать таких людей? Ни ты, ни я не можем выйти к народу и вдруг пытаться с ним заговорить и сдружиться. Нас порвут в клочья. Меня за компанию, а тебя за дело!

-А ты что, в Рыцари Луала собралась? – удивился Мальт. – О, безгрешная Арахна…

-Я жертва обстоятельств…

Развить этот полушутливый-полусерьезный спор, в котором таилась большая проблема, не дал стук в дверь. Арахна рванулась к дверям и распахнула. За дверью стоял гонец с письмом.

-Что? От кого? – не поняла Арахна, подумав на мгновение, что это уже граф Сонор ответил ей.

-От Патрульного Штаба, - ответил гонец, и Арахна вздохнула, с раздражением забрала письмо и сунула его в карман плаща, закрыла дверь.

-Не прочтешь? – спросил Мальт.

-Да что они могут писать? – отмахнулась Арахна. – Про Велеса или про то, что пополнение прибыло. Не до них! Подождут!

Она хотела уже сесть за стол, когда дверь распахнулась. Без стука.

Даже Мальт не позволял себе такого. А вот Вимарк, влетевший в кабинет с морозным воздухом и запахом дешевого трактирного вина, спокойно позволил.

-Что за новости? – обалдел Мальт, вскакивая. – Вимарк!

-Я этого не писал! – потомок знаменитого поэта был взбешен и пьян. И бешенство его носило уязвленный характер.

-Кого? – не поняла Арахна.- Чего?

-Я этого не писал! Я не так писал! – кричал Вимарк, глядя то на нее – обалдевающую, то на Мальта, притворяющегося, что его здесь нет. – Всё не так! все не то! не то! обманщики!

Арахна сообразила. Взглянула на Мальта, тот не стал скрываться:

-Ну, поправили немного, да. И от ошибок тоже.

-Понятно, - кивнула Арахна и, опережая новый виток гнева Вимарка, сама обрушилась на него. – Значит, тебе дороже счастья твоей земли правильность памфлета?

Вимарк аж присел от такого порыва. А Арахна не думала милосердствовать:

-Ты – мелкий эгоист! Ты – потомок великого своего отца, не оправдывающий и четверти от его наследия! кем бы ты был, если бы мы тебя не привели к нам? Патрульным без имени и звания? Тебе выпала великая честь – участвовать в спасении людей, в спасении своего народа, навести порядок и сделать что-то, что покажет, наконец, что не только отец твой был известным человеком, но и сын его чего-то стоит!

Она выдохлась с непривычки. Но Мальт понял ее стремление и разгадал уже личность Вимарка, и, надеясь поймать его на стыде и тщеславии одновременно, обрушился следом:

-Прежде, чем возмущаться насчет поправок, ты вспомни, что ты здесь не за свои заслуги, а за одно имя своего рода! Никто не знает тебя в лицо, и если ты исчезнешь, никто не заметит этого, так сделай же что-то, поспособствуй тому, чтобы именем рода Понту отмечали именно тебя, а не любого, кто может сыграть твою роль! Ты еще никто. Так перестань быть никем и стань, наконец, тем, кто помогает навести порядок и избежать кровопролития!

От такого налета с двух сторон Вимарк совсем растерялся и окосел. Всякая уверенность в собственной правоте оставила его стремительно. Он уже жалел о том, что высунулся с возмущением.

-Ты сам говорил, что народ нельзя затыкать! – продолжала Арахна. – Ты говорил это мне! Но если ты и тебе подобные не будут делать то, что нужно, мы найдем способ поселить молчание в народе, превратив его в безвольную толпу!

-Мы наведем порядок, но кровью или лаской решаешь ты и тебе подобные! – подвел итог Мальт, а Арахна грозно спросила:

-Будешь ли ты еще возмущаться?

-Не буду никогда…- Вимарк приложил руки к сердцу. Хмель оставил его следом за уверенностью.

-Тогда – пошел вон и за работу! – велел Мальт и потомок великого поэта сбежал из кабинета Арахны и она, наконец, перевела дух, спросила:

-А чего я-то так разошлась?

-Да будут еще всякие…- Мальт хмыкнул, - ходит, возомнил о себе непонятно что, ставит условия! Не дорос еще! Пусть радуется, что его не казнили, а позволили творить. Лучше писать под надзором цензуры и по заказу, чем скитаться по патрульным дорогам в холоде.

Арахна кивнула, соглашаясь. От долгого обрушения на поэта у нее пересохло горло и она поспешила залезть в «винный» ящик.

-О, - Мальт покачал головою, - Арахна, день еще, а ты уже?

-Да пошел ты, - отмахнулась она. – У меня работа вредная. То поэты, то уроды, то сволочи бюрократические.

Мальт не обиделся – ему уже было привычно слышать в свой адрес множественные оскорбления. Единственное, спросил лишь:

-А ты сама себя к какой категории относишь?

Арахна прожгла его злым взглядом и не ответила. Мальт, не дожидаясь разрешения, сам налил себе вина и отпил.

-Так день же! – фыркнула Арахна.

-А у меня работа вредная, - вернул ей Мальт. – То поэты, то уроды, то палачи…

Это было уже жестче, но Арахна тоже не обиделась. Они оставались близкими союзниками и должны были прощать друг другу очень многое. Обоим доставалось.

-И все же, - продолжал Мальт, - где взять нам кого-то, кто сможет говорить с народом на одном языке? Где же этот человек?

-Не знаю, но вряд ли он станет писать табличку себе на шею, - Арахна изобразила в воздухе табличку и поводила рукою, как бы выводя строки, - «разговариваю на одном языке с народом. Недорого. Оплата почасовая».

Про письмо от патрульного штаба Арахна уже забыла.

Глава 7

Граф Сонор полагал, что в дни смуты, стоявшие над Маарой плотным и тяжелым облаком, нужно быть особенно дисциплинированным и не позволять себе даже мысли о какой-то слабости или снисхождения к самому себе. Он вставал в одно и то же время, в одно и то же время завтракал, обедал, ужинал, прогуливался, занимался письмами и встречами, объезжал столицу и ложился спать – всё строго по плану. Да и в одежде граф оставался аккуратен в каждой ситуации, хотя, с падением прежнего короля и падением Коллегий это оказалось сложнее, но Сонор искренне полагал, что чистота и аккуратность важнее изысков и лучше отказаться от роскошного экипажа, но ходить в том, что ежедневно стирается и отбеливается.

Аккуратность и упорядоченность его доходила до болезненности – ему физически было неприятно видеть на своем столе перья и чернильницы не в том порядке, в каком он оставлял. Если Мальт просто был придирчив и жаден до порядка в своих вещах, то граф Сонор был именно въедлив – если перо лежало слева от пергамента, а чернильница стояла справа, то так и должно было оставаться. Только так и никак иначе!

Коллегия Сопровождения, пока, конечно, существовала, замучалась с ним, отправляя в его услужение то одну, то другую работницу. Но одна по глупости подала завтрак пятью минутами позже, другая переставила чернильницу, третья не до конца выправила камзол… все это каралось мгновенным увольнением с позорной отповедью.

В конце концов, граф Сонор нашел при дворе еще пару верных людей, которые видели вещи похуже и с каменными лицами воспринимали все его капризы и следовали четко его указаниям, лишь изредка переглядываясь с пониманием, мол, безумец, но мы знаем, что безумец этот еще не худший человек.

В делах же граф Сонор был также въедлив. Он мог начать писать заново бумагу, если вдруг сделал помарку, потому что ее вид был невыносим. Если же с пера вдруг капнула чернильная капля, то…правильно, все начиналось с самого начала.

Однако эти его особенности знали те, кто был к нему близок, или знал его уже давно. Арахна, нацарапавшая торопливое письмо с несколькими кляксами и торопливо зачеркнув пару слов в волнении, не была так хорошо осведомлена об особенностях графа Сонора, видя его лишь как человека собственной чести и благородства, обходительного и аккуратного. О том, что эта аккуратность была слегка причудливой, ей никто не сказал.

К тому же, Арахна отдала письмо гонцу, грубо всунув лист в конверт. А гонец, тоже не зная особенностей графа Сонора, сунул этот конверт с небрежностью в карман.

Словом, верные люди, прислуживающие графу, люди опытные и уже видевшие очень много, увидев смятый конверт с неровно написанной строчкой «графу Сонору от советницы Арахны», заранее посочувствовали и Арахне, и письму, полагая, что въедливый граф Сонор даже не возьмет такое безобразие в руки.

Они ошиблись. Граф Сонор, конечно, пришел в удивление, увидев такой смятый и небрежный конверт на своём столе, среди прочих, аккуратных, подписанных строго и выверено людьми, которые уже сталкивались с въедливостью графа, и, нуждаясь в его защите, умасливали, подражая ему.

Впрочем, граф Сонор был требователен к себе больше, чем к людям, полагая, что прежде, чем требовать что-то от других, должен искоренить это в себе. Чувствуя с утра недомогание, он встал несколькими минутами позже, за что сейчас жутко себя корил. И, увидев смятый конверт, вздохнул – вот и расплата.

Впрочем, горестные мысли оставили его, когда он увидел подпись Арахны. Это было странно. До того момента ему писал Мальт и только он, писал от имени их двоих, к тому же от Мальта Сонор уже увидел несколько конвертов с бумагами, так зачем Арахна направила свое письмецо отдельно?

Это грозило действительно важной новостью. Граф Сонор разодрал конверт с огромным удовольствием, высвобождая грубо всунутый лист, развернул и, стараясь не замечать взглядом кляксы и помарки, прочел про Велеса.

Его поразило то, что Арахна бесхитростно доверилась именно ему. И, надо сказать, что даже польстило. До этого момента граф Сонор презирал Велеса за слухи, ходившие по городу, за его наглое поведение, но не имел несчастья работать с ним хоть какое-то время, именно работать, а поэтому не знал, насколько этот человек на самом деле отвратителен. Прочтя же открытую мольбу Арахны сделать хоть что-нибудь, ее скорбную весть об издевательстве Велеса над Атенаис, граф Сонор понял, что больше нельзя стоять в стороне – это раз.

А второе – почему Атенаис не жаловалась сама? Почему через Арахну?

Граф Сонор вспомнил покорную чужой воле Атенаис и хмыкнул – ну да, действительно, кому она пожалуется? До последнего будет сидеть и ждать, когда кто-то решит за нее. а Арахна молчать не стала…

Граф Сонор тоже бы не стал молчать, а потому одобрил поведение Арахны и только не мог понять – почему же молчит Мальт? Почему Арахна не решила этот вопрос с ним? Кажется, они близки и давно знакомы?..

Но время на раздумья не было. Граф Сонор взял лежавшее на прежнем месте перо, открыл чернильницу, стоявшую на своем же месте, и хотел уже обмакнуть перо в чернила и написать Арахне ответ, как вдруг увидел в пачке принесенных конвертов один, невольно заинтересовавший графа Сонора больше других.

Заинтересовавший подписью. Велес! Он тоже прежде не писал к Сонору, но конверт от него был аккуратно подписан и идеально заклеен. Даже не смят.

Граф Сонор отложил на положенное место перо и потянул из середины принесенных конвертов тот, на котором была подпись Велеса, вскрыл, чувствуя заранее неприятный холодок и даже отвращение. Предчувствие не подвело его.

Строки немного корявые, но без помарок, без клякс, гласили следующее:

«Уважаемый граф Сонор, вы, как и я – человек, преданный королю Мирасу, да будут дни его долги. Я прошу вашей защиты от того беспорядка, что творят наши законники – Арахна и Мальт. С их подачи Патрульный Штаб, вверенный мне Его Величеством, да будут дни его долги, превратился в сборище мятежных крыс. Также госпожа Арахна не утверждает и не отрицает, а лишь держит у себя списки врагов Маары. Вы – человек чести. Для вас закон превыше всего. Помогите мне выгнать или образумить это беззаконие, потому что один я слаб. Ваш друг и слуга – Велес».

Граф Сонор выронил лист на стол. Изумление, а следом и гнев, охватили его. велес был отвратительным человеком, но Арахна и Мальт? Законники короля Мираса…могли ли они не утверждать приговоры врагам Маары? Да и враги ли то? зачем они оба впутали графа Сонора?

Граф Сонор не умел оставаться в стороне, вот и впутали. Только Арахна не могла знать, что Велес не только жесток, но и не дурак. Он увидел, что Атенаис направилась к Арахне, оскорбленная и уничтоженная его безобидной шуткой, а вернулась окрыленная, с надеждой. Значит, Арахна ей что-то пообещала.

Правда, Велес полагал, что Арахна обещала поговорить с Мальтом, которого Велес не опасался от слова совсем. И, на всякий случай, обратился к графу Сонору.

Опыта интриг и ума не хватило Велесу, но простая удача и одновременно неудача столкнулись сейчас в его судьбе и в судьбе Арахны. Если бы Велес отправил свое письмо один, граф Сонор вынужден был отреагировать во вред законникам – и то, что Арахна написала свое письмо тоже к графу, было неудачей.

Но если бы он не написал также к графу, то Сонор отреагировал бы ему во вред. А так, имея два письма, от двух советников, что обвиняли друг друга, граф растерялся! Где истина? Конечно, Велес неприятный человек, но могла ли быть вина больше, чем на нем одном? Распустили ли они на самом деле штаб? Покрывали ли они на самом деле врагов Маары? Граф Сонор устал от размышлений, которые ни к чему не вели.

Ему очень захотелось встать и пойти к Мальту с этими двумя письмами, требуя ответ, ведь если подумать, то очевидно, почему Арахна не обратилась к Мальту, а написала к Сонору – Мальт просто уже знает про это письмо и также не знает, что делать с Велесом. Вот и к нему обратились…граф Сонор сам придумал себе это объяснение и вполне удовлетворился им.

Хотелось пойти за ответом. И пойти к Мальту, знакомому Сонору дольше, чем Арахна, но для этого нужно было разобрать бумаги до положенного для визита часа – нельзя нарушать свои собственные правила.

И граф Сонор с тяжелыми мыслями принялся за работу. До полудня он писал и переписывал бумаги, отдавал распоряжения, назначал встречи, заключал и проверял соглашения, перепроверял опять и снова. Когда полдень пришел в Маару, в его кабинет постучали и просунулся, не дожидаясь ответа, как было и положено, в двери один из его верных людей:

-Ваша милость, полдень!

-Благодарю, - ответил с облегчением Сонор и только теперь поднялся из-за стола. Теперь можно было и нанести визит к Мальту.

Мальт испытал легкое удивление, увидев в своем обиталище графа Сонора. Чаще всего всякий, имевший знатный титул, вызывал Мальта к себе, не желая тащиться в бывшие Коллегии. А те, кто не имел титула из числа советников, чаще всего и не имели необходимости в личной встрече с Мальтом.

Мальт же был не один, когда ему доложили о визите графа Сонора, в это время он вел беседу с бывшим дознавателем – Персивалем. Если, конечно, бывает бывший дознаватель… вернее, членом павшей Коллегии Дознания – Персивалем.

С Персивалем у Мальта были враждебно-ледяные отношения. Во-первых, вечное соперничество и вечные подставы по службе, пока еще был прежний король, во-вторых, Персиваль поспособствовал не так давно жестокой расправе и подлогу в Коллегии Палачей – именно он надоумил казненного ныне друга Арахны Лепена подсунуть ложную записку о заговоре Эмису, к которому Лепен и ревновал Арахну. По стечению обстоятельств записку Эмис не получил, она была в руках Регара – наставника Арахны, когда Персиваль явился по такому же заранее обговоренному доносу.

Персиваль, конечно, сам растерялся, увидев, что придется арестовать Главу Коллегии Палачей, но ничего не смог сделать и арестовал. А так как надвигался переворот и Мирас, тогда еще принц, желал всей законности и не хотел прослыть спасителем заговорщиков, то у Арахны не было выхода, кроме казни и Лепена – сознавшегося, и Регара – ложно сознавшегося…

Но история собирает всякую вражду и издевается. Теперь Персиваль и Мальт были на одной стороне, что, впрочем, не убавляло между ними яда. Хотя сейчас это был уже яд по привычке. Да и Персиваль, во время бойни проводивший Арахну до Мальта, показывал себя не полным подлецом, а так…частичным.

Но разговор был между ним и Мальтом шел сейчас о том, как обеспечить через несколько дней, как придет тепло, доставку зерна до столицы с юга.

Персиваль настаивал на частичном привозе:

-Зерно может испортиться или подвергнуться нападению по пути. К тому же, мы привезем в голодную столицу запас зерна, которое не раздадим сразу, ведь нам нужно сохранить запасы. А если склады будут разграблены толпой?

Мальт возражал:

-Делить зерно – плохая идея. Король против. А мы его слуги.

-Мы слуги здравомыслия. Если мы раздадим, скажем, две трети обоза, то народ, изголодавшись, возмутится, что ему не отдали все зерно и есть риск того, что он нападет на склады. Тогда что мы будем держать в запасе к следующему межсезонью? Зимний сезон еще не идет к концу.

-Я понимаю твои опасения. Мы поставим солдат.

-Да, - Персиваль скептически закатывал глаза, - солдаты же не люди. У солдат же нет в народе друзей, жен, матерей… сколько из них смогут устоять? Сколько из них смогут сразиться со своим же народом?

-Король требует так и не иначе! Иди к королю и излагай свои размышления, - возмущался Мальт, и возмущение его было больше от того, что он чувствовал именно правоту Персиваля. Риск был!

-Ты – главный законник, ты - советник. Ты и излагай, - справедливо заметил Персиваль.

Спор продолжить не удалось. На счастье Мальта ему доложили о прибытии графа Сонора. Персивалю пришлось оставить Мальта. А сам Мальт удивился появлению Сонора, но старался сильно уж не выдавать своего удивления:

-Ваша милость, какая неожиданность!

-Я прошу прощения, что появился без предупреждения. Я не задержу вас надолго, - пообещал Сонор и извлек два письма из кармана. Сначала протянул Мальту письмо Велеса. – Что вы скажете об обвинениях нашего советника?

Мальт с непроницаемым лицом прочел письмо Велеса и ответил, тщательно контролируя рвущийся гнев:

-Патрульный Штаб делал что мог, в условиях, всем хорошо известных. Он был наспех сформирован. К тому же, когда голод, холод и смута…добровольцы. Нет, там неидеальная дисциплина, но все же дисциплина. Арахна отвечала за Штаб, а я отвечаю за Арахны и говорю вам, ваша милость, что все эти обвинения напрасны. Если же кто-то и воспротивился вдруг Велесу, то это очень даже справедливо, я и сам воспротивился бы ему! И всякий человек чести.

Последнюю фразу Мальт произнес нарочно, призывая Сонора присоединиться к нему. Граф же спросил:

-А вы – Мальт, человек чести?

-Честь бывает разная, - не стал скрывать Мальт. – Я совершил много подлостей, но оставался верным королю Мирасу, да будут дни его долги и закону. Я не Рыцарь Луала и не жду его чертогов, и я дружен с подлецами, если то необходимо, водился с теми, кто может замарать имя одним своим присутствием, но, ваша милость, я не предавал идей, в которые верю и которым служу.

Ответ графу Сонору понравился. Он и сам присягал когда-то прежнему королю, но, движимый идеей принести благо народу и внутренним законом чести, перешел на сторону Мираса, обещая перейти ему в оппозицию, если Мирас станет употреблять свою власть народу во вред. Мирас согласился, а про себя сделал заметку, что граф Сонор союзник хороший, но временный…

-Хорошо, - согласился граф Сонор, - а что вы скажете о приговорах врагам Маары?

Это было уже сложнее.

-Большая часть тех приговоров, что приводятся в исполнение, это мятежники, которые действительно опасны. Они считают короля Мираса, да будут дни его долги, узурпатором и захватчиком. Братоубийцей. Такие подлежат суду: подстрекатели и враги. Но Велес приносит списки совсем чудовищные и масштабные, в которых обвиняет всех и каждого, кто скажет дурное, даже не подумав. Но когда стоит смута, когда холод и голод властвуют…нельзя лить кровь. Мы с Арахной не утверждаем его страшные списки, но могу уверить вас, что каждое имя из него проходит последовательное следствие.

Мальт и врал, и не врал одновременно. он понимал, что такое Велес и что такое Арахна и не сомневался, что все идет именно так, как рассказывал сейчас графу Сонору.

Граф Сонор удовлетворился и этим ответом. Затем показал Мальту второе письмо – от Арахны.

И вот здесь Мальт уже выдал свое удивление сверх меры. Он не знал об этом письме и не полагал, что у Арахны вообще хватить силы духа впутать графа Сонора в это противостояние. Граф же следил за состоянием Мальта, и, увидев его лицо, вдруг ужаснулся, испугавшись на мгновение, что предал доверие Арахны:

-Вы же знали об этом письме?

И сколько мольбы было в этом вопросе!

-Конечно, - Мальт через силу улыбнулся, - простите, ваша милость, просто я не думал, что она совершит столько помарок – мы столько раз обсуждали с ней текст…

Он лгал на ходу, и это успокоило графа Сонора, который и желал успокоиться.

-Вы подтверждаете ее письмо?

-Да, - тяжело признал Мальт, не желавший развязывать против Велеса таких игрищ прямо сейчас.

-Вы понимаете, что нужно действовать? – граф Сонор вошел в привычное ему состояние и жаждал деятельности.

-Да, - повторил Мальт.

-У меня есть предложение! Мы выступим против Велеса на следующем Совете. Вы, я и Арахна. Ну и Атенаис! Четыре советника!

-Давайте-ка…- Мальт понял, что нужно как-то сдержать энергию графа и принял задумчивый вид, - давайте-ка вот как поступим. Нам ни к чемупорочить имя Велеса прежде разбирательства. Предлагаю подать письменную жалобу королю Мирасу, да будут дни его долги, от вашего имени, Арахны, Атенаис и моего. И тогда – пусть король сначала ознакомиться с нашими изложенными четко и скрупулезно жалобами. Потом уже мы выступим против него открыто. Это позволит провести самое рассудительное следствие!

Мальт знал натуру графа и угадал, куда надо надавить. Граф Сонор обрадовался:

-Это гениально! Это будет самое честное и чистое следствие!

Граф больше не мог ждать и торопливо отправился обратно, к своему логову, рассчитывая в следующий же рабочий час приняться за дело по Велесу. Он уже не сомневался, что победа близка и был удивлен, увидев на своем столе новое письмо от означенного и уже заранее заклейменного в его уме Велеса. Что-то нехорошее было в этом письме…

Граф Сонор вскрыл конверт и прочел новую жалобу:

«Ваша милость, граф Сонор, довожу до вашего сведения, что этим утром советница короля Арахна попыталась забрать из отданного мне королем, да будут дни его долги, в управление – Патрульного Штаба двух патрульных – Лагота, и новичка – Ольсена. Не мне вам объяснять, что она не имела права поступать так. разумеется, никто ей никого не передал. Разобравшись, проведя следствие, я установил, что Ольсен, проявивший неуважение ко мне, а следовательно и недоверие к королю Мирасу, да будут дни его долги, и Лагот, защитивший мятежника, написали к ней жалостливое прошение. Тогда советница Арахна и явилась в Патрульный Штаб, требуя передачи этих патрульных под ее правление. Я вежливо объяснил Арахне, что ее власть не превосходит мою, и всякую жалобу нужно подавать через совет.

Разумеется, я не хочу обвинить ее в чем-то, кроме забывчивости, но вы и сами видите, что происходит. Я прошу вашего содействия в моей борьбе против законников, которые ставят себя выше закона и установленных ими же бюрократических порядков, утвержденных, к слову, королем Мирасом, да будут дни его долги. Вы – человек, который знает слово закона и знает, что у меня есть право требовать разбирательств по этому случаю. Надеюсь на вашу дружбу. Ваш слуга – Велес».

Граф Сонор застонал ка кот боли. Если это было правдой, Велес, на самом деле, имел право требовать разбирательства. Патрульный Штаб больше не принадлежал Арахне, и она не имела никакой возможности прийти и просто забрать оттуда патрульных, если ей захочется. Но граф Сонор стоял перед выбором между двумя понятиями чести: честь закона, где требовалось выступить на стороне Велеса, и честью здравомыслия, которая знала, что Велеса надо уничтожить, и чем скорее, тем лучше.

Сам того не понимая, Велес блестяще загнал графа в ловушку и поставил перед выбором: закон или будущее? По закону виновата Арахна. А в будущем Велес нанесет явно больше вреда, да и неприятен он всем и всему… нет, Арахна тоже не безгрешная душа, но от нее пока больше пользы.

И что делать? Выступить против обоих? Против двоих не получится. Нужно выступать и против Мальта в таком случае, потому что даже Луал не разберет, где там виновата Арахна, а где ответственность Мальта.

Граф Сонор стоял перед тяжелым выбором, и, не зная, как выбрать так, чтобы его честь была спокойна, решил притвориться, что этого письма он не получал, и продолжить борьбу против Велеса, сделав как-нибудь, при случае, внушение и Мальту, и Арахне. Решение было простым, а еще проще оказалось забросить письмо Велеса в дальний ящик стола.

Совесть, конечно, скрежетала, желудок мутило, но за годы граф Сонор понемногу учился с ней договариваться. Можно сделать все, если оправдать это благом. Блага сейчас было больше от законников, чем от мясника…

В это же самое время Мальт спросил у Арахны, не предполагая даже, что происходит в несчастной душе графа Сонора:

-Долго мы будем молчать?

-А что ты хочешь? – убитым голосом спросила Арахна.

-Ты явилась в Патрульный Штаб и требовала передать тебе двух людей, которые не подчиняются больше твоей власти, - напомнил Мальт, - уж что-нибудь скажи, снизойди!

Арахна уже не плакала. После пережитого в Штабе, после унижения перед патрульными, оказалось, что объясняться с Мальтом, которого она подставила, даже не подумав, еще тяжелее.

-Я получила письмо от патрульного Лагота. Ты его знаешь. Да ты и видел то письмо. Я его сунула в карман и только когда ложилась спать, оно выскользнуло…Велес принялся издеваться над новичком, как его…Ольсен? Да. Лагот вступился. Теперь просил защиты.

-И ты бросилась в Штаб? Вот просто взяла и бросилась?

-Он избил их!

-А после твоего появления отправил обоих в карцер! – напомнил Мальт, злясь на Арахну.

Она потухла. Это было ей уже известно. Велес прислал записку, объявляя, что отправил двух патрульных, введших ее в заблуждение, в карцер.

-Он их мучает…

-Арахна, - Мальт с трудом подавил в себе гнев, напоминая себе, что она еще слишком наивна и слаба для того мира, в котором оказалась, - Арахна, послушай, пожалуйста. Ольсен оскорбил Велеса. Он проявил неповиновение. Патрульный Штаб – это, в некотором роде, тоже армия. Ты же не бегаешь за Корсаром и не требуешь освобождать солдат, которые не повинуются, от карцера или плетей? Нет. Потому что знаешь, что Корсар имеет право карать за преступление и, более того, обязан это делать. В данном случае, как бы не звучало это печально, Велес был не только в праве, но и обязан покарать Ольсена. Лагот, который вступился, тоже требовал наказания.

Арахна молчала, опустив голову. Она сама знала, что была не права, что напрасно влезла, но время не повернуть вспять.

В результате – патрульных Арахна не спасла, Велесу дала повод к издевкам и к реальной жалобе в Совет, а еще и унизилась сама и подвела Мальта. Молодец, день прожит не зря - кто рано встает, тот все успевает!

-Что теперь будет? – все тем же убитым голосом спросила Арахна.

-Не знаю, - честно ответил Мальт, - я не люблю этот ответ, но часто вынужден прибегать к нему. Я знаю, что тебе жаль Ольсена и Лагота, мне тоже их жаль, и я понимаю, что Велес, скорее всего, был жесток в своем наказании и будет жесток. Но мы не контролируем это. Он их не убил, не забил до смерти, а значит, преступления нет. А вот закон, дающий право на кару – есть. Ольсен был новичком, но по закону, переступив порог Штаба, он стал патрульным. Это уже означает, что он несет ответственность, как солдат. Только другого вида солдат.

-Я понимаю.

-И Патрульный Штаб не под твоим управлением. Если бы это было чуть раньше, ты могла бы распоряжаться сама, но…

Мальт не стал заканчивать. Арахна тихо заплакала от досады на собственную глупость.

-С одной стороны, - Мальт приобнял Арахну за плечи, не отступая от поддержки. Как-никак, именно он привел ее в Совет и теперь нес ответственность за все. даже если она не права, это его вина, что он допустил такой промах. – С одной стороны, слышишь? Ему выгодно написать жалобу в Совет на это происшествие. Но с другой, если смотреть на его натуру – ему не меньше нравится упиваться властью и дразнить тем, что он может это сделать. К тому же, это еще мелкий промах и Велес понимает, что не утопит ни тебя, ни меня. нас может ждать, в самом худшем случае, фраза: «не делайте так!». ну или что-то такое.

Мальт пытался развеселить Арахну, состояние которой омрачалось и ухудшалось день ото дня, и для этого фразу «не делайте так!» - он произнес нарочно растягивая и пища.

Но она не успокоилась, лишь ткнулась ему в плечо, позволяя себя приобнимать и спросила:

-Ты думаешь, что он предпочтет ждать удобного момента и ждать шанса?

-Да, - подтвердил Мальт и не удержался, хотя обещал себе несколько часов назад, что пока не будет поднимать этой темы, - но если вдруг он решит возмутиться, ты всегда можешь снова обратиться к графу Сонору.

Арахна мгновенно оттолкнула Мальта от себя и с тревогой взглянула на него:

-Что?

-Напиши к нему так, как ты умеешь, - предложил Мальт. Видя же ее растерянность, продолжил, - он приходил сегодня ко мне. Показал письмо от Велеса, где он пожаловался на тебя, мол, ты распустила Патрульный Штаб и не выносишь приговоры. Это было еще до того, как ты устроила героический прорыв… и показал твое письмо. На первое я сказал, что мы делали то, что могли и проводим следствие по каждому имени, не утверждая приговоров на каждом шагу. А вот на твое письмо… я был поражен, Арахна.

Арахна судорожно вздохнула. Мальт понизил голос и тихо, очень тихо, не сводя взгляда с ее лица, спросил:

-Почему, Арахна? Почему ты написала именно к нему? Искала покровительства у него?

-Почему? – глухо переспросила Арахна. – Потому что ты ничего не сделал на Совете, когда король передал патрульный Штаб в его управление! Ты просто промолчал!

-А что, я должен спорить с королем? – поинтересовался Мальт. – Смахивает на измену. Или на глупость.

-Он мясник!

-Он советник, пока не доказано обратное!

Арахна хмыкнула:

-Значит, твои утешения неверны. Не утверждаю приговор, распустила Штаб, и вот, еще и ворвалась к патрульным, нарушая все его права! Мне конец, Мальт!

-Нет, - возразил он, - обвинения Велеса в первом письме слабые. Реальный проступок один, и ты сделала его сама. Велес будет ждать второго. Учитывая твою рьяную деятельность, это может быть запросто…

Арахна с ненавистью взглянула на Мальта, но не нашла, что сказать ему.

-Граф Сонор начинает борьбу против него. я убедил его падать письменную жалобу из заявлений Мирасу, чтобы не возбуждать следствия и в нашу сторону. Если мы открыто выступим, то он имеет основания выступить против тебя и, следовательно, меня. а если мы подадим бумаги королю, то можем избавиться от Велеса очень быстро.

-То есть, - медленно спросила Арахна, понемногу оживая, - я сделала все правильно?

-Вопрос не в том, что правильно, - напомнил Мальт, - а в том, что ты сделала это в обход меня.и я не могу понять, неужели мое молчание на совете тому причина? Так я не мог возмутиться. Ты еще можешь возмущаться, а я уже нет. Я дольше с этими людьми и они знают мои подлости и могут меня уничтожить. Мои выражения уже не спишут на молодость лет.

Арахна снова опустила голову. Груз вины, донесенной до нее Мальтом, осознанный лишь сейчас в полном своем ужасе, бил очень больно. Этот упрек нельзя было перестать слушать, и ничего невозможно было сказать в свое оправдание.

Разве что…

-Мне лучше уйти из Совета, как я и хотела, - сказала Арахна, касаясь руки Мальта, руки очень холодной.

-Да, - горько кивнул он, - оставь меня одного с Велесом и остальными! У нас же, законников, такое выгодное положение! Даже думать не смей про отставку. Во-первых, тебя не отпустят.

Мальт вдруг усмехнулся. Вторая причина была лишена логики, но нельзя было ее упускать. Арахна ждала.

-Во-вторых, ты, конечно, нередко ведешь себя неразумно, поступаешь так, как будто у тебя девять жизней в запасе…знаешь, по числу Рыцарей Луала? Так вот, во-вторых, ты нужна мне.

Арахна с удивлением взглянула на Мальта. От него было неожиданно слышать, что кто-то ему нужен. Даже как соратник.

-Сам удивлен, - признался Мальт, - просто, пожалуйста, не поступай больше настолько неразумно, ладно?

Глава 8

Арахну Мальт успокоил, напирая на свой собственный опыт и свои знания, но вот собственного успокоения у него не было. Конечно, скорее всего, Велес будет издеваться и упиваться возможностью попугать законников своими жалобами в Совет, но что, если нет? всегда существует такая страшная, ядовитая вероятность «а вдруг»?

А вдруг он слишком сильно обозлился на Арахну?

А вдруг Велес не хочет растягивать собственное удовольствие? А вдруг и ему выгодно…что?

Мальт строго пытался прикинуть самые худшие для Арахны варианты. Что может быть? Ее накажут? Или его? Это ведь он привел Арахну в Совет. Это ведь его вина. Или все-таки ее? Не лучше, если честно.

Мальт привязался к Арахне больше, чем хотел, и привязка эта была в нем давно. Долгое время он упирался и утверждал сам себе, лгал со всей горячностью заговорщика, что это лишь деловые отношения, но все же! Лги или нет, а Арахна сглупила и впутала себя, подставила самого Мальта.

К чему это приведет? Избежит ли Арахна кары? Будет ли она, эта кара?

Единственное, в чем был уверен Мальт – ни в коем случае нельзя пускать это на самотек, надеяться на «а вдруг». А вдруг Велес забудет, или: а вдруг он не станет подавать жалобу – тоже вероятно, но…

Но Мальт слишком опытен, чтобы уповать на нерешительное, ненадежное «а вдруг».

Мальт был хорошим заговорщиком, умел скрывать тайны и выворачивать реальность, умел договариваться в мелких подлостях, и давно хотел отойти от этого своего умения, но куда убежишь во времена Смуты? Во времена, когда это умение такое полезное? Ни-ку-да.

Особенно теперь, когда угроза нависла над Арахной! Для нее Мальт был готов впутаться в еще одно подлое дело, в еще один сговор, пусть и с человеком, который был ему неприятен. Себя надо было успокоить, нужно было заручиться чем-то большим, чем «а вдруг» - фактом, договором!

Велес, на его удивление, не заставил себя долго ждать. Не прошло и получас с поданного приглашения в Патрульный Штаб, а этот человек уже вошел в кабинет Мальта, словно бы ждал? Или, просто не имел планов?

Мальт попытался быть вежливым и располагающим. Устроив Велеса, заговорил о пустяках, а потом спросил:

-Вчера в Патрульном Штабе кое-что произошло и это не дает мне покоя, Велес. Мы с вами умные люди…

-Если вы, господин Мальт, так говорите, пусть так и будет, - подхватил мгновенно Велес, тоже весьма располагающим тоном.

Начало было хорошим.

-Арахна, - Мальт невольно споткнулся на ее имени, - то есть…я хочу сказать, что советница Арахна повела себя не самым лучшим образом, я признаю это. Она не имела права у вас требовать что-то. Врываться, скандалить…

-С советников спрос строже, - напомнил Велес весомо. – Я не хочу подавать жалобу в Совет, но мне придется это сделать.

-Ну, зачем же сразу в Совет? – удивился Мальт. – Арахна – советница и я ручаюсь, что у нее это первый и последний столь серьезный промах. Она молода, еще полна энергии и огня, понимаете, господин Велес?

-Господин Мальт, - Велес прищурился, - я не могу просто снести то оскорбление, которое она нанесла мне своим визитом и скандалом. Она пыталась уронить мой авторитет среди патрульных, состояние которых…

-Я прекрасно понимаю ваше оскорбление, - заверил Мальт, перебивая, - но, позвольте заметить, что все имеет свою цену.

-Вы пытаетесь меня купить, как уличную девку? – уточнил Велес.

-Что вы! – испугался Мальт. – Я пытаюсь искупить вину Арахны и свою.

-Жаль, - расстроился Велес притворно, - я был бы не против продаться…

Надо было видеть лицо Мальта! Велес откровенно издевался над ним и ничего бывший дознаватель и «бюрократическая сволочь» не мог с этим сделать.

-Хм, - Мальт овладел собой, - ваша цена?

-То есть, все-таки, покупаете? – оживился Велес.

-Рассматриваю такую возможность, - согласился Мальт. – Если цена окажется…соответствующей.

-Я не потребую ничего сверх того, что вы могли бы исполнить! – обнадежил презираемый советник. – Вам мое предложение будет стоить лишь пары строк.

-Строки могут быть опаснее яда!

-Да, но я не требую яда! Понимаете, под меня, как оказалось, весьма и весьма яростно пытается рыть граф Сонор. Он человек насквозь благородный и самовольный, и я полагаю, что не мне вам объяснять, к чему это может привести…

Не надо было объяснять. Не Мальту уж точно!

Он видел взгляд Арахны на графа Сонора и раздражался с этого. Он видел, что она доверила ему в жалобе на Велеса, и это тоже не прошло мимо. Но, если исключить сердце дознавателя, который, как известно, бывшим не бывает, то остается рассудок.

Если в Совете Мираса, да будут дни его долги, не станет Велеса, то тогда надо будет объединиться против кого-то. Будет либо разобщение по группкам, либо начнут выискивать и презирать кого-то другого.

Велес служит общим сосудом, креплением союза советников, таких разных и таких противоречивых. А граф Сонор может пойти против самого Мираса, если вдруг решит, что так будет вернее – надежный ли он после этого человек?

Мальт не отвечал, размышляя. Наконец, спросил, глядя в упор на своего уже почти союзника:

-Что именно я должен написать?

-Что граф Сонор пытался принудить вас к тому, чтобы свидетельствовать против меня, хотя вы, уважаемый Мальт, ничего против меня не имеете, - улыбнулся Велес.

-Никто не поверит, - возразил Мальт, - граф Сонор не занимается подкупом. Его честность в этом плане безукоризненна.

-Поверят фактам, уликам, - напомнил Велес. – Вы же дознаватель, хоть и без Дознания! Вы же знаете, как работает наше правосудие. Нам нужны улики. Думаете, король Мирас, да будут дни его долги, не замечает опасности от почтенного графа?

-Я не хочу, чтобы кто-то знал о моем участии в этом деле, кроме короля.

-Имеете в виду, чтобы это скрылось от Арахны? – уточнил Велес хищно. – Легко. Я подам бумажную жалобу, в которую вложу свое заявление, ваше, господин Мальт и от еще двух советников короля, имена которых я, из чести, называть не буду.

-Все, что вы говорите, звучит странно, - признался Мальт и потянулся за листом, - однако, давайте обсудим еще раз. Я отдаю вам бумагу, где пишу заведомую ложь, а вы не подаете на Арахну жалобу. Так?

-Истинно, - согласился Велес. – Мне тоже губить ее не хочется. Ну, сорвалась, девушка…бывает. Она не от зла ведь, правда?

Мальт не ответил, сосредоточенно записывая требуемое на пергаментный лист. Ему было удивительно легко лжесвидетельствовать против графа Сонора. Совесть Мальта давно уже не бунтовала. К тому же, он делал это для короля Мираса, да будут дни его долги, Совета, Маары, себя и Арахны одновременно. Ну, подумаешь, заключено подлое дело. Казнят графа и что? Каждый день почти кого-то казнят, а тут о графе еще переживать? Нет уж! К тому же, на что Сонор рассчитывал, прямо заявляя Мирасу, тогда еще принцу, что пойдет против него, если сочтет его правление несправедливым?

И на что, самое главное, Сонор рассчитывал, когда им заинтересовалась и неумело скрыла этот интерес, Арахна?

-Так подойдет? – спросил Мальт, протягивая готовое письмо Велесу. Велес вчитывался медленно, наслаждаясь строками. Мальт старался избегать резких формулировок, указания дат и свидетелей, ограничиваясь лишь выражениями мягкого толка: «выразился очень странно», «некоторыми лицами», «в один из вечеров», «несколько свидетелей». Все это уже не выглядело серьезно, но Мальт не мог указать четкие свидетельства и даты, потому что могло не совпасть и тогда…остается молиться Луалу.

-Блестяще! – одобрил Велес и бережно спрятал бумагу в конверт. – Договор есть. Я забыл уже про вчерашний день.

-Тогда еще одно, - вдруг вспомнил Мальт. – Арахна приходила за двумя патрульными, отдайте их ей. Как там…Лагот и Ольсен? Мы нуждаемся в поэтах, а ваш Патрульный Штаб вряд ли нуждается в мятежниках.

В глазах Велеса полыхнула радость.

-Это новый уговор! – воодушевленно ответил он. – Я предложил бы еще выкупить их Арахне, но она не терпит меня, а вот вы, господин Мальт, сразу видно – человек другого рода.

-Ваша цена? – Мальт не стал реагировать на такое странное оскорбление…или на такой же странный комплимент, как посмотреть.

Велес задумался. Он знал, что не стоит просить много, и боялся не продешевить, а напротив, слишком заломить цену.

-Арахна не утвердила ни один из моих списков на приговоры, - промолвил он медленно.

-И правильно сделала, - не стал скрывать Мальт. – И она не утвердит их.

-Но я хочу, скажем…- Велес щелкнул пальцами, прикидывая, - пять жизней.

-Пять утвержденных казней в обмен на двух живых патрульных? – уточнил Мальт. – не много?

-Вам же нужны поэты! – возмутился Велес.

-А кто…кто эти люди? – Мальт всерьез раздумывал.

-Мои личные враги. Те, кто смеялись над моими стремлениями и надеждами на пути к власти, - не стал скрывать и Велес. – Я свожу счеты. Пять имен за двух патрульных.

Мальт пододвинул пергамент Велесу:

-Пишите, господин советник, ваши пять имен.

Он торопливо записал на лист. Мальт взглянул – ничего необычного, никого сколько-нибудь значимого. Простые люди, горожане, ремесленники.

-Это ваши враги?

-Первые пять, - кивнул Велес. – Патрульных пришлю к Арахне. Пусть идут к чертям.

-Видите, все имеет цену, - Мальт, преодолевая внутреннюю брезгливость, пожал руку Велесу. А тот хмыкнул:

-Я могу быть очень полезным, Мальт. Со мной не надо враждовать. Со мной надо дружить и тогда я дам возможность договориться с собою и смогу безо всяких сомнений продаться, ну, если это, конечно, не нарушит моей верности королю Мирасу, да будут дни его долги.

-Да будут дни его долги, - эхом отозвался Мальт.

И пока Велес с Мальтом заключали странное перемирие, которое грозило судьбоносным поворотом для пятерых невинных человек, одного графа Сонора и всего королевства Маары в целом, Арахна, пришедшая к Мальту, переговаривалась с Персивалем на первом этаже.

С Персивалем у нее были сложные отношения. Во-первых, у Персиваля были сложные отношения со всеми. Во-вторых, именно он когда-то поспособствовал попытке Лепена подставить Эмиса, что в итоге привело к падению Регара и Лепена, а после к их казни Арахной.

Но у Арахны не осталось большого выбора в знакомствах, а Персиваль был еще не худшим вариантом. Да, дознаватель. Да, сволочь…и даже не бюрократическая, но Арахна уже давно не была благородна и светла душой. Её не ждало прощение Луала и покровительство Девяти Рыцарей Его, так что, устроившись на первом этаже, она, узнав о том, что у Мальта какой-то гость, беседовала с Персивалем.

-Как считаешь все же насчет хлебных повозок? – допытывался Персиваль у нее. – Все перевозить опасно. Не все – приказ короля был краток.

-А в чем проблема развести зерно разными путями?- поинтересовалась Арахна. – Две три, скажем, отвезти прямиком в столицу, а треть – еще до этого, и схоронить на окраине? Зерно в столице в полном объеме? Да. К нам-то что?

-А это идея, - одобрил Персиваль. – Свежий взгляд на проблему всегда полезен.

-Всегда пожалуйста, - фыркнула Арахна. – Не знаешь, кто у Мальта?

-Луал его знает! – отмахнулся Персиваль. – Здесь кто только не бывает. И ты еще не худший вариант.

-Ну, спасибо, - обозлилась Арахна. – Плохой, но не худший, значит?

-Явно не идеальный, - не замедлил с ответом Персиваль. – Лепена понять не мог, теперь Мальта понять не могу…чего они оба к тебе привязались?

-Прошу прощения? – Арахна даже забыла о своих размышлениях и прикидках, кто сейчас мог бы быть у Мальта. Слова Персиваля задели неожиданно самую нетронутую и почти что забытую самой Арахной струну.

-Я правду говорю, - разъяснил Персиваль. – Лепен пошел на преступление ради тебя, Мальт с тобой носится, как с вазой хрустальной, не меньше. А вот почему?

Арахна молча смотрела на Персиваля, надеясь, что в ее взгляде он встретит смерть или хотя бы боль.

-Ты, откровенно говоря, - бодро продолжал бывший дознаватель, - не красавица. Миленькая, но для «миленьких» такого не творят. Так что же? В глазах твоих пустыня, сама болезненная, плечи опущены…

Персиваль оглядел Арахну, пытаясь отыскать в ней что-то особенное, и не находя.

-Таких как ты много. Такие как ты не бывают советницами. Они бывают тихими женами, матерями, а никак не палачами. Ты – ошибка, Арахна. Одна большая ошибка.

Арахна сидела как пораженная. Слова Персиваля, так легко сходившие с его губ, попадали точно в цель. У Арахны не было внутри души никакой жизни, она чувствовала себя развалиной, и поражалась каждый раз, когда лицо в ее собственном, мутном от грязи и пыли зеркале, упрямо выдавало ее молодость. У нее не могло быть молодости после потери всех близких, прежней всей жизни, после всей бойни, что была на ее глазах и всей подлости, которая была с нею и вокруг нее каждый день.

Арахна вскочила, запоздало оскорбившись, метнулась куда-то по коридору, застыла – скорбная, тонкая, болезненная, с теми же опущенными плечами, повернулась и вернулась обратно к Персивалю, устроилась с ним рядом, не промолвив и слова.

-Загадка¸- констатировал Персиваль, наблюдая за нею. – Но ты не переживай о таких пустяках. Сейчас важнее другое. Это все голод и холод. Это все смута.

-Да нет, - возразила Арахна, - ты прав. – Я – серая мышка.

-С топором, - напомнил Персиваль.

-Мышка, - повторила Арахна, досадливо поморщившись. – Во мне нет ничего от женственности, ничего в уме даже нет от молодости. Я даже не знаю, что со мной. может быть, я мертва?

Персиваль коснулся ее руки и ответил:

-Жива.

-Тогда что со мной?

-Знаешь, - Персиваль немного помедлил прежде, чем ответить, - нам выпали дни перемен. А перемены – это худшее проклятие. У одного восточного народа, далекого, за многими морями от нас, есть такое проклятие: «чтобы твои дети жили во времена великих перемен». И мы эти дети. Мы не живем, а существуем.. тени самих себя. Те, кто будет несчастен, попадет в историю для будущих поколений и обретет новую жизнь, полную мифов и вымысла, а мы, ты и я, как многие, просто уйдем. Сделав свое дело, просто исчезнем.

-Напиться бы, - призналась Арахна, ежась, хотя здесь еще кое-как отапливалось. – От твоих слов и жить не хочется. Не то, чтобы раньше особенно, но ты вообще…

-Не поможет, - фыркнул Персиваль, - пей или нет, а забытье не приходит. Только потом желудок сводит и тошнит. И голова гудит.

-А Мальт советовал когда-то, - тихо вспомнила Арахна.

-Мне тоже, - признался Персиваль, - но я не могу забываться. Это как в горячку попасть. А пробуждение все равно будет.

-Страшно!

-Пойло страх не снимет. Лишь приблизит минуту падения, - Персиваль был воплощением мрачности. Арахна вздохнула.

Но развить тему им не дали. По ступенькам бодро сошел Велес. Он был счастлив и полон внутреннего блага. Арахна и Персиваль, увидев его, не сговариваясь, поднялись со своих мест, с изумлением глядя на столь неприятного и известного гостя.

Велес тоже их увидел и остановился, достигнув, приветствовал:

-Доброго дня вам, госпожа Арахна и вам, господин Персиваль.

Персиваль ограничился кивком, а Арахна воинственно спросила:

-Что вас сюда привело?

-Это вам лучше бы спросить у господина Мальта, - Велес лучился улыбкой и обаянием. – Вы не поверите, как он дружелюбен! Кстати, Арахна, те, двое патрульных…я отправлю их сегодня к вам. Мне мятежники не сдались, пусть будут вашей проблемой.

Арахна мрачно смотрела на него, не веря, что этот тот самый Велес.

-Пусть это будет моим подарком к нашей долгой дружбе !- решил Велес, - ах, я спешу. Доброго вам дня!

И он торопливо покинул здание, выскользнув в холод улиц Маары. Арахне только и осталось, что проследить за ним растерянным взглядом.

-Не ведись, - предупредил Персиваль, словно Арахна сама бы не догадалась до этого. В ответ на это она прожгла его самым злым взглядом, на какой была способна. Персиваль не смутился:

-Ты не угадала сильных чувств своего друга, с которым жила в одной Коллегии, поверила Мальту…нехорошая закономерность прослеживается!

-Знаешь, - сказала Арахна холодно, подавив первый приступ ярости, - надеюсь, что твоя затея с зерном провалится и ты, наконец-то, окажешься на моем эшафоте, и мы с тобой поговорим!

Она толкнула Персиваля в грудь, нарочно, чтобы показать свое презрение к нему и заторопилась по ступенькам вверх, к Мальту, ради которого и пришла.

Мальт не удивился, увидев Арахну. Она же, пропустив всякие приступы вежливости, налетела на него мгновенно:

-Почему у тебя был Велес?

-И я тебе рад, - Мальт усмехнулся, - не бушуй, Ара!

-Он подлец! Он гадкий, мерзкий мясник!

-Он отдает под твое владение Ольсена и Лагота, - сказал Мальт, надеясь, что Арахну это известие отвлечет от ее гнева. И отвлекло бы, если бы Велес сам не сообщил ей о передаче патрульных под ее владение меньше десяти минут назад.

-А что ты ему пообещал за это? – прошипела Арахна, точно зная уже, что Мальт просто так не станет выбивать ничего. да и Велес не производил впечатление человека, способного к бескорыстным поступкам.

-Кому? – тянул время Мальт.

-Велесу, - Арахна не была настроена на шутки.

-Ничего, что касалось бы тебя, - попытался успокоить он. Но Арахна не была настроена и на успокоение.

-Что ты ему пообещал? – повторила она уже угрожающим тоном, хотя какую, в самом деле, угрозу, она могла бы нести в себе? Кроме Мальта у нее не было ни одного заступника или настоящего друга, никто, кроме него, не заступился бы за нее, однако, Арахна именно наступала на Мальта.

-Ничего, что касалось бы тебя, - Мальт тоже повторил свой ответ, но сделал это мягко. – Арахна, есть договоренности, которые лучше не знать. Тебе это никак не будет важно.

-Я хочу знать! Я не имею на это права?

-Имеешь, но, поверь мне, я не стану вредить тебе или Мааре. Я прошу тебя не вынуждать меня раскрывать все детали этого постыдного договора. Я не пошел бы на соглашение с ним, но иначе нам было не получить тех двух патрульных, ты взбесила его…

Мальт умел лавировать. Он был искусен в этом навыке. Более того, нарочно напирал сейчас на чувство вины Арахны, надеясь, что она отвлечется на это и не станет выспрашивать.

На этот раз ему повезло. Арахна опустила голову, теряя весь свой боевой пыл. Стыд обжег её изнутри, и она невольно сжалась, съежилась, осознавая свою глупость.

-Не надо, - попросил Мальт, приобнимая ее осторожно, чтобы не напугать. И в этот момент Арахна удивила Мальта, хотя он уже полагал, что это сделать очень сложно с ее стороны:

-Помнишь, я спрашивала, красивая ли я?

Мальт поперхнулся и уточнил на всякий случай:

-Ты про тот случай, когда ты напилась после казни Лепена и Регара, и попыталась меня соблазнить?

-Да, - Арахна привычно смутилась. – Помнишь… ты тогда не знал, что сказать. Ты отправил меня к себе.

-Я сволочь лишь определенного вида, - напомнил Мальт. – Впрочем, сейчас я могу сказать, что ты красива. Да, сейчас, когда в тебе что-то изменилось, а может быть – во мне? Ты красива, только усталая.

Арахна молча сбросила его руки со своих плеч, отошла даже для верности. Слова Персиваля странно обожгли ее сначала обидой, потом чем-то большим и более ядовитым.

-Знаешь. А мне всегда не хватало женского общества, - хмыкнула она задумчиво, - Коллегия Палачей, теперь Совет…

-Что за вопросы? Сейчас не самое лучшее время для размышлений о красоте или…о чем ты там размышляешь? Сейчас у нас война. Голод, холод, противостояние в самом народе!

-Сейчас жизнь, - с усилием ответила Арахна. – Жизнь! Война не заканчивается, она просто меняется с одной на другую. Голод и холод пройдут. Противостояние сойдет на нет, и что останется? От тебя? От меня? От нас?!

Мальт был сбит с толку. У него заболела голова от всего этого странного потока слов, призванных Арахной.

-Так-так, - взмолился он, растирая виски, - чего ты хочешь? Объясни мне, пожалуйста.

-Я? – она странно вздохнула. – Ничего. прости, я бред несу. Со мной такое бывает.

Не прощаясь, Арахна вышла от Мальта в странном опустошении.Мороз больно поражал легкие, перехватывал дыхание, но Арахна почти не чувствовала его. Равнодушие к морозу и к ветру, даже к собственному пустому желудку губили ее. Она не знала точно, когда ела и что ела в последний раз, сколько спала и вообще спала ли? У нее была дремота, прерываемая и легко разрушимая, но не нормальный здоровый сон. Да и сама Арахна была неизлечимо уже больна, и та болезнь понемногу отравляла все. Серость Маары, когда-то цветущей и радостной, полной жизни, сдавливала горло, и в глазах было как-то очень колко…

Ее руки сами отписывали дела, разбирали почту, распечатывали конверты, писали письма. Глаза что-то прочитывали, но ни слова Арахна не помнила. Тело жило, но мозг был пуст и ни одной мысли, кажется, не шевелилось. Ничего не было. Ни жизни, ни смерти – какое-то существование по долгу.

И длилась эта бесконечность как-то отдельно от самой Арахны. Очнулась она от резкого и очень требовательного стука в дверь. при этом Арахна вздрогнула и с удивлением воззрилась на эту самую дверь, поражаясь тому, что кто-то еще может стучать.

Стук повторился. Пришлось позволить войти.

-Ваша милость? – Арахна поднялась навстречу графу Сонору, мгновенно вернувшись в жизнь.

Граф Сонор был встревожен. Его благородные черты лица казались мертвенно бледными. Арахна даже решила на мгновение, что он схож по цвету с листом пергамента, но граф Сонор выскользнул из освещенного прохода в полумрак, опустился в кресло, не дожидаясь приглашения и спросил нервно:

-Я помешал вам, Арахна?

-М…мне, - она торопливо оглянулась на свой захламленный бумагами стол, смела часть, не глядя даже, в дальний угол стола, что-то упало. Арахна покраснела. – Я…здравствуйте.

-Арахна, я в беде, - продолжал граф, нервно сплетая пальцы, - я прошу вас, как человека здравомыслящего, помочь мне.

-Конечно! – Арахна сорвалась со своего места и бросилась к графу. При этом чуть не сбила соседнее себе кресло и выругалась, на полуслове, однако, захлопнула рот, устыдившись.- Ой…

-Арахна, я прошу вас не медлить и подать жалобу от своего имени в Совет на Велеса, - граф Сонор с мольбою взглянул на Арахну. – Он предпринимает против меня шаги. Я вынужден признаться, что опасаюсь этих шагов. Прошу вас!

Граф коснулся ее руки и Арахну, словно обожгло жизнью от его прикосновения. Залившись краской, она недовольно вырвала свою руку из его руки и ответила:

-Вы можете на меня рассчитывать, ваша милость!

Глава 9

Лагот полагал свою жизнь уже законченной. Чего еще ему было ждать? Благо, Велес, вернувшись, не забил его с Ольсеном сразу, а отправил в карцер. На письмо к Арахне надеяться Лагот не смел, и был удивлен, когда она все-таки пришла за ними. И хоть ничего Арахна не добилась от Велеса и патрульные остались на его полном контроле, Лагота не покидало странное ощущение, что без ее попытки к вмешательству, его уже бы не было на свете, а так…карцер.

Впрочем, не является ли карцер той же смертью, только отсроченной, отодвинутой? Замкнутое пространство, узкий вертикальный гроб, с непроглядной сырой тьмой. Никак нельзя лечь, чтобы вытянуть ноги, никак нельзя с удобством сесть. От холода коченеет все тело, но не настолько, чтобы призвать этим окоченением смерть. Нет, лишь боль и отупение всех чувств и надежд.

Лагот не мог поверить, что его жизнь кончается именно так. Он не знал, сколько уже находится в карцере – по ощущениям вечность, по выводам угасающего, мучительного ума – день? Или два?

Сложно сказать. Темнота давит. Холод глушит. И даже голод, который нельзя победить холодной жидкой кашей, уже не так страшен со своими резями в желудке и непроходящей тошнотой, как темнота и холод.

Чтобы не сойти с ума Лагот вспоминает детство. Но память путается. Все воспоминания подернуты хмарью, и не сразу различаются ему даже лица самых близких и самых родных людей. Никакого насквозь яркого, спасительного пятна в его уме нет…некуда деться. И темнота, в которой кружат ржавые крючья холода, касаются, обжигают, дразнят.

Отсюда не слышны часы башни. Отсюда не слышно и жизни. Только темнота и холод. Лагот хочет проститься с жизнью, но понимает, что прощаться ему особенно-то и не с чем. Он мало жил, и ничего еще не сделал. Да и вообще, не знал даже, что хочет сделать. Так неужели пришла пора уходить? Разум не хочет смиряться и все человеческое еще пытается поднять Лагота с пола, со дна темной пропасти, но веки тяжелеют и бархатом опускается ледяной кошмар, вдавливая в пол…

И вдруг резь по глазам! Грохот, люди, голоса…

Целый мир, вдруг оживший, врывается в темноту. Чьи-то руки хватают его за шиворот, выволакивают, больно прикладывая об какой-то угол наружу, и он задыхается еще мгновение прежде, чем предпринять еще одну попытку открыть глаза.

Лагота мутит. Его скручивает изнутри, душит от обилия звуков и света. Кто-то склоняется над ним и кривится в страшной усмешке, в оскале, который кажется сквозь пелену бреда и слепоту, звериным:

-Отмойте его!

Голос знаком, но Лагот никак не может сообразить, кому он принадлежит и почему от этого голоса желудок сворачивается рулетом. Руки, множество рук хватают его. Куда-то волокут…

Когда молодость берет свое, Лагот узнает Юстаса, усердно застегивающего на нем плащ.

-Т…ты? – не верит Лагот, моргая, вздрагивая и все еще коченея от навалившегося освобождения.

Юстас грубо застегивает пряжки на нем и цедит:

-Дорвался…мятежник.

Мятежник? Лагот не понимает. Лицо Юстаса, узнанное мгновение назад, кажется ему сейчас до ужаса чужим и таким же звериным.

Мятежник? Лагот слегка поворачивает голову на движение рядом с собою, и видит еще одного несчастного, которого также облачают патрульные. Вот его он узнает – Ольсен!

Новичок, за которого Лагот так опрометчиво заступился. Поэт, выступивший против Велеса. Ах, зачем ему это надо было?

Ольсен держится лучше. Он также окоченел и ослеп, оглох, но его не шатало из стороны в сторону. Какой-то внутренний стержень удерживал это хлипкое тело.

-ну что…- весело заговорил совсем рядом тот, первый, знакомый голос, но на этот раз Лагот узнал голос Велеса, и не испугался. Сложно испугаться после того, как ты был на дне темной ямы. На испуг должны иметься силы!

-Пошли! – весело сказал Велес и тотчас кто-то сзади грубо пихнул Лагота и Ольсена к выходу. Они, чтобы не упасть, вцепились друг в друга, все еще плохо различая путь.

Моро больно резанул по легким, но на этот раз это оказалось даже живительно. Во всяком случае, мозг проснулся, рассудок снова стал живым. Путь же оказался близким. Различив перед собой бывшую Коллегию Дознания, Лагот воспрял духом, интуитивно угадав спасение: «Арахна!». Но вот радостная улыбка Велеса пугала не на шутку – этот человек не должен был радоваться избавлению от двух своих игрушек. Разве что…есть какая-то цена за эти игрушки?

Предчувствие не обмануло Лагота. Дежурный попытался остановить Велеса, Лагота и Ольсена в сопровождении патрульных:

-У госпожи Арахны гости!

-А я – самый желанный! – Велес грубо отпихнул дежурного и поднялся. Спотыкаясь, Лагот и Ольсен последовали за ним. Вскоре и дверь…

Велес ввалился без стука и Лагот увидел, что Арахна, находившаяся в компании молодого мужчины строгого вида, вскочила, взбешенная и напуганная:

-Велес! Как смеешь ты…

-Не ори, - посоветовал Велес и ответствовал мужчине, - ваша милость, рад видеть вас в здравии. Арахна, мне нет времени до церемоний, я отдаю тебе этих двоих – мне мятежники в штабе не нужны. Я за дисциплину.

Лагота и Ольсена втолкнули по знаку Велеса в ее кабинет. Лагот различил черты Арахны – все та же пустыня!..

-Могла бы и «спасибо» сказать, - подсказал Велес, не сводя взгляда с изучавшего Лагота и Ольсена гостя Арахны.

-Можете идти,- тихо сказала Арахна.

-Без «спасибо»? – уточнил Велес дурашливым тоном, - эх! А я-то думал…

-Можете идти, - уже более весомо и грозно повторил слова Арахны мужчина.

Велес не стал спорить, и, сделав знак патрульным, удалился за дверь. по коридору еще слышались его громкие шаги и смешки, а Лагот, стоя перед Арахной, не верил, что судьба оставила ему жизнь.

Арахна молчала, скрестив руки на груди. Мужчина изучал бывших патрульных и тоже молчал. Первым заговорил, на удивление, Ольсен:

-Позвольте отблагодарить вас за вмешательство в наши судьбы. Тот карцер был…

-Благодарность свою, - перебила Арахна, - выразите иначе. Я не спасаю всех подряд и беру только тех, кто нужен, и тех, кто может помочь Мааре.

Она оглянулась на мужчину и уже совсем другим тоном, гораздо более мягким, извинилась:

-Граф Сонор, прошу вас меня простить за это…

-Да-да, - означенный граф Сонор, известный народу только тем, что он человек благородный и советник короля Мираса, заторопился, - мы с вами продолжим после сегодняшнего заседания.

Вскоре он оставил кабинет. И хоть пытался скрыть свою досаду за маской невозмутимого спокойствия, все ж таки досадовал на то, что не успел договорить с Арахной о Велесе и о том, что Велес видел его присутствие у Арахны. Конечно, это не возбранялось, но граф Сонор планировал после сегодняшнего заседания Совета подать королю Мирасу, да будут дни его долги, жалобу на Велеса, подкрепленную жалобой Арахны и ее письмом к нему. И если Велес узнает о том, что выступил против него не только Сонор…

Что ж, остается только догадываться о последствиях! Впрочем, Арахна сама должна была понимать, отправляя первое письмо к графу Сонору, что выходит так на открытую борьбу и противостояние с ненавистным ей Велесом.

-Значит так, - деловито заговорила Арахна, когда граф Сонор оставил ее кабинет, - у меня много дел, поэтому я не могу ввести вас полностью в курс дел. Разъясню лишь то, что вы будете делать. Маара нуждается в новых лицах, в новых стихах, в мистериях и уличных песнях, которые…

Она замялась и Ольсен снова пришел на помощь:

-Которые сведут на нет боевой настрой народа и сделают его покорным королю Мирасу?

Лагот попытался, было, удивиться, но и на это у него не было сил.

-Ну, - Арахна явно замялась, - я бы это так…да.

Она решила идти без реверансов и уклонений. Ольсен спрашивал прямо и желал получить прямой ответ.

-А в оплату? – спросил поэт.

-А спасения родного королевства вам недостаточно? – возмутилась законница. – Вы, граждане Маары, не желаете ее…

-Хотелось бы иметь что-то внушительнее, - отозвался Ольсен, перебивая ее. Лаготу было уже все равно. Он не писал стихов, не делал ничего творческого в своей жизни и хотел сейчас только спать. И если этот сон окажется вечным, так и что с того?

-Мы обсудим это, если вы себя зарекомендуете, - Арахна хмыкнула. – Вас проводят до поэта Вимарка – сына поэта Клода Понту, он вам разъяснит.

-А я? – Лагот с усилием поднял голову, заставляя себя взглянуть на расплывающийся перед глазами силуэт. – Я не поэт.

-Нужны не только поэты, - ответил Ольсен вместо Арахны. – нужны лица. Писать стихи и оставлять их по кабакам одно… нужны герои. Новые герои. Так?

-Вы нравитесь мне своим подходом, - признала Арахна Ольсену, - но вы учтите, на минуту, что подчиняетесь мне и Мааре, поэтому я заранее советую держать ваши интеллектуальные способности при себе, выдавая лишь то, чего мы так ждем!

Это было самой легкой частью ее дня. Отправив Лагота и Ольсена в глубины бывшей Коллегии Дознания на размещение рядом с Вимарком, Арахна выдохнула на мгновение с облегчением: еще пара рук на строительство порядка! Правда, вид их ужаснул ее – заплывшие синяками лица, расфокусированное зрение, бледность, болезненно впалые щеки.

Но и сама она выглядела не лучшим образом. Конечно, синяков не было, и зрение еще ловило предметы и окружающий мир четко, но у нее на лице залегла болезненность, вызванная нервным недосыпом, тихими слезами, которые приходится скрывать, и усталостью.

Арахна брала себя в руки каждый день по нескольку раз, не позволяя себе расползтись и сдаться. И сейчас, проводив в коридор Ольсена и Лагота, она заставила себя вернуться к работе и принялась опять разбирать бумаги, составлять письма, послания, списки. После разборки бумаг, которые опять и вновь грозили размножиться – поручения, выданные ею в начале разбора, подходили к концу и на подпись уже ложились новые письма и бумаги…

Арахна вырвалась из бумажного плена и пошла, прихватив пару случайно подвернувшихся под руку бывших дознавателей, на двор – сегодня ей еще надо было казнить семь человек. Учитывая то, что она верила лишь в свои руки и только-только обучала нового плача себе на смену, передавая секреты милосердной казни, казнить приходилось в основном ей – солдаты, даже прожженные убийцы, не казнили, а убивали. А Арахна видела, насколько это разные вещи – это было той самой разницей, какую можно увидеть лишь будучи опытным палачом.

В Мааре в это время казнили, как правило, на пустыре от сожженной в ночь бойни Коллегии Палачей. Если, конечно, речь шла о каком-то более важном человеке – его казнили на городской площади, но в мороз, в условиях переполненных тюрем и невозможности нормальной транспортировки, приходилось казнить близко.

Зрителей почти не было. В холод приходили либо совсем потерянные, либо близкие. Так было проще. Арахна уже не чувствовала ничего на пустыре, где раньше был ее дом. У нее не осталось чувств к этому месту и хотелось быстрее казнить, чтобы вернуться и согреться.

В мороз особенно не казнишь металлом, поэтому -в основном вешали.

Виселица уже была воздвигнута. Арахна предпочитала вешать либо на п-образной, либо на т-образной. Первая в среде палачей называлась «дверкой», вторая «крестом». Во-первых, такие было проще устанавливать. Во-вторых, такие не заваливались.

Сегодня была «дверка». и семь уже привезенных преступников. Арахна знала, как палач, что при повешении, где карало именно длинное падение, шея ломалась сразу почти всегда. Но, чтобы избежать даже самых редких случаев агонии удушения для преступников, она, как и многие палачи, что проповедовали милосердие, вставляла тонкий металлический крюк в веревку, который, в случае, если что-то идет не так, мгновенно заканчивал работу, сокращая минуты агонии до мгновений.

Арахну уже не трогали казни. Ей хотелось быстрее покончить с этим, уйти с холода. Она зачитывала приговор, зная, что охрипнет. Одно и то же – вредительство, разжигание противостояния новой власти, мятежное настроение.

Она уже не запоминала преступников. Редко кто мог впасть ей в память, а вот когда был холод – вообще даже не стоило и пытаться.

-Да примет Луал душу твою!

Длинное падение и нет одной жизни.

-Именем закона Маары…

Нет еще одного.

-Во имя короля Мираса!

И третьего тоже нет. очередь жидкая и без того, а теперь и вовсе редеет. Арахна зевает, и думает, что ей придется заполнить сегодня аж семь протоколов для отчетности.

-Да будут дни его долги!

Четыре. кто-то плачет. Молодая женщина, закутанная почти полностью всем лицом, бросается к виселице, но солдаты отталкивают ее. Она падает в снег и не может подняться.

-Карается именем Луала…

Пять. Еще немного и можно вернуться.

-И Девятью Рыцарями Его!

Шесть! Арахна снова зевнула, прикрывая рот перчаткой. Кожа дубела даже сквозь толстый мех.

-Да будут дни его долги!

Всё! Арахна кивнула помощникам, которые принялись снимать тела и складывать их в скорбную деревянную телегу. Дальнейшее ее не касалось. Арахне нужно заполнить протоколы!

Протоколы, письма, новые списки, чьи-то наивные и полные злобы доносы, распоряжения для Арахны и распоряжения самой Арахны…

И теперь еще – Совет. Снова большая зала, в которой тепло. Почти все советники на местах, исключая барона Боде, который где-то на севере. А так…все то же. Легкое приветствие всем, ни взгляда на Велеса, более теплое приветствие с Атенаис:

-Привет!

-Привет, дорогая! – и вот Арахна уже заняла свое место, отогреваясь впервые за несколько дней от холода.

Маркиз Шенье угрюм и немногословен, а как иначе? Такая уж натура. Граф Моран тяжел и недоверчив. Место барона Боде пустует, а жаль – Арахне даже непривычно с его отсутствия – человек, неоправданно веселый, каламбурящий, это, конечно, не всегда уместно, но без него сплошной мрак.

Граф Сонор…у Арахны перехватило мысли. Он бледен, насторожен, напряжен. В его мыслях желание закончить, наконец, с Велесом. После заседания граф планирует попросить аудиенции с королем Мирасом, да будут дни его долги, передать ему все бумаги по Велесу и попросить правосудия.

Жрец Медер хитроват и расслаблен. У него на все один ответ: «воля Луала и Девяти Рыцарей Его!». Место у него, в Чертогах Луала уже есть, что ли…

Корсар скучает. Он воин. Ему хочется на войну, а заставляют держаться пока от войны подальше. Беспредел.

Фалько нервничает, неловко сплетает и переплетает пальцы, что-то бубня себе под нос про свои любимые, такие понятные ему цифры.

Велес, в отличие от графа Сонора, абсолютно спокоен и насмешлив. Граф Сонор хочет поджать жалобу в установленном порядке, а Велес кое о чем догадывается и желает быть первым. Он подал свою жалобу еще утром, личной почтой, приложив к нему не только свою жалобу, но и еще две, хоть и говорил Мальту о трех, то солгал. Одну он выторговал у Мальта, а другую заставил написать одного из советников.

Эжон оглядывает всех, выискивая ему одному заметные детали и делая свои выводы. Арахна переглядывается с Мальтом. Он спокоен и едва-едва улыбается ей, предлагая быть спокойнее. На Атенаис нет лица…

Но распахиваются торжественно двери, и в залу входит король Мирас. Советники поднимаются для приветствия, но король слишком весел (как не было еще никогда) и не желает церемоний:

-Садитесь! Сегодня это ни к чему!

И сам, подлетая к столу, торопливо усаживает за верные плечи графа Сонора, и даже обнимает обалдевшего от такого поворота событий графа Морана. Хочет даже подать руку маркизу Шенье, но ограничивается лишь хлопком по его плечу и сам садится на свое место, горя нетерпением.

Совет молчит. Советники разные, но сейчас они все поражены одинаково.

Да садитесь же! – требует король Мирас и советники, все еще обалдевшие, покоряются.

-Что-то случилось, ваше величество? – осторожно спрашивает жрец Медер, которому, очевидно, не было знака сверху от Рыцарей Луала о сегодняшнем заседании, вернее, о том, как будет вести себя на нем король.

-О да, случилось! – ликует Мирас, досадуя на то, что советникам приходится объяснять, чтобы они разделили его радость. – Сегодня, после долгого и томительного ожидания, после самых мрачных и самых страшных дней холода и голода… после того, как пройдено было уже очень много нашим народом, нашими братьями и сестрами, женами и дочерьми, сынами и отцами, после всего – я счастлив объявить о том, что обозы с зерном, направленные дружественным югом, наконец-то сдвинулись!

Это прекрасная новость. Для оголодавшей без хлеба столица уходила в тоску и тяжесть. И теперь – такая благая весть! Все советники, даже шрамированный мясник Велес, и мрачный маркиз Шенье, настороженный, готовый сорваться к обвинениям граф Сонор, и не имеющая лица, напуганная чем-то Атенаис… все выдохнули.

Значит, на южном перевале подступило тепло. Значит, день, ну, в худшем случае, пара-тройка дней и провизия появится в столице! Значит, скоро придет и полное тепло. Оттаивают дороги, жизнь возвращается!

Король Мирас разрешил ликовать. Он оглядел всех своих советников с любовью, которой прежде не было в его взоре – в эту минуту он обожал каждого из них, затем сказал:

-Эжон, дай весточку столице!

Эжон вскочил, счастливый, растерявший на мгновение всю свою собранность и внимательность, выбежал за двери. Арахна улыбнулась…впервые за долгие дни живо. Завтра весточка дойдет до всей столицы, а с нею и подхватят новый памфлет Вимарка!

-Друзья, друзья! – шутливо погрозил пальцем король Мирас, - то, что в столицу привезут пищу, не означает конца проблем! У нас все еще есть непонятная ситуация с севером…

-Да барон уладит! – хохотнул Корсар, и Арахна с удивлением увидела на лице воина, прежде скучающим в мирное время, улыбку.

-А восток подал нам письмо с новым договором, - маркиз Шенье оставался собранным, но теперь и он не казался таким суровым. – Согласно первому его требованию, правитель восточных земель получает место в Совете короля Мираса, да будут дни его долги.

-Это здравое требование, - одобрил король, принимая из рук верного маркиза большую кипу бумаг, но, не вглядываясь в них со вниманием. – Я рассмотрю их завтра, с самого утра приходи и разберем.

Вернулся, задыхающийся от быстрого бега Эжон:

-Завтра вся столица закипит радостью.

-Вот здесь и прервемся! – Мирас предупреждающе поднял ладонь, останавливая восторг Эжона. На лицо Эжона мгновенно вернулась аккуратная сосредоточенность. – Да, мои советники, в этом и проблема. Столица закипит. Что будет, если разграбят наши склады? А если начнутся драки в народе за еду? Народ оголодал!

-Охрана Патрульного Штаба к вашим услугам, мой король, да будут дни ваши долги! – выпалил Велес, не дожидаясь, пока его спросят.

Мальт заметил:

-Закон сохраняем мы с Арахной, вы, господин Велес, скорее на подхвате.

Велес опасно усмехнулся и спросил ласково:

-А если кто-нибудь ну…сорвется?

Это был уже прямой, угрожающий намек, понятный только Велесу, помрачневшему Мальту, побледневшей Арахне и еще более напрягшемуся графу Сонору…

-Вы все отвечаете за безопасность! – король Мирас был в самом хорошем расположении духа и не желал слышать ссоры между советниками, а уж тем более, замечать какие-то проблемы. Его вообще ждал большой сюрприз в одном из писем из разбираемой традиционно перед сном почты. – И вы, Мальт. И ты, Арахна, и ты, Велес – все!

-Разумеется, ваше величество, - Мальт был опытнее в делах противостояния и быстрее овладел собою. – Мы сделаем все возможное, чтобы предотвратить стычки среди народа.

-Более того, - подал голос Эжон, - мы обсуждали возможность введения системы выдачи. То есть, нам нужно ограничить товары. Поставив при этом минимальную цену.

-Свет умный, - одобрил казначей Фалько, перепутав в очередной раз слова, на этот раз «свет» и «совет». – Сегодня мы не получим много налога, но завтра вернем и сделаем дольше.

Ни на «свет» - «совет», ни на «больше» - «дольше», никто уже не обратил внимания. Велес только издевательски хмыкнул, хоть и промолчал. Фалько стоило огромных усилий не заметить этого – казначей прекрасно знал свою слабость в речи.

-Мне нравится, - одобрил и это король. – Я не гонюсь за прибылью. В конце концов, всегда можно распотрошить сундуки моих почтенных дворян, которые все еще не желают моего правления…

Король Мирас, да будут дни его долги, хмыкнул. Это выглядело шуткой, но граф Моран, маркиз Шенье переглянулись между собой, обменявшись в этом взгляде большим значением, чем могло бы быть в диалоге, а Арахна и другие предпочли не заметить пока этой фразы.

-А вот благо народа, - продолжал Его Величество, - не вернуть и не восполнить! К слову, мне очень понравилось предложение по транспортировке обоза с югов, полученное от законников.

Законники, то есть, Арахна и Мальт переглянулись.

У Мальта была очень хорошая память, и он клясться мог, что никакого письма не писал по транспортировке уж точно! Да и к королю? Нет, неужели у Арахны хватило наглости? Да нет. она бы не полезла!

Арахна, в свою очередь, смотрела на Мальта с презрением – опять он не поделился своим решением. Мог бы хоть из вежливости сказать.

Между тем, король извлек из своих бумаг и прочел:

-Вот. Предложение законников. отправить обоз тремя разными путями в столицу, но прежде схоронить треть на окраине, как неприкосновенный запас. В столице же объявить, что доставлено все.

Арахна поперхнулась. Это были ее слова, сказанные Персивалю! Мальт же был в еще большем гневе: этого он точно не предлагал, не утверждал. Если честно, даже не слышал. У него были только споры с Персивалем…

-Утверждено советницей короля Мираса, да будут дни его долги, Арахной…

Еще до того, как прозвучало ее имя, Арахна тяжело вздохнула. Как же так? Персиваль! Как он подставил ее? Зачем?

-Мне нравится это предложение, - повторил король, - я рад, что ты, Арахна, стала проявлять инициативу.

Арахна сидела, боясь поднять на кого-то взгляд. Она понимала, что сейчас ей не стоит доказывать, что это вовсе была не она, а Персиваль, похоже, своенравно поступил. Но вот разговор с Мальтом и разговор очень тяжелый, предчувствовала.

-Я хочу, чтобы сейчас остались Эжон, Моран, Шенье, - продолжал король, - Совет можно считать законченным. Я отпускаю вас, мои дорогие друзья. Медер, молитесь за нас, за наш успех!

-Всегда! – ответил жрец, кланяясь.

-Арахна и Мальт, я рассчитываю на то, что вы будете хранить порядок. Велес, Патрульный Штаб должен заниматься тем же.

-Мы не поссоримся, - пообещал Велес, улыбаясь.

-Корсар, своих солдат на защиту обозов! Эжон, останься. А. ты уже… Атенаис, до тебя черед дойдет. Фалько, ты, пожалуй, тоже останься.

Граф Сонор, которого не назвали, решил попытать удачу. Он не для того, чтобы просто отступить, готовился и был в напряжении перед советом. Да, радость короля Мираса будет омрачена, но все же…

-Ваше величество, дозвольте мне тоже поговорить с вами? – спросил граф Сонор, незамеченный королем.

-Срочно? – спросил его величество с обречением.

-Важно, - нашелся граф.

-Тогда завтра, - решил Мирас. – приходи завтра в обед, мы с тобой обсудим. Сегодня у нашей столицы радость. Завтра все дела. Сейчас только по поставке. Так, дорогие советники, я вас не задерживаю!

Ладно, граф Сонор, потерпев неудачу, вынужденно отступил. Он думал, что до завтрашнего дня ничего не изменится, совершенно не умея предположить, что Велес уже отправил свою жалобу и та, разумеется, попадет на глаза королю раньше, чем попадет жалоба Сонора. А так как король давно уже чувствует тревогу за человека, который верен сам себе больше, чем короне, то и итог такого попадания можно предположить очень и очень легко.

Смерть уже висела над графом Сонором, но он не чувствовал ее. Арахна даже не взглянула на него, убегая вслед за Мальтом, с которым хотела объясниться. Поймала его она уже у дверей, взмолилась:

-Выслушай!

-Если ты отправляешь за моей спиной письма с предложениями…- начал было Мальт, не веря, что он мог так ошибиться в Арахне.

-Это не я! То есть, это я, но все-таки, нет…

Мимо прошел Велес, с удивлением и насмешкой глядя на них. благо, не сказал ничего.

-Персиваль просто спросил, - Арахна с трудом держалась от слез. – понимаешь? я просто ответила. Я не знала. Он подписал…он от моего имени!

-Не здесь, - Мальт приобнял Арахну и вывел ее во двор, где ждали уже повозки. Он и сам понимал, что Арахна как-то не могла поступить настолько подло. Хотя, если ею двигала глупость, то последние события показывали, что она могла быть расположена к поступкам именно из-за нее.

Глава 10

Персиваля, на его счастье, не оказалось на положенном месте. Дежурный ответил, что этот господин вышел в столицу и не сказал, когда именно вернётся. Оставалось только обругать оттянувшего собственный неприятный допрос Персиваля, и остаться его ждать. Арахна тоже осталась.

-Я не хотела, - сказала она в десятый, наверное, раз. – Я действительно не хотела. Я даже подумать не могла, что он так подставит меня! Персиваль просто спросил, а я просто ответила.

-Да знаю, - устало ответил Мальт. – И всё-таки, не устаю поражаться твоей наивности! Это же Персиваль!

-Наивности? – Арахна за всё время смуты уже стала другой. Если бы раньше она промолчала, принимая справедливое замечание о собственной наивности, то теперь желала отомстить. – Моей наивности? Мальт, я не заточена под интриги! Я хотела прожить простую жизнь, быть палачом в своей Коллегии, среди своих друзей…

Она запнулась, как и всегда, когда касалась вдруг своего прошлого.

-Есть личности, - Арахна отошла от Мальта, показывая нарочитую отстранённость, - которые рождены для исключительной судьбы. Они рождаются либо во власти, либо в нищете и грязи и вынуждены выживать, вынуждены бороться и такие люди не могут позволить себе наивности, но я, во имя Девяти Рыцарей! Я?

-Прекрати, - попросил Мальт, приближаясь к Арахне. Он уже жалел, что заговорил об этом, в конце концов, и сам Мальт несколько раз уже был либо сражён, либо едва не сражён Персивалем. А Мальт был уже более заточен на интриги и подлости. Так чего винить её?

-Я хотела быть просто живой! Хотела друзей, хотела семью…любить, - Арахна впервые произнесла о себе такое в присутствии Мальта, признав, наконец, то, что угнетало её сильнее всего. – Я могла быть женой, матерью. И пусть палачом, но я не выносила суда! Я не творила приговор. Я лишь карала. А теперь мне не вылезти из этого болота!

-И всё из-за меня?- предположил Мальт, стараясь оставаться спокойным.

Она страшно взглянула на него. В её пустынных глазах, во всём отблеске выжженных чувств вдруг промелькнуло ядовитое и едкое пламя, которого сама Арахна боялась до смерти.

-Я даже не могу тебя обвинить, - сказала Арахна тихо. – Ты впутал меня, но я позволила себя впутать. Мне не хватило храбрости бежать с Эмисом в ночь бойни, когда он настойчиво предлагал мне это. Нет, я бросилась к тебе. И мне даже не хватило чести умереть вместе со всей Коллегией, или пойти с толпой, или быть растерзанной толпой. Я просто наблюдала за тем, как разрушают городскую Коллегию, как жгут мою, как выбрасывают судей из Судейской и…другое.

Она судорожно вздохнула, её обожгло памятью. Кошмар пережитой ночи был сильнее всех морозов и голода, всего подвешенного в неизвестности состояния народа и всех стычек с Велесом.

Потому что та ночь открыла всё это. Потому что та ночь содрала грубо, словно кожу, все покровы, и оказалось, что многие люди слишком хорошо о себе думали. И теперь от разочарования в самом себе некуда было деться.

-Лучше обвини, - разрешил Мальт, - иначе ты себя так сгубишь, а у меня другие планы. Я хочу, чтобы ты полностью могла заменить меня в Совете.

-Нет, - возразила Арахна. – Не смогу. Да и зачем? У тебя крепкое место.

-Крепкими не бывают и стены, не говоря уже о людях! Мы с тобой ба достаточно читали о переворотах и восстаниях, чтобы знать, как будет дальше. Были люди умнее тебя и меня, и то не могли удержать крови, неужели ты думаешь, что я уйду от этой участи?

Мальт не скрывал от Арахны этого прежде, но и не говорил вслух. Оба прекрасно понимали, что король Мирас, да будут дни его долги, когда новый мир обретёт черты, которые ему желанны, начнёт избавляться от тех, кто знал его прежним. И тогда понадобится смена. В сущности, Арахна чувствовала, что Мальт задумал. Эта догадка возникла у неё давно, когда Мальт усиленно принялся продвигать её по постам, назначая себе в помощники, хоть и были более полезные и опытные лица. Но Мальт зарекомендовал Арахну и Мирас, видимо тоже готовя замену Мальту, согласился с её кандидатурой.

Они не обмолвились об этом прежде и словом. Робкие намёки в редкие минуты тишины, осторожные прикосновения с поддержкой…вот и всё.

Сказав же сейчас открыто, Мальт замер, ожидая её реакции.

-Думаешь, я уйду? – спросила Арахна, усмехнувшись. – Но мне жаль уходить по одной причине – я не жила. Существовала. И лучше бы дальше существовала, если честно. Но у тебя была жена, у тебя есть сын. Ты куда влез?

-Мне тоже не хватило однажды ни храбрости, ни чести, чтобы уклониться, бежать или сопротивляться, - не стал скрывать Мальт. – Но ты знаешь, и знаешь хорошо, что я прежде заботился лишь о своём сыне, с которым не могу быть рядом, не подвергая его риску. Но теперь я стараюсь заботиться и о тебе, потому что нуждаюсь в поддержке, в сочувствии и милосердии. А ещё, чтобы успокоить свою совесть. Если я обидел тебя своими словами о наивности, я не от зла. Я от беспокойства.

-Знаю, - Арахна сама коснулась руки Мальта, признавая, что погорячилась сама, да и неправоту свою. Нельзя верить никому, а в особенности тому, кто уже плохо зарекомендовал себя! Но почему же она раз за разом попадается на это? Почему никак не научится не верить? – Что делать с Персивалем? Я не понимаю, почему он подставил так меня? То есть, не подставил…

Арахна сама запуталась. Её похвалили, конечно, но всё же…

-Когда меня не будет, моё место займёшь ты. Персиваль надеется устоять до этого момента и стать уже при тебе кем-нибудь.

-Он может сместить меня! – напомнила Арахна, - что ему эти пляски?

-Тогда отвечать за всё будет он. А так – ты, - терпеливо объяснил Мальт. И не удержался от укора, - как я отвечаю за тебя.

Арахна помрачнела ещё больше:

-Я не хотела…

-Не надо, сейчас уже не важно, кто и чего хотел. Мы не жрецы Луала и Рыцарей, чтобы сокрушаться о том, что не сбылось.

-Персиваль опасен, - Арахна взглянула на Мальта с мольбой, ожидая от него решения. Но Мальт только пожал плечами:

-Не настолько, как ты думаешь. Он полезен. Очень полезен. Таких людей, как Персиваль надо уметь видеть. Им нельзя доверять тайны, но на них можно положиться. Они предпочитают быть в тени, но знают многое, если не всё. А в случае Персиваля…откровенно говоря, это ещё далеко не самый опасный человек, нет, Арахна!

Арахна встряхнулась. Мысли о Персивале оставили её на мгновение и она яростно впилась в ту гневную мысль, что давно не давала ей покоя:

-Выступи со мной и графом Сонором против Велеса, Мальт!

Мальт вздохнул. Он бы и рад, да только вот, спасая Арахну от ответственности за её несдержанность, ему уже пришлось заключить союз с Велесом против Сонора. Да и, если опять же, говорить по-честному, то пока есть Велес – Совету есть кого ненавидеть. Его не будет, начнётся грызня между другими советниками. Да и Сонор как-то уж очень горячо союзничает с Арахной, и сама Арахна очень уж рьяно тянется к нему…нет, дорогая, не будет никакого выступления против Велеса! Это никому невыгодно.

-Ну, ты же сам знаешь, какой он подлец! – взывала Арахна, заламывала руки, заглядывала в глаза Мальту, ища и его заступничества, и не понимая, почему он отмалчивается. – Ты сам знаешь! Велес не даст нам жизни, Велес…

-Ара! – позвал её Мальт, приобнимая за плечи и слегка сжимая их, чтобы вернуть Арахну в реальность, - Ара, есть вещи, которые я не в состоянии изменить. Я прошу тебя…нет, я заклинаю даже!

-Хватит! – она вырвалась из его рук с гневом. – Тебе снова не хватает храбрости и чести бороться с очевидным злом! Ты всего лишь трус! Ты сделал свою карьеру на подлости и бюрократии, потому что никогда не делал и попытки жить справедливо!

Это было слишком. У Арахны не было права говорить и обвинять так, но Мальт не ответил ей, хоть и слова её задели его с неприятной для него самого неожиданностью. Он полагал себя уже каменным к словам и обвинениям, а оказалось, что под маской и броней есть что-то, что ещё вздрагивает от грубости слов.

-Тебе некуда деться, - напомнил Мальт, - ты не лучше меня. Ничем не лучше! Без защиты Регара, который тебя берёг от всего, без моей защиты ты была бы никем. Корпела бы в Сиротской Коллегии, мыла бы посуду и чинила бельё, молясь на то, чтобы тебя кто-нибудь, неважно уже кто, забрал из этого серого мира!

-Зато, может быть, я не молилась бы на то, чтобы не проснуться утром, в холодной, голодной столице, где всё разрушено, ничего не отстроено и залито кровью!

У всего есть предел. У терпения дознавателя, который, как хорошо известно, бывшим не бывает, тем более. Мальт легко оказался подле Арахны с силой развернул её к себе лицом, с лёгкостью преодолевая такое смешное сопротивление.

Он и сам не знал, что сделает: крикнет ли на неё, встряхнёт или просто оттолкнёт от себя, но Персиваль, которого они так выжидали, появился, как в насмешку над всяким гневом, именно в это мгновение. Его взору предстали два советника, полные гнева и ярости друг к другу, и не понимающие природы своей ярости и своего гнева в полной мере. Они боялись выразить всё то, что было не сказано, и не желали открываться до конца, ограждаясь последними хрупкими барьерами. А ещё не могли простить другу друга. Арахна за то, что её жизнь, и без того ей не принадлежавшая, так резко и грубо переменилась; Мальт за то, что у него не было выхода…никогда не было выхода.

-так у вас совещание? – догадался Персиваль, настроение которого всегда было где-то едким.

Арахна и Мальт, не сговариваясь, забыв друг про друга, обернулись на него:

-Тебя ждём, - зло ответила Арахна. – Сволочь ты, Персиваль.

-Согласен, - согласился он. – Это всё?

-Закрой дверь! – велел Мальт, в один миг обретая потерянное хладнокровие. – Ты писал письмо королю Мирасу, да будут дни его долги, от имени Арахны, где рекомендовал разделить зерновой обоз.

-Так это логично, - Персиваль не отпирался.

-Ты написал письмо от имени советницы королю! – Мальт побелел от ярости. – Ты совершил преступление, подлог в документах…

-Я спас твоё доброе имя, - Персиваль не испугался. – Я просто сделал логично. Ну, и избежал твоей…бюрократии.

-Ты подставил меня! – громыхнула Арахна.

-Возвысил, - возразил Персиваль.

-В обход моей воли! – бесновался Мальт, уже понимая, что бессилен.

-Там стоит не твое имя, - напомнил Персиваль, - а имя Арахны. Так? А ты уверен, что оно в обход неё? Ты был свидетелем? Может быть, она забыла. Или испугалась. Или передумала. У тебя есть доказательства, что был этот обход?

Арахна, не помня себя от ярости, подлетела фурией к Персивалю с намерением сделать ему как можно больнее. Но Персиваль был дознавателем, что называется, боевого порядка, и ему приходилось сталкиваться и не с такой яростью в отношении себя. К тому же, последствия голода по столице, и нервные муки Арахны, от которых она мало ела и спала, ослабили её и Персиваль с лёгкостью уклонился от этой ярости, и перехватил ей руки.

-Скотина…- Мальт не собирался скрывать своих чувств, но и не бесновался, как Арахна, которая безвольно повисла на расстоянии вытянутых рук от Персиваля и теперь пыталась достать его ногой. – Ты обвиняешь советницу?

-А верить никому нельзя, - парировал Персиваль и толкнул Арахну, прерывая путь Мальта, к нему в руки. Арахна полетела спиною вперед и упала бы, если бы Мальт продолжил наступать на Персиваля. Разумеется, Мальт не позволил этого.

-Другими словами, - резюмировал Персиваль, - ты, как законник над законами должен знать, что без доказательств нет никакого суда. Слово против слова? Да, Арахна советница, но я тоже имею вес. Так что…

Персиваль развёл руками, как бы извиняясь.

-Ты делаешь меня своим врагом, - Мальт снова стал холоден и собран. Даже усмехнулся по привычке.

-Не пугает, - сообщил Персиваль. – Ни разу.

Арахна и Мальт переглянулись, не сговариваясь. Обычно, Персиваль всё-таки был сдержаннее, циничнее, но осторожнее. Такого нахальства за ним прежде не было.

Глядя на их замешательство, Персиваль снисходительно (что и раздражало сильнее всего), спросил:

-Вы не знаете?

-Не знаем чего? – грубым голосом спросила Арахна, даже не собираясь играть в дипломатические игрища и вытягивать информацию. – Если тебе есть что сказать, скажи. Уж не обессудь на наше незнание!

-Конечно, - Персиваль серьёзно кивнул и сказал спокойно. - Его милость граф Сонор арестован.

Мальт не ожидал такого быстрого эффекта от жалобы Велеса, но понимал, чем объясняется эта спешка. Конечно, Его Величество хочет вокруг себя верных людей, а граф Сонор слишком себе на уме. И это его собственное благородство и собственное же понятие о чести… нет, такие люди хороши, когда идёт смута, а когда народ надо успокоить, их нужно убрать, иначе – будут враги. Такие люди не покупаются, не запугиваются и идут до конца той идеи, которую считают правильной.

Арахна вцепилась в собственные плечи и пальцы от напряжения побелели. Она попыталась совладать с собою, но не могла. Воздуха перестало хватать как-то вдруг и сразу, и перед глазами запульсировали тысячи мелких точек.

-По личному приказу короля и его личной гвардией, - тихо закончил Персиваль, с тревогой глядя на Арахну. В его планы не входило новое безумство от неё, в этом Мальт был прав. Персиваль не знал об отношении Арахны к графу Сонору и думал, что эта весть будет принята ею иначе, однако, сейчас догадывался, что всё-таки упустил что-то очень важное.

-Этого…- прохрипела Арахна и рухнула в кресло, не в силах справиться с пульсирующими точками перед глазами, от которых мутило и вело. Желудок скрутило и какая-то разъедающая горечь булькнула в горле, поднимаясь. Арахна вскочила и рванулась прочь из кабинета, едва не влетев в дверной косяк.

-Она должна занять моё место, а ты её так убьешь! – Мальт с ненавистью взглянул на Персиваля, продолжая прерванный разговор, произошедший между ними еще накануне первой ночи бойни, когда Мальт попросил Персиваля сберечь Арахну в самую страшную ночь долгих сезонов.

-Да я же не знал…- Персиваль растерялся. Он тоже слышал весьма выразительные звуки из коридора, где Арахну выворачивало. – Я так, ради смеха!

-Посмейся-посмейся, - разрешил Мальт. – Пока зубы на месте и язык не вырван. Ещё раз сотворишь что-нибудь подобное…ещё хоть один раз, и ты уже не отделаешься так просто.

-Я не хотел! – Персиваль испуганно отшатнулся от Мальта. Это при Арахне он ещё был нахалом и подлецом, но вот один на один с Мальтом всё-таки такого не позволял. Да и вину он чувствовал ярко за Арахну, которую сейчас тошнило в коридоре от нового потрясения.

Для неё всё было ещё хуже, чем для Мальта. Во-первых, граф Сонор ей нравился. Арахна знала, что не имела на это права, но он поразил благородством, которое проходило сквозь всё его существо и добротой к ней. Во-вторых, Арахна чувствовала, что опять, так или иначе, но причастна к произошедшему. Если бы не письмо к Сонору о Велесе…был ли он арестован? Арахна, конечно, не могла точно бы сказать, что это из-за борьбы с Велесом, но часть её ума, что чутко воспринимала всё происходящее при дворе короля Мираса, понимала, кто виноват. Вернее, кто, кроме неё виноват.

Она действительно мало ела в последнее время и дело было даже не в голоде над столицей, который лишил жителей зерна и многих припасов, но не погубил всё и пощадил, совершенно верно и точно, пойло. Дело было в том, что Арахна не могла есть и даже легко забывала об этом. Кусок не лез ей в горло, а желчь быстро оставила её. Стало легче. Во всяком случае, пропали пульсирующие точки перед глазами.

Возвращаться в кабинет к Мальту Арахна не стала. Да и не смогла бы, наверное, но ей и в голову не пришло вернуться. Оставив в его кабинете свой уличный плащ, перчатки и накидку (морозы Маары тяжело было сносить без кучи одежды), вышла, пошатываясь, из бывшей Городской Коллегии, ставшей ныне обиталищем Мальта.

Дежурный проводил Арахну удивлённым взглядом, но не окликнул: себе дороже! Ледяной воздух резанул по лёгким Арахны, скручивая всё её дыхание, обрывая всякую попытку защититься.

Но она очнулась от своего дурмана. Мороз заставил её ожить, хоть и резанул для этого болью. Арахна рванулась к своему логову, но сообразила, что на морозе, как бы этого не хотелось, бежать нельзя – можно задохнуться. Было, конечно, до логова недалеко, но Арахна знала, что не дойдёт. Может быть, и не хотела доходить. Так ведь проще – выйти на мороз и погода Маары сделает всё за тебя!

Арахна слышала когда-то в детстве, где почти была счастлива, что замерзая, люди видят дивный сон. Может быть, в этом морозе и было её спасение? Сон, в котором она простой палач, где жив человек, воспитавший её и её друзья? Там нет смуты, нет дознавателей, нет Велеса… всё просто. Негнущимися ногами нужно идти и идти по снегу, по мёрзлой, стонущей от холода неутешной земле и какой-нибудь из шагов вдруг окажется сказкой.

Только вот горло сжимает беспощадным железом. И дышать тяжело.

-Да Луал! – что-то тёмное и тяжёлое упало на её плечи. Арахна, не выдержав этой тяжести, сама покачнулась, сминаясь всем своим существом, но даже не успела испугаться. Однако ей снова не дали упасть. Видимо, у Луала и у Девяти Рыцарей Его были планы на Арахну, и они не давали ей смерти. Сберегали уже не в первый раз и вот сейчас явились провидением в лице Велеса, возвращавшегося с патрульного обхода.

Он и был с патрульными. Юстас и новичок, прибывший из далекого южного предела. И никак Велес не рассчитывал, выводя сегодняшнюю патрульную смену на вот такую встречу с Арахной. Весть об аресте Сонора ещё не дошла до него, как и до города, но Велес даже и не подумал бы провести какую-то горечь к Арахне. Он просто увидел её (не сразу даже узнал, приняв за пьяную трактирную девку), но потом до него дошло, кто это и что она в обычном, не в уличном плаще.

-Вы там что, все сумасшедшие? – рявкнул в лицо Арахне Велес, заставляя её встать под весом своего плаща. Сам он мороз переносил легче, чем Арахна. Да и голод тоже.

Арахна узнала. Отвращение заломило ей черты лица, искажая болезненную усталость ещё одним уродством. Пустыня исчезла из взора, вспыхнула яростью. Арахна толкнула его в грудь, но не рассчитала силы и сама же, придавленная тяжёлым плащом Велеса, отлетела в снег.

Патрульные обалдело молчали. Юстас уже встречался с Арахной, но был удивлен. Велес же был мрачен. Он наклонился за Арахной и рывком повторно поставил её на ноги:

-Сделаем вид, что у вас это вместо приветствия. Ты откуда, ушибленная ты наша?

«Ушибленная» молчала. Её трясло.

-Красноречиво, - одобрил Велес, оглядываясь. – Так, патрульные, сейчас мы доставим эту диву до Атенаис, ближе всего до неё. Ну? Подняли!

Патрульный-новичок не двинулся. Он был ещё слишком молод, хоть игруб в манерах, но всё же не мог допустить, чтобы так обращаться с женщиной, хоть и самого пугающего вида. Зато Юстас уже понял, как надо вести себя с Велесом и подошёл к Арахне.

Можно было отбиваться и возмущаться, грозить Луалом и всеми рыцарями, но Арахна не могла. Её легко подхватили, словно мешок и потащили к советнице короля Атенаис. Велес слегка слукавил – до штаба Мальта было бы ближе, но Велесу хотелось, чтобы как можно больше людей увидели моральное падение советницы Арахны, да его, Велеса, сочувственное участие.

Атенаис привычно испугалась появления Велеса и даже его раскатистое приветствие, полное мертвенного яда и жестокости, не имели над ней того эффекта, которыми обладало его шрамированное лицо.

-Лови! – порадовал советницу Велес и Юстас, повинуясь лихому взмаху руки советника короля и начальника Патрульного Штаба, сбросил на кушетку Арахну, совершенно не заботясь ни о кушетке, ни об Арахне.

Атенаис вскрикнула.

-Не пищи, - посоветовал Велес, - не цыплёнок!

Велес грубо стянул с Арахны свой уличный плащ, изрядно при этом помяв то ли случайно, то ли нарочно и её обычный, предназначенный для помещений. Так или иначе, но забирая свой, он без всякого сожаления и милосердия задрал немалую часть ткани с тела Арахны и, хлопнув по плечам двух патрульных, вышел прочь, оставив Атенаис и Арахну.

Велес был доволен. Он радовался морозу, встрече с Арахной, которая позволила ему унизить хоть немного неподвластную и несговорчивую советницу лично, а не через Мальта. Ему ещё предстояло через пару часов узнать об аресте графа Сонора…

Атенаис отмерла, наконец, и бросилась к Арахне. Перво-наперво она опустила задравшуюся ткань плаща, которую слабо шевелящаяся Арахна и не заметила. Затем призвала на помощь пару прислужниц из понемногу находящейся Сиротской Коллеги и вместе с ними принялась растирать ей руки и щёки.

Понемногу Арахна отходила от холода. Изнутри её лихорадило каким-то особенным жаром и мутью, но это не было постоянным состоянием. Оно приходило и отступало волнами. Одна из призванных Атенаис девочек принесла Арахне тарелку мясного бульона. Мутный, одурманивающий своим запахом, а главное, горячий до обжига пальцев бульон окончательно воскресил Арахну.

Он с жадностью вцепилась в миску и глотнула, не замечая, как кипяток обжёг горло, а чувствуя лишь внезапное тепло в желудке.

-Хлеба нет, - призналась виновато Атенаис, - а бульон из замороженного мяса.

-Спасибо, - прошептала Арахна.

Её измученный желудок, которому не доставало пищи, с благодарностью принял этот бульон и пусть он не был сытным, и содержал в себе лишь несколько плавающих кусков мяса, это было что-то определенно нужное.

Арахна ожила. В глазах даже блеснуло что-то прежнее и живое.

-Спасибо, дорогая, - Арахна обняла Атенаис за шею, чувствуя себя в самой настоящей безопасности.

-Что случилось? – спросила встревоженная Атенаис. – Велес…

Она запнулась. Одно имя пугало её не на шутку. Он и без того недавно заходил к ней, а ещё до этого сыграл злую шутку, и на совете…

-Я потеряла рассудок на мгновение, - Арахна задумалась, припоминая. – Да, да! Луал! Наверное, Мальт с ума сходит от беспокойства!

Она попыталась встать, но приятное тепло и бульон, а ещё неожиданная забота Атенаис подействовали как сон, опустились ещё одной тяжестью, но на этот раз пуховой, словно одеяло. Арахна не смогла встать и села снова.

-Посижу…по-си-жу и пойду, - неуверенно пробормотала она, обхватывая голову руками. Сон наступал на неё, дремота, самая спасительная, болезненная, вызванная подступающей горячкой от переохлаждения и нервного потрясения уже подступала к Арахне.

-Да что же это…- Атенаис всплеснула руками и уложила Арахну на той же кушетке. – Что же с тобой?

-Сонора арестовали…- сонно протянула Арахна, уплывая куда-то в мир жара и лихорадки.

-Ка-ак? – что-то было в тоне Атенаис такое, что прервало Арахну и её погружение в теплую пуховую тяжесть. Она невольно открыла глаза, по которым больно резануло светом и увидела, как стремительно бледнеет Атенаис.

Сказалось ли внутреннее чутьё, уроки ли Мальта и смуты не прошли ли даром, но Арахна села, медленно, не сводя взгляда с Атенаис, спросила:

-Что?

И в голосе прозвучала ледяная твердость. Крепкость, от которой сама Арахна могла бы удивиться, ещё бы! Она непривычная была к такой твердости и решительности в своем голосе. Да и откуда?..

-Ужас! – неестественно среагировала Атенаис, запаздывая за сменой черт своего лица.

Велес точно знал, что одной жалобы на Сонора ему не хватит. он понимал и то, что ни маркиз Шенье, ни граф Моран, ни барон Боде не станут свидетельствовать против Сонора. То же можно было сказать про Фалько, про Эжона, Корсара и Медера. Арахна также проявила себя неподкупной, а вот с Мальтом, благодаря провалу Арахны, благодаря её несдержанности, Велес договорился.

А заодно обратил своё внимание на самую тихую и самую слабую личность, когда-то попавшую в соратники короля Мираса, да будут дни его долги. Сейчас она занимала малый пост, и была как бы лишним звеном, но, что важнее, звеном слабым.

Велес поймал Атенаис с парой патрульных, среди которых был, конечно, ставший любимчиком советника – Юстас. Поймал и объяснил, как следует себя вести Атенаис, если она и дальше хочет жить. А дальше сунул ей бумагу и был поразительно вежлив…

Атенаис забыла это как страшный сон, не сумев найти в себе храбрости, чтобы признаться Арахне, чувствуя, что Арахна от неё тогда отвернётся и Атенаис останется совсем одна.

Была ли то издевательская игра Велеса, угаданная его звериным чутьем, провидение или насмешка истории, но сейчас Атенаис встретила совсем не того человека совсем не в то время и совсем не с той вестью в своём, уже далеко небезопасном логове.

Не ожидая же такой подлости от судьбы, Атенаис не успела среагировать, и была обнаружена.

Арахна изменилась. Сильно изменилась. Теперь она впивалась своим взглядом, своей пустыней в лицо Атенаис и ждала ответа. И судя по мертвенному, ожесточившемуся лицу Арахны, лучше было бы ответить ей правду.

-Велес заставил меня свидетельствовать…- Атенаис попыталась проглотить неожиданный комок в горле и не смогла. Взгляд Арахны парализовал её. – Я написала… всё, что он сказал, написала.

Арахна, не сводя взгляда с Атенаис, потерявшей теперь для неё всякую симпатию и дружелюбие, поднялась с кушетки и сказала с ненавистью:

-Ты искала его заступничества!

-Прости! – Атенаис, для которой эти слова стали будто бы сигналом, сорвалась к ногам Арахны и попыталась обнять её, рыдая и умоляя. – Прости меня, прости! я совсем одна! Совсем одна! Я слабая, слабая, слабая…

Арахна оттолкнула её.

-Ате…- в дверях, не позволяя любопытным девочкам собираемой снова Сиротской Коллегии заглянуть внутрь, появился Мальт. Он уже знал, где искать Арахну, а Дежурный, выпустивший советницу на улице и не сообщивший об этом, уже был записан в список на утверждение казни. Преступления особенного, на самом деле, не было, но Мальт позволил себе разозлиться и рассудил, что от казни одного невнимательного и равнодушного человека Маара не очень много потеряет.

-Арахна! – возмутился Мальт, застав рыдающую Атенаис. – Ну что ж такое-то!

-Она предала Маару, - с ненавистью ответила Арахна и Мальт, собиравшийся обрушиться на Арахну с гневом, осекся, услышав столько ярости в её словах. – Она предала меня, короля, народ…

-Да ладно тебе…- попытался вмешаться Мальт, не понимая ещё причину гнева Арахны. – ты сама-то куда убежала? Да еще и как! Почему Велес…

-Он заставил, заставил меня! – билась проклятая Атенаис.

-Она свидетельствовала против графа Сонора, - объяснила безжалостная Арахна.

Мальт применил много усилий, чтобы не выдать себя. Преисполнившись удивления и почти что настоящего, он возмутился:

-В самом деле? Атенаис?..

-Он заставил, заставил…

-Слабовольная тварь! – рявкнула Арахна, повторно отпихивая растерявшую всякую жизненную силу советницу.

-Заставил, заставил…

-Жаль, что такой благородный человек пал от руки такого ничтожества! Жаль, что он, а не ты! – Арахна круто повернулась на каблуках и вышла прочь.

Мальту хоть и жаль было рыдающую Атенаис, но себя и своих отношений с Арахной было жаль куда больше. Поэтому он поспешил за нею, надеясь, что его собственное имя для неё никогда в этом деле не всплывёт.

Глава 11

Столица радостно бурлила. Она стремительно ожила, а новости, сыпавшиеся после долгой морозной и голодной смуты, не давали теперь ей снова впасть в тяжёлое состояние и уснуть. Нет, теперь даже холод не был так страшен, и не удерживал больше горожан в домах. Пусть ещё не совсем отогрелись пути, и пусть земля ещё нескоро очнётся, но жизнь продолжается, она не кончилась где-нибудь там, в первую ночь бойни…

Жизнь продолжается! И первое дело в этом – привоз пищи с югов. Юг всегда хлебосолен, и он в самый голодный год живёт лучше других. Юг сразу же поддержал нового короля, который, на самом деле, ещё не мог называться королём в полной мере, приняв присягу лишь от верной части своих сторонников, жрецов, личной гвардии и советников, но пока не вышел ещё к народу в королевском облачении, рассудив, что это будет неуместно.

Но если юг поддержал и накормил столицу, если дошли, наконец, обозы, то какое уже теперь дело до возмущений по поводу переворота и бойни? Прошло много дней и теперь уже затягивается память. Так пусть, пусть это происходит. Народ не против. Народ утоляет голод.

Советники короля же стараются, чтобы это утоление не уничтожило вообще всё привезённое, потому что юг хоть и поддержал Мираса, но всегда отличался мятежностью. Непостоянный, шаткий и слишком уж вольный.

Но народ не в обиде. Он пока доволен и видит надежду. А вот король Мирас готовится прекратить вольность юга и подчинить надолго. Но кто в толпе задумается об этом? Да и кто на юге помыслит?

Сегодня жизнь идёт - уже хорошо!

А если юг с королём, значит, считанные дни до перехода востока под полное владычество Его Величества, да будут дни его долги! Восток не любит войны, хоть и умеет её вести. Восток любит торговлю, любит договориться больше, чем воевать. Он слишком бережёт своих жителей для того, чтобы отдавать на резню, место которой есть в любой войне.

И вот – новая весть уже близка! Едут посланцы с юга, представители высших домов, чтобы присягнуть королю, и с востока двинулись тоже всадники. Первым нечего искупать, они с первых дней с Мирасом, да только мороз подвёл их горячую добродетель. А вторые за то, что колебались, за то, что не сразу бросились под присягу, везут и расплату: новый, не самый выгодный для себя договор, да торговые дары. Всё лучше войны!

Не успевает в народе пройтись эта весть, как проскальзывает змеёй и следующая: западный удел тоже начинает подготовку к присяге королю Мирасу, да будут дни его долги. Ещё бы! В тех краях ценят удобство, и не любят терять союзников. А если юг и восток будут с королём, если войдут в его совет от своих уделов, то покориться следом не самая худшая идея, главное, успеть.

Таким образом отмалчивается лишь север. Закупоренный, жестокий, он ожидает войны. Что ж, север никогда не любил подчиняться и не искал выгоды, всегда требуя особенного к себе отношения и пытаясь обособиться.

-Север поплатится, - шепчут в народе, и в первые говорят о короле Мирасе с придыханием и восторгом, потому что король, который страшен другим, вызывает восхищенный трепет у своих. Пусть лучше карает других, благо. Есть кого карать, но не касается своих!

А северу злорадствуют: доиграются, гордецы!

Но не успевают и эти мысли, эти шёпоты и злорадство пройтись по народу со всем шиком и размахом, как вдруг новое: один из советников короля, граф Сонор арестован по приказу самого Мираса и его людьми.

Тревожно? Нет. графа Сонора знают мало. Знают, что он въедлив, внимателен, но в его невиновность никому не верится. Обвинений точных никто не знает, потому реагируют и полнятся слухи:

-Казнокрад!

-Заговорщик!

-Отравитель!

-Он торговал с севером! – версия за версией, правды никто не знает, но сочувствия особенного нет. графа Сонора не очень хорошо лично знают в народе. От его имени раздавали зерно в первые дни смуты? Ну и что? Мало ли кто там, под именем? Да и когда это было?

-Совесть его грызла за грехи, вот и очищал! – выдаёт кто-то догадливый и всё вдруг сходится. Был добр с народом – значит, был врагом короля. Обвинений нет, значит, сам король страдает от того, что вынужден обвинить своего же советника.

-Поделом! Луал рассудит!

И никто в народе не близок к правде, понятной советникам. Граф Сонор опасен. Обвинение против него собрано нарочитое, всё-таки слишком грубо, но король цепляется за это, потому что Сонор не тот человек, который будет сносить интриги, которые неизменно придут в скором времени совсем в другом масштабе. Когда в Совете появятся представители юга, запада и востока – вот тут есть масштаб и ярость интриг, коварство и подлость. Люди собственной чести не нужны в таком месте. Король подумывал отправить Сонора подальше, прочь от двора, но не мог допустить такого риска. Всё, что имеет хоть малый шанс на существование, должно быть просчитано, и Мирас, да будут дни его долги, решает защититься лишний раз.

И такой подарок! Велес будет больше нужен, чем Сонор. Мясник нужнее графа. И вспомнилось, как назло, королю Мирасу, что и предки графа Сонора больше тяготели к прежнему правлению, к прежнему, сверженному королю.

Вспомнилось случайно, мимолётно, но…всё же вспомнилось, и это было решающим.

Граф арестован. графа буду судить, а может быть, ужеосудили и тогда…что тогда? Народ не шепчется об участи, потому что какой-то граф подле короля мало занимает народ.

И если так незаметно, без шума, с лёгким издевательством прошло падение графа Сонора, то что говорить о тихой советнице Атенаис? Кто-то, разнося весть, даже неправильно назвал её имя…в самом деле, Сиротская Коллегия и в своём существовании была тихой, ей от сезона в сезон урезали содержание, то теперь, когда какая-то советница пыталась снова собрать детей, какое дело? Даже дети, беспризорники, не имевшие завтрашнего дня, не желали больше возвращаться под контроль, да и боялись после ночи бойни, когда некуда было деться из Коллегии, когда по улицам летела смерть, пылало, звучали крики, брань…

Так зачем отмечать то, что какая-то, в общем-то, неуважаемая, незаметная советница умерла? Да и как-то странно это произошло. Непонятно, то ли сердце у неё остановилось, то ли отравилась, то ли ещё как… умерла и всё.

-Это она была любовницей графа Сонора, а узнав об его аресте, покончила с собой! – решили негромко, но кто-то возразил:

-Они просто на пару дела проворачивали, вот и побоялась, что следом за ним и её арестуют.

На этом всё обсуждение было кончено. Не говорили пока о новых назначениях, да и не до того было…

Говорили о других вещах. О том, например, что по идее советницы короля Мираса – Арахны, часть зерна запрятали на чёрный день.

Мнения разделились от:

-Дрянная девка! Сама-то, небось, жрёт в три горла, а до народа нет дела!

До:

-Правильно, если что-то случится и юг отвернётся, мы сумеем пережить голод!

и здесь правда начиналась с того, что Арахна до определенного момента вообще не знала, что от её имени было составлено предложение о частичной перевозке зерна. Да и плевать ей было и сегодня, куда там отправилось то самое зерно. Арест графа Сонора открыл для неё новую бездну мучений.

Арахна была законницей, но не могла добиться разрешения вести следствии над графом по закону. Король мягко, но жёстко ответил ей в письме, что дело не касается законов Маары, а значит, лезть не следует. Тон письма не был злым или раздражительным, но сухость языка говорила ясно: не лезь!

Арахна мучилась. Ей мерещился в беспамятстве, которое никак не походило на сон, граф Сонор, бледный, дисциплинированный и несчастный. Графа то казнили, то арестовывали, а он не сопротивлялся и лишь печально искал поддержки.

Арахна просыпался в ужасе, и уже наяву продолжала своё метание.

Самоубийство Атенаис тоже наложило свой отпечаток. Советница ещё трижды пыталась добиться беседы с Арахной, рыдала и умоляла простить её слабость в деле по графу Сонору, клялась, что не хотела, молила, рыдала, билась, но Арахна осталась непреклонна.

У Атенаис не осталось никаких больше сомнений в собственной ничтожности и она, и без того находящаяся на грани истерии с самого начала смуты, приняла накануне яд.

На тело был вызван Мальт. Он обнаружил записку, написанную корявым почерком: «Простите все, я больше не могу», и, опять же, заботясь об Арахне, и не желая вешать на неё груз ещё и этой вины, уничтожил записку.

Но уже успел пройтись слух о том, что записка была. Если бы личность Атенаис была бы куда более яркой и значащей, то и смерть её не осталась бы без внимания, но она не значила много и умерла точно также. то ли сердце остановилось, то ли яд…

И во всём этом Мальт допустил одну ошибку: он сам учил Арахну не доверять никому. Она же, лишённая нормального сна, действующая в мире метаний, прознавшая о том, что от советников не только Атенаис подала жалобу на Сонора, крепко задумалась о том, кто мог бы быть вторым предателем. Имена, лица мелькали перед её мысленным взором каждый раз, пока Арахна разбирала бумаги или, лёжа в темноте без сна, смотрела в потолок.

Она много думала, отгоняя самое очевидное, желая бы даже свалить вину на Эжона, но раз за разом убеждалась, что если кто-то из советников подал вторую жалобу на Сонора, то это был Мальт. Мальт, втянувший её во всё, Мальт, дорогой ей, единственный, кто был близок.

Арахна могла бы прекратить эту муку, поговорив бы с самим Мальтом, но боялась, что в разговоре прозвучит правда, или она сама углядит её в каком-нибудь нервном жесте. А так, сомневаясь, она выбирала другую агонию, но в ней хотя бы можно было сказать: Мальт не предал меня.

Но Арахна, хоть и не бросала обвинения, всё же отдалилась и отдалилась значительно от него. Теперь Мальт не мог получить вход в её кабинет в любое время, она либо отсутствовала, либо предупреждала дежурных о том, что они должны солгать и запиралась, либо убегала, вроде бы, по делам.

Мальт понимал, что что-то происходит и не хотел неизвестности. Однажды он даже ввалился к ней глубокой ночью, рассчитывая на то, что уж ночью она никуда спешить не будет и потерпел поражение: Арахна лежала в своём кабинете, на софе, но спала так крепко, что не пробудилась ни от его появления, ни от его осторожной попытки к пробуждению. Прежде за нею такого не было, но Мальту оставалось уйти.

И едва он закрыл дверь, Арахна открыла глаза. Разумеется, она не спала и ей стоило большого труда не выдать себя и продолжать дышать ровно, как полагается спящей. Но присутствие Мальта, необходимость поговорить с ним, если бы он обнаружил только её пробуждение, вынуждала её к этому.

Арахна чувствовала себя запачканной сверх меры, использованной, выпотрошенной. Иногда ей чудилось, что все её обвинения к Мальту, обвинения невысказанные и от этого ещё более страшные, напрасны и безумны и тогда хотелось его видеть. А порою – что все её подозрения на редкость верны и крепки, и она никогда не была так близка к правде, а он просто использовал её как марионетку, как говорящую куклу, направляя по своей воле.

Так или иначе, но длилась агония. Она общалась с Мальтом вынужденно, лишь о делах, а чаще всего – и того избегала, привлекая либо гонцов, либо Персиваля, который неожиданно стал мягок, предупредителен, а самое главное – не был навязчив.

По некоторым вопросам Арахна перестала советоваться с Мальтом. Она словно бы вспомнила, что тоже советница и ей держать ответ перед королём и Маарой, а закон, да разве владеет им только Мальт?

Дошло до того, что когда Ольсен, спасённый вместе с Лаготом и Вимарком из патрульного Штаба, пришёл к Арахне, чтобы представить ей новых найденных пропагандистов, она не вмешала к этому Мальта.

К слову, Ольсен оказался той самой находкой, которой так не хватало прежде. Он, казалось, обладал удивительно цепким взглядом, и выхватывал в толпе художников, поэтов, драматургов, уличных певцов, которые могли творить и готовы были работать на восхваление нового порядка. Вскоре Ольсен собрал вокруг себя уже пару десятков таких новых творцов, и не было более возможности размещать их в бывшей Коллегии Дознания.

Арахна переговорила с Эжоном, который был внимателен и умён, а потому не спрашивал ни о том, знает ли про этот разговор Мальт, ни о том, почему в самом начале дня от Арахны несёт запахом дешёвого вина.

Нет, все эти вопросы не волновали советника, и он просто предложил на выбор пару зданий для пропагандистского центра, и вскоре Арахна и Эжон предстали перед самим Мирасом, да будут дни его долги, докладывая об успехах.

Король остался доволен Арахной. Ему не было заметно отчуждение ее и Мальта, он видел лишь результат: девушка, чьи родители когда-то погибли за Мираса, наконец, начала предлагать и работать, оправдывать свой пост.

Ольсен, правда, пытался ещё согласовывать памфлеты и творения, выходящие на улицу от разных авторов, и понял, что согласование нужно вести с Арахной, но она плевать хотела… словом, Ольсен негласно стал ответственным за это направление.

Но лучшего кандидата и желать было нельзя! Маара стабильно наполнялась листовками, песенками, частушками, балладами, короткими представлениями, восхвалениями и даже анекдотами, в которых не было ни дурного слова о советниках и Мирасе, напротив, суть их сводилась к тому, что раньше, при другом короле, все было плохо, а теперь всё будет хорошо. Нужно подождать и всё будет!

Патрульный штаб, привыкший налетать на кабаки и людей, обыскивая их на предмет неугодной, высмеивающей советников и короля произведений, был в замешательстве и неуклонно сокращалось количество арестов. Велес неистовствовал. Власть крови, необходимая и полюбившаяся ему, ускользала…

Но Велес привык к власти! Он желал её и не мог расстаться просто так. И пусть народ понимал, что его уводят от реальности, рисуя и плетя необыкновенные образы счастья, но он был готов обмануться. После мороза и голода очень хочется ошибиться, очень хочется поверить, и понемногу ослабевали позиции противников короля Мираса.

Затихали казни, прибавлялась бумажная работа, но Арахну точила неизвестность. Она даже думать забыла про Велеса, про Атенаис…отложила до лучших времен. Её тяготили размышления о Мальте и графе Соноре.

А в это время очень энергичный Ольсен, не знающий, куда ещё деть свою энергию, критически оглядывая бесталанного и совсем нетворческого Лагота, вдруг сказал:

-Ты будешь символом улиц народа!

-Чего? – испугался Лагот, который уже понял, что своё спасение надо оправдывать. У Ольсена, негласно возглавившего восхваление Мираса он был на должности «принеси-подай-понюхай». И теперь очень боялся смены своей стабильной деятельности на что-то иное. Хотя и имел надежду и даже дерзновение на этот счёт.

-Не согласен, - пьяно возразил Вимарк. Этот юноша, вышедший и патрульных, когда-то не побоявшийся заговорить с Арахной, теперь почти беспробудно пил. Его оскорбляла мысль о том, что все его памфлеты правят и переправляют и держат, единственно, из-за имени прославленного отца-поэта.

-Тебя не спрашивают! – заверил Ольсен, оббегая Лагота. – да, да! У тебя фигура горожанина, повадки крестьянина. Ты можешь громко читать стихи, ты станешь воплощать все наши бумажные образы!

Лагот испугался ещё больше:

-Вопло…

-Да! – Ольсена было уже не остановить. – да! Мы разбрасываем памфлеты, мы атакуем газеты, карикатуры…но нам нужен человеческий образ, этакий герой народа! Друг, брат ему! Тот, кто скажет за народ от его имени!

-Я ничего не умею, - Лагот попытался увильнуть.

-Другой образ. Более воинственный, мужественный…- вслух размышлял Ольсен, не слушая и возражения, - повадки…надо взять зелёный цвет в одежде. Цвет весны, цвет надежды. И, пожалуй, белый. Нет, пошло! Красный? Кроваво. Черный – мрачно. Желтый? В цвет флага Маары!

Лагот попытался воззвать ещё раз:

-Но я не поэт и не…

-тебе надо будет лишь появляться перед народом, и читать по заготовке, - успокоил Ольсен, внимая, наконец, напуганному Лаготу. – Но такой проект я должен согласовать! Одевайся, пойдем к Арахне!

-Она не позволит, - пьяно пробормотал Вимарк, едва-едва не проваливаясь в сон прямо за столом. – она не позво…

-Я выгоню тебя из наших рядов! – пригрозил Ольсен. – Ты должен заботится о благе королевства и народа, а не напиваться с самого утра!

-Меня? – сон оставил Вимарка и сын великого поэта расхохотался. – Мой отец Клод Понту!

-А кто об этом знает? – передразнил, кривляясь, Ольсен. – Кто тебя видел? Нам нужен поэт народа, а не пьянь! Пошли!

И Ольсен грубо пихнул под локоть оцепеневшего Лагота и бодро зашагал прочь, оставляя Вимарка медленно осознавать свою ничтожность.

Уже подходя к бывшей Коллегии Дознания, Лагот не выдержал и спросил:

-Ты, в самом деле, так сказал?

-Что? – отрывисто спросил Ольсен, не оглядываясь на Лагота.

-Про Вимарка! Это же жестоко. Мы не можем присвоить себе его имя.

-Мы можем куда больше, чем ты думаешь. И больше, чем думают советники, - Ольсен неожиданно подмигнул Лаготу и усмехнулся. – Они поймут это!

Лагот хотел уточнить, что именно надобно им понять, но Ольсен уже ввинтился к дежурному.

Есть такие категории людей, которых нельзя допускать до власти. Например, мясники, как Велес, быстро обретающие силу и могущество на крови, и не желающие расставаться с этим. Или мягкие и слабовольные, как Атенаис, легко попадающиеся в ловушки. Или же интриганы, запутавшиеся даже в собственной дате рождения…

Но есть такая категория, которая опаснее всех. Это люди, что приходят в идею, неважно даже какую именно, видят её недостатки и стремятся её улучшить, облечь во что-то новое. Ольсен был из таких.

Он пришёл в служение Мааре, был в числе тех, кто восхвалял короля Мираса, но в его уме уже зрела опасная идея, маскируя которую в тех восхвалениях и в своей работе пропагандиста, Ольсен вынашивал и развивал. Он просто вдруг задумался: а стоит ли власть короля всех усилий? Почему вдруг народ должен подчиняться трону, когда король не может даже удержать сам свой трон? Хорошо, допустим, Мирас хороший король, но если придёт дурное правление? Если пробудится в нём самодурство?

Мысли складывались сначала неразборчиво. Идея витала в воздухе, не могла найти формы, но вскоре и форма нашлась. Ольсен решил, что борьба только началась и от того стал энергичнее.

Он пока не показывал своей власти, своей воинственности и замысла, что только-только зарождался. Но его намерения уже шли слишком далеко от сегодняшней улицы. В уме Ольсен уже видел себя и достойных людей Маары, которые создавали вместе совет, общий свод законов и народ приветствовал их. И у каждого простолюдина и даже крестьянина есть возможность, при наличии выдающихся способностей, занять место в совете и дать свой голос за будущее.

Идея была сказочной и невоплотимой. Даже Ольсен, человек фантазий и воображения, понимал это. Но он не мог перестать думать о том, что неплохо было бы избавиться от короля, графов, советников и создать что-то по-настоящему новое.

Соратников не было. Прописанной идеи не было. Не существовало даже четкого названия такой фантазии, но Ольсен не мог избавиться от нее, и, проходя по улицам столицы, думал вдруг, как сам бы переделал столицу, как обратился бы к народу, и представлял, что его слова произведут обязательный триумф!

А вот то, что последует за этим триумфом, Ольсен уже не представлял.

К Арахне их пропустили. Ольсен бодро ввёл Лагота в кабинет, ничуть не боясь советницы и бодро начал:

-Уважаемая Арахна, мы хотим предложить вам одну идею, без сомнения, благожелательную для народа. Мы хотим предложить им символ – так сказать, голос народа – создать героя…

И осёкся, заметив, наконец, вид самой Арахны.

Заметно потеплело на улице, хоть снег ещё лежал, а земля промёрзла и не собиралась уходить от этого, потеплело. В здании тоже стало приятнее находиться, можно было даже снять плащ и ходить в блузе или камзоле, что и сделала Арахна.

Она была облачена в чёрную мятую блузу, и сидела за столом, подпирая щеку рукой и смотрела почти что сквозь говорившего Ольсена. Волосы её неухоженные, несобранные, растрепанные закрывали часть лица, но ей было плевать. Арахна явно пьянствовала, и не попыталась даже прикрыть кувшин, стоящий рядом с нею или кубок.

Это было странное, отвратительное падение личности. Советница, внушающая ужас, существо, окутанное мрачным полотном слухов, была сейчас обыкновенной пьяной девицей, растрёпанной почти также, как и трактирные девицы.

Только не было косметики на её лице, да в глазах всё то же пустое, выцветшее полотно, а не хмельное выживание.

-Простите, - вдруг извинился Лагот, испытывая чувство вины за своё появление. – мы не…

-Нас пропустили, - Ольсен тоже был сбит с толку. Он хотел бы и высказать сейчас ей за весь её вид, но с другой стороны – советнице короля сильно уж и не предъявишь. – У нас идея.

-Де-елайте, - разрешила Арахна, криво усмехнулась и приложилась к кубку. – делайте!

-Мы хотим сделать человека символом народа, облечь голос в личность, - бодрее продолжил Ольсен, но Арахна махнула рукой:

-Делайте.

Ольсен любил спорить, любил доказывать правоту и даже оскорбился на такое пренебрежение к своей идее:

-Вы не хотите выслушать нашего предложения?

-Угадал, - кивнула Арахна и ещё раз пригубила. – Что-то ещё?

-Мы ждали хоть напутственного слова!

-А я ждала…- Арахна вдруг осеклась и хихикнула, как-то глупо, - а я ничего не ждала, на самом деле.

Лицо её исказилось гримасой боли. Что-то было в этих словах вложено ею, что ранило саму Арахну.

-мы пойдем, - Лагот потянул оцепеневшего Ольсена прочь из кабинета.

-Это возмутительно! – взбесился Ольсен, едва Лагот закрыл дверь. – Пьянь! Ещё одна пьянь!

-Тихо! – испугался Лагот, указывая взглядом на дверь. – ты что говоришь?

-Правду! Да как они могут управлять королевством, если даже собой они управлять не в состоянии? Да как…

-вы абсолютно правы, - согласился Персиваль, появляясь из-за поворота. – Я разделяю ваше возмущение, но прошу вас не судить, ибо человек слаб, а в минуты великих потрясений, когда разрушается старый мир и только возводится новый порядок, он может ослабеть ещё больше. Но мы выстоим, поддерживая друг друга, и, прежде всего, вы должны показать свою поддержку!

Ольсен не испугался Персиваля. Во-первых, за ним не было настолько дурной славы, а во-вторых, Персиваль инуитивно нашел самое слабое место Ольсена и направил свои слова туда. Дознаватель не бывает бывшим! Хороший же дознаватель читает душу…

-так…я пойду? – Ольсена воодушевили слова Персиваля. Он торопился предстать в новой деятельности и с удвоенной энергией приняться за работу.

-Ступайте, - согласился Персиваль. – Удачи.

Лагот беспомощно взглянул на Персиваля и, чувствуя себя тонкой веткой, увлекаемой бурным потоком, повиновался Ольсену и пошёл за ним.

Персиваль же сам вошёл теперь к Арахне и закрыл дверь на ключ. Она не удивилась и не отреагировала.

-Опять пьёшь? – Персиваль разочарованно вздохнул. – Ты и без того непонятно что из себя представляешь, хочешь теперь вообще потерять всякий облик?

-Отвали, - попросила Арахна, но кубок от себя отставила. Ей не хватало человека, который мог бы так сказать, проявить такую заботу о ней. Персиваль стал таким человеком в эту минуту.

Персиваль сделал вид, что не заметил отстранения кубка.

--Я к тебе, Арахна, с дурными вестями.

-Догадываюсь.

Персиваль мог пролезть туда, куда не могла пролезть она незамеченной. Шпионаж, подкуп и слухи, которые становились чужими инструментами в руках Арахны, Персивалю были родны.

-Граф Сонор будет казнён. Король подписал приказ.

Глава 12

Граф Сонор не мог понять своего заточения. То есть, как человек, не лишённый логики, обладающий историческим и философским познанием, он понимал, что был всего лишь опасен трону и какое-то происшествие, какое-то дело спровоцировало его арест, сделало его удобным для короля Мираса, да будут дни его долги.

Но человеческая натура слаба. Граф Сонор бунтовал. Он не был готов признать за собой безмолвную вину, а открытых, чётких обвинений против него ещё никто не выдвинул. Уже само это было очень странно, и заставляло невольно задуматься о том, что для графа Сонора уже не существует иного исхода, поскольку расплывчатое обвинение, сделанное наспех, угодливое, всегда неминуемо ведёт к одному итогу: к смерти.

Граф Сонор хотел бы пережить самые отвратительные допросы, аудиенцию с королём, с дознавателями, что не бывают бывшими, но переживать отчуждённое заточение, чувствуя себя совершенно забытым, оказался не готов. Эта клетка, эта неизвестность и отсутствие обвинения пугали его, пугали очень даже по-человечески, и граф Сонор принялся вспоминать даже забытые уже давным-давно молитвы к Луалу и Девяти Рыцарям Его. Он редко молился сам, осознанно, и, когда появился выбор, вообще перестал участвовать в религиозном поклонении, однако, теперь, оказавшись в странном, подвешенном состоянии, оказалось, что слова молитв ещё им не забыты.

Конечно, граф Сонор понимал свою натуру. Понимал, как опасна была его фраза Мирасу о том, что он, если будет нужно, не побоится пойти против трона, но всерьёз не ожидал таких быстрых последствий. Он знал, что однажды Мирас вспомнит эту неосторожную предупредительность, но не мог представить, что это будет сейчас, когда Мааре ещё так далеко до порядка!

Новости не достигали графа. В тюрьме негде было разжиться ими. Страже строго-настрого было запрещено отвечать на любые его вопросы, и даже не говорить с ним о пустяках, ограничиваясь лишь набором одинаковых, дежурных фраз. Граф Сонор выпал из действительности и потерялся бы в новостях, если бы только мог знать их. А во всякую смуту, даже в понемногу отступающую, первая причина гибели – отклонение, даже самое краткое, от курса всех новостей. Чтобы выжить нужно всё знать, всё слышать и за всем успевать. Даже если бы счастливая судьба, благословение одного из Девяти Рыцарей вызволило бы Сонора из тюрьмы, вряд ли бы он сумел долго продержаться…

Граф Сонор же, даже больше, чем сути своих обвинений, желал бы знать предлога к своему аресту, полностью уверенный в том, что всякое дело было предлогом – за ним нет никакой серьёзной вины, кроме мятежности и справедливости собственных идей. Покопавшись же в памяти, в событиях последних дней, граф Сонор верно нащупал ниточку, как-то не до конца осознавая, как именно и что произошло, но, без сомнения, связано это было с Велесом. Слишком уж часто в последние дни перед арестом графа это имя всплывало тут и там, слишком громко Сонор возмущался о нём, так что же…его обошёл какой-то мясник? Неслыханное дело! Однако приходится исходить из того, что есть.

Когда граф Сонор уже не ожидал ничего хорошего, и сходил с ума всё дальше, погружаясь в бесконечную паутину размышлений и мыслей, представляя какие-то невероятные образы, и выдумывая себе то в одну минуту всю вину мира, то, в другую, нарекая себя жертвой всех интриг, король Мирас, да будут дни его долги, словно бы вспомнил о своём советнике. Павшем советнике…

Он вызвал графа Сонора на допрос, на личную аудиенцию и стража, отчаянно ругаясь сквозь зубы, принялась готовить перевозку пленника к королю, снабжая повозку мерами против побега. Затруднение было в том, что граф Сонор находился не под охраной управления Арахны или Мальта, и даже не под охраной Патрульного Штаба, а в одной из камер Малой Сторожевой Башни, где король Мирас негласно организовал собственную тюрьму, опасаясь огласки… по зиме же, пусть и по потеплению, но всё же ещё по морозному воздуху, путешествовать почти через всю столицу с пленником, страже было неприятно. Но король сказал, так пусть славятся дни его долгие, и приказ будет исполнен.

Графу Сонору не сказали, куда предстоит поездка, но он догадался сам и, не желая отступать от своих привычек, как мог, постарался привести себя в должный и аккуратный вид прежде, чем предстать перед королём, чтобы не выдать сломленного и уязвлённого духа.

Король пожелал говорить с арестантом с глазу на глаз, и страже было велено убраться за дверь. Но разговор ещё долго не начинался, граф Сонор ожидал, когда, согласно правилам, король заговорит первым, а Мирас, да будут дни его долги, взирал на своего советника с горьким сочувствием, затем, однако, заговорил:

-Ваша милость, я надеюсь, что путешествие не было для вас затруднительным?

-Ваше величество, моё путешествие было лёгким, но я не могу понять причины своего ареста, причины, по которой я нахожусь здесь и причины, по которой я попал к вам в немилость. Если какие-то мои слова, какие-то действия были оскорбительны для вас, для трона, то я, без сомнения, заслуживаю наказания, но самый отпетый преступник имеет право знать, в чём его обвиняют.

А вина была в том, что король Мирас, да будут дни его долги, едва ли не дожидался малейшего провала со стороны графа, такого опасного для трона. И дождался. Конфликт Арахны с Велесом, в котором оказались и другие лица, сработал как нельзя кстати. Порядок в Мааре медленно возвращался и оттаивала промёрзлая земля, а это значит, что пора менять мятежных людей, на верных псов, что будут рады есть с рук. В совете же, пожалуй, таких было мало. Фалько-казначей, Велес-мясник, да, пожалуй, полководец-Корсар. Ну и Атенаис, которая оказалась слишком слаба и ничтожна. Остальных же нужно менять понемногу, или выращивать, как собирался Мирас вырастить Арахну, заточив её преданность прежней своей деятельности палача, а теперь Мальту, лично под свои нужды.

-Мой милый друг, - скорбно заговорил король, прижимая ладонь к сердцу, - я признаюсь тебе, что твои обвинения расстраивают меня. тебя обвиняют в заговоре против меня, тебя обвиняют в заговоре против народа Маары и лидеров её…

-Ваше величество! – граф Сонор чуть не задохнулся от яростного гнева наведённой лжи, - я не скрою, что пошёл бы против вас, если бы счёл вашу политику неуместной для Маары. Но заговор против народа? против земли? Нет! Против лидеров?..

Граф осекся, и король воспользовался этой паузой:

-Против себя, от такого человека как ты, граф Сонор, я бы понёс заговор. Но я не могу простить тебе предательства народа и земли.

-Какого предательства? – недоумевал граф, который в упор не видел очевидного.

-Народ избрал своими любимцами советников. а ты выступил против них. Ты выступил против народа.

-Что? – у графа резко пересохло во рту от подобной наглости. – Ваше величество, я верный ваш слуга, думаете, я могу пойти против ваших советников? да, не все из них мне нравятся, и да, я пошёл против Велеса, но весь совет находит его влияние омерзительным и неуместным для будущего!

-Да если бы только Велес, - Мирас был преисполнен трагедии. – Ты впутал в это дело советника Мальта…

-Я не впутывал его ни во что! – вспыхнул граф Сонор. Его голос, полный гневной дрожи, окреп. – Я просто…

-Впутал девочку, - продолжал король тихо, - она же совсем недавно с нами, а ты и её не пощадил. И заставил Атенаис дать показания против Велеса, а она натура хрупкая, знаешь ли ты, что она покончила с собою?

Граф Сонор совсем потерялся. Происходящее стало для него слишком абсурдным для восприятия:

-Какую девочку? Атенаис? Покончила с собой? Заставил?..

Король же знал, как сбивать с толку.

-Совет требует твоей казни, а я подчиняюсь своему совету, - Мирас вздохнул. – Я вызвал тебя, чтобы проститься. Отсюда ты поедешь в тюрьму под управлением наших законников, а завтра…

-Ваше величество, - взмолился граф Сонор, предпринимая ещё одну попытку. – Я никак не могу взять в толк, в чем именно вы меня обвиняете! Я просто пытался подать вам жалобу против Велеса! Я сам видел его дурное…взаимодействие с народом, но когда Арахна попросила меня помочь ей в борьбе с ним, я не мог уже сносить это!

-Арахна? – хмыкнул Мирас, -она бы просила о заступничестве Мальта. Не тебя. Прекрати впутывать всех в свою паутину лжи!

Но для себя Мирас сделал в уме эту отметку. Арахна попросила не Мальта. Скорее всего, даже в обход Мальта, поскольку от Велеса было три жалобы на графа Сонора: от самого Велеса, от покончившей с собой Атенаис и от Мальта! Значит, Арахна либо не знала про жалобу Мальта, за которым безоглядно шла, либо между этими двумя свершился раскол.

-Граф Сонор, вы будете казнены завтра на рассвете за попытку разрушить Совет, попытку расколаи оскорбление народа.

Если всё подводить под народ, под его оскорбление, то спасения точно не будет. Отбивайся же от стражи, или нет, кричи, что не виноват, умоляй, чтобы тебя выслушали, а тебя всё равно выведет ловкая стража, ожидавшая твоего возмущения у дверей. Она схватит тебя, вытащит вопящего прочь, не забыв скорбно взглянуть на печальную фигуру короля. Для всех Мирас скорбит, горюет. Крики и мольбы графа Сонора вскоре тонут в тишине замка, а карета, привезшая арестанта, едет от замка, но не к Малой Сторожевой Башне, а уже в тюрьму, и один из стражников держит заранее готовое письмо, существование которого не даёт и минуты, чтобы усомниться в том, что для графа Сонора существовал иной выход.

Закрываются тяжёлые решетки, и граф Сонор оказывается снова в клетке. Он точно не знает о времени, но понимает, что жить ему осталось недолго. Эта досада на произошедшую глупость, на самого себя, на всех и вся, на непрожитую, но уже поруганную жизнь, на бесчестную смерть – всё обрушивается на него тяжёлой плитой и заставляет осесть по стене на ледяной каменный пол, закрыть голову руками и провалиться в забытьё.

Так хорошо. Так можно спрятаться и, если повезёт, умереть на месте. граф Сонор сидит так минуту и две, а потом десять и, может быть, даже больше и не складывается в его прямом уме изощрённой линии, которая привела его в эту точку единственно возможной дорогой.

Когда открывается решётка, когда звенят ключи – граф Сонор уверен, что это за ним, но ему не хватает мужества, чтобы открыть глаза и взглянуть в лицо своей надвигающейся смерти. он ещё не готов. Даже самым благородным людям нужно собраться внутренне, чтобы принять неизбежное.

Как странно… его не хватают за руки, не отнимают руки от лица, а лишь касаются сочувственно тонкими пальцами и неуверенно приобнимают. От гостя пахнет теплом, вином и чем-то пряным, мягким, осторожным и вкрадчивым.

Граф Сонор отнимает руки от лица и видит близко перед собою лицо Арахны. Их лица так близко, что он без труда может рассмотреть её глаза, непонятного цвета, но очень уставшие, с тонкими красноватыми прожилками…

-Ты! – граф Сонор оттолкнул Арахну в бешенстве. Не сильно, всё-таки, каменный пол, он же сам слаб. но Арахна не ожидала этого и поэтому плюхнулась на пол, но не вскрикнула, лишь прикусила губу, чтобы не застонать.

-Зачем ты здесь? – совсем другим голосом спросил граф Сонор, не зная, ненавидит он её или рад её присутствию.

-Я пришла проститься, - Арахна очень бледна и в голосе её слышится хмельная развязность, похоже, что и ей это далось тяжело. – Как узнала, так и пришла. Эта тюрьма под моей властью, и твоя казнь…

Она осеклась. Слишком много и часто ей пришлось карать тех, кто был ей хоть немного близок, а граф Сонор ей даже очень нравился, и теперь всё приходило к итогу, ставшему для Арахны закономерным.

-Ты казнишь меня? – хмыкнул граф Сонор, помогая Арахне, наконец, передвинуться к себе поближе. Злость уходила. На нее точно. Кто-то другой был виновен в этом, не она. Она – такая же жертва, с той только разницей, что граф Сонор будет казнён через несколько часов, а Арахна…чуть позже?

-Я умею без боли, - прошептала Арахна. Тяжело было говорить вслух, говорить громко. Конечно, стражу Арахна выкинула от камеры прочь, но ей прекрасно было известно, что отсутствие людей вокруг не гарантирует того, что никто никого не подслушает. – Я умею… мне жаль!

Она стиснула ледяную руку графа Сонора своими, такими же ледяными, пальцами. Конечно, в Мааре ещё холодно, но было ли дело только в погоде?

-Но как ты мог? – вдруг сорвалась Арахна и вскочила, разрывая своей резкостью подступавшую с холодом могильную тишину. – Как ты мог предать Совет и не догадываться о том, что тебя за это казнят?

-Предать Совет? – глухо переспросил граф Сонор и вдруг улыбнулся. – Арахна, что было в письме, которое ты получила по моему делу?

-Король просит казнить тебя завтра на рассвете без огласки за предательство Совета, попытку внесения раскола в его ряды, плетение интриг против советников короны. Дознание проводил сам король, и…

-И ты не догадываешься, что это за раскол? – поинтересовался Сонор. – Луал, как ты наивна!

У Арахны перехватило дыхание. Письмо, полученное ею, было чётким, сухим и ясным. Суть его сводилась к тому, что король лучше знает, в чём вина Сонора, а ей надо просто его казнить и поверить обвинению. Она и поверила. Не задала вопроса…выучка разрушенной Коллегии Палачей и дрессировка от Мальта, который всегда знал, кому и что делать, но не давал полной картины, выдавая информацию и полотно лишь кусочками.

Таким был мир Арахны. И она не желала знать большего. Ей хотелось жить обыкновенно, в тени, и уж точно никогда не определять судьбу других людей. И когда люди вокруг неё брали на себя эту ответственность, что ей оставалось, кроме как подчиниться?

-Граф Сонор, - ледяным голосом заговорила Арахна, уязвленная, однако, тем, что её снова и опять тыкали в наивность. Если от Мальта это ещё можно было стерпеть, то от Сонора, хоть и нравился он ей, это было уже слишком. – Ваша милость, я воплощаю закон, а вы подлежите каре, и я призываю вас сохранять порядок.

-Как скажешь, - хмыкнул граф Сонор, не сводя с неё взгляда, и поражаясь тому, как проста её натура для такого смутного и страшного времени. покорная натура! – Только ведь это ты меня втравила. Это всё Велес. Его интрига.

По лицу Арахны прошла судорога. Она знала, конечно же, знала, а самоубийство Атенаис только подтверждало опять и снова, что стало предлогом для того, чтобы граф Сонор был арестован.

И то, что было раньше для Арахны недопустимым, то, что перед бойней, казня своего наставника и бывшего лучшего друга, она оправдала, как волю закона будущего и настоящего королей, волю судьбы и неизбежность, то сегодня Арахна объяснила себе легче.

Это не она виновата. Это просто предлог. Да, Арахна запустила этот предлог. Но, во-первых, предлог – это ещё не причина, и если граф Сонор обвинён и приговорён к казни, то на это были веские основания, к которым Арахна не имеет отношения. Во-вторых, приговор вынесен не ею, а королём, да будут дни его долги. За нею не было даже дознания и упрекнуть её можно лишь в том, что она выполнит волю короля. В-третьих, граф Сонор мог бы и не лезть в дело Велеса! Это был его выбор и последствия лежат лишь на нём.

Какая разительная перемена произошла в Арахне! От человека, который рыдает от приговора, который карает своих знакомых с болью, она стала человеком, который цинично и жестоко снимает с себя ответственность. И что это? Выживание? Трусость? Приспособление? Или истинная вера в закон, которую Арахна подпитывает хмелем, чтобы, не приведи Луал, не очнуться?!

Граф Сонор не знал, как отреагировать. Он поражался тому, что Арахна, привлекшая его внимание своей тихой нежностью и робостью, вдруг оказалась…совсем другой личностью. Словно оболочка оставила её, что-то прорвалось наружу, и граф Сонор не желал сводить близкое знакомство с этим прорвавшимся, адаптирующимся существом.

-Решение короля Мираса, да будут дни его долги, закон! – ответила, наконец, Арахна, или кто-то другой, прикидывающийся Арахной, но более жестокий, вызванный для большей жестокости. – Вы, граф Сонор, обвиняетесь в том, что желали поражения своему королю, своему народу и Мааре. На рассвете закон покарает вас.

Она повернулась, желая выйти прочь из клетки и более не марать себя встречей с таким человеком, но граф окликнул её, поднимаясь:

-Арахна!

Арахна обернулась. Почти что прежняя. Только во взгляде непримиримость.

-У меня просьба.

-Я вас слушаю, - в её глазах проскользнула ли тень сочувствия, или же то был блик полумрака?

-Будь осторожна.

Арахна ещё мгновение смотрела на графа, то ли ожидая продолжения фразы, то ли осмысливая. Мгновение прошло и она быстро вдруг подошла к нему, порывисто обняла, и, пока не успел Сонор среагировать хоть как-то, уже отпустила, и только шелест от её тихих слов ему на ухо остался с пленником:

-Прощай…

-Прощай, -граф Сонор едва шевельнул губами, а беспощадная решётка снова звякнула, оставляя его один на один с собою, в ожидании, пока по улицам Маары не пройдет весть про его казнь.

А улицы Маары сегодня и не приняли бы этой вести. Она должна была пройти незаметно. Сегодня был дебют темнейшего и хитроумного изобретения Ольсена – народный поэт Лагот.

-Я не умею писать стихов! – убеждал Лагот в последние минуты перед своим первым выходом на живую, шатающуюся по улицам публику. Он чувствовал себя жутким идиотом, вступая в жизнь, к которой не был готов, держа в уме множество стишков на несколько вариантов развития событий, написанных Ольсеном, но самое главное – в костюме! – совершенно чужом для себя костюме, придуманным Ольсеном.

И если серый плащ был ещё ничего, то в трактире его надлежало снять, чтобы обнажить зелено-желтую ткань. Простая, нарочито грубо зашнурованная рубаха, камзол со слегка потертыми карманами, брюки, грубоватой выделки, всклоченные волосы… бродяжка-поэт.

-Я не…

-Делай, как надо, - Ольсен, теряя терпение, впихнул Лагота в первый кабак и скользнул следом. Сначала они разделились, и Лагот, стараясь выглядеть непринужденно, но сгорая от стыда, подошёл к лавкам за заказом. На его вид обратили внимание, и это было планом Ольсена, который сам-то, оказавшись сероватым и незаметным, легко смешался с толпой.

-Медовухи, - Лагот попытался говорить расслабленно, но выходило у него плохо.

Трактирщик подал ему медовуху в дубовой кружке, и Лагот, сделав через силу большой глоток, развязно и нарочито громко спросил:

-А что ж у вас тихо-то так? музыки нет, стихов не читают…

-Охотников до поэзии ныне мало, - с подозрением оглядывая Лагота, отозвался трактирщик, - бродяжек попереловили.

-Как это попереловили, если я здесь? – Ольсен сказал быть наглым и нарочитым, и Лагот честно пытался. Среди гостей захохотали и спросили:

-А ты, малец, поэт?

-Ещё какой! – с готовностью подтвердил Лагот.

-Ну-ка, прочти, а мы послушаем! – пьяно предложили откуда-то. гостю заулюлюкали, призывая Лагота не тушеваться и прочесть пару своих строк.

Лаготу стоило огромного труда не броситься опрометью из кабака, а подняться на лавку и, оглядывая пьяные, обветренные, грубые и замученные лица, с видом, как будто бы он сам верит в свои стихи, так, как учил его Ольсен, прочесть:

-От жизни тяжёлой уходишь ты в сон, Но краток и холоден он, И вот – пробуждение уж настаёт, Но новый день старое несёт: Те же заботы, те же дела и печали, И радости нет почти никакой. А в детстве мы все о чём-то мечтали, Но с нами мечты нет былой, Всё заменяет тяжесть труда, И проходят в заботах года, И краток, печален жизненный путь - Не успел, кажется, ещё вздохнуть, А вот – сорвался с губ последний стон: От жизни тяжёлой ушёл в последний свой сон…

Ольсен говорил, что стихи от народного поэта в смуту должны быть простыми, и не должны быть гениальными. Иначе их не поймёт масса. Здесь же, в мотивах тяжелого труда, Лагот озвучил, хоть и чужие строки, но все-таки, очень близкие именно этому слою людей. И лица, напряжённые и пьяные, встретили, вдруг, эти строки яростным одобрением. Лагот был ни жив ни мертв.

Публика же требовала ещё. Это означало, что вот теперь и можно прочесть то, для чего всё это и затевалось. Ольсен сделал в толпе ободряющий жест, а Лагот, видя, что это не так уж и страшно, начал опять:

-Мы хотим хлеба И светлого неба, Не войны, но победы И всё это Нам может дать трон. Мы не хотим знать, Как воевать…

Лагот читал и читал, воодушевленно, сам поражаясь силе своего голоса. Он жестикулировал, как учил Ольсен, менял интонацию от трагического шепота до вскрика, и призывал народ понять, что только с троном, с королем можно забыть о своих бедах, что можно мирно и тихо жить…

Это было грубо, но и публика была груба и пьяна, поэтому толпа легко подхватывала и ярость, и воодушевленную поддержку, смешивалась в своих эмоциях, потому что кто-то пришёл и говорил, что нужно чувствовать в сложившейся ситуации. И пусть на утро многие даже не вспомнят слов, но сейчас Лагот зарабатывает свою славу, которая наполнит кабаки столицы, и сделает Лагота знаменитостью.

Это слава для короны. Это минута для Лагота. Это триумф для Ольсена, незамеченного в кабаке.

Новоставленный поэт посещает за ночь ещё три кабака и не везде слова его находят, конечно, бесконечное одобрение, но кое-что остается даже в умах скептиков и мятежников, привыкших к тому, что уж уличные поэты-то выражают вернее всего слова народа. значит, народ поддерживает короля…

Гудит ночная Маара, оживает. Народ, бродяжный по трактирам, наполнен чем-то большим, чем случайными напевками. И где тут есть кому дело до ожидающего последних своих минут графа Сонора? Или до Арахны, у которой уже нет сил к слезам?

А к утру водит Маара в привычную жизнь. Понемногу отворяются двери и окна, начинаются строительства и мелкий обмен, торговля, вопреки царящему ещё холоду и нестабильной обстановке человек хочет жить, не выживать, а именно что жить. Тут и там говорят о каком-то новом народном поэте Лаготе, который отсыпается в этот час, под довольное бормотание Ольсена, сочиняющего очередные баллады…

Где тут есть место для графа Сонора? Кто знает, что в эту минуту его ведут на казнь через повешение под руководством советницы короля Арахны?

Кто знает, что у Арахны хрипит голос, что граф Сонор, хоть и сохраняет внешнее присутствие духа, про себя молится и досадует, запоздало досадует на всё непрожитое? Новость пройдет быстро: казнён да казнен. В народе нет пока особенного дела до этого человека. Велес только радуется со своим Патрульным Штабом и торопится со своими подопечными взглянуть на казнь своего павшего врага, да полюбоваться бледной Арахной, вынужденной покориться королю, вопреки собственному ощущению.

Дрожит жизнь, стучат сердца в волнении, в тревоге, в стыде. Арахна зачитывает хрипло и рвано приговор, не глядя на графа Сонора. Граф соглашается со всеми обвинениями. Ах, если бы не мороз, его казнили бы как положено знати: мечом! Но металлом палачи не пользуются весь зимний сезон, все это время они либо топят, либо вешают.

Народу мало. Арахна замечает Велеса, дрожащий Патрульный Штаб, Мальта, Персиваля…пару зевак – вот и все, кто пришёл проводить графа Сонора в последний путь.

Арахна сама затягивает петлю на обнажённой шее графа. Он в надорванной рубашке на морозе, и холод уже сковал его тело, притупил разум. Но Арахна надеется, что её последнее слово, последнее: «прости», граф Сонор всё-таки услышит. Примет ли он это за игру своего истомленного воображения? Сочтет ли это за шум ветра? Неизвестно…Арахне хочется верить, что граф прекрасно всё понимает, понимает, что это её долг и что иначе она не может. Она надеется на его снисхождение, потому что за собой его не имеет, а жить ещё как-то приходится.

Дрожит веревка, натягиваясь в последний раз, а после – длинное падение делает своё дело и обрывает жизнь графа Сонора в одно мгновение. Арахна хороший палач, только вот как ей жить с этим?

День едва начался, а графа Сонора уже нет. Его тело медленно снимают с виселицы, чтобы переложить в телегу и везти прочь, везти далеко и избавить столицу от следов графа Сонора, да будет Луал ему судьёй.

-Пойдём, - как Мальт оказывается рядом, Арахна тоже не очень сразу понимает, но он касается её плеч, приобнимает и уводит от места казни, замечая шутливый реверанс в свою сторону от довольного Велеса.

С ним пора кончать. И именно сегодня. Это Мальт решил совершенно точно.

Глава 13

Мальт всё чаще приходил к мрачной мысли о том, что Арахна уж слишком много и часто пьёт. Когда-то, ещё до начала череды собственных потерь, она лишь пару раз пробовала вино да медовуху за компанию, но с утратой своего наставника и всех своих друзей, а уж тем более с каждым днём смуты, она всё чаще прикладывалась к вину и далеко не всегда хорошего качества. Ей было важно забыться.

На свою беду, в прежнем ещё мире, Мальт сам подсказал такой способ:

-Пей, - сказал он, не думая, что она всерьёз его послушает, а если и послушает, ему-то какое тогда было до этого дело? - Когда душа болит – переведи боль на тело. Очень сложно заниматься самобичеванием, когда твой желудок выворачивает.

Она ещё тогда усмехнулась, спросила, не из своего ли опыта он даёт такой совет?

Из личного, кончено, из личного. Но Мальт не мог долго падать в хмельную бездну. У него был сын, о котором нужно было заботиться, у него была заговорщическая присяга Мирасу. А у Арахны не было ничего, что удерживало бы её от пропасти, напротив, утратив весь прежний мир, свою старую жизнь, она, кажется, была бы рада и сама уйти. Но теперь этому противился Мальт.

Арахна полулежала, опираясь на него спиною. Она прикладывалась к бутылке уже из порядка, без надежды на то, что придёт беспамятство: её организм не мог утонуть в хмеле от малых доз, а от большего её выворачивало, но Мальта это не успокаивало. Он чувствовал, что не только один в состоянии что-то изменить в таком раскладе, но и должен это сделать.

Но сейчас Мальт ещё позволял ей скорбеть о графе Соноре, а если честно, то больше о себе, что казнь все-таки состоялась, что участь Арахны, заточенная прежде на казнь преступника теперь стала просто карой. Карой всех, кто неудобен.

Она полулежала, прикладываясь к бутылке, тихонько напевая трактирную песенку.

Трактирные песенки бывают трёх видов. Первые поются в ответ на происходящие события. За такие и арест получить можно, а в особенно тяжёлых случаях и головы лишиться. В таких текстах много метафор, насмешек и двойного смысла. А в особенно хороших текстах очень сложно сразу увидеть двойное дно и доказать, что автор именно это и имел в виду.

Второй вид трактирных песенок годится именно на пьяные часы. Хулиганские частушки, высмеивающие то одну, то другую сторону жизни, зачастую нарочито грубые.

А третий вид…самые печальные баллады, правда, чтобы услышать их в трактире, надо ещё дожить. Они обычно затягиваются в стороне, и в час, когда большая часть людей уже либо под лавками, либо сползает под них. остаются самые мыслящие, самые мрачные и затягивают бесконечные тяжелые песни.

Вот и Арахна туда же! Конечно, ей удобно чувствовать спиной опору в виде Мальта, нравится чувствовать его прикосновения к своим волосам, и не думать о том, насколько он причастен к тому, что казнь графа Сонора свершилась.

Потому что сейчас ей проще обвинить себя и всех, абстрактно – всех. Но возненавидеть себя одну. За то, что она «с ними».

Арахна снова сделала глоток и тихонько продолжила напевать, словно бы для себя самой, как будто бы Мальта не было рядом:

-И дева рыдает вновь у окна: «Зачем же он встретился мне?» И слезам её свидетель Луна, Но она не внимает мольбе!

Мальту не нравилась эта песня. Как и все трактирные, честно говоря. Он был далек от того, чтобы подпевать очереднымчастушкам или мрачным заунывным тоскливым мотивам, но не перебивал Арахну.

А она опять сделала глоток, устроилась удобнее и продолжила:

-И тайну, что сердце хранит, Скрип дверей завсегда выдаёт. Хитрый слуга, что ночами не спит, Тайну дочери отцу выдаёт. Он не только отец, он – король, Узнав, что меж принцессой и рыцарем есть, Как отец – испытывает боль, Как правитель – обещает месть…

Арахна осеклась. Мальт подумал, что она сделала паузу для очередного глотка, но песня не продолжилась. Вместо этого Арахна тихо спросила:

-Что будет дальше?

-Дальше? – не понял Мальт. – Ужин скоро…

-Я не о том, - Арахна отодвинулась от Мальта. Теперь она не опиралась на него спиною, но не поворачивалась к нему. Так и сидела, чуть ссутулившись.

-Дальше должны приехать посланники юга, запада и востока. Как видишь, в столице дела идут на лад, голод отступил, морозы сходят…

-А с нами? – перебила она, но без раздражения.

Мальт вздохнул:

-Ты сама знаешь, и знаешь прекрасно, что мои дни сочтены. Я тоже буду обвинён. Его величество, наш король Мирас, да будут дни его долги, желает, чтобы его слуги, его поданные и уж тем более – советники, были, что называется, здоровы. То есть, предавшие однажды – могут предать вновь. Они пошли против прежнего короля, брата Мираса, да будет мир его праху. Так что же?..

-Мне придется казнить и тебя, - Арахна теперь развернулась к Мальту. Она была пьяная, это без сомнений, но в ее глазах помимо хмельного блеска, было что-то ещё. Что-то такое усталое и замученное, что Мальт даже растерялся. А Арахна коснулась его шеи ребром ладони и провела по коже, - вот так…

Затем отняла ладонь от его шее и провела по своей, не сводя взгляда с Мальта:

-И себя…вот так.

И вдруг расхохоталась бешено и дико, и даже зажала рот руками, чтобы не задохнуться от распирающего её хохота. Это не было здоровым смехом. Это было больше похоже на истерику, и Мальт бессильно попытался её успокоить, но она не реагировала на его слова, прикосновения, и даже когда он сгрёб Арахну в объятия, она ещё подрагивала от удушливого хохота.

Почувствовав, что дрожь в Арахне ослабла, Мальт осторожно выпустил её, и она тотчас приложилась к бутылке и допила всё, что оставалось. Пропела неудачно, не попадая в ноты и слегка охрипнув, уже самый конец песенки:

-Испугав госпожу милосердства, Вдруг замертво пала она. У неё остановилось сердце, И свидетель тому – Луна.

Арахна отшвырнула пустую бутылку в угол комнаты, но Мальт не отреагировал на грохот. Это взбесило её:

-Почему ты так спокоен?

-Кто-то из нас должен хранить покой, - Мальт пожал плечами. – В условиях твоего безумства, эта участь на мне.

-Я не безумна. Или безумна…- Арахна, кажется, всерьез задумалась, и даже закусила губу от напряженного размышления. – Нет, я просто труслива. Хотела бы…безумство оправдывает, но нет. я боюсь.

-Не бойся, - попросил Мальт, привлекая её к себе, - сегодня точно. Тебе не нужно думать обо всем плохом – оставь это мне.

-Да-а, - с пьяным сарказмом протянула Арахна, - не беспокойся, конечно. Не буду. Пусть Велес находит средства для нашего поочередного уничтожения.

Хотя проблема была и не в Велесе, мозг Арахны определил его в первую линию врагов и успокаивался этим. Тяжело ненавидеть одну себя.

-Больше не найдет, - успокоил Мальт, прижимая Арахну к себе. – не найдет.

Арахна хихикнула, а затем, словно что-то до нее, наконец, начало доходить, медленно подняла глаза на Мальта, не выдавая ещё своего вопроса, но уже подозревая ответ. И во взгляде её было проступающее осмысление.

-Улицы столицы полны теней, - не стал отрицать Мальт и Арахна отшатнулась, с невысказанным ужасом глядя на Мальта, всё ещё не веря…

А на улицах столицы, в самом деле, живут разные тени. Есть те, что просто существуют, а есть те, что уже давно мертвы. И непонятно, какие из них опаснее. Первые стараются не попадаться под руку закону, бывают полезны, зачастую вежливы и тихи, а своих же выскочек держат крепко, при случае, расправляясь. Эти тени не выносят внимания к своим личностям, скрывают имена, чтобы тяжелее было опознать друг друга по ним и предать. Это грабители, наёмные убийцы, воры… не те, что собраны стихийно в шайку, а те, что образовали нечто вроде своей гильдии, союза, общества с законами, уставами, правилами и даже этикетом. Такие попадают в руки закона по глупости, или по договоренности. Мирным заблудшим горожанам такие тени редко приносят неудобства, напротив, при случае могут и помочь. Их цель – зажиточные люди, караваны от купцов и те, на кого через посредников укажет власть.

Но есть в смутные времена и другие тени. Они мертвы, но ощущается их присутствие. Особенно в темное время суток. Слепые окна, замерзшие дома, пятна и вмятины на мостовой, пробивающейся полосками сквозь снег – вот их обитание. Это следы тех, кто был убит в ночи бойни, с кем свели счёты под шумок или по наказу. Это случайные жертвы, преданные и предавшие. Это те, кто не вынес наступившего за смутой холода и не выдержал голода. Тот, кто не разобрался, что не все подряд в смутное время можно говорить, не обо всем можно думать и не все даже читать.

И ничего от этих теней не осталось, кроме ощущения присутствия их бесплотного мира среди живых людей.

Но Ольсен, Лагот и Вимарк, возвращавшиеся в свой уже штаб, не испытывали этого присутствия. Ольсен был горд произошедшим триумфом Лагота. Горд так, как может наставник гордиться и учеником, и неважно, что ученик этот старше своего учителя.

Лагот сам опьянён своим и не своим триумфом. Конечно, он понимает, что стихи, которыми он связал толпу, не принадлежат ему, но все-таки что-то заставляет его собой гордиться. Благо, Ольсен поддерживает это его стремление и убеждает:

-Мы ещё тебе газету создадим! А ещё организуем мистерию! И…может быть, выступление на городской площади!

Ольсен сыплет идеями. Он уверен, что во всём убедит Арахну, ей в последний раз было почти что плевать. Ничего, всё ещё будет! Голос народа обретет форму.

Ольсен рад больше всех. Лагот вызывает в памяти своей самые острые моменты совей славы и никак не может уйти мыслями из душного очередного кабака, объятого молчанием, пока его голос звучит так, как никогда прежде не звучал. И пусть слова, сходящие с уст Лагота, не им написаны, разве мало того, что он произнес их? Он действовал для блага, поступал так, как нужно…

И только Вимарк мрачен. Ещё недавно он что-то значил, был единственным, и ему казалось, что теперь каждая публикация его памфлета будет проходить с обсуждением Арахной и Мальтом, с тем, что его будут убеждать и заверять в том, что он совершает благое дело. Но вот появился Ольсен, выдающий по сто идей в час, и Вимарк отошел на второй план, а после и на десятый, потому что взявшие их благодетели – Арахна и Мальт, судя по всему, плевать уже хотели…

Во всяком случае, в эти минуты.

Ещё и имя отца…Вимарк уже проклинал его. Несколько раз ему ткнули в то, что его памфлеты гораздо хуже, чем у предка, что причина, по которой он ещё в рядах нового мира – знаменитая кровь, звучавшая гением в народе.

Никому другого такого не предъявляли, хотя стихии памфлеты Вимарка даже не были плохи, просто не дотягивали до уровня его отца, которого упорно желали видеть в самом Вимарке. И тут ещё этот Лагот – выскочка, не сочинивший ни строки, но прославленный! Луал и Девять Рыцарей Его, да справедливо ли это?!

Трудно не заметить чужой печали, когда сам ты плещешь радостью и хочешь, чтобы все радовались вместе с тобой.

Лагот осторожно коснулся локтем, по-дружески, Вимарка и спросил:

-Всё в порядке?

-О да, - с нескрываемым раздражением отозвался Вимарк, - я просто переживаю о несчастных людях Маары, которых только что обманули.

От этих слов уже нельзя было отмахнуться. Ольсен, шедший рядом с Лаготом, оббежал его и теперь зашагал со стороны Вимарка. Вимарк оказался зажат между ними.

-Ты чем-то недоволен? – тон Ольсена был дружелюбен, но тот, кто много и часто общается с людьми, знает, что скрывается обычно за подобным дружелюбием.

-Ну что ты! – Вимарк не собирался более таиться. – Вы обманули народ! Этот человек не написал ничего, а ты сделал его поэтом! Это не народ! Это не поэзия.

-Это политика, - спокойно согласился Ольсен. – Всякое действие, так или иначе, сводится к ней. Даже искусство. В особенности искусство.

-Нас взяли беречь Маару! – Вимарк остановился, круто повернулся к замеревшему тоже Ольсену лицом, а к Лаготу оказался спиной, напрочь игнорируя его.

-Мы и бережем! – возмутился Ольсен. – От кровопролития, гражданской войны…

-Послушай, - Лагот решил вмешаться и взял Вимарка за плечо, - ты думай, мне эта слава не нужна.

Но приятна, конечно!

-Да ты вообще отвали! – Вимарк дернул плечом, сбрасывая руку Лагота. – ничтожный трус! Предатель!

-В чем он трус? – спросил Ольсен, прищурившись. – В том, что последовал долгу поданного перед троном и сделал что-то, что приведет Маару к миру? А в чем предатель?

-Вы оба! – Вимарк сам понимал, как бессильны его слова, как наивны и глупы, как пропитаны ревностным ядом, а может быть, один только этот яд и был причиной его гнева. – Вы…

-Это зависть кипит, - Ольсен оставался холодным и спокойным. – Зависть за то, что в тебе из важного только фамилия, что ты все равно не превзойдешь своего отца и что бы ты сейчас…

Лагот сам прервал своего наставника и ещё раз предпринял попытку сгладить ситуацию:

-Вимарк, мы все делаем одно дело! На войне все средства…

Вимарк с негодованием обернулся на Лагота, чтобы теперь на него обрушить весь свой гнев, но взглянул на глуповато-счастливое еще лицо своего соратника и обернулся обратно к Ольсену, понимая, кто тут мыслитель.

-Ревность и зависть! Сам ничего не стоишь, - продолжал Ольсен спокойно.

-Да пошли вы! – выкрикнул вдруг Вимарк в лицо Ольсену и почувствовал, как ему впервые с момента публикации первого памфлета, полегчало.

Свобода обрушилась на него. Вимарк отпихнул для верности от себя Ольсена, плечом нарочно задел Лагота и зашагал в обратную сторону, готовясь начать новую жизнь, неизвестную ему ещё самому, но по его внутреннему глубокому убеждению, жизнь настоящую.

Лагот, не помня себя, рванулся, было, за ним, но Ольсен неожиданно перехватил этот порыв:

-Пусть идет! У каждого свой путь!

Чувство неправильности происходящего, абсурдность, не оставляли Лагота. Он не предпринял новой попытки броситься за Вимарком, придавленный властью Ольсена, но крикнул:

-Это мятеж! Отступничество! Дезертирство!

Вимарк дрогнул…Лагот обрадовался, но сомнение, если было это сомнение, а не просто ледяным порывом ветра, прошел и Вимарк снова зашагал по тропе, торопясь в свою неизвестность.

-Пусть идет, - повторил Ольсен всё также спокойно. – У нас много дел. Нам нужно обдумать твое завтрашнее выступление. Еще бы…набросать концепт газеты для Арахны. Ей, конечно, плевать, может быть, но нам нужны деньги, печатник. Идём!

Ольсен пошёл вперед – непримиримый, твердый, уверенный. Но Лагот так и стоял на месте и Ольсену пришлось даже обернуться и прикрикнуть:

-Лагот! Идем…ну?

И Лагот, наконец, пошёл за ним. Чувство триумфа угасало внутри и уже не согревало. Маара казалась ему холодной и мрачной.

На улицах всякого крупного города бывает всё, что может только выдумать человек. Что говорить тогда уж о столице, где кипит смута, полно непонятного, и много желающих вырваться вперед, получить власть, прославиться…

-Не бойся, - сказал Мальт, не сводя взгляда с мгновенно трезвеющей Арахны, - никто не подумает на меня. Тем более – на тебя.

Он сделал шаг, но Арахна невольно отступила, показывая, что ей неприятно и невозможно сближаться с Мальтом.

-Ну ты же хотела этого? – Мальт не понимал её реакции. – Это отвратительный человек. Все твои рассказы про его деяния в ночь бойни…сожженная Коллегия Палачей, твоя, между прочим, Коллегия! Несчастные судьи, напуганные и разбежавшиеся навстречу неизвестному судьи! А Коллегия сопровождения? А граф Сонор?

Мальт не двигался с места, стоял, скрестив руки на груди, но он нападал на Арахну словами, ударяя и тираня её фактами, которые она приводила хотя бы в уме.

-Это не по закону…- прошелестела Арахна, но страх её был в другом. В том, что Мальт может пойти на такое. Он может пойти на все. Раз за разом она убеждалась в этом.

-Ты сама сказала, что не хочешь проявлять к нему милосердия, - напомнил Мальт. Как у всякого хорошего дознавателя, Мальт имел хорошую память. – Я избавляю Маару от того, кому в ней не место. Ему не место подле нашего короля, да будут дни его долги, и подле наших мирных горожан. Мы с тобой, как представители закона…

Закона! – вскричала Арахна. – Именно, Мальт, закона!

Мальт не шелохнулся. Арахна осеклась. Она сама жаждала избавиться от Велеса, но не понимала, почему ей так плохо от того, что Мальт, дорогой Мальт мог так легко решить эту проблему? Разве не должно быть в ней радости из-за этого?

Но радости не было. А вот страх был. Мальт может пойти на всё. Мальт может пойти на все, что угодно и оправдать все, что захочется ему оправдать.

Она и раньше, конечно, знала, но одно дело знать, другое – быть свидетелем!

Арахна смотрела на Мальта, пытаясь заметить в его лице хоть какое-то переживание по поводу убийства, творящегося или уже сотворенного. И никак не могла найти. Глухая стена мраморного спокойствия, а не лицо! Каменная добродетель и благостная скорбь. А не черты!

-Не нервничай, - посоветовал Мальт и заботливые тени скользнули по его лицу, - он того не стоит.

-Зачем…зачем ты мне это сказал?

Почему не утаил? Найти труп Велеса, и испытать мстительное удовлетворение было бы куда проще, но знать, откуда пришло это удовлетворение…это, конечно, уже омрачение.

-Я не хотел говорить,- честно сообщил Мальт, - но я хотел, чтобы ты поняла, кто приложил руку к этому.

Арахна поискала взглядом по столу бутылку и не нашла. Разумеется! Выпитая бутылка уже давно лежала в углу, в который и пятилась от Мальта Арахна.

-Ты много пьёшь, - Мальт вздохнул, - я тревожусь. Но эта тревога тоже на мне. А ты не бойся: на улицах нашей столицы может произойти все, что угодно…

Велес мог бы и не патрулировать улицы сам, но он был уверен, что не патрулируя, потеряет много власти. А терять власть не хотелось.

В этот день Велес был в хорошем настроении и взял с собой в патруль полюбившегося ему Юстаса. Тот был исполнителен и трепетно дрожал перед властью Велеса, покоряясь ей. Очаровательно!

А Велес был в хорошем настроении. Сегодня умер граф Сонор, желавший ему погибели. Ха-ха…благородная кровь и чистый ум не выдержали простого издевательского подлога. Плохо, конечно, что до Арахны ему пока не добраться, но еще один-два ее срыва и нет Арахны. Кончилась. Как та девчонка со слабым духом, а еще в советницы полезла. Атенаис! Ха-ха.

Велес чувствовал себя прекрасно. Он рассказывал истории о кровавых своих подвигах, нарочно делая паузы, чтобы Юстас мог похихикать или вставить остроумное замечание в нужных местах. Велес снисходил до Юстаса, позволяя себя превозносить.

Да и во время патруля Велес был необычайно весел и щедр: шуганул пару пьяниц, ударил бродячего нищего (не надо бродить по столице неприкаянным), разнял драку у кабака, наподдав тумаков без разбора…

Сгущается мороз. Хоть и оттаивает земля, а все-таки дни стоят ещё холодные. Нужно возвращаться. Но идти до штаба по тихим срезовым улицам не для Велеса. Он власть, и все должны его видеть. Он идет, удлиняя свой путь…

А за ним следуют понятливые тени. И не из числа мертвых.

Тени юркие. Они знают. Как прятаться в тускловатом освещении улиц, не производя даже лишнего шороха. Велес идет, не зная, куда ведет его жизнь, но уверенный в своем превосходстве.

И обманывается.

Последний участок темноты перед хорошо освещенными улицами у штабов и Коллегии Дознания, Городской. Последний участок и на пути, как из ниоткуда – четыре-пять человек, лица которых скрыты под капюшонами.

-О!..-Велес даже вздрогнул от удивления. – Кто такие? Куда идем?

У него нет инстинкта к выживанию – его притупил триумф, а вот у Юстаса нет триумфа, и он быстро оглядывается, с шумом сглатывая слюну. За спинами ещё не то трое, не то четверо фигур.

И все явно не с вопросом о том, как попасть в Храм Луала и Девяти рыцарей Его.

-Ты что, оглох? – возмущается Велес и тянет руку к ближайшему капюшону. Но тень реагирует быстро, она скользит змеино и резво, и вот уже глухой рык Велеса, рык боли пронзает ночь: не желавшая обнажить свое лицо тень ударила ему запястье ножом.

Запястья прожигает насквозь. Кровь идет из раны, но ощущается во рту металлическим привкусом.

А Юстас, заметив, как смыкается кольцо, предпринимает отчаянную попытку и с диким воплем бросается в последний свой шанс, в единственный просвет между сходящимися тенями.

-Гаденыш…- бросает с презрением Велес, отвлекаясь на жалкое, короткое мгновение от своей боли. Но вскоре ему напоминают о ней.

Пришедшие тени трудолюбивы. Они обступают Велеса плотной кучей, сдавливают и не дают ему вырваться. Он пытается пробиться, но бесполезно. С раненой рукой, одному…в непривычной темноте.

А вскоре новый удар…по ногам. Подлый, уничижающий удар, от которого велес падает на колени и этого хватает, чтобы на него обрушились удары.

Удары сталью. Каждый должен нанести свой. Каждый из тех, кто сейчас есть в этой кипящей движением темноте. Иначе – зачтут за предательство. Удары сыпятся сверху, снизу, пронзают все тело, прошивают болью, окрашивают в месиво жизнь, да и саму жизнь сминают.

Велес уже не кричит. Он затравленно скулит, пытаясь закрыть лицо руками. Во рту плотный вкус крови, все его тело в крови, но он еще живет. Удары рассчитаны не только на то, чтобы сохранить ему пока жизнь, но и на то, чтобы держать его в сознании. Эти люди знают. Куда бить. Знают как.

Тени отступают в один миг от скрюченного тела, всё ещё скулящего на манер щенка. Можно бросить его здесь, но если появится кто-то сердобольный, этот человек может оправиться. А от Мальта пришло четкое указание: убить.

И от теней тогда отделяется одна фигура. В полумраке опасно блестит на мгновение стальная проволока. Мгновение – проволока затягивается на шее Велеса, еще мгновение идет борьба, с минуту – агония и все кончено.

Проволока смята, спрятана в карманах плаща. Фигуры отступают в полумрак и исчезают. Тело Велеса бездыханное, безжизненное, окровавленное остается лежать на промерзлой земле. Трусливый ученик Юстас обрывает свой крик, осознав на полпути своего побега, что его не только не похвалят за то, что он оставил на погибель советника короля, но еще, и того поди, казнят…

Юстас унимает гулкий пульсирующий страх внутри себя и заваливается в ближайший трактир.

А с Велесом кончено.

Гонец от теней – юркий и незаметный приносит обрывочную записку с емким «сделано» Мальту, и тот усмехается, кивком благодаря гонца. Записку он тотчас сжигает, и после этого возвращается к спящей болезненным и пьяным сном Арахне.

Не стало еще одного советника короля Мираса, да будут дни его долги.

Глава 14

-Через несколько дней в столицу прибудут послы от восточного, южного и западного уделов, и что они узнают? – Его Величество король Мирас, да будут дни его долги, был в бешенстве. Это бешенство он с удвоенной энергией, пришедшей из тревоги и даже страха (хоть он и отрицал бы это перед лицом смерти), король обрушивал на свой Совет.

Вернее на то, что теперь было Советом.

Маркиз Шенье, как всегда хранящий своё закостенелое молчание, не выражал никакого участия к словам короля. Что-то было в его мыслях совсем другое, может быть – договор с присягнувшими столице уделами, может быть – нерешённый вопрос на севере, или просто размышление о философском течении жизни – кто этого маркиза знает?

Граф Моран тяжело смотрел на короля. Он понимал тревогу и неуместность жестокого убийства Велеса, но не понимал, почему этого убийства не произошло раньше. К тому же, по его мнению, его величеству следовало бы больше переживать о казни графа Сонора, а не о логической гибели мясника на улицах ненавидящей его столицы. Но своё мнение граф держал при себе и лишь наблюдал.

Барон Боде, прибывший на Совет от своих странствий, не снявший даже дорожного плаща (закружили его лихую натуру дороги), был таким же, как и всегда. Его не смутила (во всяком случае, внешне не смутила), ни казнь Сонора, ни самоубийство Атенаис, ни убийство Велеса. Он просто пожал плечами и ждал приказов.

Жрец Медер хранил благостное молчание, сидел, склонив голову набок, ожидая, когда его величество, да будут дни его долги, от возмущения перейдёт к чему-то более содержательному, но не думая даже торопить своего короля.

Корсар слушал со священным ужасом. Он чувствовал войну. Надвигающуюся тяжелую войну, пришедшую в смутный час, и священный трепет обнимал его приветливо и надежно – без работы он не останется точно.

Фалько был погружен в свои бумаги. Непонятно даже – слушал ли он выступление короля? Впрочем, человек такого таланта как Фалько, признанный слегка блаженным, освобождался от ожидаемых человеческих реакций.

Эжон внимал королю услужливо, принимал каждое слово, словно пытался даже в уме сложить картинку.

Арахна старалась держаться естественно, но выходило плохо: то её взгляд натыкался на три опустелых за столом места (которые не занял никто из советников, не желая сокращать расстояния друг от друга), то по её лицу проходила тень – ей казалось, что все вокруг знают, что Велес убит по приказу Мальта и вот сейчас король Мирас, да будут дни его долги, распорядится об аресте бывшего дознавателя…

А Мальт держался холодно – с вежливым любопытством. В уме его было сожаление, что, пожалуй, напрасно он всё-таки рассказал Арахне про свое участие в убийстве Велеса. Был бы труп, и все тут. Но нет, понесло же его! подвига захотелось. А она теперь сидит и дрожит так, что кто-то может и догадаться!

-И что же? наши почтенные гости будут вынуждены узнать, что помимо голода и холода в столице нет безопасности даже королевским советникам? – продолжал Мирас, оглядывая цепким взглядом каждое лицо. – Самоубийство! Казнь! Убийство! Три советника из моих двенадцати! Не многовато ли, друзья?

-Это вопрос к законникам! – выпалил Корсар, воспылав праведным гневом. – Почему вы не справляетесь с порядком?!

Мальт ожидал этого. Арахна побелела, но ни ей, ни Мальту не пришлось отвечать на это обвинение. Неожиданно вмешался граф Моран, чьего заступничества никто не ждал:

-Нельзя обвинять законников в произошедшем! Они только творят закон, занимаются расследованием, наказанием…они не занимаются предугадыванием преступлений!

-Граф Сонор был братом нам, - вступил на свой страх и риск Эжон, когда неожиданная защита умолкла. – Мы все одинаково виноваты в том, что не разглядели в нем…

Произнести «заговорщика» в отношении графа Сонора, когда все, сидящие за столом, включая короля, были в некоторой мере заговорщиками, было нелепо. Эжон выкрутился:

-Не разглядели в нём врага. – Это уклонение сработало. К тому же, обвинение Сонору было расплывчатым, но выдвигалось сами королем, что означало одно: его воля. Воля правителя сваященна.

-А самоубийство девушки, - продолжил Медер спокойным голосом, словно бы и не было ничего необычного в разговоре, словно не приходил он на защиту законникам, - это трагедия, но это её личный выбор. Это слабость. Но только Луал и Девять Рыцарей Его могут судить бедную девушку за эту слабость…

А ещё Арахна могла себя грызть, зная, что стало причиной гибели Атенаис. Да, это было ответом на её предательство и слабость, но, может быть, Арахне следовало проявить больше милосердия и доброты? – обо всём этом она могла сейчас только думать запоздало, и пытаться представить, получилось ли у нее бы это?

-А Велес был патрульным…- начал, было, Мальт, который почувствовал себя заметно увереннее с появившейся неожиданной защитой.

-Честно говоря, - снова вступил граф Моран, с насмешкой перебивая Мальта, - от того, что Велеса больше с нами нет, мы только выигрываем.

-Объясни, - промолвил король Мирас. Гнев в нем понемногу стихал.

Но граф Моран не стал объяснять, а кивнул барону Боде, призывая того выступить в излюбленной роли вечного дипломата. Барон от предложения графа не отказался и начал спокойно:

-Во-первых, Велес – человек не нашего круга. Он не был с вами, ваше величество, в те дни, когда был бы нужен. Он пришёл только после бойни. Выходец из народа! да еще и с внезапной властью.

Арахна, Мальт и Эжон почувствовали себя одинаково оплеванными. И дело было даже не в том, что они втроем пришли в разное время к королю Мирасу (и Арахна пришла позже всех), а в том, что все они имели низкое происхождение. Даже Корсар был выходцем из обеднелой, но знатной семьи. Чего же говорить об именитых, вроде Шенье? Конечно, где тут каким-то соратникам из разрушенных Коллегий, тягаться?

Барон отличался, наверное, природной чуткостью, или, может быть, в лицах этой троицы промелькнуло что-то такое, что заставило его очнуться и спешно добавить:

-Разумеется, я не ставлю во главу угла кровь и богатство. Я ставлю на первое место убеждения, не считайте меня, ни в коем случае не считайте, человеком, полным предрассудков. Если что-то и было обидного в моих словах, то это сорвалось…

Да не сорвалось. Просто кем бы они не были – они всегда низкого происхождения. Это нерушимый барьер.

-Во-вторых, Велес никогда не проявлял себя человеком умным или тактичным. От него, как от вашего советника требовались определенные данные. У него были неплохие способности организатора, сила, жестокость, но это…скорее, палач.

-Поп-ро-шу! – Арахна не выдержала. Легкость, с которой говорил Боде о палачах, задела её куда сильнее первого его замечания о родовитости. – Палач – это не просто убийца. Это человек, который карает от имени закона, и именно карает, а не убивает, потому что убить можно по-разному. Задача палача не причинить лишней боли и унижения смерти преступника!

Это были истины, усвоенные ею. Она отстаивала их, не задумываясь о том, насколько это уместно. Мальт, однако, не одернул её. король Мирас, да будут дни его долги, кажется, был даже доволен её бесстрашным замечанием и усмехнулся.

-Разумеется! – барон легко принял это замечание, не желая ссориться, во всяком случае, в эту минуту, с какой-то девчонкой. – Палачам виднее. В таком случае, как вы назовете Велеса?

-Мясник, - не задумываясь, отозвалась Арахна.

-В таком случае, Велес был мясником, - барон Боде отвесил шутливый поклон в сторону Арахны. – История не забыла бы этого!

Мирас всегда заботился об истории, и барон очень правильно указал на это.

-Но я хочу узнать, кто его убил! – все-таки не отступил король. – Он мой подданный. И я хочу, чтобы в самый короткий срок мне назвали имя убийцы. И я поручаю это…

Его величество взглянул на Мальта, и тот мысленно приготовился сообщить, что не подведет и обязательно отыщет имя врага в самый короткий срок! О, не сомневайтесь, мой король!..

-Арахне, - рубанул Мирас. Мальт похолодел. Арахна тонко переспросила, придавленная неожиданным решением трона:

-Я?

-Ты! – подтвердил король. – Патрульный Штаб был под твоим ведением. Он возвращается к тебе. Предоставь заместителя завтра же. Кто-то должен занять место Велеса. Также кто-то должен занять место графа Сонора, взяв на себя его обязанности…

-С вашего позволения, - маркиз Шенье глухо кашлянул, ему непривычно было говорить, - у меня есть одна кандидатура..

-Одобряю, - Мирас даже не дослушал. – Под твою ответственность.

-У меня также есть кандидатура на пост Атенаис, -вставил барон Боде, успевающий всюду. – Прекрасная молодая женщина. Эмма. Она обладает деловой хваткой и легко возьмет на себя обязанности Атенаис, да будет ей мир прахом.

О том, что означенная им Эмма – это невеста его сына, барон решил не упоминать. Впрочем, и маркиз Шенье не стал уточнять о том, что кандидат на пост покойного графа Сонора – его внебрачный сын.

-Под твою ответственность, - повторил король. – Я хочу, чтобы приехавшие послы застали мой совет в полном составе! От каждого удела будет представитель и в совете, и я не хочу, чтобы мои гости боялись вступать в ближний круг управителей Маары!

Советники закивали, показывая, что все прекрасно поняли. Король, однако, не удовлетворился этим и обратился к Арахне:

-Арахна, кого ты назначишь на пост Велеса?

Да если бы она знала! В идеале ей хотелось бы посоветоваться с Мальтом, чтобы он сказал, кого назначить, но король спросил прямо сейчас, застав её врасплох, и ждал ответа. А все были такие уверенные в своих кандидатурах…

-Ваше величество, у меня есть один кандидат на примете, - сказала Арахна, стараясь не робеть и не думать о реакции Мальта, - он бывший дознаватель и именно он помог мне пережить ту ночь.

Конечно, она имела в виду Персиваля. Его Арахна знала. Он мог нести ответственность и был изобретательным человеком. Разумеется, он не вызывал у нее абсолютного доверия, но разве вызывал его Мальт? К тому же, она не представляла варианта удачнее.

Мальт едва сдержал вздох. Такой поворот событий его не устраивал. Персиваль у власти – это уже не шутка. Это совсем другой человек и как он будет себя вести – вопрос открытый.

-Под твою ответственность. Ровно как и то, что в кратчайший срок я должен знать имя убийцы Велеса! – король Мирас не отступал. Затем, прежде чем перейти к повесткам заседания, он вдруг оглядел еще раз советников, и спросил, - тут, в самом начале, прозвучала фраза о том, что мы не можем предупредить преступления. Это так?

-Разумеется, ваше величество! – Мальт был в этот вечер не в чести и желал бы это исправить. – Мы можем только расследовать преступление или покарать за него.

-А как бы сделать так, чтобы предостеречь преступление? Хотя бы в двух-трех случаях из десяти? – спросил король, не сводя, наконец, взгляда с Мальта.

Мальт растерялся:

-Нужна шпионская сеть…обширная шпионская сеть в народе. В разных его слоях. Боюсь, что это будет затруднительно. Мы не сможем найти столько агентов. Мы даже в Патрульный Штаб едва-едва нашли людей.

-Сразу видно, что вы юны, - хмыкнул барон Боде. – Не обижайтесь на правду, мой друг, но вы плохо знаете народ. вы – дознаватели, привыкли к агентам, к шпионам. Но не дознаватель лучше всего следит за купцом, а другой купец.

-Это возмутительно! – жрец Медер даже не усидел в кресле и вскочил. – Вы предлагаете поощрять доносчиков?

-Нет, всего лишь напомнить людям, что у них есть долг сообщить о возможном преступнике, - барон Боде даже не смутился.

Арахну снова замутило. В последние месяцы она вообще редко чувствовала себя хорошо. Однако даже в этой мути она заметила, как понимающе переглянулись маркиз Шенье и граф Моран…

-Ладно, мы пока оставим это…- холодно велел король. – Арахна и Мальт, я знаю, что ваши писатели и поэты, слагающие по улицам, добились улучшения народного настроения. я ценю это. Но я считаю, что должен возродиться и суд…открытый суд. Неотделимый по Коллегиям, разбирающий дела, выносящий приговоры и исполняющий их. Снова должна работать в полную силу система дознания – Мальт, она на вас. По результат следствия – суд и приговор. Арахна?

-Да, ваше величество…- Арахна с трудом ответила. Что-то произошло на этом заседании такое, что полностью изменило столицу, но Арахна пока не желала этого понимать и доходить мыслями до этого. А вот Мальт понял сразу: ему дали понять, что нужно расплодить в народе доносчиков, поощрять их за сведения и карать, если сведения ложны.

Это грозило массовыми дознаниями. Благо, Мальт и Арахна очень вовремя запустили своих пропагандистов на улицы!

-После того, как в Совет войдут представители юга, запада и востока, - продолжал невозмутимо король, - я хочу, чтобы долгое неповиновение востока и запада было…отмечено. Особенным образом.

И снова – зловещая переглядка маркиза и графа, словно они догадывались и уже обсуждали что-то подобное.

-Корсар, тебе предстоит поход на северные земли Маары. Сопротивление моей власти должно быть сломано!

Корсар счастливо улыбнулся. Он не признавал мирной жизни, находя ее скучной. Впрочем, это был единственный счастливый человек на заседании – другие были либо мрачны, либо сдержанны и холодны. Все думали о надвигающейся волне арестов, казней и кар не сразу покорившимся землям.

Арахна вышла с заседания в числе первых и не стала дожидаться Мальта – его остановил сам король. Арахна догадывалась, о чем пойдет речь, и мысленно молила Луала и всех Рыцарей Его, чтобы ее предположения оказались ошибочными.

-Ты очень бледна, Арахна, - когда жрец Медер нагнал ее, Арахна даже вздрогнула от неожиданности и остановилась в растерянности.

-Да? Простите, - почему-то она смутилась совей бледности. Ей было нехорошо. Не это было не только физическое, но еще и внутреннее состояние.

-За что ты просишь прощения? – удивился жрец. – Человеку свойственно бледнеть. Я просто беспокоюсь о здоровье.

-Я много пью, - неожиданно, даже для себя самой, призналась Арахна. Мимо них протиснулся Эжон, тактично сделав вид, что не замечает диалога двух советников. следовали и другие. Маркиз и граф переговаривались тихим шепотом, полководец шел, гордо глядя вперед, Фалько уткнулся в бумаги…

-Пройдёмся? – предложил жрец. – Дивные сады короля прекрасны даже в межсезонье!

Арахна согласилась. Она чувствовала на своей спине взгляды других советников, но покорно накинула на плечи теплый плащ и последовала за жрецом.

Погода была еще холодная. Конечно, ветер не прокаливал легкие насквозь своими порывами, но прохватывал небрежно перехваченные ткани. В дивных же садах короля Арахна не увидела ничего дивного. Деревья как деревья – снег, лед, все беловатое и сероватое. Клумбы, без сомнения, прежде роскошные, под зимней шапкой, прудик промерз насквозь…

-Я нахожу упоение в морозной природе, - объяснил жрец Медер, прочтя по взгляду Арахны, что она думает о таком саду: абсолютно ничего. – В летний сезон, весной и даже осенью – здесь шумно и ветрено. Сейчас здесь тихо и благостно. Наверное, в чертогах Луала и Девяти Рыцарей Его царит такая же власть холода и строгости. И тишины!

Двинулись по расчищенной дорожке.

Арахна спросила:

-Полагаю, ваше приглашение, господин жрец, означает, что вы хотели со мной переговорить?

Она научилась понимать кое-что о придворной жизни. жрец таиться не стал и ответил очень просто:

-За годы, что я жрец Луала, я видел множество людей. Я знаю людей, которые не могут высказаться, но очень хотят. Вы – такой человек, Арахна. Вам нужна помощь.

Арахна хмыкнула:

-Весьма благородно с вашей стороны, но я не нуждаюсь в доброте и советах служителя Луала! Или в чьих-то еще!

Она сама поразилась своей грубости. Но отступать было некуда. Жрец, однако, не обиделся:

-Люди, нуждающиеся в помощи, нередко гонят спасение. Они боятся признаться, что тоже люди, что могут испытывать боль и страх, вину и печаль. Вы слишком молоды, Арахна, чтобы иметь такую пустыню во взоре. Слухи же, бродящие о вас, чудовищны! Вам, дитя мое…

-Я не ваше дитя! – огрызнулась, перебивая, Арахна. – Мне вся эта ваша лирика не сдалась! Неужели вы не понимаете, что ни вы, ни Луал, ни один из Девяти не может…

Голос предал её, выдал правоту Медера, дрогнул. Она с трудом справилась с дрожью, с колючими, подступившими к самым глазам, слезами, поежилась от ветреного порыва и уже иначе взглянула на жреца, как бы извиняясь взглядом.

-Я служитель Луала больше, чем короля, - жрец покачал головою, - я понимаю ваше сомнение, Арахна. Но позвольте вам помочь.

-Мне невозможно помочь!

-Помочь нельзя Шенье и Морану, покойному королю и Сонору. Но вы еще молоды, - жрец снял перчатку и коснулся обнаженной под морозным ветром рукою перчатки Арахны.

И столько было в этом жесте доброты, столько было во взгляде, что Арахна смутилась:

-Я…все слишком давно запуталось.

Медер надел перчатку, спросил:

-В вас?

-Я пошла туда, куда не должна была идти и сделала то, чего не должна была делать. Мне двадцать три года, и большая часть жизни прошла в другом мире, в другом состоянии и я была другой. А теперь я никто. И даже меньше, чем никто. Я не знаю, что мне чувствовать. Я разучилась улыбаться. Я не смеюсь. Я просыпаюсь с головной болью и жалею, что проснулась. В чем вы хотите мне помочь?

Арахна не заявляла такого даже Мальту – человеку, бывшему ей ближе всех. а тут заявила. И ничего не произошло – небо не рухнуло.

-Я знаю, что вы росли в Коллегии Палачей и были палачом. Вас безжалостно впутали, но не Мальт, а еще ваши родители. Они предали вас, оставили ребенком и создали вокруг имя, которое помогло пройти вам к советникам Мираса.

-Спасибо, я в курсе, - Арахна грубила, не скрывая даже своего настроения.

-Я сочувствую вам в этом. Тени прошлого догоняют вас. И догнали. В ваших глазах пустыня, которой не должно быть так рано. и эта пустыня пугает меня.

-Зачем вы хотите мне помочь? – Арахна отшатнулась от жреца, смотревшего на нее в упор с настоящим, неприкрытым и неподдельным сочувствием. – Я вам ник…

-Я служитель Луала. Он учит нас любви к ближнему, вниманию и заботе. Вы думаете, что вам ничего не поможет, но Луал спасает всех. даже тех, кто отвернулся от него. вы страдаете, Арахна, каждый день от того, что живы и жизнь ваша идет именно так. но вспомните! Сам Луал страдал на земле…

-Он плохо кончил, - фыркнула Арахна. – И я, похоже, закончу не лучше. только его имя осталось святым. Он вознесся в свои чертоги, а я…

Она закусила губу, чтобы не выдать своей новой дрожи, новой ярости и слабости.

-Арахна, - жрец не сердился за достаточно смелые речи ее, держал себя дружественно. – Ваши терзания говорят о том, что у вас есть еще сердце. Все произошедшее с вами не сделало из вас циничную сволочь… или бюрократическую.

Конечно, он хоть и жрец Луала, но все же человек. Сложно было удержаться от шпильки в сторону Мальта.

-Всё произошедшее и происходящее не сломало вашего духа. Вы все еще отстаиваете закон и вы сильны в этой вере. Вами движет милосердие. Милосердие палача, но милосердие!

Мороз, ветер, занесённый снегом королевский сад, пар, вылетающий облачками изо рта, и неожиданное честное признание Арахны:

-Я не хочу. Я больше не хочу. Я хочу жить незаметно или огрубеть до бесчувствия. Я все равно не могу ничего сделать. Я узнаю вещи, которых не хочу знать и делаю то, чего не хочу делать. Мне не хватает храбрости, мне не хватает чести…

Она закрыла лицо руками, не плача, а просто унимая головную боль от белого снега, обнявшего сад. Невыносимая чистота!

-Никто не знает своего пути хотя бы без одного дня сомнений, - тихо промолвил Медер. – Все мы сомневаемся и думаем, что в ином «может быть», в другом «возможно» нам было бы лучше. есть тяжелые времена и смута, есть голод и война. И если вы живете в это время – это не просто так. это значит, что вы должны быть именно в этом времени, в этих обстоятельствах и в этой тяжести.

-Я не хочу, - повторила Арахна, не отнимая рук от лица. – Я не хочу…

-Думаете, другие хотят своей участи? Преступники не хотят умирать, солдаты не хотят на войну, а матери не желают хоронить своих детей! Но есть жизнь. Есть судьба. Человек один решает, как ее пройти. Да, вмешиваются обстоятельства, но человек сам решает, пройдет он их или сломается. И если пройдет, то честно и доблестно или подло и трусливо. А может быть, с жалобами? Арахна, в ваших глазах пустыня, но она не навсегда. Вам нужно простить себе то, что вас гнетет и жить. Жить так, чтобы искупить свои провалы и ошибки, а Луал уж после вашей смерти сочтет…

-Искупить? – Арахна отняла руки от лица и внимательно взглянула на жреца. Это простое решение не приходило ей в голову.

-Даже загубленные жизни искупаются спасенными, - кивнул Медер. – Вы не были виновны в гибели вашей Коллегии, но были виновны в другом. вы виновны в слабости, которую проявили в последние дни, не отдавая всех сил на спасение. А о других ваших ошибках я не знаю. Но говорю вам – все можно искупить! Любую пустыню можно заставить цвести, ожить…

Арахна лихорадочно соображала. Последние месяцы ее жизни прошли в тумане, то в горестном, то в хмельном. Слова Медера не принесли ей покоя, но подарили надежду. Словам Мальта она уже не верила так, как прежде и не воспринимала их полностью, ища подвох. Медер был ей чужим человеком. Но его отцовская поддержка, внезапная и искренняя, его сочувствие – все это заставило ее пошевелиться.

Она смущенно попрощалась со жрецом и советником и в мыслях, оживающих и лихорадочных, даже не заметила, как добралась до бывшей Коллегии Дознания.

и здесь выяснилось, что её уже ждут. Персиваль и Лагот. Арахна была раздосадована на это: ей хотелось бы подумать о том, как искупить все свои ошибки, что она может сделать полезного, а тут эти двое. Впрочем, Персиваль…

-У меня к тебя разговор, - она строго взглянула на бывшего дознавателя.

-У нас к тебе тоже, - не испугался он.

Арахна вздохнула и впустила новоставленного народного поэта с бывшим дознавателем в кабинет. Спросила без предисловия:

-Что случилось?

-Юноша, - предложил Персиваль вежливо Лаготу и тот, смущаясь, ответил:

-П…простите, Арахна. Мы вчера поспорили с Вимарком, возвращаясь после трактира с Ольсеном.

Арахна раздраженно уточнила:

-Кто откуда возвращался?

-лучше я, - решил Персиваль, хлопнув по плечу Лагота. – Наши пропагандистские поэты: Вимарк, Ольсен и Лагот возвращались вчера поздним вечером после очередного своего триумфа в народе. Между Ольсеном и Вимарком возник спор…

-Короче, - попросила Арахна, уставшая от бессмысленной, как ей казалось, истории.

-Короче, Вимарк откололся от них, ушел в гневе, а утром, где-то в тот же час, когда пошла молва про смерть Велеса, нашли и его тело. Перерезано горло.

Лагот судорожно вздохнул. Он тревожился весь остаток ночи, провоцируя Ольсена на недовольство. В конце концов, Ольсен сдался и послал Лагота спать. Но Лагот так и не смог заснуть и проворочался до рассвета, глядя на опустелую кровать Вимарка. Ольсен был в другой комнате и вошел лишь утром, застав измученного Лагота.

-Вимарк еще не вернулся? – спросил Лагот с надеждой. Ссора с товарищем не была для него впланах.

-Да пошел он! – отмахнулся Ольсен. – Завидчивая бездарность!

Лагот промолчал и принялся за работу с Ольсеном, терпеливо декламируя раз за разом чужие стихи. Мысли его были далеко, и работа шла плохо. Ольсен в гневе объявил перерыв и Лагот вышел наружу, в мороз, чтобы узнать, что Велес – советник короля был жестоко убит этой ночью.

Лагот не поверил. Потом столкнулся с одним из старых знакомых по патрулю, и услышал, что не только Велес был убит… недалеко от трактира был найден и Вимарк с перерезанным горлом. Лагот даже метнулся к телу, привезенному в Штаб, и, не взирая на косые взгляды в свою сторону, признал – Вимарк.

Отправился к Ольсену с ужасной вестью и получил равнодушное:

-Ну и что? Ты лучше подумай о сегодняшней балладе!

Но Лагот не смог думать о балладе и бросился к Арахне, сам не зная, почему именно к ней и за каким результатом, где его встретил и немного привел в чувство Персиваль.

Арахна отреагировала немногим лучше, чем Ольсен, сказала:

-Послушай, Лагот, сегодня ночью был убит королевский советник Велес. Ты понимаешь?

Она с трудом сдержала дрожь – убийца был ей известен.

-Мне нужно отыскать его убийцу в кратчайшие сроки. Мне нужно запустить суд. Еще один советник короля казнен. Советница покончила с собой, скоро прибывают послы…кстати, Персиваль, ты теперь советник вместо Велеса. Патрульный Штаб и городской порядок покоряются тебе.

Персиваль даже обалдел от такого заявления:

-Чего? За что?

-Я сказала, - обозлилась Арахна. – Я советница. Я ставлю тебя на эту должность.

-Но я не хочу! – возмутился Персиваль. – У меня есть право выбора?

-Нет, - отрезала Арахна. – Скоро прибывают послы, один из советников убит, другой казнён. Третья…словом, не выступай. А ты, Лагот, со своим Вимарком! Ну убили поэта, беда, да, и это будет расследовано, но когда, кем и как я не знаю!

Лагот молчал потрясенный. Он понимал, что у Арахны много дел, но прежде не встречал с её стороны такого пренебрежения и равнодушия.

-Вам все равно? – спросил Лагот. Еще не веря.

-Мне не все равно, - поправила Арахна. – Мне просто не до этого. И если, Лагот, ты можешь понять, и если у тебя все…

-Арахна, - вдруг позвал Персиваль, встревая с полной для нее неожиданностью, - могу ли я расследовать это дело?

-Тебе нужен порядок в городе! С завтрашнего дня ты советник.

-Я могу? – повторил Персиваль. Его дело Лагота чем-то зацепило. Он чувствовал, что почему-то должен влезть в это.

Арахна подумала, внимательно глядя на Персиваля и совершенно не понимая этой реакции и желания помочь, и пожала плечами:

-Не возражаю.

Откуда ей было знать, что у дознавателей, которые не бывают бывшими, есть своя, особенная интуиция? Ее занимал совершенно другой вопрос: как искупить как можно больше своих ошибок?

Другое не тревожило ее.

Глава 15

Самые благие намерения легко уходят в будни, в необходимое кипение дел, уходит «на потом», которое случится когда-нибудь обязательно, да, вот только…

Закончится отчет, будут пойманы очередные преступники, проведено следствие, заседание и еще три десятка ежедневных дел. Но потом да, обязательно, к собственным планам, в которых столько благого!

Арахна обрела в словах жреца Медера путь, но вот отстроить его пока не могла и отложила на мифическое, неопределенное «потом». Но само наличие этого пути, идея искупления – всё это сделало её спокойнее. Она даже стала стараться меньше пить и не касаться винного пойла хотя бы до вечера.

А вот проблем меньше не стало.

-Ну, друг мой любезный, - с непередаваемой интонацией сарказма, в которой, на самом деле, было куда больше страха, чем издевательского смешка, говорила Арахна, обращаясь к Мальту, - раз уж ты начал все это с Велесом…

-С ним начала ты! – мгновенно вмешался Мальт. Он понимал её нервность, но досадовал куда сильнее, ведь король поручил расследование Арахне, а не ему. Причина может быть в одном: время Мальта проходит. И пусть Арахна не виновата в этом, как удержаться от досады и горечи за собственную ненужность?

-Ты его убил, - уточнила Арахна и, не удержавшись, мстительно добавила, - и не смог утаить этого от меня!

-Я хотел, чтобы ты случайно не записала это на счет какого-нибудь графа Сонора! – оправдание было слабым, и Мальт сам почувствовал это.

-Мне что доложить королю? – уточнила Арахна. С недавних пор она уже не так сильно мучилась совестью. Во-первых, поняла, что от ее мук мало что зависит. Во-вторых, было не время для страданий, до них можно будет дойти когда-нибудь потом. В-третьих, Арахне казалось, что все можно искупить, а если можно, то зачем бояться ярости небес сегодня?

-А ты хорошая слуга королю? – Мальт сам не знал, как быть. Он рассчитывал, что убийство Велеса расследовать поручат ему, и тогда оставалось просто выбрать кого-то, кто не нужен – и сдать его трону. А теперь?

-А ты хороший отец? – в тон ему спросила Арахна, ткнув в самое больное место Мальта – в его маленького сына Льва, которого Мальт так яростно скрывал ото всех, и который, в случае гибели Мальта, оставался только на попечение няньки-Маришки, а она…нет, она женщина добрая, и сделает все, что в ее силах. Но много ли в силах одной доброй женщины недалекого и мирного ума?

Арахна почувствовала себя виноватой за грубость и неловко (она так и не научилась какому-то изящному или грациозному прикосновению), коснулась руки Мальта, накрывая его ладонь своей.

-Мне не следовало…

-Нормально, - Мальт накрыл второй рукой ладонь Арахны, закрепляя ее тепло меж своих рук. – Все нормально.

Это было ложью. Он сам понимал, что всякое понятие нормальности, завтрашнего дня и вообще надежды больше не существует и его собственные надежды уцелеть в творящейся смуте сотворения нового облика Маары – крайне малы.

Понимала это и Арахна. Гнала еще от себя эти мысли, прикрываясь молодостью, но все же не могла игнорировать совсем, и мысли настигали ее.

-Что мне сказать королю? – повторила Арахна уже значительно тише. – Он требует имена убийц.

-Я хотел передать суду и казни кого-то из тех, кто был опасен или не нужен, - признался Мальт. Арахна не удивилась, спросила:

-Какие варианты?

Всё равно придется обвинить кого-нибудь! Кого-то придется предать суду, кого-то покарать. Король не отстанет. И он имеет это право не отставать.

-Может быть, Бенедикта? – предложил Мальт. – Он был дознавателем.

-Не знаю такого. – Арахна попыталась вспомнить. – Как палач я с ним не работала.

-Он не доводил до палачей, - мрачно усмехнулся Мальт. – Сам пытал. Да, запрещено. Да, неверно. Но бывшая Коллегия Дознания смотрела на это сквозь пальцы, не желая ввязываться в бюрократию. Нужно ведь было иметь доказательства, чтобы подать прошение в Судейство, и уж оно выдавало разрешение на пытку…это долго. Он выбивал признания без всякого прошения и волокиты.

-сволочь, - Арахна выдернула в ярости руку из хватки Мальта. – Его!

-С другой стороны, именно Бенедикт способствовал освобождению каравана купцов от нападения шаек на Тракте. Да и отличился он при перевороте. А если честно. И с Велесом дел не имел, не терпел мясников!

-Тьфу! Святой Бенедикт! Запишите его в Рыцари Луала!

-Не богохульствуй, - посерьезнел Мальт. – Я сейчас вот размышляю о том, что у нас много ненужных кандидатов. То есть…Бенедикт, Тит, Макрин, Гаюс…не вдумываясь особенно, я могу назвать десятка два имен, которые можно стереть и Маара только выиграет. И ты, пожалуй, можешь назвать еще столько.

-Меньше, - буркнула Арахна.

-Хорошо, - Мальт не стал спорить. – Но проблема в том, что они все либо хитры, либо еще полезны, либо не были связаны с Велесом. Сложно приплести их к убийству человека, который как бы мешал всем, но имел стычку лишь с тобой, мной, Атенаис, мир ее праху, Сонор, мир его праху…

-Святой Велес! – Арахна с яростью взглянула на Мальта. – Он всего лишь едва не замучил пару патрульных, возвысился в бойне…ты видел, что он вытворил с Коллегией Сопровождения?

У нее перехватило дыхание. Она гнала усилием воли тяжелые и жестокие образы, но раз за разом они приходили к ней. В горле мгновенно пересохло от памяти, захотелось выпить и совсем не воды…

-Всё-всё,- Мальт торопливо обнял ее за плечи, пытаясь успокоить. Он сам не был мастером утешения, но приходилось учиться, приходилось быть другим. Ради сына, и ради Арахны, которая еще так недавно была для него никем, а теперь Мальт боялся даже расставлять категорию их отношений.

Понемногу Арахна затихла. Истерика отступила, а вот жжение в горле нет. чтобы отвлечь ее, Мальт сказал:

-Велес в тот вечер был не один. С ним был помощник. Мои люди установили, что помощника зовут Юстас. Он патрульный. Тебе это говорит о чем-нибудь?

-Да-да…- Арахна с трудом вспоминала, - кажется, Лагот…или Вимарк?

-Юстас убежал от Велеса, струсил. – Мальт напряженно размышлял. – Как говорит Персиваль, Юстас дал показания, что они разделились задолго до убийства Велеса, мол, Велес его отпустил до Штаба. Но мои люди доложили, что он просто сбежал. Луал ему судья, конечно, но ты не думаешь, что этот человек…

-А что мы скажем? – перебила Арахна, поворачиваясь лицом к Мальту. Она надеялась на его решение куда больше, чем на себя. И даже не умела скрыть этого.

-Что он хотел получить место Велеса…или повздорил с ним, - Мальт пожал плечами. – В любом случае, Юстас должен признаться.

Арахна побелела.

-Поручи, - посоветовал Мальт. – поручи это Персивалю. Юстас – его человек. Если Персиваль занимает теперь место Велеса в Совете и в Штабе, то пусть покарает убийцу своего предшественника.

-Но ему придется сказать, - Арахну очень пугало это обстоятельство, - сказать, что мы должны оболгать Юстаса.

Мальт с трудом подавил желание отвесить себе пощечину. Такую нежную тепличную душу втравил он в клубок змей. Впрочем, это желание отступило – Арахна сама позволила себя вовлечь. Каждый делает свой выбор. Что ж…

-Персивалю ничего не нужно говорить настолько открыто. Дознаватель бывшим не бывает, а он всегда был очень хорошим дознавателем. хоть и та еще сволочь!

Пока Арахна и Мальт решали, кого обрядить в вину за убийство Велеса, город кипел. Скоро должны были приехать послы и всё, как по нервной судороге, торопилось привести столицу в приличный вид. Пусть даже всего лишь внешне.

Эжон носился по столице с отрядами мастеров, поправляя пострадавшие в смуту здания и те здания, что были запущены в тяжелые холода и голод. Вечно не хватало рук и времени, но он отлаживал одно и другое, перемещаясь по всем концам города, но больше налегая, конечно, на центральные улицы, дома сбежавших и отступивших на юг, запад и восток аристократов…

Эти аристократы явятся после подписания договоров, примутся каяться и сосредоточенно биться друг с другом за внимание своего нового короля. Будут доносы и будут обвинения: «это он велел мне покинуть столицу, а так я бы никогда!»

И только те семьи, что остались при короле, будут снисходительно усмехаться этой возне подле трона, да насмешничать, не особенно и скрывая, о трусости сбежавших родов.

Но это будет лишь момент. Краткий момент, ведь у трона жизнь идет особенно быстро. и очень скоро придет минута, когда кто-то из покаявшихся и вернувшихся станет возвышаться над тем родом, что остался в тяжелые дни. И иначе будут уже считаться заслуги.

Но это будет чуть позже. А сегодня столица кипит.

Кипит от выступивших на каждые значимые точки столицы поэтов и уличных певцов, призывающих прославлять новый день под правлением Мираса. И, конечно, есть в этих точках влияние Ольсена, который стал как будто бы совсем сумасшедшим и даже чужим – всюду он пропихивает Лагота, завывая, что вот в его устах воля народа, вот он-то народный поэт!

а Лагот не поэт! Он научился понемногу рифмовать кое-как, но для стихов этого мало. Впрочем народ верит. Народ желает верить ему, и в то, что его слова – воля всего народа. Уходит мороз, отступает голод, грядут гости и столица приобретает праздничный вид, так почему бы не поверить и в то, что воля народа слагается так быстро и бодро в строках Лагота?

И где тут упомнить народу какого-то Вимарка, будь он хоть сыном и трижды знаменитого отца? Род Понту ушел в небытие с его смертью, ну так и что ж? прошел Вимарк незаметно, сгинул где-то на улицах, даже не на эшафоте. И помнит о нем только Лагот. Даже Ольсен раздражается на это и в нервности срывается на крик:

-Дался тебе этот завистник! Повторяй от третьего стиха лучше, а голову дурниной не забивай! Выпрямись! Ты народный поэт, так изволь иметь и соответствующий вид!

Не отстает народ. Хоть и недоволен постоянными патрулями, из числа не только штабных, но и солдат (невиданное дело!), но порядок постепенно въедается в столицу, впивается сталью. Комендантский час! после восьмого часа запрещается появляться детям, женщинам и старикам. После девятого – всем, кто не занят на службе Эжона, патруле или еще в чем-нибудь – но и то, там по пропускам.

И пропуска эти накладываются новой заботой. Ложатся на плечи приведенной бароном Боде новой советницы – Эммы, что невеста сына барона. Советница удачная, на своем месте. Сирот сбивает в кучу, беспризорников пытается взять под контроль и за оформление пропусков взялась, то ли сама, то ли по совету Боде – это позволило ей почти со всеми познакомиться из числа советников, да выводы сделать. С законниками только пока как-то не срослось знакомства: там Персиваль только от их числа для патрульных постарался. Ну и всё на этом знакомство…

Советники сбиваются с ног. Боде готовит последние соглашения, Фалько в казне зарылся в бумагах, ему неважно происходящее, ему важно все посчитать и свести. Корсар мучается мыслями о войне: король обещал ему поход на север, карательные отряды на запад, на восток… но это чуть позже, пока – терпи город! Охраняй со своими солдатами и патрульными порядок. А то «вдруг» что не так, «вдруг» бунт.

Корсар опытный воин, в нем много военной хитрости, но минимально бытовой и придворной. Присутствие Корсара в городе связано не с патрулями, а с тем, что король Мирас пока не рискует оставаться без поддержки армий, без верных отрядов… слишком непростое замыслил он в отношении своих советников, которые должны исчезнуть, все в своем прежнем составе, уступив место живой и здоровой крови, лицам, что не пошли уже однажды на предательство.

«Предавший раз легко пойдет на предательство повторно!» – этой мыслью отравлено все существо Мираса. У него есть верные люди, но разве можно верить тем верным, что уже были прежде кому-то верны и сменили сторону?

Нет… соратники, которыми жаждет, болезненно жаждет окружить себя Мирас, не предают! Значит, прошлые, прежние лица должны исчезнуть, когда сослужат свою службу. И лучше перестраховаться армией. К тому же – Корсар всегда подчинялся Мирасу, был его верным слугой.

Но у него другой недостаток. Он видел своего господина в недостойном положении, видел его умоляющим, знал его слабым…это грех, который тоже не будет прощен.не может быть прощен.

Проходит время даже самых верных и близких. Это закон власти, закон трона.

Кипит столица разговорами, живет, шумит. Будущее кажется таким радостным, впервые надежда…все говорят только о том, как будет здорово, когда посланцы юга, востока и запада прибудут в столицу, а там, глядишь, и север падет! Или сдастся сам или будет сломлен. Откровенно говоря, столицу устроят оба варианта. А вот запад и восток предпочли бы второй. Возвышение одного региона всегда угроза для других. И только юг ведет себя так, как обычно – постоянно меняет мнение, с горячностью поддерживает то одних, то других.

И Ольсен, внимая слухам о южанах, иногда думает, что ему нужно было применить свои пропагандистские навыки на юге, и только там! А не в порочной, погрязшей в крови и истории столице. Только вот ирония в том, что применить нечто узкое можно для идеи, а идея рождается в столице. И сам Ольсен не очень осознает новую, лишь чувствует наметки пути.

Кипит, кипит, не умолкая жизнь!

Время близилось к полуночи, когда советник короля – барон Боде закончил последние свои приготовления к дополнительным соглашениям новых договоров с регионами юга, запада и востока и явился к королю, чтобы обсудить последние детали: приезд послов ожидали через несколько часов и работать приходилось без отдыха.

Но король Мирас, да будут дни его долги, переносил отсутствие отдыха легко. Его напряженный ум не знал покоя, он размышлял о двух-трех делах одновременно, не взирая на свою занятость: будь то прием пищи или любезный разговор с королевой… долг прежде всего, трон важнее. Потом остальное.

Вот и сейчас Его Величество размышлял одновременно об отчете Эжона – лихорадочном, спешном, но все равно болезненно аккуратным о том, каким маршрутом лучше провести гостей; отчете нового советника Персиваля (о нем как о советнике пока сложно было судить), о завтрашнем дне, о неожиданной холодности жены в разговоре и о письме другой своей советницы Арахны, где она обозначала убийцу Велеса.

Строки четко въелись в сознание Мираса и теперь не желали уходить. Особенно та часть, где Арахна, наконец, отступив от реверансов и извинений о дурной вести, переходила к делу и писала о том, что «в результате учиненного по вашему приказу следствия, убийцей оказался один из членов Патрульного Штаба – юноша по имени Юстас, ставший за короткий срок ближайшим соратником Велеса. Из признания Юстаса следует, что он, повздорив с Велесом из-за назначения в помощники Главы Патрульного Штаба, потерял контроль над собой, и, впав в ярость, выхватил кинжал и принялся наносить удары по советнику вашего величества…»

Далее Арахна сообщала, что в деле помощь оказал ей советник Персиваль, что Юстас заключен в камере и ожидается приказ Его Величества, но во всем этом гладко сплетенном рассказе что-то не давало королю покоя.

Арахна и Персиваль действовали нагло. Персиваль понял, что от него требуется и велел Арахне торопится. Признание Юстаса он, конечно, получил сам, но письмо они составляли вдвоем. И только человек, что видел труп Велеса, мог поразиться наглости этого письма!

Ни количество, ни размер, ни образ ран не говорили о том, что убийца был один. К тому же…кинжал? Кинжал патрульного не имел даже достаточной длины, чтобы пробить все зимние плащи и еще плоть. Нет, был шанс, если бить прицельно и прямо. Но Юстас был более хрупким, чем Велес, и вряд ли Велес позволил забить себя, не сопротивляясь. А у Юстаса ни раны!

Король всего этого не знал, но чувствовал обман. Он и тело Велеса толком не видел, не разглядывал. Обвинение Юстаса пошло бы прахом, если бы король был чуть более внимателен, но Мирас понимал, однако, что и то, что ему выдали хоть кого-то, уже победа. Велес был опасен, раздражающ и не нужен. Его участь была отчетлива! Но все же…

Из размышлений в эту сторону короля вывело появление барона Боде. Он был собран, серьезен и не собирался шутить.

-Ваше величество, простите, что оторвал вас от дел.

-Полагаю, что и твое появление не пустяк, - Мирас кивнул барону как другу, указывая на место подле себя. – Садись, советник. Что у тебя?

-Во-первых, дозвольте узнать, довольны ли вы моей службой?

Ох, эти долгие вступления! Как въелись они в родовые фамилии! Вечно эти спектакли.

-Доволен, - Мирас спокойно разглядывал барона.

-Во-вторых, довольны ли вы моей Эммой, занявшей место Атенаис?

-Время покажет, - миролюбиво отозвался король. – К делу, друг мой, прошу тебя!

-Я подготовил дополнительные соглашения к договору по вашему приказу, - барон Боде протянул папку королю. – По каждому разделу. Война, налоги, торговля, поддержка трона, цензура, строительство – словом, все, по пунктам о жизни, смерти и сосуществовании.

-Значительный труд! – одобрил король, вглядываясь в уже согласованные строки. Они давно разрабатывали с бароном все эти соглашения, нужно было лишь оформить все в должном порядке и собрать для подписания.

Великий, опустошающий труд! Он останется датой в учебниках Маары, и дети, и придворные будут помнить об этом договоре, дадут ему какое-нибудь броское название и заучат, как и другие значимые дни Маары.

Но Его Величество Мирас заботился об истории и понимал, кого именно она должна запоминать в первую очередь, а кого не должна запоминать вообще, должна стереть, как будто бы и не было. Короля делает свита, но свита не должна оставаться на страницах и в памяти. Свита должна быть тенью.

Наверное по этой причине барон Боде не улыбается. Он понимает, что совершил что-то глобальное и сам определил теперь свою судьбу. Все, где-то здесь кончается его история, и Маара забудет в скором времени его имя.

Он столько раз был на волосок от этого! Сколько провел блестящих дипломатических побед, сколько раз он едва-едва успевал уклониться от громкой славы, довольствуясь лишь ее бликами, лишь бы еще немного пожить!

Но нет. сегодня кончается, именно сегодня. Иначе…почему бы король предложил ему присесть и смотрел бы так ласково и так сочувственно? Король запоминает лицо своего соратника, послужившего Мааре и трону.

-Если позволите, мой король, - Боде пытается говорить твердо, но голос его выдаёт. Ему не хочется оставлять свою жизнь, своё существование подле трона. И он готов лебезить бы, прикидываться дурачком, но…

Дворянская честь не дает ему этого и твердит о том, что смерть нужно принять с большим достоинством, чем жизнь.

-Я думаю, что нужно подписать все договоры одновременно, не давая шанса им переговориться. Условия никогда не будут равными. А вот обиды…

Боде профессионал. Мирас кивает, принимая последний совет, и спрашивает без особой надежды:

-У вас что-нибудь еще, барон?

-Ваше величество, я только могу сказать, что благодарю вас, - барон поднимается с места и склоняет голову. Спасения нет, ну и закономерно. – Благодарю вас за то, что вы спасаете Маару, за вашу борьбу. За возможность служить вам.

-И я благодарю тебя, мой друг, - король отворачивается от Боде, не желая лишнего упрека. Упреки для людей, а он – король! Этим все сказано, этим все прочитано.

Барон Боде идет прочь из покоев короля, не зная, как это случится. В какую-то минуту ему кажется, что ничего не произойдет, никто его не схватит, или, может быть. Не убьет прямо сейчас, сию же минуту. И чем ближе выход, тем больше эта надежда. Он грузен по природе своей и тучен, но к выходу рвется стремительно и яростно…

И не доходит. Пара шагов до последних дверей, но как будто бы из-под земли непреодолимое препятствие. Корсар!

-Именем короля Маары, Луала и Девяти Рыцарей Его, вы, барон Боде, обвиняетесь в заговоре против земли и народа Маары, с целью развалить крепкий союз Его Величества, да будут дни его долги, и поддержать мятежный север. Рекомендую вам не сопротивляться.

А он и не сопротивляется. Спокойно принимает захват и появление со всех сторон стражи.

-Прости, - одними губами шепчет Корсар, долг перед королем в котором выше всего остального. Барон Боде пожимает плечами…

что изменится от его прощения?

Глава 16

Послы, послы…обыкновенные люди! Приехали в столицу с шумом, нарушили уже привычную затхлую тишину, и начали балаган лицемерия и страха, перебивая друг друга, торопились выслужиться и засвидетельствовать своё почтение.

-Да, ваше величество, запад всегда был уверен в вашей победе. Нет, ваше величество, никакого сомнения у нас не было! Все вина мороза и тяжелых обстоятельств. Мы появились бы по первому вашему призыву!

-Верьте, мой король, я говорю от лица всех дворян востока: мы всегда знали, что ваш брат, да будет мир ему прахом, слабый король и ждали перехода под ваше правление! С восторгом принимаем вашу волю.

И только юг держит себя так, как волен держать. Он не боится – он поддержал. Его послы – люди гордые, не ищут они заступничества или умоления, смотрят чуть свысока на других гостей Маары, уверенные в своем превосходстве.

Арахна стояла с другими советниками, не участвуя в церемониях, не заговаривая и стараясь вообще не быть замеченной. В былое время её бы привлекли, хотя бы из любопытства, цветные наряды разных регионов, гербы и флаги, диковинные украшения…

Но сейчас что-то убилось в ней и не желало воскресать и от разноцветья тканей, флагов и блеска подношений королю, от разодетой кое-как толпы рябило в глазах. А от множества речей, воззваний и духоты болела голова.

Вдобавок – ей было непривычно в платье. Прежде у нее даже редкие ситцевые платьица были редкостью, в них ей казалось неудобным гулять и бегать, а натурой она тогда была подвижной. А когда появились у нее друзья-мальчишки и подавно. Но сейчас ее тело сковал даже не тот цветастый ситец, а тяжёлый торжественный наряд темно-синего цвета. Праздничный, хоть и строгий, со скромной, но все-таки вышивкой…как не похоже на привычную форму Коллегии Палачей, которые Арахна носила и после падения прежнего мира, хоть и без отличительного знака Коллегии.

Самое забавное было в том, что сама Арахна не подумала о том, что на приеме послов надо будет выглядеть более представительно, чем обычно. Этот труд на себя взял Персиваль, который позаботился о ней и убедил обрядиться. Более того, он даже постарался выбрать что-то очень скромное и строгое, зная, как это все странно для Арахны.

Но Арахна всё равно чувствовала себя плененной.

А послы суетились, по очереди подходя к королю, отвешивая поклоны и советникам. Арахна старалась держаться ближе к Персивалю и Мальту, надеясь и вовсе спрятаться за них, но Эмма – деятельное существо, поставленное бароном Боде на место Атенаис, вдруг увидела в Арахне союзницу, не думая даже о том, насколько любое союзничество вообще важно Арахне.

Эмма, облаченная в изысканный наряд, протиснулась к Арахне и потащила её вперед, громко, чтобы точно не было ей пути отступления, сказав:

-Мужчины, пропустите дам! – и с силой, никак не соотносившейся с ее хрупковатым видом, втиснула Арахну подле себя близко к королю. Арахна попыталась отстраниться, но Эмма железно вцепилась в ее руку и улыбнулась, - не оставляйте меня, дорогая подруга!

У Арахны не осталось выбора. Она стояла теперь близко к послам, слушала речи – одинаково-напыщенные и лишь различные по региону прибытия: пылкие и быстрые южные, чуть растянутые в гласных – восток и нарочито сдержанные – запад. Тянулись и тянулись церемонии. Его величество король Мирас приветствовал поклоном каждого приближающегося, объявлял имя, и отмечал, что горд своей дружбой. После чего приблизившийся кланялся, подносил к ногам короля дар, пылко заверял в своей дружбе и, блестя повлажневшими от умиления глазами, отступал чуть поодаль, где толпились уже отметившиеся.

-Граф Вальмар, я счастлив видеть тебя среди своих друзей! – король склоняет голову набок с какой-то особенной насмешкой. А граф Вальмар подталкивает к королю двух молодых женщин, и те изящно (как Арахне и не снилось), делают поклон королю:

-Позвольте представить вам мою жену и мою дочь, ваше величество! Вся моя семья преданно служит трону и Мааре.

Арахна сначала поразилась тому, как вообще много прибыло с послами женщин. Ей подумалось, что послы – это будут родоначальник знатных семей, и она совершенно остолбенела в начале церемонии, увидев множество платьев и лент среди костюмов и доспехов. Мальт, чувствуя её смущение этим обстоятельством, шепнул ей на ухо:

-Выгадывают женихов своим дочерям и сестрам. Лучше всякого договора брачный союз.

Это было действительно так. Множество представителей знатных семейств притащили с собой старших дочерей и сестер на выданье, рассчитывая укрепить свои договоры и соглашения потенциальными партиями. Те, кто не имел дочерей – привел сынов. Сейчас молодые люди робко переглядывались, гадая, где их отмеченная долгом пара.

Многие из прибывших девушек были даже моложе Арахны, но держались уже с достоинством и изяществом…и Арахне даже стало слегка обидно от того, что она так не умеет. Но эти аристократки впитали такое изящество и надменность с кровью, а ей-то, безродной, откуда было это взять?

Между тем, если бы Арахна была внимательнее, то заметила бы интерес к своей персоне от тех же аристократов и от тех же аристократок, которым внезапно позавидовала. Советница подле короля была молода, отличалась суровостью и болезненной худобой, казалась скованной – все это были приметы человека, следующего долгу и по долгу помещенного в чужие себе обстоятельства. Значит, задача этой советницы не относится к празднествам, в отличие от той, что держится рядом. Тогда чем может заниматься такая молодость, раз к своим годам заняла уже место в Совете?!

Конечно, отцы-аристократы из послов всегда знали больше, чем их дети, да и как люди, уже умудренные опытом, они прекрасно умели наводить справки. И им не нравилось присутствие такой личности, как Арахна, о которой ходило столько слухов. Безродная, хоть и имевшая родителей из числа первых, кто поднял голос и был казнен из-за Мираса, но на посту законника… так себе перспектива! Смутная, неясная. И здесь могло быть два варианта: либо Арахна фанатичка до мозга костей, либо марионетка. И оба варианта плохи. В первом – не договоришься, не подкупишь. Во втором – легко, слишком легко подкупить, переподкупить и обмануть.

Но Арахна оставалась невнимательной и лишь считала про себя, ожидая, когда закончится официальная часть и послы, вместе с советниками перейдут в замок. Тогда народу, собравшемуся на приветствие послов, откроют пир (собранный стараниями юга в большей степени), гуляния (хоть еще и холодно, но пойла куплено и привезено достаточно), а сама Арахна просто будет еще на час ближе к ночному часу.

Но когда Арахна досчитала до пятисот – всего лишь отметились три дворянина. К тысяче – еще четыре, и Арахна уже не помнила, кто есть кто и откуда. Ей было плевать на это. В случае надобности она могла бы спросить об этом или узнать, но она не чуяла пока за собой этой надобности, полагаясь на Мальта и Персиваля.

На трёх тысячах толпа стала чуть редеть. К семи – оставались лишь пара человек. Арахна успела, было, обрадоваться, но тут высший жрец Луала и Девяти рыцарей Его – Медер, по знаку короля, со смирением слуги небес заговорил с народом, послами и небом.

-Мы все знаем, как сложны наши дороги сегодня, как дороги нам дружественные узы, священнее которых лишь узы любви к народу, к земле и трону…

Арахне было тесно. Она сбилась со счета, железной хваткой ее держала Эмма, и ноги уже ныли от усталости. Когда же отчаяние почти завладело ею полностью, второй ее руки коснулись теплые пальцы. Прикосновение вышло кратким, незаметным, но оно воодушевило Арахну, и она приняла его как поддержку от Мальта. Обернуться было ей невозможно, подле короля никаких вольностей не допустишь, но кто еще это мог быть?

Однако, не удержавшись через мгновение от того, чтобы не скосить взгляд в другую сторону за шорохом, особенно яростным и отчетливым шорохом ткани, Арахна увидела, что Мальт стоит слишком далеко от нее. Либо он сумел скользнуть к ней так быстро и незаметно, либо…

Арахна не знала что и думать. А жрец продолжал свои речи:

-В этот час вершится история, которую с гордостью наши потомки переложат на легенды и сказания. Именами всех Девяти Рыцарей Луала…

Она не успела подумать. Громкий бой барабанщиков, стоявших по обе стороны от торжественных процессий, изгнал все мысли. А с разных сторон выряженные дворяне, оставшиеся в столице при Мирасе, и заслужившее его одобрение, выносили три высокие тумбы. Одну поставили прямо перед королем, другие чуть поодаль, друг против друга.

Король Мирас, да будут дни его долги. Подал знак жрецу и тот откланялся в сторону, встав рядом со своими жрецами.

Король заговорил сам:

-В этот день запад, восток и юг присягают столице, сердцу Маары, клянутся в верности и принимают ее власть выше своей. В этот день столица и каждый регион получает братьев по оружию, по уму и сердцу, братьев, что будут лить кровь друг за друга, и будут отстаивать друг друга в самые тяжелые времена. Сегодня заключается священный союз…да будет он неделим!

Его величество взмахнул рукой и по этому его знаку вынесли, опять же, с разных сторон три тяжелых папки, обитые бархатом и расшитые каменьями. Каждую папку устроили на своей тумбе и шесть человек из послов – по двое от каждого региона выступили к первой тумбе подле короля.

Мирас, да будут дни его долги, демонстративно извлек из поднесенного ларца роскошное перо, обмакнул в такую же торжественную чернильницу и первым поставил подпись в первой папке, затем передал перо первому послу за собою (Арахна догадалась, что это был южанин по смугловатому лицу и быстрым движениям). Посол припал губами к руке короля и перу, торжественно и резво поставил свою подпись и передал перо дальше…

Когда Его величество убедился, что семь подписей в первой папке присутствуют, он медленно и изящно направился ко второй тумбе. За ним, след в след, гуськом, двинулись и послы. И снова – подан новый ларец и новая чернильница, и снова первая подпись…

Зрелище было завораживающим. Как древний ритуал, как какое-то священное действие. Народ безмолвствовал. Жрец Медер вместе с несколькими избранными жрецами, взятыми на подписание, опустился на колени и шептал молитвы Луалу и Девяти.

Солдаты стояли на защите, готовые броситься на любого, кто подаст хотя бы звук. Барабаны смолкли еще до первой подписи и теперь готовы были снова начать свой бой по первому же знаку. Все обратились в струны, натянутые до предела…горожане вытягивали шеи, забыв про холод и про пирушку.

Арахна с трудом вдруг вспомнила про странное прикосновение к своей руке, и, пользуясь возможностью, слегка повернула голову. Эмма даже этого не заметила, вцепившись все также плотно в ее другую руку.

За спиной Арахны стоял Персиваль. он встретил её взгляд и подмигнул. Арахне оставалось только отвернуться.

Последняя подпись, и…

Творится что-то невообразимое. Застоявшееся напряжение схлопывается с шумом. Толпа кричит, разом забыв о своих невзгодах, кто-то обнимается, все превращается в одну бесконечно живую, кипящую волну из рук, лиц, криков.

-Славься, славься, славься!

-Да здравствует Его Величество король Мирас!

-Да будут дни его долги!

-Да благословит Луал и Девять Рыцарей Его дни Маары!

-Славься, славься! – Арахна неожиданно поймала себя на том, что поддавшись всеобщему безумному ликованию, кричит вместе со всеми, подстраиваясь под вопли толпы, угадывая ее. В смущении она осеклась, но сдержаться отчего-то было сложно, и Арахна выкрикнула еще раз:

-Славься!

И вдруг даже обнялась с Эммой, освободившей ее руку.

На этом кончилась официальная часть. Люди короля остались приглядывать за народным гулянием, Корсар – как начальник и полководец, остался смотреть за порядком, а советники, послы с детьми и женами, пошли в замок за королем.

Эйфория от подписанного и бережно унесенного соглашения отступила от Арахны быстро. в пиршественном зале оказалось очень душно и вся еда, все столы, уставленные тарелками, казалась еще более тяжелой, чем прежде. Слишком много масла и жира, слишком солено, слишком остро…

А еще ей оказалось вдруг невозможно сесть подле Мальта и она растерялась, увидев, что оба места подле него заняты послами. Ей не дали долго теряться и тронули за руку вновь. Арахна обернулась и увидела примостившихся на краю одного из столов графа Морана и маркиза Шенье – как всегда оба собраны, тяжелые и взглядом и характером. Но тронул ее именно граф Моран, а когда она повернулась, сказал:

-Если вас не расстроит наше с маркизом общество, присоединяйтесь!

Арахна недолго поколебалась, и, решив, что ей все равно либо сидеть с послами, либо с этими людьми, выбрала все-таки советников.

Она села на самый краешек скамьи, стараясь не мешать ужину таких важных персон.

-Не робейте, - подбодрил граф Моран, - и вы, и я, и маркиз – всего лишь люди. А люди что?

-Смертны, - тихо отозвался молчаливый Шенье.

-Спасибо что пригласили, - нашлась Арахна и, оглядев стол, похвалила себя за то, что согласилась сесть именно сюда. Тут были куски белой рыбы, приправленные лишь слегка уксусом, овощи, не залитые с краями маслом и специями.

Король опять поблагодарил всех послов и советников, советники и послы торжественно прокричали «славься» и, наконец, под сопровождение музыкантов, начался пир.

-Вы, наверное, хотели сидеть с господином Мальтом? – спросил граф Моран, с любезной предупредительностью наливая Арахне вина.

-Да, вы правы, - Арахна неловко кивнула, благодаря за налитый бокал.

-Вы довольно близкие друзья, - продолжал граф Моран, - поправьте меня, если я ошибаюсь, но кажется, вы были знакомы еще до бойни?

-Да, ваша милость, - Арахна отпила глоток от вина. Ей хотелось есть, но пока граф заводил с ней беседу, она не могла приступить к еде, находя это невежливым. На помощь пришел маркиз Шенье, сказав:

-Дай девушке поесть и мне тоже.

-Разумеется, - граф улыбнулся и принялся сам за рыбу.

Пир шел своим чередом. Начало было очень приличным и вежливым. Светские беседы, король заговаривал то с одним, то с другим. Появилась даже белая, словно смерть, королева, которая, однако, не высидела долго на пиру…

Хмельной уже граф Моран проводил ее взглядом:

-Бедняжка!

-А что с ней? – не удержалась от вопроса Арахна, провожая королеву взглядом. Она вообще видела ее впервые так близко.

-У нее брак, - тихо прошелестел Шенье, отодвигаясь от сидевших подле него посланцев с запада. Посланцы взглянули на его перемещение с подозрительностью, и маркиз, заметив это, уточнил для них, - господа, простите, мы обсуждаем наши текущие дела.

-Брак? – низким шепотом переспросила Арахна.

-Вы не знаете? – поразился Шенье, хмыкнул. – Чему же вас только учат?

-Цыц! – не разжимая губ, велел граф Моран, и Арахна удивилась, какую вольность Моран позволяет себе к Шенье. – Вы, Арахна, не слушайте нас, старую партию…мы любим сказки, и память уже подводит.

-В самом деле, - поддержал неожиданно маркиз, - вы больше проживете, если не будете слушать ничего, кроме своего собственного ума.

-Но позвольте все-таки дать вам совет, - мягко продолжил Моран, даже не глядя на Арахну, а улыбаясь противоположной стороне стола, умудряясь при этом тихо переговариваться, - не как советник, нет. и даже не как друг. Скорее, как добрый знакомый, ведь у вас ко мне вряд ли есть какая-то претензия, не так ли? Так вот…как добрый знакомый, я рекомендую вам не верить Мальту. Особенно, если прежде верили.

Не дожидаясь ее реакции, граф Моран поднялся выступившему из-за стола знатному гостю с распростертыми объятиями:

-Мой старый друг!

-Граф!

Двое крепко обнялись, и граф в плену объятий своего друга оказался за другим местом стола. Арахна перевела взгляд на маркиза, ожидая его реакции, но тот только печально покачал головою:

-Такие люди как я и как граф Моран очень не любят оказываться правыми и всегда страдают, когда это именно так. Но мы на самом деле редко ошибаемся.

-Знаете…- Арахна попыталась возмутиться, но маркиз последовал примеру графа Морана, тоже поднялся, приветствуя кого-то, и исчез, переместившись на другое место.

В этом и была пирушка! Занять одно место в начале, пошептаться, прикрываясь светским обменом любезностей и музыкой, а потом переместиться по залу, вроде бы, приветствуя…

Недолго место подле Арахны оставалось пустым. Очень скоро напротив сел Персиваль.

-Сегодня они славят короля и договор, но уже перемолвились между собой, выясняя, кто в более выгодном положении. Скоро начнется грызня за новые дополнительные соглашения, - сообщил он тихо и налил себе вина.

Арахна пожала плечами:

-Пусть.

-Ты не поняла? – уточнил Персиваль. – Все послы получили место в Совете. Наши тихие заседания станут полем битвы.

-Ты не знал толком заседаний, - напомнила Арахна и спросила, - а где барон Боде? Этот договор – его прямая заслуга. Эмма здесь, а где же сам триумфатор?

-Я тоже задался этим вопросом, - признался Персиваль, - но говорят, что вчера еще он отбыл…куда – знает только король.

-Значит, король…- честно говоря, Арахну мало волновало отсутствие Боде. Ей просто хотелось уже спать. Платье было тесным, ноги гудели от напряжения, голова шумела от речей, духоты, ароматов духов и еды. Даже кусок толком не лез в горло, она так и не съела даже ничего, кроме пары ломтиков рыбы, а ведь была голодной. Вино, правда, обходилось мягче с нею и проникало без препятствий.

-Народ радуется. Там пляски. Здесь тоже все пока…благостно, - Персиваль тоже не был расположен к поглощению пищи. – А Мальт-то…видела, что вытворил?

Арахна проследила взглядом за рукою Персиваля вглубь полумрачного зала, где уже вовсю выплясывали танцовщицы, играли музыканты и некоторые, особенно осмелевшие гости уже танцевали. Король снисходительно поглядывал на веселье, переговариваясь о чем-то с Медером, но Персиваль указывал дальше – там, у противоположной стороны зала стояла женщина – то ли кухарка, то ли разносчица блюд. Она держала за руку мальчишку.

Арахна хоть и была хмельная, но сообразила: Мальт, пользуясь суматохой, гонимый тоской по сыну, нашел лазейку в празднестве, чтобы увидеться с ним!

-Как он… - она аж задохнулась от гнева и страха. – Если кто-то…

-Никому, конечно, особенно нет дела, - тихо успокоил Персиваль, - но если бы я был отцом, я бы так не поступил.

А Мальт быстро обнял мальчишку, после чего с трудом, не желая расставаться с ребенком, поднялся, и женщина в форме кухарки быстро увела мальчика из зала.

Арахна сорвалась со своего места и через весь зал, не обращая внимания ни на кого, пронеслась до Мальта, подлетела к нему и спросила:

-А если бы кто-то еще увидел?

Мальту не надо было спрашивать, что именно и кто именно должен был увидеть. Вместо этого он взял ее за руку и оттащил за прежнее свое место, и сказал тихо:

-Разлука разъедает. Маришка была с моим сыном недалеко. Я не мог…

-Выпьем за наших братьев! – вдруг подал голос король Мирас, поднимаясь со своего места с кубком в руках. Арахна вдруг сообразила, что теперь находится куда ближе к королю, чем хотела бы. Мальт среагировал быстрее и сунул ей чей-то кубок в руки. – Славься, наша Маара!

-Славься! – громыхнули гости уже не совсем трезво и бодро приложились к своим кубкам.

-Арахна, - вдруг подозвал король, - подойди сюда.

Не понимая, что случилось, обмирая от предчувствия, Арахна побрела до короля, стараясь сохранить непринужденный вид. Пока шла, вспомнила про Юстаса, которого они втроем: Персиваль, она и Мальт оболгали. Без сомнения, король докопался до истины…

-Ваше величество, - Арахна попыталась изобразить изящный поклон, но вышло жалко.

-Сядь со мной, - Мирас жестом велел Медеру уступить ей место и жрец с готовностью отошел прочь.

Арахна послушалась, села.

-Ты была в компании маркиза Шенье и графа Моран в начале вечера, - тихо заговорил с нею король, поражая своей внимательностью к деталям. – разве вы дружны?

-Ваше величество, - Арахна решила говорить правду, но руки у нее все равно вспотели от волнения, - просто граф Моран предложил мне место. Я и села.

-Эти два моих советника самые лучшие интриганы, - король скользнул взглядом по залу, без проблем отыскав обоих, - они могут затуманить мозг такому юному существу.

-Ваше величество, - вдруг решилась Арахна, поражаясь сама своему порыву смелости, - я не советница. Я просто по ошибке в совете. Скоро он заполнится новыми людьми, так какой толк от меня? Я всего лишь…

Она запнулась. Взгляд короля был тяжел и совершенно трезв.

-Арахна, твои родители отдали жизнь за меня, - заговорил он тихо, но твердо, - и я взял тебя в свои союзники, уповая на то, что их преданность ко мне, осталась и тебе. Ты молода, но я и не требую от тебя зрелости или опыта. Я просто хочу, чтобы когда мои советники будут именно моими, а не рабами властолюбия и амбиций, ты была среди них.

Арахна потрясенно молчала.

-Граф Сонор был один из тех, кто присягнул мне, но изменил бы присягу. Мне нужны мои слуги, а не слуги собственной алчности и гордыни. Верность я ценю выше всякого опыта!

Наверное, дело было в выпитом на голодный желудок вине, потому что Арахна сказала:

-Ваше величество, вы мой король и мой господин, моя жизнь – ваша. Но разве граф Сонор был главным интриганом в ваших рядах?

-Вот ты и начала задавать правильные вопросы, - хмыкнул король, довольный её сообразительностью, - ступай, Арахна, и будь верна мне всем сердцем.

Медленно-медленно, словно во сне, Арахна поднялась, поклонилась и отошла прочь, и только у стола ее настиг – окончательно и бесповоротно ужасный смысл произнесенных слов и она со страхом обернулась на короля, который уже беседовал с восточным послом и даже не обратил внимания на нее, затем нашла взглядом пьяного маркиза Шенье, о чем-то рассказывающего какому-то аристократу, отыскала и графа Морана, заигрывающего с юной красоткой…

-Не думай, что все они беспробудно пьяны, - тихо сказали Арахне и она вздрогнула, в очередной раз напуганная за этот короткий вечер, обернулась и увидела Эмму.

-Простите? – Арахна отошла подальше, боясь, что Эмма сейчас опять ее схватит своей железной рукой.

-Они притворяются пьяными, надеясь, что выведают друг у друга тайны или секреты соглашений, - объяснила советница. – На пиру пьют либо безумцы, либо глупцы, либо гордецы. А эти…играют. Взгляни, глаза многих трезвы, а слух напряжен.

Арахна пригляделась и вскоре увидела, что Эмма права. Пьян-то маркиз Шенье, а мимо прошли и он взглядом проследил. Пьян граф Моран, а ко всему прислушивается…

Арахне стало тошно. Платье, духота и ужасные тайны, сваливающиеся со всех сторон, навалились, сдавливая. Если сейчас не выйти на воздух, на самый холодный воздух, можно просто опозориться обмороком! Скорее!

Арахна обернулась – затравленно и не соображая. Лица, платья, ароматы блюд, духота, трель лир и заунывные песни… Луал и Девять рыцарей Его! Ловушка, не меньше!

-Вам плохо? – с участливым испугом спросила Эмма, наблюдая за зеленеющей от дурноты Арахной.

-Все хорошо, - сказал кто-то очень знакомый рядом. Надежные руки коснулись Арахны, сгребли ее в охапку и потащили куда-то сквозь дурноту, на свободу, на воздух.

В морозной галерее Арахна очнулась. Здесь была крыша и торжественные колонны, но властвовал и ветер. И он воскресил ее от тошноты и вывел из предобморочного состояния.

Сумев дышать, Арахна вернулась в реальность и осушила заботливо протянутый кубок с водой до дна одни глотком. И только тогда узнала своего спасителя. Узнала, между прочим, без особого удивления:

-Персиваль…

-Извини, Мальт был занят, - бывший дознаватель пожал плечами. – В другой раз позову его.

-Я…их всех не будет, - прошелестела Арахна, когда осознание слов Мираса настигло ее опять. – Всех!

-Тихо, - посуровел Персиваль. – Это закономерно. Уж ты-то, поклонница истории, должна знать, как благодарны великие люди своей свите. Я думал, что его величество тебя из-за Юстаса вызвал.

-Спасибо за…- Арахна не смогла произнести «выбил его признание», но Персиваль лишь махнул рукой:

-Не надо. Велес должен был ответить, а теперь за это поплатится Юстас. Надо уметь…работать. Ты лучше скажи, тебя вернуть в пиршественный зал или послать до твоего логова?

-Не надо в зал! – испугалась Арахна, Персиваль хмыкнул:

-Так и знал. Платье тебе как? Примерить не было возможности. Я в последний момент спохватился.

-Я вообще не подумала. И…тесно, если честно. Непривычно. В другой жизни я могла бы его носить, но сейчас мне просто хочется от него избавиться. И не видеть!

Персиваль пожал плечами и подал ей руку:

-Пойдем, отвезу тебя до Дознания, придешь в чувство. Работы непочатый край, у меня много вопросов и уточнений, не терпящих отлагательств.

-Да я доеду, - попыталась слабо возразить Арахна, почему-то не желая, чтобы Персиваль покидал ее.

-Я отвечаю, если вывел, - Персиваль и не слушал возражений. Пир продолжался за спиной Арахны в залах. Там властвовал свой порядок и своя интрига. В народе буйствовало веселье, совсем забытое за время смуты.

Арахна, проходя мимо полоски народного гуляния, услышала голос Лагота, читавшего что-то поэтически воодушевленное, хмыкнула, сама даже не зная чему.

С завтрашнего же дня начиналась в Мааре новая жизнь. Вернее, обнажалась, наконец, ведь приговоры уже были созданы в уме короля Мираса, да будут дни его долги. Оставалось лишь создать и оправдать их…

Глава 17

Персиваль устроил Арахну в ее мрачном логове, служившим ей и кабинетом, и спальней и вообще – всяческим убежищем. Здесь было также необжито как и прежде, разбросанные бумаги, письма, поломанные перья, засохшие чернильницы, тонкие полоски записок – всё это разрушало любую иллюзию на приют.

Персивалю никогда не нравилось находиться здесь, но он не стал сбегать от Арахны и, сгрузив её на софу, уселся в кресле, оглядывая бедноватую обстановку. У него самого такой обстановки и быть не могло. Даже в дни бедности Персиваль поддерживал порядок и призывал к этому всех, но Арахна была замусорена в душе и в уме, с чего бы порядок имелся в ее обиталище?

-Ты можешь идти, - напомнила Арахна. Присутствие Персиваля теперь было неловким. Нужно было подумать, но, с другой стороны, никогда размышления не приводили её к чему-то хорошему.

-Я знаю, - заверил Персиваль. – Но Мальт не обрадуется такому повороту событий. Уверен, что он скоро придет.

-Сегодня на пиру не было Боде, -продолжила Арахна каким-то чужим голосом. – Ты заметил? Конечно заметил. Как думаешь – он следующий?

-Барон Боде отличается хорошим умом и чуткостью, - поразмыслив, ответил Персиваль, - так что да – я думаю, что он следующий. Его ум исключителен в дипломатии, и это может напугать…нет, такого человека нужно иметь в своей свите, но такой человек должен иметь твердую репутацию. Преступление Боде в том, что он служил сначала Прежнему Королю, а после переметнулся к Мирасу. Где в нем надежность?

-А где надежность в других? – Арахна взглянула на Персиваля.

-Если беспокоишься о себе, то напрасно. Твои родители дали тебе старт. Ты была молода и попала в силу обстоятельств. Впервые же решая сама свою судьбу, ты решила в пользу Мираса…да будут дни его долги!

-А ты? – тихо спросила Арахна, поднимаясь с софы и отходя к шкафу. Она открыла дверцу и оттуда к ее ногам выскользнули бумаги. Арахна даже не сделала попытки остановить их или поднять, а дождавшись схождения бумажного потока, вытащила из шкафа кувшин с вином.

-Со мной проще. Я трус. Я предам только тогда, когда буду уверен полностью в том, что нужно предать. Я и на сторону Мираса перешел открыто в ночь перед бойней, и даже тогда подготовил пути отхода, если бойня бы провалилась.

У Арахны рука, разливавшая вино по кубкам, застыла в воздухе. Она с изумлением обернулась на Персиваля. Такое откровение, такое дикое и постыдное!

-Не разлей, - напомнил Персиваль и Арахна молча вернулась к разливанию, стараясь не думать о том, как ей теперь себя вести с Персивалем. А он продолжал. – Но ты же хотела спросить о Мальте? С ним сложно, да. Он изначально пришел в Коллегию Дознания, веря в закон и порядок. Ему пришлось впутаться в интриги и местную бюрократию, и это отравило прежние его идеалы и веру в чистоту и добродетель. Он открыто присягнул Мирасу очень давно.

-Думаешь, Мальт может предать? – Арахна протянула Персивалю кубок и пригубила из своего. – У него сын, он больше так не рискнет.

-Ты меня не поняла, - мягко улыбнулся Персиваль. – Мальт с Мирасом очень давно. Он видел его не королем и не мятежником, он видел его братом своего Короля, принцем, который вымаливал себе пощаду, уверяя, что никаких заговоров на его счету нет. какому королю понравится слуга, который видел его слабость и ничтожные дни?

Арахна молча пила.

-Я думаю, что Боде будет следующим, - не дождавшись ее ответа, продолжил Персиваль. – Потом, я думаю, или Моран, или Шенье. Может быть и оба сразу. Они не союзники меж собой – их дома друг друга не выносят, но нам больше не нужна поддержка столичной знати, ведь если в Совет вступят послы из всех наших уделов…

-Прекрати! – выкрикнула Арахна, с грохотом отставляя кубок в сторону. – Слышишь? Хватит!

Она думала, что выдержит этот циничный и жестокий разговор, но не могла. Лично ей ни граф, ни маркиз не сделали ничего плохого. Да и барон, честно говоря. Представить их павшими за то, что они принадлежали к числу прежних друзей короля, было для нее слишком.

-Хорошо, - Персиваль был покладист. – Тогда давай рассудим иначе. Мальт закончил кодификацию законов для управлений…

-Будут еще обсуждения, - неуверенно возразила Арахна.

-Обсудить уже готовое проще, чем создать все заново, - Персиваль отмахнулся. – Патрульный Штаб если не сегодня, то завтра будет закрыт. Твоя секция закона набрала достаточно новых и старых лиц, так что – как осуществлять правосудие снова, уже ясно. Эжон привел город в должны вид, кстати, этот хитрый жук как-то продвинул такой проект, что теперь всякий, кто желает построить новое здание в столице, должен согласовать это с Эжоном. Паршивец!

-Столица – облик Маары, - жестко напомнила Арахна и добавила значительно тише. – Я знаю про этот проект.

-Да-а? –Персиваль взглянул на Арахну со странным смешком, - хорошо! В целом, я хочу сказать, что смута отступает. Еще немного и придет совсем теплая погода, мы будем получать больше поставок, будем выращивать и свое… город восстановлен и отложен. Договоры подписаны, а твои пропагандисты понемногу размягчили народ, предотвратили всякое сопротивление.

-Север, - коротко напомнила Арахна.

-Ну Север, - Персиваль пожал плечами, - либо будет в голодной блокаде и сдастся, либо внутри вспыхнет восстание и он сдастся, либо наши солдаты пойдут его громить и он сдастся. Три удела с нами, чего же бояться одного, безумного? Да, тамошняя знать и жрецы всегда были фанатиками, но все фанатики смертны, а люди из числа крестьян и ремесленников хотят жить больше, чем разбираться в том, какой из королей прав.

Персиваль хотел сказать что-то еще, но дверь открылась без стука, и на пороге появился Мальт. Его взгляд был необычен. Что-то было в нем яростно-зловещее, не сулившее никаких хороших вестей.

-Добрый вечер, - холодно промолвил Мальт, демонстративно оглядывая Персиваля и кубок с вином в его руках.

-Ты о чем думал? – Арахне были чужды всякие переплетения мелочей в минуты волнения, и сейчас она пропустила их. – Ты о чем думал, притащив своего сына на пирушку?

-Я же сказал, что меня разъедает разлука! – рявкнул Мальт, переводя взгляд с Персиваля на Арахну. – Ты не представляешь, что это значит, скучать по близкому человеку!

-Я? – Арахна усмехнулась так мрачно, что Мальт застыл в своем гневе, и не решился продолжать. – Да, Мальт, ты прав, я не знаю. Я потеряла всего лишь своего наставника, заменившего мне отца. Я потеряла всего лишь двух друзей, что были мне братьями. Ну, и по мелочи…пару-тройку приятелей.

В глазах ее стояли злые колючие слезы.

-Одного из твоих друзей казнил как раз твой наставник. А вот его и второго своего друга ты казнила уже сама, - вдруг ответил Мальт.

Персиваль воспользовался тем, что до него никому нет дела, и юркнул в коридор, плотно прикрыв за собою дверь.

-Твои заговорщики разменяли Сколера, словно медяк! Твои заговорщики не позволили мне спасти Регара и Лепена! – прежде Мальт никогда не говорил настолько жестоких вещей. Никогда. Даже когда говорил о том, что будет заговор и бойня.

-Пошёл вон! – отчеканила Арахна и отвернулась от Мальта. Тот не заставил себя ждать и вышел в коридор, где был перехвачен Персивалем.

-Ты идиот? – ласково поинтересовался Персиваль, оттаскивая Мальта в сторону от дверей Арахны. За дверью уже слышались приглушенные отчаянные рыдания. – Она, на самом деле, ничего не…

-Боде арестован. завтра Медер объявит его врагом Маары. Догадываешься, чей черед будет потом? Мне не дают поручений, все внимание на нее. А нас с ней много связывает. Лучше чтобы ее имя не было равно моему в ближайшее время, - Мальта трясло. Теперь он позволил себе говорить честно.

-Идиот…- с сочувствием и мрачностью вынес вердикт Персиваль. – У тебя же сын! Ты о нем подумал?

-Мое падение неизбежно. Мой сын все равно уже сирота. Думаешь, что я безрассуден, раз притащил его на пирушку? – Мальт испытующе взглянул на Персиваля. Тот помолчал и ответил в задумчивости:

-Как дознаватель дознавателю я тебе скажу, что да, ты безрассуден. На первый взгляд. Но мы оба знаем, что всякое безрассудство имеет причину. Я бы сказал, что ты так рискнул, зная, что прощаешься с ним.

Мальт кивнул, хлопнул по плечу Персиваля, и больше не говоря ни слова, скрылся за поворотом коридора.

-Луал и Девять Рыцарей! – Персиваль не знал, о чем просить божество и его учеников-последователей, стоя в этом коридоре, в абсолютно странном и растерянном состоянии, когда все еще слышны всхлипывания Арахны, когда он сам знает правду об этом внезапном поведении Мальта, но не знает – прав ли тот в своей жестокости?

Как дознаватель, который бывшим не бывает, Персиваль знал, что существует необходимая жестокость. С помощью нее можно пытать преступника, с помощью нее можно применять шантаж, подкуп, разменивать людей, словно монетки в торговый день. Но в данной ситуации была ли эта жестокость необходима?

У Арахны не было ближе человека, чем Мальт с самого начала смуты. Всех своих друзей, людей, которых считала семьей, она потеряла. Так зачем Мальт не избрал пути более тактичного? Почему открыто не высказался в своих опасениях?

Персиваль стоял в коридоре, не зная, как ему быть. Надо было бы уйти – все эти разборки ему не должны ничего стоить. Но Арахну ему было жаль. Да и она назначила его в Совет – это следовало оплатить.

Но имеет ли он право вмешаться в чужое горе? Да и что сказать в ответ на ее слезы? Что все наладится? Так оно всегда наладится, проблема в том, чтобы застать этот счастливый момент. Что все пройдет? Конечно, пройдет – жизнь человека не вечна. Что ушедшие получают покой в чертогах Луала? Слабоватое утешение для тех, кто остается на земле.

«Будь что будет», - решил Персиваль и вошел к ней обратно.

Арахна рыдала, уткнувшись лицом в софу. Ее плечи сотрясались от горя, сама она дрожала.

-Ара, - неловко заговорил Персиваль, - ты…может, хочешь чего?

Она не ответила. Да и не должна была. Персиваль часто был свидетелем слез и истерики и ни разу на его памяти не было такого, чтобы рыдания прекращались после такого предложения чем-нибудь вроде:

-Да, знаешь, сейчас бы печеной картошки с чесноком!

Вот и Арахна даже не отреагировала на его присутствие. Персиваль еще помялся на пороге, затем прошел, присел рядом с софой, погладил ее по спине. Сказать что-то вразумительное он все равно бы не смог, а так хоть какое-то участие…

Пока один, спасая, намеренно причинил боль, другая в очередной раз почувствовала себя разбитой, а третий просто оказался случайным свидетелем, уличные герои – то есть, музыканты, поэты, карикатуристы, собранные Арахной и Мальтом и Ольсеном для того, чтобы унять в народе всякое безумное настроение, собирали свои лавры на празднестве в честь приезда послов.

Они звонко пели, читали в разных уголках площади, декламировали и гордились тем, что их любит народ и, впервые за долгое время, не преследует закон. Оказалось, что для того, чтобы тебя не преследовала корона, тебе нужно просто на нее работать, примирившись с ее силой.

Конечно, бывали и мятежники, но они проходили все редко, да и сильно старались не выделяться: убеждения убеждениями, принципы, разумеется, святое, а голова, все-таки, одна. И не надо гадать, как быстро она слетит, случись что не так. Слетит, вопроса нет.

Лагот был символом народного слова, но после гибели Вимарка, трагической и неразгаданной, он потерял в себе частичку воодушевления и идейности, вложенной в него Ольсеном. Нет, Лаготвстряхивался, читал, был бодр и даже шутил, но все чаще им овладевало какое-то уныние и чувство неправильности происходящего.

На этой почве часто возникали ссоры с Ольсеном:

-Ты пойми, - втолковывал Ольсен, - нужно брать от жизни тогда, когда можно что-то взять. Сегодня ты еще известен в народе, а завтра? Вдруг завтра уже все изменится? Так будь добр, выложись сегодня!

-Я не могу. Я пытаюсь, но я не могу больше. Я все-таки не поэт, - слабо отбивался Лагот.

-Поэтом можешь ты не быть, но делать вид обязан! – злился Ольсен.

Он требовал все большей ярости в стихах, все больше выступлений, силы, страсти в голосе, а Лагот, напротив, пребывал все больше в мрачновато-романтичном и даже порою в подавленном состоянии.

В роковой день приезда послов Лагот выступал благостно и смирно, покоряясь всем инструкциям Ольсена, но тот все еще был недоволен и твердил:

-Невозможная слабость! Ты еще так дурно произносишь воззвание к королю!

-Читай сам! – обозлился Лагот, уставший уже порядком от резкой смены настроения Ольсена. – Иди к народу и сам читай, а я больше не могу быть поэтом без умения сочинять стихи.

-Да причем тут это? – Ольсен мгновенно пошел на попятную, - есть долг. Ты не…

-Хватит уже издеваться, - попросил Лагот, - ты оттолкнул Вимарка и тот мертв. Ты отталкиваешь и меня.

-В смерти Вимарка виновен сам Вимарк, - мгновенно напомнил ольсен. – Не надо было дезертировать от своего долга! А от тебя…прости. если я к тебе так требователен, просто я хочу, чтобы все было идеально, а идеально никогда не бывает…

-Сам читай и будет идеально, - Лагот все еще бурчал, но уже не так злился на Ольсена, настигнутый внезапным его раскаянием.

-Не могу, - мрачно ответил Ольсен, - я заикаюсь, когда говорю перед народом. Иначе бы я сам…

Лагот совсем устыдился своего напора. Ну хочет человек делать вещи по лучшему разряду, так пусть делает! Неужели не потерпеть его придирок?

-Правда? – уточнил Лагот на всякий случай, надеясь, очевидно, что все это еще шутка.

-Правда. Я пытался дебютировать еще ребенком. Плохая была идея…- Ольсен отмахнулся и изобразил веселость, - словом, с тех пор я и заикаюсь, если выступаю сам.

-Я не знал, извини. – Лагот испытал снова сочувствие к этому человеку. – Теперь понятно. Просто, понимаешь, тяжело работать, когда ты всем недоволен и тыкаешь меня. И после Вимарка…

-А еще когда холод, кругом запахи еды и хочется спать! – фыркнул Ольсен. – Причем здесь Вимарк? Бездарность уходит тихо и незаметно. Это было закономерно для его зависти, так пусть и получает по заслугам! Что до меня – извини, как уже сказал, я просто хочу делать свою работу хорошо. Я хочу блага.

Народ праздновал. Шутил и веселился, не обращая внимания на холод. Все страшное, казалось толпе, уже прошло. Настало время возрождения. А вот Ольсен в это не верил.

-Но благо…- он не закончил своей мысли. Она приходила к нему часто, лишала покоя, прогоняла сон, заставляла ходить по комнате из угла в угол. Ольсен боялся этой мысли и она манила его. А суть ее была в том, что никакой король не принесет народу абсолютного блага, так может, ну его? Народ ведь в состоянии сам выявлять и отстаивать свои нужды? Сам в состоянии себя судить. А все эти потомки древней крови…чем отличаются они, кроме крови? Ну идет их род от древности, но что в этом?

С Лаготом Ольсен такими мыслями совершенно точно не собирался делиться. Зато поделился другой, угаданной им сами по переглядкам Арахны и Мальта, по их резкому равнодушию к пропагандистам.

-Знаешь, мне кажется, наше время проходит.

-О чем ты? – Лагот не ожидал такого резкого и странного перехода. – Мы молоды, мы…

-Мы им не нужны. Народ успокоен. Послы прибыли и подписали. Дальше мы им не нужны. Бунта не будет, а север они помнут. Так зачем им содержать таких как я, таких как ты?

Лагот застря головою, никак не умея понять, что именно пытается сказать ему Ольсен:

-Они наняли нас!

-Ну и? – Ольсен хмыкнул. – Когда мы им были нужны! Но теперь…

-Значит, будем искать работу, - Лагот принял эту весть с облегчением. Ему даже как-то значительно полегчало. Вся эта шумиха, все эти триумфы нравились ему лишь в первые дни, когда он сам не думал, что у него что-то может получиться как у поэта. Но сейчас, когда больше не было смысла в пропаганде, когда все приходило в норму, роспуск стал бы спасением.

Лагот на минуту попробовал представить, чем он займется дальше, и не смог. Столько возможностей, вроде бы, открывает жизнь, но приглядишься – понимаешь: там берут лишь своих, там все погрязло в кровных связях, там нужны деньги, а там нужен талант.

А куда деваться бесталанным и не имеющим родового имени? Тем, кто обходится без покровителя? Куда идти таким людям, кем им быть?

Но Ольсен был мрачен. Он вдруг сказал то, что очень не понравилось Лаготу:

-Будем искать, если они нас отпустят. Мы ведь свидетели их становления. Мы можем заявить народу, как нам платили за то, чтобы мы восхваляли короля. Не запрещено, конечно, но неприятно слышать такое открыто от слуг. Не находишь?

Лагот почувствовал странную рожь в пальцах и решил не отвечать.

-Я шучу, - криво усмехнулся Ольсен, заметив его реакцию. А восславление Мирасу ты сегодня действительно читал без огня! Благо, сегодня пир, и наш король будет милосерден.

Между тем еще на пиру Высший Жрец Луала и советник короля Мираса, да будут дни его долги, Медер, получил записку от его величества с четким указанием:

«Не налегайте на вино, жрец. После празднества вы нужны мне в трезвом уме».

Медер и не налегал на вино, а получив же записку, и вовсе перестал даже притрагиваться к пище, гадая, зачем именно его вызывает король. Вряд ли за благословением! Его величество не появляется на службе чаще, чем этого требует его долг.

Совет? Заговор? При мысли о последнем у Медера дрогнуло что-то внутри. Он всеми силами старался держать религию от политики. Да и переворот принял со смирением, заявив новоставленному королю:

– Дела трона мало интересуют слугу Луала и Девяти рыцарей Его. Религия должна идти рядом с политикой, но не пересекать ее.

Мирас оценил и лишь попросил:

-Послужи своему народу, как трон служит ему, жрец!

И Медер послушался. Прежде он не имел никакого личного разговора с королем о чем-нибудь значимом. Церемонии, порядок присяги – вот и все. Но после празднества какие могут быть разговоры? Только серьезные.

Когда кончился пир, Медер уже успел придумать себе тысячу и одну и причину, по которой был вызван. Но все оказалось хуже, когда Его величество, пригласивший его в свой закрытый от слуг кабинет, высказал свою волю.

Суть была в том, что Медер, как Высший Жрец Луала и Девяти Рыцарей Его, имеющий особенную власть над массой, должен был объявлять теперь некоторых лиц врагами. Список лиц король любезно обещал предоставить самостоятельно.

-Почему? – голос Медера треснул от страха. – Я слуга небес, я слуга чертогов! Всегда Дознание или иная форма законников объявляла врагами того или иного человека. Почему жрецы?

-Законникам не верят, - признал король. – Народ не верит тем людям, которых не понимает и которых боится. Законники – повод для шуток, а бывшие дознаватели или патрульные – повод не выходить на улицу в час их власти. Народ не видит в них защиту, лишь угрозу.

-Значит, стоит сменить образ законников! поставить тех людей…

-Человек всегда будет спорить с законом, потому что закон создают люди. Человек не будет спорить с божеством и первыми его последователями. Ты служишь Луалу, моля о покровительстве его над народом. Я защищаю народ, моля закон. Но вместе мы оба хотим блага, так почему не объединить усилия?

-Ваше величество, я никогда не хотел пересечения веры и закона! В моих проповедях нет ничего, кроме установленных норм нравственности, кроме проповеди о том, что человеку нужно проявить смирение и добродетель, милосердие и любовь к ближнему…

-Жрец, ты пойми – люди, которые будут объявлены врагами, на самом деле враги. Они враги трона. Они враги народа. Значит, ты должен быть разгневан на них за это посягательство на народ! Ты ведь тоже защищаешь его.

-Я не имею права на гнев, - напомнил Медер, - карает закон и Луал со своими Девятью Рыцарями. Закон воплощаете вы, Луал сам воплощает свою волю. Я лишь могу помолиться о том, что души преступников перешли за черту жизни без боли.

Король с трудом подавил в себе открытое раздражение и остался ласков. Свою волю он видел отчетливо, считал ее благородной, хоть и тяжелой. У него была возможность назначить на переговоры кого-то другого, но это был его, королевский долг!

-Медер, друг мой, - мягко заговорил Мирас, да будут дни его долги, - я понимаю твое нежелание брать на себя ответственность за то, что ты не можешь контролировать и то, что не оправдывает твои убеждения. Я мог бы приказать тебе это сделать как король, но говорю с тобой как говорил бы с другом. И я прошу тебя верить мне, своему другу, своему королю, в том, что я не желаю Мааре – своей земле и своему народу вреда. Люди заслуживают защиты. Но всегда есть враги. Я прошу у тебя лишь немного содействия, я прошу лишь немного поддержки…

Медер был сбит с толку такой вежливостью.

-Народ не всегда может оценить трезво и справедливо все то, что ему нужно и что ему дается. Но король всегда должен смотреть дальше одного дня. Я не хочу, чтобы народ потерял доверие к моему закону и моему правлению, я не хочу крови невинных, а все они невинны, кроме моих открытых врагов, и слёз!

Медер не сопротивлялся, не перебивал, и в этом была уже победа. В угрюмом молчании Высшего Жреца!

-Помнишь ты страшную ночь бойни? Тогда пострадало много невинных. Тогда сожгли, жестоко убив, всю Судейскую Коллегию. Тогда подожгли Коллегию Палачей. Это все служители закона! Тронул ли кто-то храм Луала? Нет! были убиты члены Городской Коллегии, изувечены и изнасилованы девушки Коллегии Сопровождения! Дети из Сиротской Коллегии разбежались…

-Ваше величество! – Медр плакал, не скрывая своих слез, - прекратите! Эта кошмарная ночь снится мне! Эти крики…я был там. Я помню запах тлеющих тел. Я помню ярость. Факелы…

-Тогда не допусти повторения! – подвел жестокий итог король Мирас, да будут дни его долги. – Помоги народу, Мааре и мне – своему королю, избежать крови. Избежать такой же бойни! Объяви моих врагов народу, выполни мою волю и послужи своей земле!

Как в руках короля появился тонкий лист бумаги и перо? Как незаметно подложил он этот лист к жрецу, как сунул ему перо в руку?

-Что мне писать? – спросил смирившийся жрец.

-Имена, - просто ответил Мирас. – Первый в списке – барон Боде…

Глава 18

Если человеку постоянно причиняют боль, то он либо ломается, либо ожесточается, либо (что редко) может еще остаться прежним. Но Арахна больше не могла быть прежней. Сошлись ли так звёзды, или неожиданное предательство Мальта, его обвинения, истока которых Арахна не видела и не желала видеть, доломали ее доверие к миру и нежность души, но упав на софу в рыданиях самой собой, она поднялась уже совсем другим человеком.

Когда не было ещё смуты, когда заговорщики и перевороты были ещё где-то очень далеко и не существовали в её мире, Арахна имела спокойный взгляд на мир. В глазах её была леность и стабильность. Она знала, как начнётся и как закончится её день, знала, что если не внесёт она к нужному дню строки в отчёт Коллегии палачей, то получит выговор и считала дни до жалования, когда можно будет пойти с друзьями куда-нибудь недалеко, купить какой-нибудь дребедени и вдоволь насмеяться.

Но вот оказалось, что заговорщики существуют и в очень короткий срок Арахна потеряла весь свой прежний мир, и, вступив в чужую для себя реальность, стала существом опустошённым. Во взгляде её пропала леность, остались лишь пустыня и затравленность.

Ей некуда было деться, и держалась она лишь поддержкой Мальта и Атенаис. Но Атенаис, предав, покончила с собой, трусливо сбежав и Мальт…

Теперь Арахну предал и Мальт.

Персиваль, глядя на её муки, не то, чтобы очень сочувствовал ей, как советнице – он помнил, в какие неприятности едва-едва не был втравлен сам из-за нее. Вернее, из-за её друга – ныне покойного – палача Лепена, влюблённого и ревнивого. Арахна не воспринимала его как мужчину, а он не желал этого понимать и, приревновав, попытался подставить палача из новичков…

А посоветовал ему это Персиваль, желая получить новое раскрытое дело о заговорщиках. Но сила обстоятельств сложилась иначе. Новичок-палач оказался не так прост и то ли случайно, то ли намеренно, не подставился, а приемный отец Арахны, наставник Регар и Глава Коллегии Палачей по совместительству, столкнувшись с уликой, которую должен был «обнаружить» Персиваль, испугался, решив, что это приведет к Арахне и взял, как считал, её вину на себя.

Персиваля спасло только то, что Лепен, не в силах переносить мучения Арахны, непонимающей, как и что произошло, открыл ей правду и не выдал Персиваля. Ну и то, что Арахна казнила и его и Регара за несколько часов до переворота, а дальше было не до этого. Но Персиваль знал, что и Мальт его подозревал, и в принципе, на первых шагах дело было страшным, ведь бывший дознаватель не предполагал ареста Главы Коллегии, он думал, что речь пойдет о новичке. А тут…скандал!

Персиваль относился к Арахне настороженно, помня всё это, но сейчас всё-таки не мог пройти мимо её разбитого состояния.

-Знаешь, - сказал он, - у одного далёкого восточного народа есть замечательная, очень страшная и точная поговорка: «желаю, чтобы твои дети жили в эпоху великих перемен». То, что произошло в Мааре – как раз такая перемена, та самая гроза, которой давно не было. Понимаешь? мы страдаем, но мы придём к чему-нибудь… обязательно придём.

Арахна не отвечала. Глаза у нее болели от слёз, а в уме поселилось что-то очень жуткое, поднявшееся из сердца. Она впала в горе прежней, а села на софе уже совсем не собой.

В ней прежде не было той жестокости. А теперь эта жестокость собиралась в ней новой бронёй, закрывая всё израненное существо. Арахна решила с неожиданной для себя лёгкостью, что никто и никогда не причинит ей больше боли, никто больше не обидит её.

И, словно бы чувствуя это новое состояние советницы, в кабинет заглянул слуга:

-Госпожа Арахна, Его Величество, да будут дни его долги, желает вас видеть!

Она пожала плечами. Равнодушие и холод к происходящему отозвались в ней сладким упоением. Внутри формировалось что-то совершенно чужое, но спасительное.

-Спасибо.

Слуга, смущенный донельзя, удалился. Арахна поднялась окончательно, а Персиваль спросил в ужасе:

-Ты поедешь к королю вот так? Неумытая, заплаканная и опухшая?

В его словах был смысл. Арахна приняла это замечание легким кивком, и с неожиданной для самой себя методичностью привела себя в должный вид. Она не проронила ни звука, ни слезинки больше не скользнуло – ничего. ледяная пустота, а не человек. Равнодушие.

Персиваль терпеливо наблюдал за ее сборами и хождениями туда-сюда, а затем спросил:

-Арахна, у тебя все…ты хорошо себя чувствуешь?

-Да, спасибо, - ответила она, не взглянув даже на дознавателя, который бывшим не бывает и жестом пригласила Персиваля покинуть её кабинет, сама же вышла следом и спокойная, собранная и от этого еще более жуткая и даже неприятная, спустилась по лестнице вниз, к легкой карете. Персиваль только вздохнул, глядя ей вслед.

А король Мирас, да будут дни его долги, принял Арахну в своем кабинете с необычайной добротой, предложил усесться так, как ей удобно, спросил – не желает ли она чего-нибудь съесть или выпить, и только тогда, когда Арахна отказалась, заговорил, наконец, с нею.

-Расскажи мне, как живёт мир законников.

Арахна не думала, что выдержит ледяное равновесие долго, но неожиданно это оказалось легко переносить. Так ей не было страшно, не было больно и не хотелось спать. Оцепенение сковало её разум и принесло небывалую легкость. Она ответила очень четко:

-Ваше величество, общие своды законов приняты и соблюдаются. Теперь нет трех разных Коллегий из Секции Закона. Теперь есть только ведомство, которое занимается следствием, судом и карой. Не хватает людей. Тюрьмы переполнены и я рассчитываю на объявление амнистии. Многие из заключенных сидят с самого начала смуты и совсем по пустяковому делу. К тому же голод способствовал очень сильному росту преступности.

-Сколько в столичной тюрьме камер? – спросил король доброжелательно.

-Сто камер на четырёх уровнях. Каждая рассчитана, самое большее, на шесть человек. Но по факту в тюрьме около тысячи человек на сегодняшний день. Каждый день идут процессы, мы рассматриваем дела…вернее, мои люди этим занимаются. Потом относят приговоры…

-Тебе или Мальту?

-Теперь будут мне, - Арахна потупилась на мгновение. Ядовитая обида скользнула по душе крюком, но она выдержала и снова стала равнодушной. – Но судей всего шесть. Дознавателей, как их не назови – а все же именно они – тоже в небольшом количестве. Смертные приговоры исполняю чаще всего тоже я. Палач – это особенное ремесло. Это не убийство.

-Твои требования? – спросил король. Он говорил доброжелательно и тепло, и Арахна чувствовала себя почти равной советницей, как все.

-Амнистия и люди. Простите, ваше величество, но мне кажется, что судить за воровство, совершенное в голодное для Маары время – затея дурная.

-Сколько воров находится сейчас в заключении?

-Больше половины. Это все несчастные люди и, как правило, принадлежат к ремесленникам или павшим Коллегиям.

-Завтра я объявлю амнистию всем, кто совершил воровство от голода, - пообещал Мирас, да будут дни его долги. – Что до людей… Я говорил, и слышал много раз, что Секция закона, разделенная на три Коллегии, погрязла в бюрократии. Вы бумажку от одной Коллегии до другой неделю несли!

Арахна предпочла не поправлять. Конкретно палачи никому бумажек не носили, а сдавали отчеты раз в сезон.

-Теперь это назовем не Коллегией, а Трибуналом. И окончательно оформим ваши полномочия. Это же дознание, это же суд, это же палачи. Сколько нужно судей?

-Чтобы рассмотреть количество всех дел нужно двенадцать человек и за неделю разберем, но преступления пошли на спад, когда и порядок восстановлен и теплее. Я думаю, что можно взять еще двух-трех.

-Дознавателей?

-Из бывшей Коллегии Дознания у нас под началом, ваше величество, всего два десятка человек. Кто-то не пережил бойни или голода, кто-то бежал или проявил себя неблагонадежно. Но ни судейство, ни дознание, ни палач не могут быть набраны с улицы, как патрульные!

-Тогда распорядись о том, чтобы каждый из текущих дознавателей взял себе по ученику. Пусть учат.

-А палачи? – Арахне нравилась эта новая деловая стезя. Порядок, который она сформировывала на бумагах, который вообще отстаивал Мальт, вдруг имел отношение и к ней. Арахна чувствовала впервые, что оправдывает свое звание советницы. – Мне не хватает еще трёх. Я согласна обучить…

-О палачах мы и поговорим, - король внимательно взглянул на Арахну и тон его изменился, - сейчас я скажу тебе то, что держу в тайне. Но я рассчитываю на твою преданность и твое молчание.

-Ваше величество! – Арахна в изумлении склонила голову набок, показывая всем своим видом, что ей можно доверять.

Его величество взглянул на Арахну и вздохнул. Для себя Мирас давно уже все определил, но если жрецу сказать подобное было просто, то вот сказать об этом девчонке, в которой он угадывал потенциал и преданность, было сложнее. Самое главное, как он понял, нужно убедить ее в правильности и необходимости…

И если бы это была прежняя Арахна, Мирас был бы прав. Но сердце у этого существа было уже не тем, что пару часов назад. Она стала более жестокой и от этого легче управляемой.

-Помнишь ли ты, что я дал понять тебе на пиру?

-Да, ваше величество. Все должны пасть.

-Не все, - поморщился с досадой Мирас, - а только те, кто уже… словом, будешь ли ты казнить ржавым топором, если у тебя есть новый, заточенный топор? Не будешь. Люди, стоящие в числе моих союзников, неплохие люди. Но они были свидетелями того, чего не должны были знать. Они творили то, чего не должны были бы творить. И мыслят уже по-другому. Они верят в свою исключительность, в свою избранность, а я хочу уравнять всех своих поданных, всех своих советников и даже всех своих врагов.

Арахна нахмурилась. Не такой речи она ждала. Не оправдания!

-Есть люди, которые нужны для определенных времен и определенных заданий, - продолжал король очень тихо, - есть люди, что должны что-то совершить, а после уйти спать. К несчастью, это та жертва, которую должен взять на себя любой правитель. Ему не построить здорового общества, если под боком не те люди, уверенные в своей неприкосновенности за одно лишь то, что они были в смуте героями. Героев надо чтить в сказках и в легендах. В картинах, в театрах – на худой конец! Но в жизни герои должны уходить…

-И если вы заговариваете об этом со мной, - медленно начала Арахна, прислушиваясь к себе и с восхищенным ужасом не ощущая никакого укора или даже намека на неудобство от совести, - значит ли это, что я…

Она замолчала.

-Да, - согласился король. – Закон и Церковь – вот мои верные союзники. У трона Маары три опоры: закон, Луал и армия. К сожалению, проходит время очень многих. На место воителей и героев нужны другие люди. А прежние должны уйти. Маара должна дышать, но для этого нужно избавиться от зараженных ветвей. Жизнь идет через смерти. Это жертва и я прошу тебя, как просил Корсара и Медера – принять её со мной. разделить, как можно разделить тяжесть между друзьями. Трон стоит на законе, религии и оружии. Оружие согласно, религия готова поддержать своего короля, а что мне ответит закон?

-Ваше величество, - Арахна помедлила с ответом, обдумывая все услышанное и поражаясь в очередной раз тому, что ничего в ней не дрогнуло, не усомнилось даже, - но ведь и я, и Медер и Корсар – мы тоже прежние…

-Вы воплощаете опору трона!

-А Мальт? – тихо спросила Арахна. – Его время? Что с ним?

По сердцу резануло, но она не могла промолчать.

-Трон должен быть безупречным, - король не выказал никакого удивления её вопросу, и Арахна поняла, что он ждал этого от нее. – Армия должна быть незапятнанной, как жрец, как и законник. Взгляни мне в глаза, Арахна, и ответь – честен ли был Мальт?

-Думаете, я честна? – хрипло спросила Арахна, вдруг совсем невесело усмехнувшись. – Я знаю многое…я занимаюсь подлогом, чтобы прикрывать других.

Ей не было страшно от реакции короля. Но он не впал в гнев и даже не побледнел.

-Вашего советника убил не Юстас! – сказала Арахна. – Но вы требовали имя, и я выдала вам его.

-Безупречным для народа, - улыбнулся Мирас, - трон и его три опоры должны быть безупречными для народа. Я догадываюсь, кто убил Велеса. Я догадываюсь о подлогах. Но народ должен видеть славный союз, опору, которая крепка и чиста. Народ еще не знает твоего имени среди врагов, а доверять Мальту…нет, ты не знаешь, но его руки по локоть в крови.

И снова…ничего не шевельнулось в ней. Как будто бы речь не шла о человеке, который оставил такой выжженный след в её жизни.

-Он падет? – только спросила Арахна.

Король не ответил, и это было самым красноречивым ответом.

-Кого следует обвинить среди ваших союзников, мой король? – Арахна видела себя будто бы со стороны – холодную, отрешенную и преданную и ей очень нравилось это. Больше никто не причинит ей боли. Отныне – она предана трону. Отныне она не верит никому и ни во что. Хватит. ее жизнь уже достаточно перемолотило, чтобы верить во что-то, кроме главного.

Никаких сожалений – её не жалели. Никакой доброты к тем, кто не был к ней добр. Ни-че-го, что может отозвать болью. Хватит!

-Сегодня барона Боде. Понемногу тебе будут передавать письма…да, пожалуй, так лучше всего.

-Обвинения? – спросила Арахна. – В чем обвинить таких почетных людей?

-Ты не думай, - успокоил его величество, - невинных там нет! а обвинение нужно выбрать. Нужно найти. Но сделай это.

Арахна еле заметно кивнула, показывая, что прекрасно поняла слова своего короля.

-Ты так похожа на своих родителей! – вдруг воскликнул Мирас, улыбнувшись. – Они были такими же самоотверженными. Им не все нравилось из происходящего, но никогда они не думали отступать. Я знал, что сделал правильный выбор.

К этому она не была готова и поэтому это смогло её задеть. Дрогнула, но выдержала. Броня ледяного мира держала крепче, чем можно было бы предположить.

-Завтра будет приказ об амнистии и создании на базе бывших Коллегий Трибунала. Патрульный штаб я думаю, нужно перевести под тот же Трибунал. Пусть хоть дознаватели оттуда возьмут себе учеников. С Боде вопрос решится сегодня – его объявили врагом и разместили в моей тюрьме. Мои люди доставят его на эшафот, но дальше взаимодействуйте без меня: ты, Медер и Корсар.

-ваше величество, а что насчет Персиваля? – Арахна вдруг поняла, что обязана уточнить об этом человеке. Во-первых, без него ей не провести столь сложного дела. Во-вторых, он был предан ей.

-А что с ним? – король нахмурился, сбитый с толку.

-Он советник? Патрульный штаб переходит под Трибунал, а он?..

-Разумеется! Ты же и Мальт были оба законниками. А Мальта скоро…- Его величество помрачнел, и не договорил об этом, да и не нужно было.

Слишком все очевидно. Но у Арахны равнодушие. Ей плевать. Слишком много потерь и перемен порождают страшный холод в душе.

Аудиенция кончилась. Арахна поклонилась и вышла из кабинета короля, готовая жить иначе, по-новому. Ничего не трогало ее. Легкость зато была необыкновенная…

Наверное, что-то было в ее движениях и взгляде настолько новое и необычной, что советница короля Эмма – та самая, пришедшая по предложению барона Боде на место Атенаис, невеста его сына, остановилась на полпути, столкнувшись с нею.

-Арахна?

-Добрый день, - кивнула Арахна, но в ее глазах ничего не проявилось нового или страдательного. Или хотя бы живого!

-Вы здесь? – удивилась очевидному Эмма. – Всё хорошо?

-Более чем, - заверила Арахна и свернула к лестнице, показывая всем видом, что ей не хочется говорить, но Эмма окликнула:

-Арахна!

Даже раздражения на задержку не скользнуло в ней…

-Да?

-Я знаю, что мы с вами плохо знаем друг друга, но если вам нужна будет помощь, или вы просто захотите поговорить, то помните – я к вашим услугам. Женщина всегда поймет женщину!

Эмма улыбнулась с такой сочувственной надеждой, и Арахне мстительно и жадно захотелось, чтобы эта улыбка сошла с её губ.

-Вы, прежде чем обо мне переживать, за свое место бы побеспокоились! – Арахна улыбнулась как можно шире, но поскольку душа ее была покрыта холодным отрешением, то взгляд остался прежним и получился у нее звериный оскал. – знаете, как бывает? Приводит один хитрец на нужное ему место своего человека. Родственника или почти родственника. А потом происходит какая-то печаль-беда и вот, хитрец уже во врагах трона, народа и церкви. Да и родственникам не позавидуешь!

Арахна очень надеялась, что сумела задеть эту женщину, что она пошатнётся, наконец, в своём спокойном уверенном коконе платья, что сойдёт улыбка с ее губ, что потухнет взгляд, и руки бессильно опустятся…

Пав сама в некотором смысле на дно отчаяния, Арахна теперь обрела совершенно новые для себя черты и желания. Ей хотелось, чтобы холод внутри был сильнее, и он обещал усиливаться, если почует чужую боль.

Вот только жертву Арахна выбрала, по неопытности, совсем неудачно. Эмма не дернулась, не дрогнула, не потухла и не испугалась. Она заметила отсутствие барона Боде на пирушке и поняла, куда дует ветер. Но деваться ей было некуда. И тогда Эмма справедливо рассудила, что проиграть гораздо легче, решила оставаться до конца. Путь войны, может быть, и вышел бы также боком и тем же падением, но, во всяком случае, сдача не была бы позорна и в случае поражения, Эмме не в чем было бы себя упрекнуть.

Слухи еще не оформились в грубые и отчетливые слова: «предатель трона», «преступник перед народом», но Эмма ощущала их в воздухе. Она видела, что про барона уже не вспоминает сам король, и прекрасно угадывала, что значит отсутствие ее покровителя.

Ей оставалось только выслуживаться и пытаться изображать незаменимую преданность, пока не утихнет… и даром, что еще не громыхнуло. Это чуть позже жрец Луала и Девяти Рыцарей Его – Медер произнесет проповедь, где объявит предательство народа – худшим из грехов и показательно произнесет первое имя. Ему это дастся с огромным трудом, но на сегодня он еще сумеет себя оправдать.

А Боде и сопротивляться не станет! Он знал, давно уже знал, к чему ведет жизнь ловкого придворного в тяжелые времена и только досадовал, что это происходит так скоро…

Эмма не дрогнула. Она давно знала, что всякую сентиментальность при дворе надо хоронить на кладбище своего же сердца. Тайком, конечно, можно горевать, но прилюдно…если надо, она прилюдно отречется от барона Боде и будет проклинать его как предателя. И поведение ее будет понятно и сам барон вряд ли укорит ее за это.

Все хотят выживать. Особенно, если молоды.

Эмма не дрогнула, лишь, не сводя взгляда с лица Арахны – совершенно чужого лица! – повторила:

-Я всегда к вашим услугам, помните об этом, Арахна!

Арахна научилась жестокости слишком поздно. В других она уже жила, уже построила свои стены и свои заслоны. Но ее берегли. Ее выращивали в тишине и равномерности, пусть и особенной, связанной со смертью. Но глава Коллегии, покойный ныне Регар берег Арахну от дурных новостей общества, от работы в мороз и в неудобной обстановке…

Делал он это, конечно, из благих побуждений, но вышло все так, что Арахна в один миг вынуждена была приспособиться и открыть в себе столько всего нового, что теперь не могла справиться ничем, кроме напускного льда.

Арахна не стала предпринимать второй попытки к унижению Эммы и молча, не оглядываясь, спустилась по лестнице вниз, представив мимолетно, что однажды имя этой советницы попадет в список тех, кому грозит падение…

Барон Боде переносил заточение в тюрьме и нависшую смерть легко. Он не спорил со стражей, когда его решили перевезти уже к эшафоту, не требовал свидетелей и защиты, не ждал присутствия короля – словом, он вёл себя точно образцовый преступник, смиренный и покаявшийся.

Но прежде казни его привели в кабинет к Арахне. В цепях, разумеется, для безопасности Арахны и порядка. Но она, взглянув на скованного барона, велела чужим и холодным голосом:

-Расковать.

И именно велела. Барон был знатоком человеческих душ и легко считал такую перемену в ее тоне. Пригляделся – да, как бы она не старалась спрятать за слоем пудры опухшее от слез лицо, опытный глаз, наметанный именно на считывание чужих эмоций, увидел…

-Ваша милость, - Арахна села напротив, - всем ли вы были довольны?

-Всем, - спокойно отозвался Боде. – И еда вкусна, и стража вежлива…и даже стены не так отвратительны, как пугали уличные поэты. Знаете, ходил такой памфлет лет пять назад… «В стенах тюрьмы ты мертв уже от стен, даже если ещё дыхание в тебе есть. Только вот – оно тебе зачем. Когда ты заперт здесь?»

Барон смутился, кашлянул:

-Не знаете?

Арахна пожала плечами. Лет пять назад у нее была другая жизнь и другие увлечения. Они всей своей Коллегий ходили закупать подарки для Сиротской коллегии, или пытались приготовить разное печенье, и у Арахны всегда все пригорало и тогда…

Она почувствовала болезненный укол в груди и дернулась. Ей пришлось прикрыть глаза и выровнять дыхание, чтобы взять себя в руки. Воспоминания о прошлом оказались самыми болезненными и самыми тяжелыми. От них еще можно было оттаять, а значит – снова вернуться в мир боли.

Арахна сжала зубы и вернулась в реальность. Барон внимательно следил за ее лицом.

-Вам вынесен смертный приговор, - сообщила Арахна.

-Какая неожиданность! Я думал, что обойдусь поркой! – пожаловался барон Боде без тени страха. – Ладно, каким способом меня казнят? Отрубят голову? Если что – я так боюсь крови! А еще у меня аллергия на утопление…

-Виселица, - рубанула Арахна, неожиданно начиная раздражаться с этого человека. Он разрушал ее броню, а этого она не желала допустить.

-Боюсь, на многие веревки у меня тоже аллергия!

–Вам понятен приговор? – Арахна с трудом заставляла себя держаться вежливого равнодушия.

Напомните, в чем меня обвиняют? – попросил барон. Точно зная, что формулировка обвинения будет расплывчатой. Именно такой, чтобы никто ничего не понял.

-преступления против трона, народа, Маары и Луала…

-Только я не против всех Девяти рыцарей Его выступал! – барон Боде напоследок издевался в своей манере. – Только против первых трех!

-Барон! – Арахна не сдержалась. – Имейте совесть.

-Хорошо, - примирительно согласился Боде. – Имею! Никогда не имел, но сейчас…

Словом, Арахна не стала даже сильно вдаваться в детали обвинения и велела вывести противного и раздражающего преступника за дверь, чтобы в тишине, наедине с собственными мыслями, наконец-то закончить оформление дела барона Боде.

Она внесла твердой рукой все нужное и отдала приказание приготовить все на эшафоте. Ей ответили, что все готово и дожидается лишь палача. Арахна, кляня себя за одно то, что не осталось при ней учеников, и приходится туда-сюда самой ходить: с заседания к эшафоту, с эшафота на заседание, облачилась в строгую мантию и сошла вниз.

Народу было немного. Арахна увидела пропагандистского своего прихвостня – Ольсена, и поняла, что уже к утру следующего дня народ будет знать, как умер «предатель». Тут же увидела и Высшего Жреца Медера – он был бледен и трясся, словно сам собирался ступить на эшафот. Барон Боде, проходя мимо, подбодрил его:

-Не тушуйтесь! Умираем мы лишь раз, и пару минут, а живем…о!

Жрецу не полегчало, но зато полегчало Арахне. Она холодно и методично выполняла свои нужные алгоритмы: сама вставила особенный страховочный крючок в петлю, чтобы, в случае, если шея окажется крепче или повешение пойдет не так, крюк пропорол горло преступнику и сократил его агонию; сама проверила плотность рычага и виселицы. Тут же, прочтя приговор для малочисленных зрителей, по большей части из собственных подчиненных, патрульных и пары любопытных, спросила:

-Обвиненный барон Боде, есть ли у вас последнее слово?

Последнее слово – страшная вещь. Тут человек может сказать такое, что внесет его в историю навсегда. рискованное было дело и Арахна спохватилась запоздало, понимая, что барон может сейчас что-нибудь такое двусмысленное или грубое, неуместное, сказануть…

Но барон был шутом от выгоды, и поэтому, оглядев последние в своей жизни лица, не находя ни одного родного (сын и его невеста были благоразумны и не явились), сказал то единственное, что можно было сказать, чтобы обеспечить их безопасное существование:

-Я был преступником и раскаиваюсь за это. Да будут дни короля Мираса долги…

Длинное падение сделало свое дело. Арахна сухо и равнодушно смотрела на дернувшееся и застывшее в одно мгновение тело. Она ничего не чувствовала к этой смерти. Совершенно ничего. прежде, как палач, она все-таки переживала, сочувствовала…

Сейчас же – пустота и равнодушие. Впервые ей было легко подле эшафота.

***

Глава 19

Пока Арахна позвала новые стороны своей и одновременно не своей личности, один амбициозный человек пытался понять, почему с ним обходятся без всякого почтения и почему так быстро проходит его время?

Этим человеком был Ольсен.

Ему так понравилась идея создавать какой-то народный образ, менять саму народную мысль и настроение толпы, что он не желал сейчас расставаться с этой особенной властью, доступной лишь немногим.

На свете много хороших воинов, при желании и упорстве – даже самый неразвитый человек может достичь неплохого результата. На свете много случайных придворных, удержавшихся и получивших славу после какого-то поступка или деяния, подчас даже неосознанного. Даже ловкая фраза могла построить карьеру…

Ольсен же злился сейчас даже не на это. Его раздражало то, что ему дали лишь немного власти, раззадорили и теперь вот ясно дали понять сухими строками письма, что «Маара благодарит вас за службу и сообщает о постепенном закрытии вашей деятельности», или, другими словами: «вы нам больше не нужны».

Ольсен не сомневался, что их не отпустят просто так. Особенно отличившихся должны были взять на заметку, и, если они действительно больше не понадобятся, уничтожить. И он был в их списке. Пусть и не как поэт.

Но он не хотел уходить и ждать, когда его опять позовут и если вообще еще позовут. Он хотел оставаться и творить во всё большем и большем масштабе. Даже поэзия так не увлекала Ольсена теперь, как те взгляды, которыми он мог теперь управлять и голоса, которые ему покорялись.

Ольсен считал, что никто из всей Маары не в силах оценить его заслуг и был прав. Все блестящие методы, острые словоформы и метафоры, блестящие воззвания – всё это сейчас было каплей в море, впрочем, и раньше тоже, но болезненнее ощущалось именно в эту минуту. Ольсен создал из Лагота совсем другого человека и понимал, что ни он сам, ни его создание больше не нужны – смута успокаивается, так зачем казне тратить ресурсы на пропагандистов?

И всё же! Всё же… как можно уйти от власти, которая не приходит с мечом и огнём, рождением и удачным именем или богатством и удачей? Ольсен выстрадал свою власть бессонными ночами и метаниями, когда искал слова для блестящей, им же созданной ширмы. Ольсен создал свою власть и теперь должен был всё утратить. Но в нем было уже пламя, не желавшее угаснуть в одно мгновение по причине ненужности.

И не утешить было то пламя.

Арахна и Мальт совершили ошибку, позволив Ольсену подняться так высоко и совсем не контролируя его. И уже сама Арахна совершила следующую ошибку: не имея собственных, столь же болезненных амбиций, она не подумала, что другие могут их иметь.

Ольсена невыносимо жгло. Полученное им письмо – ядовитое, сухое, официальное, травило взгляд. Ольсен сначала отложил его на дальний угол на стола, затем, поняв, что взгляд все равно больно режется об это письмо, переложил в нижний ящик, но и там оно не давало ему покоя и он очень ярко воображал себе тот конверт…

Болезненное самолюбие было задето в самое неподходящее время и самым неподходящим образом. В вареве обстоятельств, отступающей смуты и собственного чувства ненужности, начала восходить чудовищная сила. далеки были еще отблески той силы, далека была её дорога до власти, но появилась сама мысль!

Он начал сочинять своё творение. Очень злое, обиженное, и от этого еще более циничное, чем раньше. Ольсен не думал об обстоятельствах и вообще особенно не думал – задетый и израненный его ум требовал действовать и действовать, не откладывая ни минуты, не испытывая сожалений.

Странное творение выходило бодро, отражая всю суть обиды, но облачая эту обиду во что-то более величественное, трагическое и мрачное. Ольсен боялся этого письма, такого далекого от его пропагандистских стишков, но отдавался ему с головой, и даже перестал писать для Лагота – к чему народный поэт отныне? Ольсен потерял интерес к этому проекту и сам нашёл себе новый…

Прежде он не подозревал за собою ту глубину, и прекрасно понимал, что эта его работа – путь в один конец, но странное равнодушие овладело им к собственной жизни: болезненное самолюбие нашло себе место в роли мученика. Ольсен не сомневался: сейчас ничего не выйдет, но поколение или два спустя его идеи найдут последователей и тогда память о нем вернется и сам образ его обретет небывалую прежде власть, власть, не снившуюся ни одному королю.

Его руки дрожали от предвкушения этой власти, выводя страшные для Маары в своей дерзости строки: «Сосредоточение всей власти в одних руках и руках малых лиц ведёт к духовному обнищанию и раболепию народа. Каждый простой человек, не имеющий знатного рождения, обречён на серость и подчинение, и не имеют значения ни ум его, ни таланты, ни уж тем более – желания. Между тем власть имущие подчас лишены самых человеческих качеств добродетели и милосердия, они погружаются в алчность, порок и ленность, полагая себя за одно это происхождение и удачу, которой ничем не обязаны, существами на ранг выше других.

Именно такие люди, разлагающие общество изнутри, верят, что могут без всякого труда и угрызения совести, использовать людей, слабее и незащищеннее себя. Они могут устраивать перевороты, затевать интриги, травить и убивать, уничтожать, разменивать и проигрывать. Они не считаются с жизнями, в которых нет знатности и удачи, в которых нет необходимости. И это – самый высший яд.

Всякий же, возжелавший сопротивления, возжелавший по своему разумения определять свою судьбу, попадает в заточение темницы и на эшафот!

Простой человек не имеет защиты и гарантий. Король может снести ему голову и никто не укорит короля. Советник может войти в дом простого человека и взять себе все, что найдет в нем. Простой человек: ремесленник, пекарь, крестьянин…все это люди без надежды и без опоры. Они живут только по воле своего короля и безмолвно покоряются всякой вздорной воле…»

Долгие строки были непривычны Ольсену, но он превозмогал боль в руке и всё выводил и выводил бесконечные строки. Конечно, была в его словах правда. Частично была.

Маара знала многих королей за свою историю. Были и пьяницы, и воители, и настоящие звери в ошибочном облике человека. Были почти что святые и те, кому подошло бы больше быть жрецом Луала и Девяти Рыцарей Его, чем королем. Были и разные советники. Интриганы, завистники, казнокрады, сплетники, люди чести и милосердия, жертвенные и яростные натуры…вся палитра человеческих существ из любого сословия королевства была так или иначе обличена властью…

И вся проблема была в том, что нигде не было идеала. Нигде не было того безукоризненного порядка, которым можно было бы похвастаться. Всюду – какие недостатки, какие-то смерти. Человек ошибается. А человек в короне ошибается и того заметнее.

Но и то, к чему подводил Ольсен в своём бешеном саморазрушении, тоже не было бы идеалом. Но он не задумывался об этом. Им двигало одно желание: уязвить как можно больнее, задеть как можно сильнее свои будущих врагов и уйти мучеником.

Чтобы воскреснуть великим мыслителем.

И он выводил дальше: «Должен существовать такой закон, который будет стоять выше всякой человеческой власти, который будет ограничивать её проявления. Должен быть такой закон, который будет внушать одинаковый ужас и в знать, и в крестьянство, в ремесленника и жреца Луала и Девяти рыцарей Его… закон над законами. А всякая иная власть, подчинённая закону, должна распределиться равно по достойным людям, чье достоинство не определяется удачей или предками».

Маара ненавидела «равенство». Советники, намешавшиеся при короле Мирасе, пришедшие из знатных, как Шенье, Боде, Моран и Сонор, граничили вместе с Арахной, Мальтом и Эжоном по причине своей полезности королю в заговоре и перевороте, да в отстройке нового порядка.

На этом равенство заканчивалось. Простому человеку не попасть в совет из ниоткуда, да и время текущих советников заканчивалось – бесспорно!

Ольсен всё меньше походил на себя прежнего, заменяя себя на кого-то другого.

Зато Лагот был почти счастлив. Конечно, ему хотелось бы и дальнейшей славы, но он считал, что должен бы заслужить ее полностью, а не прикрываться чужими мыслями. Да и вообще – вся эта ширма, созданная Ольсеном, изматывала. Он требовал повтора, оттачивания, а сам Лагот не видел разницы ни в своем произношении, ни в своей жестикуляции. Да и произошедшее с Вимарком, убийство, судя по всему, практически забытое законниками, не отпускало его.

Но Лагот больше находил хорошего в своем приближающемся забытье и пытался подбодрить снова и вновь Ольсена, чувствуя в нем какую-то разительную и страшную перемену:

-Да ладно! Побуйствовали, помутили народ, да хватит! займемся делом. Я вот думаю поступить куда-нибудь…

В мыслях Лагота залегла одна мысль и он, надеясь на совет, озвучил ее осторожно:

-Думаю, может быть мне с Арахной поговорить? Люди нужны ведь, а?

Ольсен не ответил. Его мысли были прикованы к его злобной работе, и к мыслям о далеком будущем, где он обретает пусть и посмертную, но нерушимую власть.

-С Мальтом, конечно бы, лучше поговорить, - продолжал размышлять Лагот, - но я его недолюбливаю. Мне кажется, что Арахна…ну, человечнее. Да, наверное, поговорю. Устроюсь, обживусь по-настоящему в столице, женюсь…

Мысли Лагота были столь просты, что оскорбили улетевшего за пределы земного восприятия Ольсена:

-Устроюсь, обживусь, женюсь! – передразнил он и рассмеялся безжалостно и бешено. – Ты думаешь, что твоя слава тебя не нагонит?

-Скажу, что потерял музу, - нашелся Лагот, уже не первый день обдумывающий свое будущее. – такое ведь бывает у поэтов? А?

-Не бывает! – отрезал Ольсен. – Поэт, как и всякий творец, должен иметь жесткую дисциплину! Вдохновение не приходит каждый день, по заказу, на два часа. И всякий творец должен уметь выдавать промежуточные, проходные качественные вещи между очевидно более лучшими работами. Вдохновение – это еще пустяк. Нужно анализировать, учиться и постоянно думать!

Лагот полагал прежде, что весь творческий мир живет более свободно, и сейчас удивился таким словам, но спорить не стал, спросил лишь мирно:

-Так чем займешься, когда…ну?

Ольсен внимательно взглянул на свое создание, вздохнул, жалея о том, что ему не с кем поделиться в полной мере всеми своими мыслями и раскрыть все тяжелые решения, что он принял и, кто знает, может быть, еще примет.

И одно из таких решений даже испачкало его руки в крови. Как-никак, дезертирства в вверенных ему областях работы, Ольсен не мог допустить и когда вышла у Вимарка ссора с прежней жизнью, пришлось быстро действовать…

Слабакам нет места в борьбе. Слабакам нет места в дисциплине.

Ольсен легко решил этот вопрос. Труп юноши, пусть хоть трижды поэта, потомка знаменитого казненного отца, просто появился на улице. Так что с того? В ту ночь убили и советника – кому есть дело до какого-то мальчишки? Законникам не было дела. Вот и все. А с совестью можно и потом разойтись по счетам.

-Пожалуй, я выпущу вот это публике, - хмыкнул Ольсен, придвигая пару листов от своего странного творения ближе к Лаготу. Тот удивленно взглянул на листы:

-Не стихи?

-Не стихи, но поэтично! – фыркнул Ольсен, - прочти…

Лагот, заинтригованный сверх меры, взял первый листок и принялся читать и едва взгляд его коснулся первых строк, как весь он изменился в лице, белея и выцветая даже от ужаса. Дрожь прошла по чертам.

А строки безжалостно гласили: «Народ знает лучше, чем далекие короли, как собой управлять. Лучше министров знает он свои потребности, и лучше поставленных советников ведает свои провалы, а что важнее – мнение…»

Лагот не стал дочитывать. Он вскочил, листок беспомощно вылетел из его пальцев, спланировал в замедленности на столешницу. Ольсен остался невозмутимым.

-Ты…ты что? – Лагот задохнулся от ужаса, от внезапного предательства Ольсена, от откровения, которого он не желал. – ты что?

-Пишу, - Ольсен был спокоен. Его забавляла реакция Лагота, ясно свидетельствующая о реакции большинства. – Они испугаются. Как ты!

-Ты что? – жалобно спросил Лагот. – Прекрати!

-Не прекращу, - возразил Ольсен. – Я обрел смысл и хочу запечатлеть пару своих мыслей. Разве это запрещено?

-Ты-ы…- у Лагота явно не хватало возмущения. Он был парализован ужасом. Одно дело – разглядывать еще в патрульном штабе стишок о советниках, пусть и оскорбительный, совсем другое дело – полновесная работа с такими страшными строками.

-Я, - согласился Ольсен почти весело. – Кто-то должен, так почему бы и не я?

-Тебя казнят! – выкрикнул Лагот и затих, испуганно оглядываясь по сторонам.

-Обязательно.

-Отрубят голову! Осудят! Арестуют! – Лагот выкрикивал уже не осознавая, что именно он выкрикивает.

-Сначала арестуют, потом осудят и казнят, - поправил спокойный Ольсен. – Но зато я проживу с властью. Я умру во власти. Они испугаются меня. Я буду властью, вставшей над их властью.

Глаза безумца радостно вспыхнули на мгновение, и снова он стал целиком и полностью невозмутимой фигурой.

-но ты не понимаешь меня, да? Даже ты…- закончил он своё безумие тихой фразой. Лагот покачал головой:

-Не понимаю. Я не советую тебе влезать во все это…ну, это не для нас. Это для великих или трагичных. То есть…мы просто попали не в то время, а вся эта суета и смута – это не нам.

-Не тебе, - поправил Ольсен. – Не тебе, бездарная ты серость. Тебе бы забиться в уголок и ждать смерти. Где бы ты был без меня?

Несмотря на жестокие фразы, тон Ольсена не поколебался. Он оставался все таким же холодным и собранным, тихим и жутким от этого еще больше.

-Ну знаешь! – Лагот обиделся. – Воля, конечно, твоя, но я хоть и серость, а все-таки за тебя заступился. И это не я где бы был без тебя, а ты! И на твоем месте я бы такое у себя в кабинете не держал. Но, хвала Луалу, я не на твоем месте!

Ольсен устыдился. Ему как-то постыдно легко забылось, что Велес едва не уничтожил его в первый же день в Штабе, и что только благодаря Лаготу…

Нет, Ольсен не бросился с извинениями за удаляющимся Лаготом, не бросился в коридор, не помчался по ступеням вниз, а лишь пожал плечами, и отогнал стыдливость. Рука у него отошла от долгого письма и он снова мог приступить к своей работе – то ли великой, то ли безумной, а может быть, одновременно и той и другой.

А Лагот выскочил в раздражении и страхе. Даже в досаде и обиде. Куча эмоций переполняли его существо, и он не знал, куда деться. Шел, не видя толком пути, не разбирал дороги и едва-едва из-за этого не влетел в кого-то.

-осторожнее! – посоветовал знакомый голос и Лагот заставил себя взглянуть на человека, едва не ставшего жертвой его слепого хода.

Что может быть хуже, чем встреча с «бюрократической сволочью» в ту минуту, когда ты сам никого не хочешь видеть и говорить?

-Извините, - буркнул Лагот, - господин Мальт. Я не хотел.

Но дознаватель не бывает бывшим. Он, даже уйдя со службы, прекрасно чувствует состояние и умеет разговорить слабую в плане эмоциональной стабильности жертву.

-Ну постойте же, постойте! – Мальт улыбнулся со всем расположением. – Что у вас случилось такого, что вы советников короля готовы сбить с ног?

-Всё в по…- Лагот осекся и вдруг взглянул на Мальта совсем иначе. До бывшего патрульного, а ныне до символа народного мнения дошла вдруг простая мысль: а нужно ли покрывать Ольсена? Не будет ли большей беды?

-Всё в по? – уточнил Мальт, изучая собеседника очень внимательно. – точно «в по»? может быть просто «всё пло…»?

Лагот колебался. Мальт прочел по лицу его вину и рявкнул:

-Если у вас есть сведения, касающиеся короны, трона и народа, вы должны немедленно изложить их. Это ваш долг!

И это сработало куда быстрее. Лагот из чувства страха вдруг выложил про творение Ольсена, без прямой прочитанной цитаты, чтобы не сложилось у Мальта впечатления о том, что Лагот слишком уж хорошо знает содержание. Рассказ получился коротким, да и Лагот постоянно увиливал от прямой нападки, обходясь формулировками «мне кажется», «боюсь, что я мог не так понять» и «он, без сомнения, так не думает…»

Мальт выслушал холодно и профессионально, не выдав ни одной эмоции. Лишь когда Лагот закончил и опустил, винясь, голову, сказал:

-Вы, мой дорогой друг, поступили очень верно, рассказав мне – советнику короля и законнику, о таком важном происшествии. Работа подобного рода может вызвать новую смуту в только что успокоенном, в том числе и вами, народе.

Лаготу стало легче – Мальт, точно зная людскую натуру, подарил ему успокоение.

-К тому же, написать работу для самого себя, - здесь уже пошла ложь, - еще не преступление. Может быть, он вас разыграл? Или, может быть, сочиняет какой-нибудь саркастический памфлет? Вы же не прочли всего, верно? Так что…

Мальт многозначительно развел руками, и Лаготу стало еще легче, хотя, бывший дознаватель, конечно, лгал. Даже если это строки из памфлета, который пишется во славу короны, строки слишком опасны и будут подвергнуты цензуре.

-Ну и последнее, - Мальт улыбнулся еще шире, - никто не арестует Ольсена или кого-либо еще сию же минуту! Вот если он будет вести себя странно, собирать тайных друзей или…печатать свое творение тайком, или же, словом, если он будет вести себя только так, как может вести себя заговорщик, тогда мы уже поговорим с ним на другом уровне.

Мальт положил руку на плечо Лаготу и ободряюще кивнул ему, мол, все в порядке. Лагот от этого совсем успокоился (во всяком случае, совесть, сжавшая его на мгновение, успокоилась точно).

-Господин Мальт, - Лагот вдруг решил, что это неплохой шанс и само веление Луала, - а нас правда закроют?

-Ну, времена меняются, меняются с временами и потребности! – Мальт удивился, но постарался не выдать этого удивления. – Твои соратники подавлены?

-Да нет, - Лагот неопределенно повле рукой. Он мало общался с кем-либо, в основном им занимался Ольсен, творя и оттачивая мастерство притворства и масок перед толпой. Но лицом к лицу с одним человеком, он не успел научить его притворяться.

-Тогда почему ты спрашиваешь?

-Я…ну, я был патрульным. А до этого никем, особенно-то и не был. Теперь я поэт, но не совсем.

-И ты не знаешь, куда идти? ищешь покровителя? – догадался без проблем Мальт. – Похвально! Что ж, в наших рядах всегда не хватает людей. Я думаю, если ты поговоришь с Арахной…

Мальт осекся, словно произносить ему ее имя вдруг стало неприятно. Лагот же запоздало догадываясь о том, что вопрос такого рода неуместен, спросил:

-А может быть, вы поговорите с Арахной? Я был бы…

-Я? – тихо переспросил Мальт и лицо его странным образом ожесточилось и омрачилось, - я с ней не в ладах. Хорошего дня!

И быстро, пока Лагот не успел извиниться, исчез с его пути в сторону. И только тут Лагот понял, что вообще-то давно не видел их вместе, только по одному, да и вид у Арахны, таскающейся теперь с Персивалем, был какой-то ледяной и жуткий…

Означенный же Персиваль постигал новые тяготы. Арахна рассказала ему в общих чертах о своем разговоре с королем, и дознаватель, который никогда не бывает бывшим, спросил:

-И по какому закону, по какому обвинению мы будем карать союзников короля, да будут дни его долги?

-Его величество дал понять, что невиновных нет, а обвинения его не очень интересуют. Их нужно найти…

-Найти или сделать? – уточнил Персиваль. – Найти доказательства грехов, или подвести обвинения, как Юстасу?

-Если возможно – найти, - ответила Арахна и не стала заканчивать фразы.

-Понял…

Арахна кивнула, принимая ответ. Ее устраивала покладистость Персиваля. Зато его не устраивало резкое превращение Арахны из человеческого существа в какое-то дисциплинированно-выдрессированное и равнодушное. Ему хотелось бы больше изящества в решениях, что должны были привести к падению того или иного человека, а тут ему сказали, что можно хоть с потолка придумать обвинения и все со всем согласятся.

Персиваль пребывал в крайне мрачном расположении духа. Сегодня прозвучал приказ о переходе патрульного штаба, об амнистии и о том, что теперь все правосудие, все законники находятся в гордом Трибунале…

И мрачно Персивалю было от предчувствий!

Поэтому появление советницы короля – Эммы, занявшей место Атенаис, показалось ему куда более занимательным явлением, чем могло бы таким показаться в иной день.

Они обменялись краткими любезностями, а затем Персиваль уточнил:

-Вам, наверное, хотелось бы увидеть Арахну, госпожа Эмма?

-Я вообще хотела бы видеть Мальта, - не стала скрывать советница, - однако, говорят, что они больше не так близки друг к другу как прежде.

«Говорят», - Персиваль с трудом сдержал усмешку. Ага…на улицах, видимо, говорят! Быстро работает девица – далеко пойдет, если не сглупит.

-И тогда я пришла к вам, - Эмма держала себя строго. С вежливой холодностью, но без высокомерия. Это льстило и настораживало. – Недавно я встретилась с Арахной, поднимаясь к его величеству. Наша встреча была короткой и неприятной. Боюсь, что я могла задеть ее случайно.

-Не переживайте, - успокоил Персиваль, - вы ей никто, чтобы по-настоящему сильно задеть. Задевают лишь близкие.

-Да, - Эмма кивнула, - пожалуй, вы правы. Но я не держала в уме ничего дурного. Я искренне хотела помочь ей.

-Ей уже мало что поможет, - Персиваль вздохнул, - к сожалению.

-Но всё же! – настаивала Эмма. – Я могу мало, и мы знакомы плохо…

-именно поэтому: вам это зачем? Недоверие есть даже у меня, чего же вы хотели дождаться от Арахны?

-Я знаю, каково быть одинокой, - сказала Эмма, стараясь говорить мягко. – Поверьте, хоть вы и не обязаны. Я вижу в ее глазах пустыню и тоску, боль и ужас. Она мечется и не знает, куда пойти.

-Какая вы добродетельная! – восхитился Персиваль.

-Издевайтесь, - разрешила Эмма, - но во мне, на самом деле нет интереса, кроме сочувствия. Я просто хочу спросить у вас, как у близкого ей человека – можете ли вы сказать мне, как ей помочь? Могу ли я помочь ей?

-Иногда лучшая помощь – не лезть! – напомнил Персиваль. Эмма вспыхнула:

-Равнодушие? Это самая губительная черта. Люди нуждаются в помощи и должны получать ее.

-Вы ей никто. Вы ничего не сможете сделать. Вас не пустят.

-А вас?

-И меня нет, - ответил честно Персиваль. – Я могу чуть больше, чем вы, но все же – те, кто имел самое большое влияние на ее жизнь, мертвы.

-Она, правда, убила своего наставника и своих друзей? – жадно спросила Эмма. – Бедняжка!

-Не убила, а покарала. Не наставника и друзей, а преступников, - жестко поправил Персиваль. – И вам, благородной даме, стоит держаться дальше от этих слухов, не ровен час еще запачкаетесь!

Он уже жалел, что вообще допустил разговор об Арахне. Да, он мог не выносить ее, презирать, бояться или обожать, но они оба были законниками и все их отношения должны были оставаться в пределах Секции закона – ныне Трибунала.

-Вы угрожаете мне? Напрасно, ведь я с миром.

-А я не угрожаю, а защищаю этот мир. У нас не принято сплетничать. У нас принято повиноваться закону.

-Значит, - она не испугалась, лишь испытующе взглянула на Персиваля, - я ничем не могу помочь бедной Арахне?

-Лучше позаботьтесь о себе, - посоветовал он. – После падения барона Боде и его казни, вам лучше подумать о своем положении.

-Почему? – удивилась Эмма.

-Вы – его протеже. Вы невеста его сына. У вас плохо с памятью?

-У вас плохо с памятью, - поправила Эмма, поднимаясь с места. – Я давно не невеста сына покойного барона Боде. С самого ареста этого предателя…кажется, сейчас мы именуем его только так? А то, что я его протеже – вы протеже Арахны, она пришла с Мальтом…все приходят с кем-то и благодаря кому-то.

Персивалю очень захотелось поместить нагловатую советницу в кандалы и придать пытке. Но он улыбнулся и пожелал хорошего вечера.

-И вам, советник, и вам, - Эмма улыбнулась и уже в дверях сказала, - если все-таки бедняжке понадобится помощь, или вам…я всегда помогу всем, чем смогу!

И с этим отвратительным дружелюбием на лице, наконец, вышла, оставив Персиваля в еще больше мрачности.

Глава 20

В принципе Персиваль понял, как ему можно отрезвить Арахну. Причём – отрезвить в прямом смысле этого слова, потому что она опять принялась чаще приличного прикладываться к пойловому вину. Это беспокоило и раздражало!

-Как она? – тревожно спрашивал Мальт у Персиваля каждый раз при встрече.

-Стабильно…стабильно плохо, - отвечал Персиваль. – А как ты хотел? У нее никого и ничего нет. даже дома. Теперь у нее нет и тебя, зато висят на душе камнем обидные твои слова и приказ короля…сам понимаешь что за приказ.

-Она сильная! – Мальт хотел убедить скорее самого себя, прекрасно понимая, что Персиваль прав. – Она ведь сможет. Это для её же блага!

-Ты идиот, - Персиваль отмахивался и уходил. Он уже догадывался, что вытянуть Арахну из ее омута напускного ледяного спокойствия и подступающего пьянства, предстоит ему.

Впрочем, работала она преданно. Амнистия Его Величества облегчила положение столичной тюрьмы, но одновременно с этим и выпустила на волю множество людей, которые пересидели смуту вдали от близких и теперь должны были либо адаптироваться к быстрой реальности, либо вернуться обратно в камеру.

-Надо думать о второй тюрьме, - заметил Персиваль.

-Уже указала, - Арахна кивнула в сторону списка, который составляла перед заседанием.

Заседания Совета короля Мираса, да будут дни его долги, теперь стали совсем другими. Появились новые члены Совета: по два представителя с трёх, присягнувших уделов. Представители понемногу освоились и теперь желали восстановления справедливости, но в своем, расходившемся с королём, представлении.

-Ваше величество, - уже четверть часа, с самого начала заседания после краткого приветствия, этот «западник», самого хищного, сухого и напряженного вида, с таким же рубленным и сухим представлением – Карс, не отступал. – Мой род помогал ещё вашему отцу, да покоится он мирно в чертогах Луала, мой род помогал вашему деду, да покоится его дух…

-И моему брату, да будет он гореть в пламени мрака за свои деяния над народом! – насмешливо добавлял король, но Карс сдерживал удар и продолжал:

-Я не прошу никакого послабления, которое оскорбило бы вас или столицу! И даже то, которое оскорбило бы моих братьев с других земель…

-Ну да! – два места от «южан» занимали брат и сестра Гарсиа – похожие друг на друга, ловкие, пылкие, они не умели находить себе места. Между тем, в отношении друг к другу проявляли уважение, которое больше не выказывали никому, кроме короля. Брат слушал сестру, сестра не перебивала брата. Их мнение было одно, и в этом мнении был весь юг. – Ну да, вы всего лишь отвернулись от своего короля! От народа! От Маары!

-Давайте не будем бросаться обвинениями, - мягко попросил пожилой граф Сутор, пришедший с востока и занявший место в Совете вместе со своим сыном, - политика построена на ошибках, которые ведут к победам и на победах, которые вели к провалам. И мы, и запад усвоили урок и наша задача не дать этому уроку пропасть зря, и убедить северные…

-Да дайте же мне сказать! – кипятился Карс, не внимая своему защитнику, который, на самом деле, защищал больше себя. – Я прошу лишь снижения налоговой доли для торговых кораблей, всего лишь на восьмую часть от всего налога. Разве это ударит сильно по казне? Для нас же это станет спасением!

Король Мирас только, видимо, этого и ждал, он повернулся к своему казначею, вечно уткнувшемуся в бумаги и путающему похожие для него слова:

-Фалько?

Казначей не поднял головы от бумаг, заговорил, как будто бы и не было перед ним больше никого и не требовалось соблюдать никакого почтения (Арахна ему даже завидовала):

-Двадцать четыре корабля от запада и шестнадцать в западный. Всего сорок. Если снизить налог на восьмую часть, за сезон мы не посчитаем сорок монет. За год чуть дольше двухсот тридцати. На обслугу одного корабля уходит двести монет в однажды за сезон…

-Спасибо, Фалько, - мягко остановил казначея король. – Как видишь, Карс, снижение не даёт мне большого убытка. Оно дает мне огромный убыток. К тому же, это корабли Маары, моей земли.

-Но они расположены в нашем порту, - неосторожно напомнил Карс.

-Господин, - воззвал граф Сутор, пытаясь спасти ситуацию, - ваша земля не принадлежит вам. Вы присягнули королю, и она принадлежит ему одному.

-Да гнать его в шею! – предложил брат Гарсиа, а сестра поддержала:

-За полную сумму мы возьмем все его корабли на юг и будем проводить в месте со своими.

-Фалько? – король снова повернулся к своему казначею.

-В таком случае, путь кораблей удлинится, увеличится восход топлива и обслуга.

-И ваши порты переполнены, - напомнил маркиз Шенье, до этих пор не произнесший еще ни слова.

Гарсиа пристыжено примолкли, однако, быстро отыгрались, когда Карс снова не пожелал отступить:

-Но можно же ожидать послаблений после тяжелых дней!

-А кто в этих днях виноват? Если бы вы сразу поддержали короля Мираса и его власть, то не попали бы в блокаду!

-Давайте не будем никого обвинять, - попросил жрец Маары – Медер. Ему не нравилась обстановка. Но больше ему не нравился тот факт, что ему пришлось и придется еще обвинить и обличить многих достойных людей Маары, в том числе и тех, что сидят за одним столом с ним в эту минуту. Но таков трон…

Однако Медер учился не этому!

Арахне было скучно от всего этого налогового-торгового бреда. Ясно было что никто не хотел платить больше, и все желали сэкономить, получить привилегии. В этом не было ничего удивительного.

Арахна с большим бы удовольствием отправилась бы в свой Трибунал, чтобы снова проверять дела и утверждать или не утверждать смертные казни, чем выслушивать все это, а еще…чем находится рядом с Мальтом.

Она ловила его взгляд боковым зрением на себе пару раз, но не могла поменять место, не имела права пересесть. Соседство с ним напрягало ее и заставляло держаться внутренним напряжением гораздо больше, чем в принципе на совете. Его неожиданное, предательское и болезненное замечание на счет ее жизни, а главное, то, что он никак не пришел извиниться и поговорить, отравляли ее.

А советники добивали, переругиваясь и припоминая с удовольствием друг другу застарелые обиды.

Наконец, кое-как пришли к компромиссу и поручили разработать соглашение, согласно которому все корабли, что приходят в западный удел, могут платить меньше. Однако это стоило огромного комка нервов и ругани. Разрабатывать поручили маркизу Шенье и Карсу. Но на этом все не закончилось. Осторожный граф Сутор хотел, во что бы то ни стало, выяснить один вопрос:

-Ваше величество, скоро кончается сезон, означает ли это, что подвластный вам восток, ровно как юг и запад должны выплатить большую сумму, чем прежде, из-за непокорности севера?

Вопрос был серьезным.

-Ресурсы юга к вашим услугам! – пылко напомнили Гарсиа.

-Ни один из моих уделов не пострадает от того, что север полон мятежников, - сообщил король. Это решение он привел давно в своем уме. – Однако я прошу вашего дозволения на совершение акта возмездия и мести. Разлад на севере опасен для всей Маары, так как он сходится границами с чужими землями, через которые может пройти враг.

Король оглядел своих советников, уже понимающих, куда клонит Его Величество. Разумеется, он мог обойтись и без этого театрального действия, без этого скорбного тона, но таким образом он заранее покупал себе право прийти и покарать после севера не сразу присягнувших западников и восточников, а еще покорить вечно бунтующий юг. Всех собрать под железной рукой. Но это мало кто понял. На данный момент была одна задача – ослабить могущественный север и, может быть, если воспользоваться моментом, награбить с него, или загнать под железную пяту больших сборов.

-Я скорблю о своем народе, но эта язва может поразить здоровое тело нашей с вами земли. Север предал своего короля, но, что важнее, предал свой народ. Отвернувшись от присяги, выступив против его воли, он показал слабину Маары перед чужими землями, и те слетятся на нашу славную землю, как падальные птицы, чтобы расклевать и растащить по кусочку… другими словами, я вижу лишь один выход и этот выход – военный поход. Но я прошу вашего совета, мои друзья. Я покорюсь вашей воле, ведь вы опора трона и народа, вы мои слуги и я ваш слуга. Так скажите мне…голосуйте!

Король Мирас, да будут дни его долги, скорбно смотрел на советников, сутулясь, прижимая руки к сердцу. На Гарсиа это произвело впечатление очень искреннее, им захотелось взять на себя эту кровь и тяжесть этого решения. Другие же прикидывали по существу, из расчета. А вот Арахна ничего не прикидывала. Казначей Фалько тоже.

-Пусть поднимут руки те, кто согласен со мной…

При этих словах короля брат и сестра Гарсиа сразу подняли руки, выказывая полное доверие:

-Эта кровь не должна замарать трон!

Корсар также поднял руку – верный полководец соскучился по войне. Непроницаемые маркиз Шенье и Моран подняли руки одновременно. Арахна взметнула руку вверх, Персиваль и Мальт тоже, и Арахна случайно встретилась с Мальтом взглядом и почувствовала не ярость, а странную горечь…он же впервые не выдержал ее взгляд и опустил глаза.

«Стыдится?» - поразилась Арахна и мысли, совсем далекие от северного удела, зашевелились. Она начала думать о том, о чем прежде даже не догадалась подумать.

С чего это Мальт, обычно холодный и рассудительный, пожелал бы так необдуманно привести своего сына на пирушку? С чего бы это Мальт, всегда относившийся к ней тепло, пожелал оскорбить ее, хоть и прежде, когда они только познакомились, он не позволял себе подобного? С чего бы это Мальт вообще выступил столь открыто? И почему в его взгляде не появилось презрения?..

Она не думала об этом прежде. Но сейчас медленно доходила, складывая все, что сказал ей король на его счет, и что сам Мальт говорил о себе. И результат – неотвратимый и жуткий, возникал перед нею.

Голосование проходило дальше. Карс и его соратник с запада подняли руку, выждав паузу. Сутор, сделав едва заметный знак сыну, тоже поднял руку, и сын последовал его примеру. Подняла руку Атенаис, за нею Эжон. Фалько, которого пихнули в бок, вырывая из сна над бумагами, неловко оглянулся и тоже поднял руку, наверняка даже не представляя, за что вообще голосует. Оставалась одна рука.

Рука жреца Медера.

-Жрец? – спросил король со странной интонацией, в которой вроде бы и не было угрозы, но насмешка оставалась почти неприкрытой.

-Я служу Луала и Девяти рыцарям Его! – он огляделся и с тяжелым сердцем принял решение, поднимая руку вверх, - но я также служу народу.

-Благодарю вас! – тотчас сказал его величество и руки опустились, у кого-то рывком, у кого-то стыдливо и быстро, у кого-то медленно. – благодарю вас за доверие, оказанное мне и за поддержку. Я клянусь, что буду милосерден, насколько смогу быть в силе обстоятельств милосердным.

Перешли к вопросам продовольствия. Тут обошлось худо-бедно без проблем. Юг пообещал остаться самим голодным, если придется, но накормить столицу. Король попросил не идти на такие жертвы без крайней нужды.

Затем вопросы градостроительства. Эжон выступил очень достойно. Он подвел свой доклад к тому, что вся Маара должна бы перенять опыт столицы и отстраивать любое здание в согласовании с управителями края.

-Милый друг, - влез граф Сутор, первым придя в себя от такой дивной вести, - это в столице все делается быстро, но что делать нам, в наших провинциях?

-А что делать нам с отсутствием четких карт? – неожиданно поддержал граф Моран. Он недолюбливал Эжона, из-за которого был вынужден согласовывать снос своего дома и постройку нового, но среди советников, среди которых были «чужаки», граф готов был его отстаивать. К тому же, карт действительно не было. Были лишь примерные наброски с разницей в год-два.

-Маара должна иметь упорядоченный вид, - поддержал и король. Ему очень нравился проект Эжона, после которого Маара обстраивалась по логике подачи воды и обслуживания, а не по тому, как захотят это сделать другие.

-А деревни нам тоже согласовывать? – уточнил Карс с издевательским смешком, но очень тихим.

-Только те, что имеют свою торговлю со столицей, - Эжон не смутился.

Арахна подняла руку:

-Можно и мне сказать, ваше величество?

Король был удивлен, но позволил и она заговорила:

-Ваше величество, после амнистии столичная тюрьма освободилась, но как показывает…опыт, одна тюрьма на столицу мала. Я прошу вас согласовать в городе постройку еще, как минимум, одной.

-А вы что, собрались многих арестовывать? – поинтересовался Сутор вежливо, не подозревая, насколько прав.

-Это из требований безопасности, - нашлась Арахна. – Держать всех заключенных в одной тюрьме невозможно и недопустимо. Лучше бы разделить и не позволять убийцам сидеть, ну, например…

Она защелкала пальцами, ища пример, и Эмма ей подсказала:

-С карикатуристами?

-А хоть бы! – согласилась Арахна. – Разные преступления, разные пересечения. Я за разделение тяжелых и «легких» преступлений.

-К тому же, ваше величество, - Эжон подал голос опять, - я думаю, что здание Коллегии, простите, Трибунала, должно быть больше. Если теперь нет Коллегий, и все будет в одном здании от дознавателей до судей и палачей…

Эжон развел руками.

-Эжон, расширь здание. Может быть, соединить его с ближайшими зданиями бывших Коллегий? – предложил король. – Впрочем, вторую тюрьму можно устроить где-нибудь в такой же бывшей Коллегии. Я разрешаю. Если уж перешли к законникам, то, что еще? Арахна?

-Амнистия проходит по частям, - отозвалась она с готовностью. – Барон Боде, обвиненный в предательстве, был казнен. Убийца советника Велеса – Юстас, был казнен. Смертные приговоры редки, чаще приговоры о работе на шахтах в разных уделах. Я выношу по югу, западу и востоку – после схождения снега заключенные будут отправлены на разный срок по своим местам.

-Можно ли сказать, сколько отправится к нам? – сразу спросил Карс.

Арахна попыталась припомнить, не смогла и взглянула на Персиваля. Тот ответил:

-На сегодня семнадцать заключенных со сроком отбывания рабочих дней от месяца до семи лет. На восток, в рудники, пока двадцать один человек. К югу – около трех десятков.

-Солнышка им, - фыркнул Гарсиа-брат, - а как преступления совершать?

-Смертность в вашем уделе обычно превышает смертность на востоке, - мягко заметил Сутор. – Очевидно, солнышко у вас больно жгучее.

Гарсиа замолчали, переглянулись и не нашли ответа.

-Спасибо, Персиваль, - кивнула Арахна. – Патрульный Штаб перешел под управление Трибунала.

-Дознаватели взяли себе учеников из патрульных?

-Н…нет, ваше величество. – Арахна хотела сначала солгать, но решила все-таки сказать правду. Зачем портить репутацию обманом на каждом шагу? Лучше честно сказать, что не справляешься. – Не все патрульные пожелали остаться на охрану закона. Мы будем набирать последователей.

-Позвольте сказать, - подал голос Мальт, и Арахна внутренне похолодела, не ожидая ничего хорошего. Откровенно говоря, она не знала даже, чем он сейчас занимается, - насчет амнистии?

Король кивнул, заинтригованный.

-Советница Арахна давно предлагала ее, - лицо у Мальта стало скорбным, - однако, я был против. Многие люди могли были быть уже освобождены…

Арахна утвердилась в своем подозрении окончательно. Только что Мальт выставил себя противником милосердия и даже правосудия, зато показал ее совершенно не такой, а более мудрой.

Однако Арахна уже научилась кое-чему и поэтому сказала:

-Если бы Мальт пошел у меня на поводу, то освобожденные люди оказались бы в голоде столицы. Пережили бы они его? Мы не узнаем. Он поступил мудро, защитив часть народа, и обеспечив им скудный, но все-таки паёк заключенного.

Теперь уже Мальт взглянул на нее с мрачностью – он не понимал, почему, несмотря на сказанные им слова. На отдаление, она вдруг защитила его?

Король не сдержал смешка. Защита Арахны отличилась особенной оригинальностью, он кивнул:

-Сейчас амнистия пройдет полностью, и мы станем судить кто виноват, а кто был прав.

-А когда вернутся домой те, кто приехал из наших краев и попал в тюрьмы? – спросил за всех Сутор.

-Как сойдет снег, - ответил Шенье и вдруг ехидно добавил, - не перепутайте с заключенными, что прибыли вам на отработку своего долга перед короной и народом.

Завершил заседание король Мирас речью:

-В Мааре за время смуты, холода и голода расплодилось много врагов, желающих получить себе кусок власти, земли и наживы у своего же народа украсть это. Как король Маары, как защитник народа, я обещаю, что никто не уйдет от наказания. Всякий, кто был замешан в дурном, в чем-то, что противно самому милосердию, будет обличен законом, церковью и короной. Всякий, совершивший преступление против своей же земли, будет предан смерти…

Сказано было довольно ясно. Жрец Медер нервно сжал руки в кулаки, понимая, какой долгий и далекий от Луала и Девяти рыцарей Его путь ему предстоит. Арахна не отреагировала – она знала. Корсар воодушевился – малый верил во всё, что говорит король Мирас, да будут дни его долги.

А после заседания Арахна и Персиваль дождались Мальта на одной из лестниц. Вид был красноречивым и Мальт не стал пытаться пройти мимо или сделать вид, что эти двое ждут совсем не его. В молчании он дошел до них, и уже втроем они свернули в закуток под лестницей.

-Зачем ты сказал мне тогда все это? – спросила Арахна тихо. Закуток-закутком, а подслушать могли. – Про меня, про мои ошибки, про мою вину?

-Я сказал то, что думаю, - солгал Мальт.

Персиваль не вмешивался, но смотрел на Мальта с сочувствием, только не с тем, какое имеют обычные люди меж собою, а с тем, с каким смотрят люди на умалишенного.

-Нет, не думаешь, - возразила Арахна. – Ты сам утешал меня. Ты сам вел меня. Сам!

-Это не мешает мне презирать тебя, - говорить было тяжело, а лгать, видя такие знакомые ее черты, еще тяжелее, но мальт знал, и дал себе слово, что сделает это. Для нее же и сделает.

-Ложь, - Арахна покачала головой. – Ты ведь нарочно, так? Нарочно пытался причинить мне боль?

-Я правда так думаю, - Мальт стоял на своем. – Ты – абсолютное ничтожество. Ты палач, который казнил всех, кто…

Мальт не успел договорить. Арахна очень резво огрела его пощечиной. Щека вспухла, и от физической боли (рука у палача все равно крепка), ему стало легче. Обожженная щека заглушила ноющее сердце, но все прошло слишком быстро и ноющее сердце, как окровавленная душа и истерзанный ум, снова вышли на первый план.

-Лжец! – прошипела Арахна.

Она слишком хорошо успела его узнать и теперь видела ложь. Полотно спадало, завеса светлела.

-Скажи, я ведь права? – допытывалась Арахна, не замечая, как и в ней самой проступала сквозь ледяную броню живая и измученная страдающая душа. Слезы стояли в ее глазах. – Я ведь права?

Мальт молчал, и это молчание было ответом.

-Я так и знала, - с отвращением промолвила Арахна и повернулась к Персивалю. – Ты, верно, не понял? Помнишь, что он сказал мне в последний раз?

Такое нельзя было забыть, но Персиваль был воспитанным человеком, поэтому ответил осторожно:

-Припоминаю.

-Он нарочно. – Арахна перевела ненавидящий взгляд на Мальта. – Боялся за то, что его падение станет и моим падением. Он надеялся, что я его возненавижу, и отдалюсь и тогда, когда он падет, меня не тронут.

Персиваль знал это лучше Арахны от самого Мальта , но решил не высказывать этого и ограничился лишь удивлением:

-Да-а?

-Да, - кивнула Арахна, не сводя взгляда с Мальта, - объясни мне только одно. Только одно объясни! Почему ты не сказал мне? Почему ты не позволил разыграть нам противостояние или ссору? Почему не оставил тайных встреч? А если…если я тебе надоела, то почему ты не простился со мной, не простился достойно? Я не заслужила?

Она была права. Абсолютно права в своей ярости.

-Да потому что он – идиот. – сообщил Персиваль версию.

-Нет. – возразила Арахна, - потому что я тебе никто. Просто удобная пустышка!

-Прекрати, - это было слишком, и Мальт не выдержал. – прекрати это немедленно! Если бы я сказал тебе, я бы не смог…я бы не ушел.

Арахна примолкла. Мальт тоже осекся, проронив такую неосторожную фразу. Но долго молчать он не мог, и пришлось уже открываться полностью:

-Я говорил тебе, что ты мне дорога. Я избегал нарочно всякого полного объяснения, но я не могу остаться и оставить все так, как есть. Твой срок придет за моим, а я не хочу этого. Я сожалею, что мне пришлось ранить тебя, но это было необходимостью. Не надо, Арахна…ничего не надо.

Арахна снова заледенела изнутри. Она не сказала больше и слова, лишь взглянула в последний раз на Мальта, и покинула закуток, круто повернувшись на каблуках.

-А я говорил, что ты идиот, - напомнил Персиваль и последовал за ней.

В малой карете, где они ехали вдвоем, Персиваль спросил все-таки:

-Ты простишь Мальта?

-Я его казню, когда придет срок, - мгновенно ответила Арахна. – Мне будет тяжело, но он заслужил. Из-за своей трусости и слабости он покалечил в очередной раз меня.

-А его сын? – спросил Персиваль опять, не желая оставлять интересующую его тему. – Мне, конечно, все равно, что будет с его Львенком, но тебе, быть может, и нет.

-Я попробую разыскать Маришку. Позаботиться…- Арахна замотала головой, разгоняя тяжелые мысли. – Я не знаю, как ее найти и где. Но если я смогу – во всяком случае, я все равно постараюсь, ну и …я сделаю, что смогу.

-Можешь просто спросить меня, - Персиваль зевнул нарочито лениво.

-Ты знаешь? – Арахна с недоверием взглянула на него. – Ты?!

-Я все-таки бывший дознаватель. Хоть и не бывает он бывшим.

-Мальт тоже.

-Мы выяснили, что он – идиот, - напомнил Персиваль и Арахна, впервые за долгое время улыбнулась. Глаза ее остались грустными, но все-таки печаль в них стояла теперь живая.

Персиваль решил воспользоваться моментом:

-Знаешь, я тебе, конечно, не могу называться другом или братом, но все-таки, я беспокоюсь…о деле. Вернее, о том, насколько ты способна вести его в хмельном пойле. Тебе нужно быть очень внимательной и осторожной, не допускать ни одной ниточки, и для этого придется потрудиться. Даже если хочется напиться…

-Мне плохо. Я не могу справиться, - признала Арахна. – Я чувствую, что пойло не выход, но я не сплю. Я просыпаюсь или вижу кошмары. Я мало ем. Я стала нервной, угловатой. Если бы ты видел меня до всего этого…я носила размер одежды куда больше, а теперь я сильно сдала!

-Ты советница и на тебе долг советника и женщины, - Персиваль не высказывал. – Я тебя не воспитываю, я просто прошу тебя подумать – твой наставник и твои друзья отдали жизни, так или иначе, за тебя и за мир, в котором ты оказалась. Да, у тебя не было родителей и дома, и твоим домом стала Коллегия Палачей. Но ты теперь одна…одна, и на тебе тяжелое бремя. Регар, воспитавший тебя, и сделавший тебя палачом, хотел, чтобы ты жила и жила достойно. Разве нет?

Арахна закусила губу, чтобы не разрыдаться.

-А Лепен? А Сколер? А те приятели из твоей прежней жизни, легшие на эшафот? Ну, из других Коллегий? Ты живешь за все их непрожитые дни, так проживи их достойно, или, в твоем случае, хотя бы в трезвом уме!

Он давно знал, что сказать. Арахна же давно нуждалась в таком жестоком монологе. Мальт не мог его произнести для нее, ценя и боясь расстроить. Персиваль не боялся.

Она скрыла лицо в ладонях, тихо плача. Персиваль не бросился ее утешать, лишь когда карета остановилась, тронул за плечо и помог сойти вниз. Арахна покорилась, и попросила, взглянув на него сквозь слезы:

-Помоги мне выдержать все это!

Персиваль кивнул, застигнутый врасплох такой искренней и безнадежной просьбой. Чтобы разогнать смущающее мгновение, он сказал:

-Но в обмен, в случае моей казни, ты убьешь меня быстро и мягко! Обещаешь?

Она кивнула, даже не предполагая ещё своей судьбы.

Глава 21

А в Маару пришла новая эпоха. Первичный порядок, наведённый после смуты, наращивал скелет, и подходило время всех расплат: Трибунал не останавливал своей работы ни днём, ни ночью.

Когда объявили амнистию по всем делам, из разряда «случайных» и свершённых из-за смуты и голода, народ возликовал! Пусть эта амнистия шла медленно, ведь следовало разобрать каждое дело, найти все документы и составить указ на каждого из заключенных – а сверх этого была и ещё другая, текущая работа – неважно, важно, что вслед за оттаиванием земли и уходом голода пришла справедливость.

Справедливость, однако, недолго существовала в одиночестве. Вскоре среди народа проскользнуло недоумение – начались процессы над врагами королевства, трона и Маары. Нет, народ, в общем-то, и не такое видел, и не о таком слышал. Но в этот раз первыми обвинителями выступал Высший Жрец Луала и Девяти Рыцарей Его. не законники, которые бывшими не бывают, назови их хоть Трибуналом, хоть Секцией, а жрецами – служителями высших сил!

На жреца Медера – советника и высшего среди жрецов поглядывали с изумлением те, кто ничего не понимал и со страхом те, кто либо понимал, либо догадывался. Впрочем, опять же, в начале, вслед за недоумением ужас не пришел – пришло злорадство, вот, мол, получите враги! Как мы вас? Против трона и народа? а народ-то поквитается!

Но потом народ поймал отсутствие прежних признаков процессов: трон оставался молчаливым, не распространяясь об арестах и процессах, все обвиняемые обвинялись примерно в одном и том же – в желании разрушить целостность Маары, и все отправлялись на казнь…

А ещё все обвиняемые поддерживали короля Мираса, да будут дни его долги, ещё в его пору принца и некоторые даже называли его своим другом, но ни на одно имя его величество не отозвался, не явился ни на одну из казней и даже на судилище. Арестованные переставали для него существовать.

В подтверждение король обратился к народу с краткой и ёмкой речью, суть которой сводилась к простому: пощады врагу быть не должно.

-Прежде дружеских и кровных уз стоит долг, - вещал Мирас скорбно, - и чем выше власть, тем больше приходится это понимать. долг существует вне времени и вне жизни одного человека. Друг сегодня, выявленный как враг, уходит врагом. Его же заслуги принимаются как искупление и не более того…

И тот, кто умел думать на свою беду, прекрасно понял, что значат эти слова, и куда, к чему они ведут. Но если отдельный представитель народа мог задуматься, то в целом толпа пока представляла собою карнавал злорадства. Имена арестованных были на слуху: у кого по крови, или по капиталу, по деяниям – а теперь вдруг вчерашних героев обращали в ничто. Народ не успевал смаковать!

Арестован граф Согерро? Погодите, ведь ещё вчера он хвастливо замечал, что на короткой ноге со всеми знатными советниками! Но никто из советников не проронил и слова в его защиту, когда Медер объявил на очередной проповеди:

-Отлучаю именами Луала и Девяти Рыцарей Его от небесного покровительства графа Согерро…

И пока произносил он это – люди, посланные Арахной, уже арестовывали графа и вели его – непонимающего и сонного – в здание Трибунала. А там начиналось настоящее представление.

Персиваль был человеком многих талантов и одним из них был очень полезный в данной ситуации: он допрашивал, снабжённый всеми полномочиями, арестованных, и либо поворачивал допрос так, что преступнику ничего не оставалось, как начать каяться, либо открыто заявлял, что если арестованный не хочет, чтобы его пытали, то пусть лучше покается сам в чем угодно и его тихо и мирно казнят – того хочет власть.

Бывали те, кто от испуга не мог соображать. Тогда Персиваль погружал таких для острастки и пробуждения в холодную и сырую камеру-«времянку», куда не проникал даже солнечный свет и не было ни одного окна – только тюремная минимальная обстановка и железная дверь. И ни света, ни окна – ничего. Темнота.

Бывали те, кто из упрямого бешенства или (что хуже) – из убеждений, говорили:

-Да запытайтесь!

И если первых ещё можно было уговорить покаяться, надавливая на жизни родственников и близких, то вот со вторыми было сложнее. Вторые упорствовали, и тогда Персиваль должен был пытать по-настоящему.

Его пытки не носили чисто физический характер. Он понимал, что на преступниках должно оставаться минимальное количество следов. Значит, пытать нужно другими способами. Например, можно лишать арестованного сна, не давая ему и глаза прикрыть, а можно – особенно, если человек с убеждениями о добродетели и милосердии, привести другого человека из заключенных, которого не казнят, а отправят скоро в другой удел, и пытать его. уже как угодно. главное – объяснить нужному упрямцу, что этот человек страдает безвинно из-за него.

Персиваль никак не скрывал от Арахны своих методов, хоть и не предавал их огласке. Арахна не могла, в свою очередь, не знать, но молчала, соглашаясь со всем – в противном случае ей пришлось бы самой приступить к пыткам или посвятить в суть проблемы еще кого-нибудь, а это уже было опасным. Персиваль был хорошем исполнителем!

Мука Арахны же была не только в этом знании о том, что творит Персиваль и как добивается он признаний для тех, кого велел убрать король Мирас из мира живых. проблема была не в том, что она знала про пытки – не только в этом, но и в том ещё, что ей, как советнице и главе созданного Трибунала нужно было утверждать смертный приговор. Приговор мог быть один для тех, кто перестал интересовать Мираса, но всё-таки, повинуясь королю и выполняя его волю, Арахна чувствовала постоянное беспокойство.

Она продолжала ставить даты и подписи на протоколах и приговорах, проводила казни сама, показывая новеньким последователям палачей, как проповедовать главную идею о милосердстве в казни, но правду – это отвратительное знание правды стереть не получилось бы никак.

Персиваль видел, как углубляются тени в ее лице, как снова заостряются черты, как болезненная худоба проявляется в теле Арахны – и если в прошлый раз от падения в какую-то ужасную бездну её спасал Мальт, то в этот раз эта участь, очевидно, ложилась на плечи Персиваля.

Он сам не знал, какими мотивами руководствуется, выгадывая время для того, чтобы поговорить с нею и убедить не заниматься самоуничтожением и, подумав, решил не выяснять этих мотивов, и когда подвернулась минута, и высказаны были тревоги, Арахна даже не изменилась в лице.

-Ты, конечно, меня извини, - продолжал Персиваль, видя отсутствие какой-либо реакции у нее, - но ты сама немногим от заключенных по виду отличаешься. Живая мертвечина! А ты ведь советница, тебе нужно выглядеть и вести себя поживее.

Арахна нехорошо усмехнулась:

-Что ты предлагаешь?

-Не моё дело, но мне кажется, что ты не очень-то и рвалась в советники и в переворот, и во власть вообще. Тогда тебя вел Мальт, но сейчас никто не ведет и у тебя есть шанс отойти от дел, подать в отставку и забыть всё как страшный сон. Восстановиться, понимаешь?

-И ты думаешь, что я пойду на это? – уточнила Арахна и вот тут Персиваль растерялся:

-Ты сама знаешь, чем мы занимаемся, как и почему! Неужели тебе это нравится? Или ты из-за жалования? А может быть, тебе понравилось быть советницей у самого короля?

-Жалование меня не интересует, - Арахна была спокойна, но какая-то нервная судорога коснулась на мгновение её лица, - ты это должен знать! Власть советницы меня тоже не волнует…

Она замолчала и совсем уже другим голосом, живым и даже срывающимся, закончила:

-У меня больше ничего нет! Понимаешь? я совсем одна. Я без ничего. Я сама без себя. да и кто я?.. ведёт меня Регар или Мальт, или Мирас – но ведёт. Я не вижу пути. Никогда не видела.

Арахна закрыла лицо руками, не то скрывая слезы, не то скрывая судороги. Персиваль умолк, представляя этот ответ в её ощущениях мира, в том, что ей пришлось, на самом деле, всё потерять. Регар взял её в свою Коллегию, но не подумал, что путь у девочки был в этом положении лишь в палачи, и не стал думать, чем это обернется. Лишь взял! Мальт же увел её из мирной жизни, повинуясь воле Мираса, помнящего след родителей Арахны и собирающего не только знакомых уже соратников, но и свежую кровь.

И вот…Арахна не знает, кто она. Оставь её один на один с собою и она сойдет с ума. Работа, пусть и далекая от благородства и милосердства, даёт ей ощущение нужности и спасительную занятость!

Персиваль понял, что проиграл в этом разговоре и пожалел, что вообще начал его. не находя в себе слов утешения, он поднялся и тихо оставил Арахну в её мирке, закованном чужой волей и отсутствием четкого представления о себе, как о живом человеке, существующим отдельно от Регара, Коллегии Палачей, Мальта, Мираса…

Но Персиваль не был единственным проигравшим в этот час.

Лагот предпринимал очередную героическую, и, что обидно, совсем ненужную попытку к спасению Ольсена от масштабной ошибки.

У Лагота больше не было выступлений в образе народного поэта – в последний раз от его имени издали прощальный стих, призывающий всех горожан к сплочению в самое непростое время. Лагот его даже не видел, но не стал просить прочесть у настоящего автора – Ольсена.

С Ольсеном у него установились подчеркнуто вежливые до обледенения отношения. Лагот не мог выкроить и минутки у него, чтобы поговорить с ним, как-то объясниться, извиниться – для Ольсена Лагот как будто бы перестал существовать и этот факт почему-то очень досаждал «народному поэту».

Не сумев поймать Ольсена за завтраком, обедом и даже ужином, нагнать его трижды в коридоре, Лагот вломился к нему уже в откровенно ночной час, полагая, что тут Ольсен уж точно не уйдет от разговора, и, оказавшись в комнате пропагандиста, обнаружил, что тот не спит.

-Я занят, - Ольсен даже не взглянул на Персиваля.

-Я не уйду, пока мы не поговорим. Я уже очень давно пытаюсь это сделать!

-Меня это не волнует.

-Имей совесть! – возмутился Лагот, - не я ли твой проект? Уж удели минуточку своего внимания, снизойди!

Ольсен вздохнул и только теперь взглянул на Лагота и устало спросил:

-Чего ты хочешь?

-Я хочу, чтобы ты еще раз подумал о своём произведении, - Лагот почему-то обернулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Но подслушивания не было.

-Я думаю о нем и день, и ночь,- заверил Ольсен, - что-то еще?

-Ты не понял, - замотал головою Лагот, - я хочу, чтобы ты понимал, что стоит этому произведению выйти на улицу, то все – тебя арестуют, будут судить и казнят! К тому же сейчас мы не особенно нужны нашим создателям, и они не станут защищать нас и покровительствовать.

Лагот с мольбою взглянул на Ольсена:

-Ну, ты же умнейший человек, так зачем ты поступаешь подобным образом? Зачем идешь на сознательную гибель? Они сожгут все экземпляры и будут правы.

-Если они сожгут – народ поймет, что я говорю правду, - Ольсен широко улыбнулся, - они поймут, что эти строки я написал пусть и из обиды, но двигала мною правда. К тому же – что это за благородный ответ? Арест, поджог? Это несерьезно.

-Ольсен, ты не понимаешь! – Лагот не желал отступать, - стоит хоть одному экземпляру выйти на улицу…

-Выпускать один нет смысла. Я выпущу по трактирам и надеюсь, что незаметно. Дата назначена, и через неделю Маару всколыхнет от моего имени.

-А через пару часов Маару свяжут по рукам и ногам Трибунал, жрецы и бывший патрульный штаб, - заметил Лагот. – И твое имя забудут!

-Не забудут. Я создал то, чего раньше не было в Мааре. Лагот, есть люди, которых нельзя выкинуть на помойку, когда они стали ненужными. Сейчас нас выкидывают, но я не хочу искать новую работу и новую жизнь. Мне нравилась прежняя.

-Послушай, но ведь всегда можно идти в новом направлении, может быть, свободная жизнь тебе тоже…-неуверенно начал Лагот, но Ольсен даже слушать не стал:

-Мне нужна прежняя жизнь. Мне нужно было, чтобы со мной достойно простились, оценили бы мои заслуги перед троном, и тогда, может быть, я бы ушел с миром. Но они отписались от меня парой паршивых писем, где заявили, что я им не нужен, и какого они ждали ответа? Смирения?

Было видно, что Ольсена разрывает от невысказанного возмущения, и даже потряхивает. В ином бы раскладе Лагот прислушался бы с удовольствием, но сейчас он чувствовал что-то очень далекое от удовольствия в этой беседе, скорее близкое к отвращению, и сдался:

-Мальт знает, что у тебя есть эти тексты.

Ольсен взглянул на него со смешком:

-Бюрократическая сволочь знает о моем тексте? Да он бы арестовал меня три раза, но вот он я – живой и здоровый.

-Может быть, он ждет, что ты одумаешься? – предположил Лагот. Из уст Ольсена это замечание показалось справедливым, а вот оправдание самого Лагота – слабоватым.

-Не смеши, - попросил Ольсен холодно. – Я знаю, что ты заботишься обо мне и о себе. Твоего имени тут нет, и тебя ничего не ждет страшного. Ты поступаешь, как поступил бы друг, да ты и есть мой друг…

Лагот в изумлении вскинул голову, поражаясь услышанному.

-Однако не пытайся больше меня остановить, - жестко предостерег Ольсен. – Случится то, что должно случится, и я не боюсь поступи рока, темниц и казни.

-Но это неправильно! Есть люди, что ищут жизни и не могут найти её, а ты…

-Я! – согласился Ольсен. – Именно я. Есть люди, что ищут жизни и не могут ее найти, потому что ищут ее лишь себе. А я ищу жизни всем. Ты не поймешь этого сегодня, и даже завтра многие не поймут, но через годы придет новый мир, где все будет иначе.

-Так тебя через годы не будет!

-Но на мне же не заканчивается жизнь народа? ступай, Лагот. Не предпринимай больше таких бесплотных попыток. Иди лучше поспи…

С этими словами Ольсен демонстративно склонился над листом бумаги, гордясь про себя красивостью и благородством собственных слов. Он знал, что сам выдумал себе эти мотивы, успокаиваясь, но пытался теперь заставить себя твердо верить в то, что все сказанные им слова отражают по-настоящему давно сформировавшиеся идеи его ума.

Как Ольсен не дал Лаготу шанса к отговору, так и Арахне не дали шанса снова уйти в пустое страдание. Стоило ей только спрятать лицо в ладонях, в полной готовности разрыдаться, как донесли о визите.

Арахна не удивилась сообщению – ей вообще уже стали привычны ночные визиты. Чаще всего это был посланник, приносящий новые имена на разбирательство, которые в скором времени должен озвучить Медер.

Но на этот раз визитёр её удивил. Она никак не ожидала увидеть Корсара – советника короля Мираса, да будут дни его долги, полководца, преданного слугу…

-Господин советник? – на всякий случай уточнила Арахна.

-Простите, что оторвал вас, - до этого дня они не взаимодействовали и сейчас, столкнувшись впервые, оба испытывали неловкость, - надеюсь, я не оторвал вас от важных дел?

-Не оторвали, - это было и ложью, и нет. С одной стороны, Арахна хотела бы побыть наедине с собою, с другой – знала, чем это обычно заканчивается. Визит Корсара отвлек ее от горя и размышлений на тему самой себя и уже за это гость был принят. – Чем я могу служить вам?

Корсар смутился ещё больше, и искал слова помягче и поделикатнее все то время, что пытался устроиться в кресле, на которое ему указала Арахна. Арахне же оставалось все это время просто ждать, выражая полнейшее благодушие всем своим видом. Устроившись, Корсар признался:

-Я не с официальным визитом. Я к вам с разговором. С очень серьезным и…тайным. Поэтому такой час. Боялся, что разбужу.

-Напрасно боялись. Я плохо сплю, так что…- Арахна развела руками, - я слушаю вас.

-Мы с вами плохо знаем друг друга, и у нас может быть друг о друге весьма противоречивое мнение. – Корсар вдруг осекся, кашлянул и продолжил, - я хочу сказать, что я – человек военный и не умею складывать всё в какие-то образности и поэтому хочу поговорить прямо, надеюсь, что, не обидев вас.

Арахна кивала с терпеливым видом, подбадривая этими кивками советника. Ей уже очень хотелось знать причину его визита, а тот мялся и мялся…

-Вы знаете, что трон Маары, - успокоенный Корсар перешел к сути, - охраняется законом, религией и армией. Армию представляю на сегодня я, законников вы, а религию Медера.

-Та-ак, - Арахна кивнула, - да, знаю. К чему вы ведете?

-Вы, как и я, как и Медер получили сейчас приказ об уничтожении врагов Маары, - в глазах Корсара полыхнул радостный блеск, - мы должны объединиться и очистить Маару от ее врагов, что много лет прикидывались друзьями. Они поддержали Мираса, да будут дни его долги, лишь с тем, чтобы манипулировать его действиями, чтобы развалить королевство изнутри…

Арахна с трудом подавила смешок. Она начинала понимать, что все, что ей сказал Его Величество, он передал не в таком же виде и другим опорным точкам. Видимо, для Медера, как и для Корсара, он сказал что-то определенное, после чего те не могли отказаться делать все, что нужно для уничтожения соратников короля, соратников, которые были опасны за счет знания о том, что делал их правитель.

К тому же Арахна честно попыталась представить кого-то, кто может манипулировать Мирасом, и едва подавила горестный смешок от наивности Корсара. Ей подумалось, что в глазах Персиваля и Мальта (при мысли о последнем неожиданно болезненно сжалось сердце), она выглядит также как Корсар.

-Да, всё это мне известно, - с трудом произнесла Арахна.

-И вы поддерживаете короля также преданно, как я? – строго спросил Корсар.

-Разумеется, я поддерживаю короля Мираса, да будут дни его долги, полностью. Я уничтожаю его…врагов.

Корсар одобрительно улыбнулся:

-Я рад, Арахна, что вы, несмотря на свою молодость, понимаете значение преданности.

-Вы пришли, чтобы обсудить это? – у всякой вежливости есть конец. Мысли о Мальте – непрошенные, горькие заставили Арахну оказаться сильнее этой вежливости и подтолкнуть, наконец, советника.

-Вы прозорливы! – похвалил Корсар, - конечно, я просто искал…ладно. Сегодня мой король отдал мне чёткий и ясный приказ. Я должен взять часть армии и ехать на север, чтобы подавить мятежное сопротивление того края и привести его к присяге Его Величеству.

-Ну…- Арахна не знала, что сказать, - задание почетное.

-Меня не будет некоторое время подле короля, - продолжал Корсар. – Меня, как точки опоры трона не будет.

-Но вы же не всей армией уезжаете! – напомнила Арахна. – Да и ненадолго…

-И всё-таки, я испытываю беспокойство и поэтому должен попросить вас за все время, что я буду отсутствовать, держать опору сильнее. Чтобы ни один враг не почувствовал моего отсутствия. Чтобы не было и мысли у врагов захватить трон и провернуть над народом какую-нибудь подлость!

Арахне хватило сил не рассмеяться, а напротив – со всей серьезностью закивать:

-Разумеется! Я прекрасно понимаю ваше беспокойство, господин Корсар, ни о чем не волнуйтесь! Мы будем усердны в нашей борьбе за власть короля Мираса, да будут дни его долги!

Ей еще дважды пришлось заверить Корсара у дверей, что она будет очень стараться не пропустить ни одного врага Маары, и, наконец, успокоенный, он ушел. Арахна же выругалась, поражаясь, как по-разному король говорил со своими советниками из «опоры». Видимо, Корсар все принимал за чистую монету от короля, и тот сказал ему о врагах и не сказал Корсару подумать о том, насколько глупо и нелепо выглядит нахождение всех врагов в числе соратников.

Арахна покачала головой и решила, что на сегодня хватит с неё всего. С этими мыслями она прилегла на софу и попыталась уснуть.

Сон не шел.

Арахна повернулась на один бок, на другой. Почему-то оказалось невозможным долго лежать в одном положении – все тело как будто бы горело, требуя движения, поворота… снова перевернулась. И опять.

Ничего не выходило.

Она закрыла глаза и принялась вспоминать количество приговоров за неделю. Не помогло. Тогда попыталась представить список дел на завтра – пустота. вернее, дела были, прыгали какие-то смутные строчки и отдельные слова перед глазами, но ничего четкого не проявлялось в уме.

Тогда Арахна села на софе, посидела, приводя дыхание в порядок, и снова легла. Потом встала, чувствуя, что сон все равно не приходит, подошла к столу и попыталась погрузиться в работу. Не получилось.

И она знала причину этого. И не должно было получиться!

Арахне не хватало присутствия Мальта. Уже очень долгое время они не говорили друг с другом, так, чтобы быть честными, чтобы поделиться мыслями и не бояться. Мальт хотел и был советником, но с ним можно было не осторожничать, как с Персивалем, не нести то, что ожидаемо, как Корсару – с ним было легко и сейчас, в минуту бессонницы, Арахна злилась на себя за то, что именно его ей не хватало.

Она попыталась укорить себя мысленно, вспоминая своего наставника Регара и своих друзей, надеясь, что совесть пробудится и скажет, что скучать ей нужно лишь по ним. Но совесть не проснулась, а что-то злое, незамеченное прежде, в уме, сказало:

-Наставник твой сглупил. Как и Сколер. Лепен пытался подставить человека…по этим людям ты скучаешь?

Аргумент был слабым. Мальт был не лучше. но снова что-то злое не дало шанса совести и уточнило:

-Но те мертвы, а он жив.

Арахна застонала, как от боли, обхватывая голову руками. Ей хотелось бы провалиться прямо сейчас под землю, лишь бы не чувствовать этой внезапной, впивающейся ржавыми крючьями в душу, тоски.

Откуда пришла такая тоска, и зачем? Мало ли было вынесено Арахной? Так нет…явилась добавить!

Арахна решила идти к Мальту, навстречу собственной погибели. Она знала, что это унижение самой себя, что пойти сейчас, и сделать вид, что ничего не было, признать свою тоску по нему – это признаться в том, что она сама – ничтожество и что с ней можно поступать как угодно.

Неважно, какие мотивы были у Мальта – он обидел, жестоко и подло Арахну, и не должен был дождаться прощения.

И всё же…

-Дура, - сообщила Арахна своему отражению в зеркале. Ей вдруг показалось неприличным выходить, не взглянув на себя. и хорошо, что взглянула – вдоволь полюбовалась тенями под глазами, нервно искусанными губами, землистым цветом лица…

Дальнейшее Арахна уже не контролировала. Её рука скользнула в шкатулку – подарок Атенаис, подарок чисто женский и от этого, в смутном времени и тяжести решений не особенно и нужный Арахне.

Арахна поняла, что даже не все флакончики угадывает по содержимому и все-таки кое-как запудрила землистый цвет, круги под глазами…освещение было плохим и поэтому Арахна не знала, что ее лицо будет выглядеть словно маска, попади оно в хороший свет.

Но она честно даже подвела глаза и губы и еще раз сообщила своему отражению:

-Ты дура. Что ты творишь? Зачем?

Отражение не дало ответа. Но Арахна и не ждала ничего, разумеется.

Отложив в сторону косметический набор, такой чужой для нее, даже в малом своем использовании превративший ее лицо в неузнаваемое, Арахна смотрела в зеркало, пытаясь решиться на что-то. тяжело было оставаться и ложиться на софу. Тяжело было сделать шаг за дверь.

В первом случае ее ожидали снова крючья ржавой тоски, а во втором осознание собственного ничтожества и трусости. Она не должна была идти, не должна прощать! Но все-таки почему-то собралась и как-то, незаметно для самой себя, простила. Проще всего было стоять и смотреть на себя - чужую и растерянную.

-Ты заслуживаешь всей своей жизни и всей своей участи, - сообщила Арахна отражению и набросила на плечи уличную мантию, но еще стояла у дверей, собираясь с мыслями. В ней ничего не осталось от прежней. Прощать можно разное, но она не собиралась прощать Мальта за то, что он так грубо попытался вычеркнуть ее из своей жизни. да и Мальт не просил извинений. Это она за него самого попросила в своем уме и сама же простила.

И кляня себя за безвольность, мысленно награждая себя оскорблениями, Арахна вышла за дверь. По пути еще остановилась несколько раз, поражаясь тому, как далеко идти. Раньше она не замечала этой дороги во всей её власти, но теперь, словно впервые, заметила расстояние.

Ей захотелось сбежать подальше, и она остановилась, но все-таки снова пошла. Потом представилось, как Мальт выгоняет её, жестоко насмешничая, и это на мгновение едва не остановило Арахну совсем, но она тряхнула волосами, решив про себя, что лучше переживет это, чем разъедающую тоску, и снова двинулась вперед.

Дежурный удивился, увидев появление советницы, спросил, куда и к кому она идет в такой час.

-К господину Мальту. Он здесь? – Арахна старалась скрыть дрожь из голоса, придать ему самый строгий и официальный тон. Но что-то пошло не так, и она неожиданно улыбнулась, и тут же покраснела.

Дежурный обалдело кивнул. Он знал Арахну и слышал про то, что эти двое не ладят в последние дни. Ее же визит был странным, но дежурный был человеком самой лучшей философии. Сделав запись в журнале гостей, он решил, что если кто-то куда-то пришел, значит, так надо, успокоился и даже сумел забыть.

А вот Мальт такой стойкостью не отличался. Он открыл дверь, удивленный стуком в такое время – договоренности о визите не было, и застыл, увидев Арахну. Очень странную Арахну, со смятением и решимостью в лице одновременно.

Она не сказала и слова приветствия – да и зачем? Само ее появление сказало уже куда больше. Мальт спросил сам:

-Зачем ты так со мной? Если моё падение...

Он осёкся, встретив её взгляд и понял, о чем она думает. Что сама не выстоит. Что ей плевать. Что ей плохо. Что её руки по локоть в крови и конца этой крови еще долго будет не видно, и что если есть хоть минута на что-то хорошее – она предпочитает прожить эту минуту.

И Мальт сдался. Он сам часто говорил Арахне о том, что каждый имеет право выбирать все, что можно только выбрать. Сейчас он не смог бы отречься от своих слов и отступил вглубь покоев, пропуская её.

Это выбор самой Арахны. Как можно изменить её выбор, если менять и не хочется? Он отзовется ей, но она и сама должна это понимать. разве нет?

Глава 22

Знакомые шаги…они явились из другой жизни. Из знакомой, любимой, чистой и светлой жизни. Нужно только повернуть голову и можно будет увидеть хорошо известные черты. Голова тяжёлая и не хочет поворачиваться, но это ничего.

Шаги слишком близко.

-Регар? – голос хрипит от волнения. – Ты же…я же…

я же казнила тебя – своего наставника, человека, который был другом моим родителям, но отказался участвовать в первом, провальном заговоре еще принца Мираса. Ты сдал моих родителей Дознанию, и взял меня на воспитание. Ты дал мне всё и сломал меня. Благодарность ли? Ненависть?

Нет, тебя я так и не научилась ненавидеть. Сдавая моих родителей закону, ты только выполнял долг, и если кого мне нужно ненавидеть, так это их. Они не подумали о том, что у них есть дочь. А ты подумал. И дал мне ремесло, обучил.

Но я же казнила тебя?

-Здравствуй, Ара…- как давно был забыт этот голос! Мое имя, о, какое ненавистное мне, и ты смягчал его до «Ара».

Это ты. Совершенно точно ты. Те же черты, глаза, фигура. Тот же взгляд.

-Тебя нет…

Хочется верить, что я ошибаюсь, что все – дурной сон, что не было никакого Лепена, случайно подставившего в своей слепой ревности и себя; и тебя не было, взявшего мою, как тебе показалось, вину на себя. Ничего не было.

Остаётся только проснуться и начать новый день в Коллегии Палачей. Сейчас Лепен придёт, чтобы привычно меня разбудить.

-А ты есть? – голос Регара тих, взгляд внимателен и твёрд.

-Ара…- дрожь порождает этот новый голос, откуда-то за спиной. Сколер! Как он бледен! Он тоже жив. Ничего не было.

-Сколер! – он отстраняется с мягкой виноватой улыбкой от объятий, и разводит руками:

-Извини, Ара, Леп меня сожрет своей ревностью!

-Не сожру…- и снова голос за спиной, поворачиваюсь. Лепен! Мой милый Лепен! Ослепленный бесконечной печалью. – Не в этот раз.

-Леп! – все живы! Все живы и произошедшее – только сон. – Леп, Сколер, Регар! Я боялась, что потеряла всех вас навсегда, что вы…

-Ты потеряла! – жестко, непривычно жестко обрывает Регар. Никогда прежде он не позволял ко мне такого тона. – И нас, и себя.

-Но вы же…- отступаю к стене позади и не нахожу никакой опоры. Почему-то падаю. Сил подняться нет. желания вставать тоже. Заставляю себя взглянуть в мгновенно ставшее чужим лицо Регара, - вы же…

Но это уже не Регар. Не тот, которого я знала. Не тот, что принял меня, как родную, нет, это совсем другой человек. Не было у Регара такого злого лица, такой восковой бледности. Это не он!

-Что ты сделала с нами? – Регар срывается на крик и выбрасывает вперед руку в обвинительном жесте. – Арахна!

Его голос гремит. Он проходит сквозь весь мой жалкий, рассыпающийся мир.

-Взгляни на меня, Арахна! – этот голос не принадлежит тому Сколеру, что я знаю. Никогда не был он таким вкрадчивым. – Я мог бы быть отцом…

-Это не моя вина, - я пытаюсь встать, но не могу. Пытаюсь отползти, и тело предает меня, пытаюсь ожить, очнуться.

-Я любил тебя! – лицо Лепена вдруг передо мной. в глазах безумство, ничего общего не имеющее с его настоящим характером. – Но ты убила меня. Убила нас.

-Нет. это не я…послушайте, послушайте меня, пожалуйста. Это не моя вина! Я все объясню. Я…

Не разбираю ни предметов, ни черт. Все смешивается в отвратительную кашу. Задыхаюсь и трясусь, рвусь куда-то, а со всех сторон руки, когда-то принадлежащие моим близким, желающие удушить меня, утянуть за собою...

-Арахна! – Мальт повторно тряхнул Арахну за плечи, заставляя ее проснуться. Она открыла глаза и мутно взглянула на него, явно не узнавая. – Арахна, очнись. Тебе приснился кошмар. Все в порядке, ты в безопасности!

Взгляд Арахны стал осмысленным. Она взглянула на Мальта уже совсем иначе и тихо спросила:

-Мальт?

-Всё в порядке, ты в безопасности, - повторил он, напуганный, пожалуй, не меньше. Хоть и не в первый раз видел Мальт у Арахны такой приступ кошмара, но все-таки не мог никак привыкнуть к этому.

-Мальт…- Арахна коснулась его щеки, убеждаясь, что он настоящий и прижалась со всей оставшейся в ней доверчивостью к его груди, вымаливая защиту в его объятиях.

-Ну, тише, прошу тебя, - убеждал Мальт, поглаживая ее по волосам. – Всё кончилось. Это просто сон. Видишь?

Ему не надо было спрашивать, что именно ей снилось. Всегда это была одна и та же вина – вина за жизнь, когда ее близкие мертвы. Но в чем была эта вина? В том, что она, как Сколер не пыталась влезть туда, куда не надо? В том, что она не потеряла голову как Лепен, или в том, что она, как Регар не пожелала взять на себя не свою вину?

-Снова? – спросил он, чтобы отвлечь Арахну от дрожи. Мальт знал, что с ней надо разговаривать, тогда разум вернется быстрее.

-Снова. Снова они…- Арахна прижалась к Мальту сильнее. Теперь уже не было у нее мысли об ошибочном прибытии к нему, о жалком своем положении, в котором она простила его. Присутствие этой «бюрократической сволочи» утешало ее сильнее всех слов.

Понемногу она успокоилась совсем и даже смогла отодвинуться от объятий Мальта, не ища больше защиты. Равновесие, конечно, к ней не вернулось, но мысли разделили реальность и сон, прошлое и настоящее. Нужно было жить, нужно было встать, снова приниматься за документы, бумаги, приговоры…

-У меня идея, - сказал Мальт, внимательно глядя на неё.

-В последний раз после твоих таких слов я оказалась советницей короля Мираса, да будут дни его долги, - мрачно пошутила Арахна.

-В этот раз идея хорошая. Давай прогуляем пару часов работы?

Теперь уже Арахна внимательно смотрела на Мальта:

-И где здесь хорошая идея?

-У тебя болезненный вид, тебе нужна забота и отдых. Давай пройдёмся? Накормлю тебя нормальной домашней едой, а не тем, что готовят для Трибунов и прочего. И никаких разговоров о работе. Или о чем-то…

-Откуда ты возьмешь нормальную домашнюю еду?

-Маришка по моей воле неподалеку. С сыном. Я чувствую, что мое время уходит, и как могу…

-Напрасно ты привел его на ту пирушку! – укорила Арахна. – Хоть и тайком, но все же. Дорого тебе могут обойтись те пара минут.

-Я не буду оправдываться, - сказал Мальт. – Но убежище, пусть и временное, где живет мой сын с его единственной защитой – это последний домашний приют для меня. Там я могу быть отцом. Я не дознаватель, не бюрократическая сволочь, не советник, нет. я просто отец, который проверяет, как нанятая им нянька справляется с приглядом за сыном.

Арахна кивнула. Она соскучилась по теплу, да и на память пришли ароматы, которые накрыли ее при первом вхождении в домашний приют в прошлый раз. Ароматы пищи – простой, но приготовленной с любовью, по древним рецептам, а не заказанные прислужниками, уже остывающие или остывшие невкусные, хоть и питательные блюда.

-Пойдём? – обрадовался Мальт.

-Ненадолго…- Арахна колебалась. – да, только ненадолго.

В конце концов – что можно потерять за пару-тройку часов тепла?

Мальт, хоть и был вхож в Трибунал, но занимался чем-то своим. Из-за той его попытки отстраниться от Арахны, они даже не говорили толком, не пересекались, да и докладывали поодиночке. Персиваль еще имел представление о делах Мальта, но ему хватало и своих. Арахна хотела спросить о работе, но сдержалась…

Пришлось бы тогда отвечать и за свою. За уничтожение по приказу короля бывших его соратников, за обвинения, которые приходилось доставать мыслимыми и немыслимыми путями, а это омрачило бы их небольшую прогулку.

Маришка укрывалась с сыном Мальта близко к городской черте, но не на проходной части. В случае чего, она могла уехать без опасений, а вот силы, наполняющие улицу кипением, вряд ли коснулись бы ее домика. Да и домик был неказистый, невзрачный, Мальт уже у дверей обернулся на Арахну, но она опередила его опасение:

-Я не скажу никому!

Мальт кивнул с благодарностью и открыл двери, вошел. Арахна скользнула следом и войдя, обнаружила Мальта, крепко обнимающего своего сына – Льва, названного им в честь правителя одной далекой страны, но которого сам же Мальт называл с нежностью Львенком.

Арахна взглянула на ребенка. в зимний сезон ему исполнилось пять лет, но в глазах его, как и в первую встречу, была недетская серьезность. Обнимая отца, он смотрел на Арахну исподлобья, с подозрительностью. От этого взгляда было ей не по себе, и она отвернулась, вроде бы оглядывая жилище, и только сейчас заметила в углу притаившуюся тень – Маришку.

Как и в прошлую встречу, Маришка была тиха, невзрачна и предпочитала держаться тени, понимая своё место. Арахна кивнула ей и получила медленный, настороженный кивок в ответ.

-Львёнок, Маришка, вы помните Арахну? – спросил Мальт, выпуская сына из объятий.

-Да, - ответил он с той же настороженностью, Маришка и вовсе только кивнула.

-Арахна мой друг, - объяснил сыну Мальт, и взгляд Львёнка потеплел.

-Привет, - Арахна помахала ему рукой, чувствуя себя дурой.

-Покажи ей свои игрушки, - предложил Мальт, бросив быстрый взгляд на Маришку, и та кивнула опять, угадывая его желание. Арахна покорилась, как и Львенок, который жестом пригласил Арахну следовать за ним.

Львёнок не имел комнаты в доме. Сам домик был убогим, но Маришка отгородила небольшой ширмой себе закуток, предоставляя ребенку все остальное пространство. Кровать у Льва была маленькой, чисто застеленной, хоть и не новыми одеялами и подушками, но очень аккуратно. Да и игрушки он хранил в деревянной коробке под кроватью и ловко извлек ее оттуда.

«Весь в отца», - подумала Арахна со странным чувством насмешки и печали. У Мальта всегда в кабинете бумага лежала к бумаге.

-Это мои игрушки, - объяснил Львенок серьезно, подтверждая свое сходство с отцом в тоне и мимике. Арахна бросила взгляд в противоположную часть комнаты, и увидела перешептывающихся Мальта и Маришку. Правильно, секреты есть секреты…

-Ими я играю, - сообщил Львенок и извлек из ящика деревянную лошадку, расписанную празднично и ярко, явно недавно купленную и еще не поблекшую.

-какая лошадка! – восхитилась Арахна, - и куда же она поскачет?

Львенок взглянул на Арахну с тем же издевательским сочувствием, каким Мальт одарял всякого, кто скажет в его присутствии что-то откровенно глупое.

-Тётя, эта лошадка никуда не поскачет…

-Нет. я имела в виду, - Арахна кашлянула, смущаясь, - то есть… понимаешь, я хотела сказать.

-На ней всадника нет, - Львенок объяснил свою логику, и Арахна выдохнула с облегчением, а ребенок вытащил из коробки следующую игрушку – крепкого склада рыцаря, сделанного такими же мастерами по дереву. У него даже была возможность изменить положение рук и ног, и взять маленький меч.

Львенок устроил рыцаря на лошадке и объявил:

-А теперь лошадка поскачет.

Мальт избавил Арахну от необходимости отвечать. Он появился тихо и неожиданно и мягко потрепал сына по волосам, улыбнулся:

-Львенок любит рыцарей. Они храбрые и у них есть кодекс чести.

-А ещё лошадки! – добавил Львенок.

-И лошадки, - серьезно согласился Мальт и спросил,- Арахна, не желаешь перекусить?

-ты уже уходишь? – испугался Лев, потеряв интерес к лошадке и рыцарю. Он прижался к руке Мальта, не желая отпускать его.

-Я должен идти, - Мальт с горечью обнял сына. – Мы были неподалеку, и пришли лишь на пару минут.

-А когда ты опять придешь? – этот вопрос был тяжелым для Мальта. Он и сам не знал, увидит ли сына еще хоть раз, или его падение ближе, чем можно даже предположить?

На выручку пришла Арахна. Она опустилась на колени рядом со Львенком и отвлекла его внимание, объяснив:

-Рыцари должны уезжать на подвиги. А твой папа как рыцарь. У него тоже есть…

Сказать «подвиги» язык у нее не повернулся и она выкрутилась:

-Дела, дела короны. Он очень много трудится. У него кодекс чести.

Это помогло. Львенок мужественно кивнул, не позволяя слезам скользнуть, и уткнулся в игрушки. Маришка неслышной тенью выскользнула из-за ширмы, знаком пригласив Арахну и Мальта за стол.

Стол был уже накрыт. Простая пища, но вкусная, настоящая. Арахна не хотела много есть, но все-таки не удержалась и съела вместо одного кусочка яблочного пирога целых два.

-Яблоки наши, - заметил Мальт, - они кислые в пищу, но в пирогах замечательные.

Прощание тоже было тяжелым. Маришка обнимала Львенка за плечи, да и ребенок держался, но расставаться и ему с отцом, и Мальту с сыном было очень тяжело. Даже Арахне, чужой для этой маленькой семьи, было непросто смотреть на это прощание…

Когда они вышли, Арахна с горечью признала:

-Знаешь, я не буду больше тебя винить за то, что ты привел сына тайком на пирушку. Есть тоска, которую я недавно прочувствовала. Она пригнала меня к тебе.

-Я знаю, - Мальт обнял Арахну, - я знаю, но для всех мы в разладе. Понимаешь?

Арахна отпихнула его руку, кивнула:

-Мы сможем. До встречи.

Не оглядываясь и торопясь, чтобы никто её не встретил, так как возвращение уже было в утренний час, когда улицы наполняются людьми, Арахна поспешила в свой Трибунал. Вернее, в их общий Трибунал, но разделенный странной стеной…

Между тем у дознавателя, который бывшим не бывает, Персиваля, были новости к Арахне. Пришло письмо от Корсара своему королю и уже расходилось оно по советникам. Персиваль торопился сообщить весть Арахне.

Оказалось, что северяне, как и предполагалось, не все поддерживают железное сопротивление власти короля Мираса. Это раньше, когда каждый регион существовал в стойкости своего уклада, можно было ожидать такого единодушия, но сейчас и север полнился торговцами, скучающей знатью и просто разумными людьми, которые понимали, что ожидать им либо голода, либо войны и голода…и не будет для северян никакого шанса на победу.

Но вот управитель севера был старых устоев. К сожалению, его идеи нашли очень малый отклик в народе, и, как сообщал Корсар, северяне, подумав, скрутили своего управителя и назначили делегацию, что должна была выйти навстречу армии Корсара, принять его как победителя, присягнуть королю и выдать им прежнего управителя, спихнув на него всякое свое сопротивление.

Новость была потрясающей. Корсар возносил мольбы Луалу, хоть и жалея, что не повоевал. Мирас, правда, был недоволен тем, что Корсар будет обличен властью принять такую делегацию с миром, но, что делать – он сам его отправил…

И эту весть торопился сообщить Персиваль Арахне. Он поднялся к её покоям и постучал. Ответа не последовало.

«Спит еще!» - про себя хмыкнул Персиваль и застучал сильнее. И снова – тишина. Это было уже странновато.

Персиваль достал из кармана связку своих тайных ключей (старая привычка дознавателя делать копии от ключей близких соратников и начальства), и бесшумно провернул нужный ключ в скважине. Дверь поддалась, Персиваль заглянул…

Одного взгляда хватило ему, чтобы понять – Арахна здесь отсутствует не первый час. софа не застелена, в комнате прохладно, на спинке кресла отсутствует плащ.

Озадаченный Персиваль спустился к дежурному и тот неожиданно сообщил, что Арахна убралась куда-то еще ночью и с тех пор не приходила.

Персиваль поблагодарил дежурного и задумался – куда она могла пойти? К ней приходил Корсар, они о чем-то говорили и он ушел. А следом и она. К королю? Сомнительно, его величество не любит долгие аудиенции. К другому из советников? Персиваль даже догадывался к какому… рано или поздно, но тоска Арахны и Мальта должна была заставить их поступать неразумно. Персиваль делал ставку на то, что сорвется Арахна, у Мальта все-таки был рассудок.

Подумав еще, советник пошел обратно наверх к дверям Арахны и стал ее ждать. Она появилась через пару часов, и, хоть и пыталась скрыть улыбку, хорошее настроение, непривычное ни в это время, ни ей в принципе, выдавалось…

-Доброе утро, - Персиваль поднялся ей навстречу. Она вздрогнула, но постаралась ответить непринужденно:

-Привет. Уже ждешь?

-Жду. Пару часов как жду.

-А, - Арахна отвернулась к дверям, открывая кабинет, - я решила прогуляться.

-Весьма неумное решение гулять с раннего утра, - заметил Персиваль, проходя за нею следом в кабинет, - или с ночи.

Она повернулась к нему с подозрением:

-О чем ты говоришь?

-Ты девушка молодая, хрупкая. Советница…палач в прошлом и настоящем, трибун, - Персиваль не сводил взгляда с ее лица, без проблем читая бушевавшие в ней мысли.

-Ничего страшного, - отозвалась, наконец, Арахна с усилием. – Я не боюсь.

-Как скажешь! – Персиваль окончательно убедился в своем предположении о перемирии Мальта и Арахны, и принялся за новости от Корсара.

Мальта, возвращающегося от сына в печальной задумчивости и в странной светлой грусти, тоже уже ждали. Лагота аж трясло от страха. Он был не в силах сдерживать себя, и завидев Мальта издали, бросился к нему навстречу.

-Он опубликовал! – с ужасом сообщил бледный, как смерть, «народный поэт».

Мальт потребовал перевода, ни капли не испугавшись:

-Кто, кого и куда?

-Ольсен! Ольсен опубликовал свой памфлет!

Лагот узнал об этом чисто случайно. После тяжелого разговора с Ольсеном, он старался больше не податься ему на глаза, но, испытывая понятную совестливую бессонницу, блуждал по своей еще комнате отведенного пропагандистам убежища, и увидел в окне, как подъехала крытая повозка, и из нее выскочил человек. Тотчас, словно ожидая этого, выбежал из убежища и Ольсен и подскочил к повозке. Сквозь стекло было плохо видно, но Лагот сумел разобрать, что было в этой повозке, что скрывалось – бумажные листы, маленькие, сероватые, напечатанные явно некачественным печатником…

Лагот, не помня себя от ужаса, побежал вниз, но в волнении несколько раз запнулся и запутался в ступенях, и когда выскочил на улицу, Ольсен уже устроился в повозке.

-Не делай этого! – не своим голосом завопил Лагот. Ольсен хмыкнул и равнодушно велел:

-Иди спать, наивное дитя! Трогай!

Повозка тронулась, увозя с собой и Ольсена и листки…один сорвался с тележки от крутого старта и Лагот, торопливо подняв его, убедился – тот самый памфлет!

И сейчас Лагот протягивал Мальту тот самый измятый листок, дрожащими потными руками. Мальт взял памфлет, мгновенно посерьезнев. От Лагота он не ожидал ничего стоящего и, слушая его безумные речи про Ольсена и страшный проект того, предположил, что это все буйная фантазия, и памфлет этот либо противоречив, но законен, либо просто провокационный.

Но читая, Мальт понимал, что это вызов королевской власти. Прямой вызов. Суть памфлета выражалась простой фразой: народу не нужен трон и королевская власть, народ может сам собою управлять.

И, хотя Мальт был уверен, что памфлет этот не найдет отклика, но само содержание ужаснуло уже тем, что существовало, и тем, что вообще появилось в Мааре, где только-только возрождался порядок.

Теперь уже Мальт не помнил себя. Он поспешил к Арахне, не думая о последствиях для себя и нее – сейчас стояла более важная задача. Лагот остался стоять неприкаянным, но и до него дела не было.

Мальт вломился в кабинет Арахны без стука, и увидел беседующих, но мгновенно смолкших от его появления Арахну и Персиваля.

-Мальт…что? – Арахна поднялась из кресла, коснулась его руки с нежностью, - в чем дело?

Мальт взглянул на Персиваля с немым вопросом.

-Я поехидничаю потом, - ответил Персиваль. – Что случилось?

-Вот это, - Мальт тряхнул памфлетом, - плод рук Ольсена. И это разойдётся по столице!

-Ольсена? – ахнула Арахна, взглянув на памфлет, и побелела, увидев его суть.

-Людей! – решил Персиваль. – Кабаки. Площадь, проверить уличных поэтов, бардов…

-Ты что, доклад решил вести? – обозлилась Арахна.

-Я согласовываю свои меры, - напомнил Персиваль.

-Ты советник! – Арахна пихнула в руки Персивалю памфлет. – Давай без бюрократии, все равно сейчас все огребем!

Персиваля как ветром сдуло из кабинета.

-Арестовать печатников! – Арахна взглянула на Мальта. – Или нет?

-Бумага плохая, - покачал головою Мальт. – не всех, а только дешевых. Заказ был тайным. Я пойду искать Ольсена, а ты займись печатниками.

Всякое хорошее настроение снесло. Арахна вылетела на улицу, торопливо сгоняя своим криком всех попавшихся под руку, чтобы вести их за печатниками.

Меры были быстрыми, но король Мирас все равно разъярился и собрал неполный спешный совет из жреца Медера, Арахны, Персиваля, Эжона, Шенье, Морана и Мальта, и потребовал отчета.

Советники были мрачны. А мрачнее всех – законники.

-Ольсен попал в поле зрения после конфликта с Велесом. Он был новичком в патрульном штабе, - начала Арахна, понимая, что грозы не миновать, так пусть же больше не нужно ее ждать. – Он в первый же день сцепился с ним, и был наказан. За него вступился Лагот – патрульный из того же подразделения. Вскоре эти двое написали прошение и я, договорившись с Велесом…

Арахна решила не упоминать уже того, какой была эта договоренность, да и мальт решил похоронить этот секрет даже от нее.

-Приняла обоих как пропагандистов, как до этого Вимарка Понту, сына Клода Понту, убитого на улицах Маары в одну ночь с Велесом.

-К сути! – сурово призвал король.

-Ольсен проявил себя как хороший пропагандист, за считанные дни разрушив всякое сопротивление в народе против вашей власти. Он издал множество стихов и уличных песенок и создал образ Лагота как народного поэта…до сих пор был крайне предан вашей власти, мой король.

-Я вижу, - отозвался Мирас. – вы – есть что добавить?

-Арахна говорит правду, ваше величество, - сказал Мальт, - он был действительно готов работать день и ночь, всегда держался в тени, отдавая авторство своих песен и стихов образу Лагота, как народного поэта. При этом, в кругу его пропагандистов, набранных уже им – была дисциплина.

-Ах, дисциплина! – король Мирас издевательски сложил руки в молитвенном жесте, - так вот выглядит ваша дисциплина? Вы такой подрыв власти устроили! Вы…

-Ваше величество, - вмешался жрец Медер, -но разве могли они знать, что в уме и сердце другого человека?

-Обязаны были знать!- бушевал король. – Неужели никто не заметил этого памфлета? Неужели никто не контролировал выпусков пропаганды? Почему она вообще еще существует?

-Мой король. – это уже вмешался Персиваль, - нас подкупила преданность, которую выказывал Ольсен.

-Ах, преданность!

-Ваше величество, - заступничества от графа Морана Арахна не ждала. Другие советники молчали, не вмешиваясь, да и не понимая, чем тут можно пока вмешаться. – Граф Сонор и барон Боде были вашими соратниками, советниками трона и нашими друзьями. Тем не менее – оба они оказались предателями, как и многие сегодня…

Медер прикрыл глаза, боясь рвущегося голоса совести. Арахна застыла: ловушка от графа была ловкой. Он загнал короля в его же сети, указывая на его же собственную доверчивость! И пусть граф понимал, что и Сонор, и Боде, и другие казненные, уже не столь заметные, виновны лишь в том, что много о себе думают или многое видели-узнали, официально все эти люди были не просто предателями, они были в дружбе и в службе с королем!

-И здесь надо учесть меры, принятые против врага, - поддержал маркиз Шенье, как всегда немногословный.

Королю нечем было перекрыть этот тычок, и он, сделав в уме пометку, согласился:

-Ваши меры?

-Мы разделились, - сказал Мальт. – Арахна арестовала известных печатников на плохой бумаге, то есть из числа дешевых. Сейчас, пока мы здесь, ведутся допросы.

Или пытки. Но об этом Мальт упоминать не стал.

-В свою очередь я разослал по страже и патрульным ориентировки на Ольсена. Если он появится сам – его арестуют. Также в трактирах, кабаках и на некоторых улицах были обнаружены разбросанные листовки, которые собрали люди под руководством Персиваля и сожгли.

-А что с теми, кто читал их? – спросил Мирас уже другим тоном. Дело стало представляться ему проще.

Арахна и Мальт переглянулись, и ответила Арахна:

-Ваше величество, если выпустить официальный запрет на чтение этих листовок, которые могли где-то уцелеть, есть риск вызвать еще больший интерес у народа. Я думаю, что молчание и отсутствие наказания со стороны властей невинным горожанам, прочитавшим по недомыслию этот памфлет…

-Нет арестов – нет интереса, - сказал короче Шенье.

-Это имеет смысл, - признал Мирас и побарабанил пальцами по столу, размышляя. Это были долгие мгновения, но наконец, он заговорил:

-Вы расстроили меня своей доверчивостью. Сейчас у нас тяжелые времена и мы должны быть куда осторожнее в наших делах. Но, впрочем, ваша быстрая реакция спасла Маару от катастрофы, что нельзя не учесть. Сейчас мы все должны быть заодно. Арахна, Персиваль и Мальт – вы отвечаете за то, чтобы этот негодяй был пойман, и…

-Если позволите мое мнение, - перебил Мальт, точно зная, что произнесенное им найдёт отклик у короля, - то для того, чтобы не поднимать общественных суматох, нужно сделать так, чтобы этот негодяй просто не дожил до суда.

Король кивнул. Советники переглянулись.

-Ни одного памфлета! – продолжил Мирас, глядя то на одного законника, то на другого. - Пусть пропагандисты займут улицы другими новостями. Хоть о Корсаре и капитуляции севера! Подвергнуть всех пропагандистов допросу на предмет соучастия. Того…Лагота-арестовать. Слишком часто он появляется в деле, мог что-то знать.

Мальт молчал. Он корил себя за то, что не среагировал раньше.

-Также – цензура печати. Ясно? Шенье, цензура печати ложится и на вас.

-Да, мой король.

-Эжон, ты городской управитель, так следи, чтобы город держался спокойствием. Медер – усиливай давление на общественное сознание, что трон и религия неделимы.

-Я жрец, а не пропагандист! – напомнил Медер.

-Ты советник короля и опора трона, - не принял возражение Мирас. – Моран, останьтесь. Я еще раз повторяю, что не желаю подобного. Дело Ольсена должно кануть в небытие. Никакого сна и отдыха, пока не будет пойман этот подлец! Пока он не умрет, и не будет уничтожена та типография, что посмела выпустить такое. И пока все экземпляры не будут преданы огню. Все за работу! Выполняйте свой долг.

Арахна, Мальт и Персиваль выскочили с совещания первыми, боясь, что гроза еще не настигла их полностью, и спеша убраться подальше, чтобы оправдать и вернуть доверие короля, да будут дни его долги.

Глава 23

-Мне нужно разрешение на применение пыток любой формы, - сообщил Персиваль, появляясь в кабинете Арахны, где уже была она сама и Мальт.

-Ты советник, - напомнила Арахна, - зачем тебе разрешение?

-К тому же, раньше ты не гнушался всякими методами, - вставил Мальт.

-Я советник, но в Трибунале я подчиняюсь Арахне, - усмехнулся Персиваль. – Не хотелось бы отвечать за то, что могут припомнить. С разрешением у меня развязаны руки. Пока ни один из печатников, что мы арестовали, не сознался в пособничестве преступлению. Король же, да будут дни его долги, ждёт результата.

-Резонно, - Арахна потянулась рукой к листу, но Мальт перехватил лист у нее из рук и разложил перед собой:

-Не вздумай! Мы равные. Я могу выдать такое разрешение.

-Это ты не вздумай! – обозлилась Арахна, - у тебя сын. У меня никого.

-Моё падение неотвратимо, - Мальт не отступал. – Бумаги всегда можно вывернуть. Я подпишу разрешение.

-Мне, если честно, всё равно, кто подпишет, - Персивалю надоело наблюдать за этой дуэлью, - мне надо работать. Король, да будут дни его долги дважды, ждет результат.

-Дай…- Мальт убрал руку Арахны с листа и быстро вывел пару строк, размашисто подписал. – Трус ты всё-таки.

-Пусть, - не стал спорить Персиваль, - но я забочусь об истории. О своей в том числе. Сейчас я отдам разрешение трибунам, и пусть допрашивают печатников. Сам же, если вы не против, займусь допросом Лагота.

-Я не верю, что он вышел против короля, - призналась Арахна. – Я знаю, что всякое бывает, но зачем он тогда бы стал сообщать о памфлете Мальту?

-Он мог испугаться. Преступникам свойственно отступать в последний момент, - Мальт не укорил Арахну за милосердие, и поспешил ответить сам, чтобы ответ не дал Персиваль. тот явно не был бы столь мягок. – К тому же, он мог выторговать таким образом снисхождение.

-Не верю, - Арахна покачала головой.

-Можешь провести допрос сама, - Персиваль лучился доброжелательностью, - или присутствовать на нем со мной.

-Лучше ты…- Арахна кашлянула, - я просто посижу рядом. Мальт?

-Ольсен еще где-то ползает по городу, - Мальт покачал головой, - долго не сможет укрываться, но, чем быстрее мы его поймаем, тем лучше будет нам самим.

На том и разрешили. Арахна пошла за Персивалем неохотно, зная, что сейчас будет допрос, да и не самый лучший. Она вообще не выносила именно допрашивать. Даже выносить приговор, не видя людей, по бумагам, было просто. Казнить было просто – там вина уже будто бы определена, а вот допрашивать…

Лагот был бледен и напуган. Он полагал, что после того, как он рассказал Мальту о том, что Ольсен пишет памфлет, ему уже нечего бояться. Откуда мог несчастный предположить, что Мальт даже всерьез не примет слова и не среагирует, что, в свою очередь, привело к аресту самого Лагота?

-Я уже все рассказал! – Лагот попытался вскочить, увидев Персиваля, но заметил тенью скользнувшую Арахну, и ему стало легче: для него она была каким-то символом того, что жизнь не так плоха, что сейчас все изменится.

-Расскажешь еще раз, - Персиваль даже не смутился, рванул стул напротив Лагота и указал на него Арахне, - садись.

Та покорилась. Лагот взглянул на нее и увидел, что она будто бы стала бледнее с их последней встречи, и, кажется, еще похудела? Или нет? они виделись мельком, а вот когда разговаривали в последний раз? Лагот даже не помнил.

-Как и при каких обстоятельствах вы узнали про памфлет Ольсена? – Персиваль приготовил бланк протокола и сел за стол, отделявший его от Лагота, по одну сторону с Арахной.

-Я же рассказывал! Он сам показал мне. Я прочел первую страницу и испугался, дальше не стал читать, - Лагот чувствовал бесконечную усталость и измученность. – Послушайте, ну скажите, стал бы я сдавать Ольсена Мальту, если был бы его сообщником?

-Преступникам свойственно отступать перед самим преступлением или выторговывать себе снисхождение, - ответила Арахна. – Мы хотим убедиться в чистоте ваших намерений.

-Послушайте, - Лагот вздохнул, - но я как узнал, так и рассказал всё Мальту, а он велел мне пока не дергаться и наблюдать…

-Стоп! – Арахна подняла ладонь, Персиваль записывал слова Лагота, но явно тоже заметил явную несостыковку. – Как это – он велел вам наблюдать?

-Ну я когда прочитал, пошел прочь от Ольсена, встретил Мальта…- начал Лагот, нервничая еще больше от того, что занервничала уже Арахна.

Перисваль пришел на помощь ее растерянности:

-Когда это было?

-Несколько дней назад. Точнее не скажу. Но вот еще армия Корсара не ушла…

-То есть, господин Мальт знал о памфлете Ольсена несколько дней? Еще до того, как вы сообщили ему о публикации? – Персиваль отстранился от письма, и теперь разглядывал Лагота.

-Да. Я дважды сказал ему о памфлете. В первый раз, как только прочел, и как увидел уже сегодня ранним утром, как его выгружает Ольсен. Вы не думайте, я пытался его отговорить! Я хотел переубедить Ольсена. Несколько раз, но он…

-Так…- Арахна взглянула на Персиваля, тот дописывал в протокол такие ненужные и такие опасные слова, - спасибо, Лагот. Мы немного обсудим и вскоре примем решение о вашем освобождении.

Она поднялась. Персиваль, словно подгадав свои строки, закончил и поднялся следом. Он знал, что у него не больше пяти минут, в которых Арахна еще будет бороться с собой и потому, едва выйдя в коридор, поспешил в свой кабинет.

А Арахна боролась на самом деле. Она понимала теперь с ужасом, какая гроза нависла над Мальтом. Выходило, что он несколько дней знал о таком отвратительном и подлом памфлете и ничего не сделал! Это звучало как прямой путь на эшафот…

Но, с другой стороны, разве обязаны верить они преступнику? Лагот в сговоре и пытается сейчас подорвать советников, их доверие…нет.

Это не так. Арахна понимала, что это не так, но не хотела верить своему же рассудку. Но действовать было нужно. И тогда она заставила себя идти в кабинет Персиваля, пытаясь успокоить себя тем, что от ее человеческого существа не осталось ничего, а от совести и добродетели – лохмотья.

Персиваль не удивился. Он знал, что она придет.

-Дай мне протокол, - попросила Арахна, прикрыв за собой плотно дверь в кабинет, - пожалуйста.

-Прежде, чем я тебе его отдам, - он не стал ломать комедию и спрашивать, о каком протоколе идет речь, и зачем он вдруг ей понадобился, - скажи, хорошо ли ты подумала?

-Что? – Арахна ожидала именно комедии и встретив тихий и спокойный вопрос была сбита с толку.

-Падение Мальта приближается неумолимо, и всякую бумагу можно вывернуть как угодно. Может быть, этот протокол тот самый, последний, решающий камень в него. Ты подумала хорошо? Если вскроется - пойдешь какукрывательница врага.

-Вот в чем дело! – Арахна усмехнулась, - Персиваль, а как оно вскроется-то? Мальт не скажет и я не скажу. Ты сдашь?

-Еще есть Лагот, - напомнил советник. – И к тому же, ты уверена, что никто не слышал его первого разговора с Мальтом? Не был рядом? Что. В конце концов, Лагот, если в самом деле, пытался отговорить Ольсена от публикации, не припугнул его тем, что Мальт все знает? Хватит слуха, чтобы Мальт пошел на эшафот. Дело серьезное и ты рискуешь. Потому, спрашиваю – хорошо ли ты подумала?

-Если я этого не сделаю, - Арахна не колебалась, - ему точно грозит эшафот. А так я хотя бы попытаюсь.

-Зачем тебе это?ты еще молода, можешь совершить глупость посильнее, - Персиваль изучал ее лицо, ища в нем сомнение. Но нет – решимость!

-Я люблю его! – Арахна выплюнула это с мрачным триумфом, признавая вслух самое сложное для себя.

-Луал! – Персиваль расхохотался, вышел из-за стола, и неожиданно протянул руку, касаясь щеки Арахны. – Бедная, юная девочка!

Он убрал руку прежде, чем Арахна возмутилась, и продолжил с печальной насмешкой:

-Да ты бы влюбилась в любого, кто оказался бы с тобой рядом в те страшные дни. Ты потеряла всех, а Мальт был рядом. Была смута, а он был рядом. Немного его внимания, немного его одиночества и твоего разрушенного мира – вот что такое твоё пустое «люблю»!

-Не смей…- прошелестела Арахна, - не смей указывать мне, что мои чувства ненастоящие.

-Нет, девочка, они настоящие, - Персиваль не стал спорить, - просто они не те. Они не от любви. Скорее, от благодарности, от твоей тоски, от твоего одиночества и твоей же растерянности. Немного его заботы…

Персиваль коснулся ледяной руки Арахны кончиками пальцев, будто бы желая проверить пульс:

-Догадываюсь, что никогда прежде ты не испытывала таких чувств. своих друзей, мир им, ты принимала как братьев. А тут – мужчина, с которым ты не росла и почти не работала, появляется, заботится, интригует…

-Руку убери, - процедила Арахна, и Персиваль покорился, легко вернулся к своему месту за столом:

-Пойми правильно, мне все равно, сделаешь ты это или нет. я просто из сострадания к твоей дурости говорю, что есть вещи, которых лучше не допускать.

-Дай мне протокол допроса Лагота, - повторила Арахна свою просьбу ледяным тоном. Слова Персиваля задевали ее. Он был прав в том, что ее чувства к Мальту были вообще первыми, но ей хотелось думать, что это именно нечто большее, чем благодарность или признательность, или что-то там еще.

-Как скажешь, - Персиваль протянул ей лист, - он твой. Но я тебя предупреждал.

-Обойдусь, - Арахна покинула кабинет Персиваля, нарочно громко хлопнув дверью.

Откуда ей было знать, что пять минут, потраченных ею на колебания и приход к Персивалю, были роковыми и дознаватель, который бывшим, как известно, не бывает, по старой своей привычке, снял копию с настоящего протокола?

Арахна могла переписать протокол набело, но она не догадывалась о копии. Да и некогда ей было догадываться – во-первых, пришла весть о поимке Ольсена, что уже означало сильнейшее облегчение; во-вторых, с Лаготом нужно было решать очень жестко, он на самом деле мог ляпнуть что-то очень дурное…

Бурлила столица. Говорили, что ищут какой-то там памфлет, но какой именно сказать мало кто мог – знали, что очень дурной, не то про Луала и Девять Рыцарей Его, не то короля…в отсутствии правды легко плодить слухи.

Те, кто успел прочесть памфлет, либо стер его из памяти, прикрываясь теми же слухами; или же затаился. Кто-то сумел даже спрятать пару листочков себе, на будущее, или бесцельно. Но большую часть все равно успели перехватить, так что скандала не было. Всё обошлось малой ценой. Во всяком случае, сегодня, так что столица не могла многого сказать о памфлете или даже связать его с Ольсеном, толком не зная его, на самом деле.

К тому же – была тема поинтереснее!

Как и требовал король – на улицах Маары, уже под строгой цензурой разлились новости про то, что мятежный север готов сдаться, не желая проливать крови и славный полководец Корсар должен встретить мирную делегацию из посла, желающего приехать к королю Мирасу и пасть ему в ноги от имени всего севера, и дар – мятежного предателя – прежнего Управителя, не давшего прежде присяги.

Народ ликовал и злорадствовал. Все предчувствовали настоящий триумф, к тому же – редкий! Что значит жизнь какого-то там прежнего управителя, если армия даже не подошла к границам северного удела, а уже получила победу?

Гадали: что будет с мятежным Управителем. Многие не сомневались, что того ждет страшная смерть и теперь спорили – насколько страшная. Сожгут? Повесят на солнце? Сгноят в тюрьме?

-Король Мирас, да будут дни его долги. Милосерден, он просто отрубит ему голову!

-Да сжечь его надо!

-А как по мне, север все равно надо наказать. Что это они так долго ждали, аж пока армии не вышли?

-Верно, сколько мы не получили из казны из-за них! сколько голодали?

-Да, точно!

-Помяните мое слово, Король Мирас, да будут дни его долги, еще заставит север рыдать кровавыми слезами!

Эти разговоры были интереснее, а главное – понятнее простому люду, чем страшные и безумные идеи Ольсена. Да он и не ждал, если честно, понимания. Он надеялся на будущее, но больше хотел просто отомстить тем, кто жестоко воспользовался его талантами, но не оценил по достоинству и выбросил, когда Ольсен стал не нужен.

По этой причине Ольсен и не скрывался. И сдался легко. Жизнь его была решенной, провальной и уже конченной. Едва запихнули его в крытую телегу со стражей, как, можно сказать, он уже был мертв. Но, странное дело, смерть, нависшая неумолимо, не пугала его, что можно было бы ожидать от человека разумного или же трусливого; не веселила, чтобы сказать, что он безумен…не вызвала она в нем ничего.

Арахна с таким же равнодушием съедала холодную кашу на завтрак. Мальт с таким же равнодушием занимался кодификацией законов. Персиваль с таким же равнодушием просыпался по утрам…

Но этот человек отправлялся на допрос, который привел бы его к смерти. И не выказывал ничего. словно пустая оболочка он сидел в повозке и не предпринимал ни одной попытки к бегству.

И даже жестокий допрос, который проводили Арахна, Мальт и Персиваль, не пробудил в нем ничего.

Его спрашивали о целях, средствах и мотивах написания памфлета, и он отвечал:

-Я изложил свои мысли.

-Кто вам помогал? Кто был вашим печатником? Кто знал?

-Никто не помогал, имя печатника я не помню.

-Кто знал? – повторил Мальт, точно зная, что Лагот уж точно знал. Уже один человек.

-Никто не знал, - из этого ответа следовало, что Ольсен все-таки осознает реальность, не желая подставлять Лагота.

-Лагот арестован как ваш соучастник, - сообщил Персиваль, рассчитывая на реакцию Ольсена, но тот спокойно отозвался:

-Напрасно, отпустите парня. Он не виноват. Он ничего не знал.

-Он пытался отговорить тебя от публикации! Так? – это уже Арахна.

-Не помню.

-Он сказал, что сообщил Мальту о том, что ты затеял памфлет, так? – это было уже больше для самого Мальта, чем для Ольсена, и Мальт правильно вздрогнул, с недоумением взглянул на Арахну.

-Не помню, - повторил Ольсен. – У меня провалы в памяти.

Арахна заметила реакцию Мальта и тихо на ухо сказала ему:

-Я поменяла протокол допроса Лагота. Никто не узнает, что ты знал.

Мальт вцепился в ее руку с ужасом, желая что-то сказать, но Персиваль помешал ему:

-Господин Мальт, у вас есть вопросы к преступнику?

-Вы признаете, что памфлет, порочащий власть короля, тот, в котором вы выступаете против его власти, написан вашей рукой? – Мальт покорился требованию Персиваля отложить выяснение отношений с Арахной до другого часа.

-Признаю.

-Зачем вы написали его? Вас кто-то заставил? Подкупил?

-Нет. я изложил свои мысли.

-Зачем вы хотели распространить свой памфлет?

-Я хотел поделиться своими мыслями.

-Вы осознавали, что нарушаете закон?

-Это были только мои мысли…

От Ольсена ничего нельзя было добиться. Даже когда Арахна принесла извлеченный как улика памфлет и, держа его двумя пальцами, словно что-то грязное и постыдное, прочла пару строк, Олсьен не отреагировал. Он упорно твердил, что ничего не помнит о своих помощниках и предупреждениях, что только поделился своими мыслями, и полностью осознает свое положение. В пытках не было смысла - главную вину он признавал. Допрос длился кругами еще полтора часа, затем законники сдались и оставили преступника – такого же равнодушного, под охраной, а сами поднялись в кабинет Арахны.

-Объясни про протокол, - потребовал Мальт сразу же.

-Я объясню, - сказалПерсиваль. – давно подозревал, что Арахна дурная, но сегодня она совершила подлог допроса Лагота, чтобы спрятать тебя, как человека, знавшего о памфлете.

-И ты позволил?

-Он пытался меня переубедить, - заступилась за него Арахна, - но я была непреклонна.

-В конце концов, она мое начальство. Бюрократия победила! – очаровательно улыбнулся Персиваль. – Но к делу. Ольсена будем пытать? Будем казнить? Что с Лаготом?

-Если позволите, - кашлянула Арахна, - я считаю, что нельзя казнить и Ольсена, и Лагота. Они должны умереть. Просто умереть.

-Ага…а потом к нам будут вопросы, что у нас за условия в тюрьме такие, да что за допросы! – фыркнул Персиваль.

-Лагот виновен в том, что ты, Мальт, не сказал о памфлете никому, - Арахна предпочла не замечать насмешки Персиваля. – Если он уйдет отсюда, может обмолвиться, и тогда…ну, и ты, и я пострадаем. А с Ольсеном дело решенное. Каждая казнь все равно шумиха. Нам она нужна? Нам она не нужна.

-Лагот – образец народного поэта, - напомнил Мальт, - как ты себе это представляешь?

-Ну будет другой. Все равно все под цензурой. Или вообще не будет.

-А протоколы мы что, просто уничтожим? – поинтересовался Персиваль.

-Доложим королю, что умерли до казни. Ольсен мог сам принять яд, например, - Арахна была спокойна. Она рассуждала очень трезво и здраво о том, как убить другого человека, чтобы это не было похоже на намеренное убийство. Она – воспитанная именно в убеждении о том, что палач должен казнить, а не убивать, слишком изменилась.

-А Лагот повеситься от страха. А если от страха – значит виновен, - Персиваль щелкнул пальцами. – хорошая мысль. Арахна, признаю, я думал, что ты совсем дура, а ты так, временами.

-Король вооружил нас любыми методами. Нам главное стереть шумиху, - Мальт размышлял. Ему не нравились идеи Арахны и ее подлог, но что он мог сделать? Жить хотелось. К тому же, Лагот и Ольсен были опасны и не нужны. За годы Мальт научился оправдывать для себя все, что угодно, и сейчас оправдал. – И как именно мы это сделаем?

-Вот сейчас Велеса не хватает, - шутливо пригорюнился Персиваль. – Эх!

Арахна заскрежетала зубами – слишком много сделал Велес такого, что даже смерть не могла сгладить впечатление от его натуры.

-Я думаю, мы решим это без тебя, - Мальт повернулся к Арахне. – Ни к чему тебе это знать. Лучше мы сами.

-Что? Сам сказал, мы равные по власти. Мы оба в Трибунале! – на этот раз Арахна не собиралась отступать. – Я имею право знать. Я уже замарала себя протоколом.

-Вот именно – и хватит с тебя, - Мальт был серьезен. – Арахна, мы решим.

-Я могу уйти, - предложил Персиваль, - а вы решайте.

-Я не уйду, - Арахна оставалась тверда. – Я не хочу больше удивляться, услышав вдруг какую-то информацию. Мне тоже нужно контролировать ситуацию, а это невозможно, если ты меня не допускаешь до дел. Впутал, но не допускаешь!

-Луал с тобой! – время уходило. – Так, ну и есть кто из надежных людей? Самоубийство Ольсена, чтобы избежать допроса выглядит правдоподобно, но нужен яд и…

-Ольсена беру на себя, - подал голос Персиваль. – У меня есть яд.

-Ты что, в него плюнешь? – поинтересовался Мальт невинно, но Арахна не дала Персивалю возразить и сама одернула Мальта:

-Прекрати! Персиваль, как ты это сделаешь?

-Просто. Предложу ему воды. Яд без вкуса и цвета. Без запаха. Редкость, но если тебе больше нужно содействия в ядах, то спроси у Мальта.

Это не могло быть случайностью. Еще до смуты, за несколько дней до бойни, Мальт, в доверительном разговоре, рассказал Арахне, что его жена покончила с собой. Он женился, надеясь показаться более значительным и продвинуться по службе, но он не испытывал к своей жене никакого глубокого чувства и часто вообще забывал про ее существование. Даже рождение сына – Льва или Львенка не дало Мальту никакой любви к несчастной своей жене. Она не вынесла холода, тоски и своего заточения в жизни.

Мальт в те времена был молодым дознавателем и собирал дома образцы яда, держа их в своем шкафу. Его жене ничего не стоило взять образец…

Именно из-за этой трагедии Мальт оказался под вниманием еще принца Мираса. Мало кто бы поверил в самоубийство его жены и тогда мальт из страха стал сотрудничать с мятежным принцем. А потом руки его оказались в крови от всех взаимодействий по указке, и отступать было некуда.

Мальт понял свою ошибку и попытался спрятать сына как можно дальше, и, поняв угрозу для Арахны, попытался отстраниться от нее. Но сейчас слова Персиваля явно не были пустой болтовней – он точно знал, куда и как бить.

-Персиваль! – Арахна повернулась с возмущением теперь к нему, но тот пожал плечами:

-Он просто более опытный дознаватель, чем я!

И как тут укорить? Нечем!

-К делу, - Мальт побелел при фразе Персиваля. Он понял этот удар, но не мог выдать себя. – Ты займешься Ольсеном. Я займусь Лаготом. Арахна, ты напиши королю письмо. Собери протокол допроса Лагота, Ольсена и сообщение о том, что они мертвы.

С этими словами Мальт вышел. Арахна пихнула Персиваля кулаком в грудь:

-Зачем ты так жестоко с ним? Насчет ядов!

-А что – это теперь вне закона? – поинтересовался Персиваль. – Я никогда не был добр к нему, а он ко мне. Я вздохну с облегчением, когда он падет. Готов его даже сам казнить. Пиши, Арахна, свое письмо, нам предстоит еще работа.

И Арахна осталась одна.

Меньше же чем через час король Мирас получил донесение от законников, адресованное только ему, строго запечатанное и секретное. В конверте он обнаружил протокол допроса Лагота, из которого следовало, что он знал о памфлете Ольсена, но, испугавшись, что это сделает его соучастником, доложил Мальту, увидев сами памфлеты.

Выходило, что Арахна выкинула из оригинального протокола только упоминание Мальта, первой встречи с Лаготом. Но король, конечно, на то и король, чтобы не знать таких мелочей.

Второй протокол был допросом Ольсена. Из него следовало, что Ольсен осознает свою вину и признается в том, что памфлет его. Но и этот документ не был настоящим. Персиваль немного поменял его, и теперь следовало будто бы Ольсен попросил передышку в допросе, а дальнейший допрос не мог быть продолжен по причинам, следовавшим из приложенного к протоколам письма.

В письме, рукою Арахны было написано – сухо и жестоко, что оба преступника мертвы. Ольсен принял яд, избегая правосудия, а Лагот был обнаружен повешенным в собственной камере на разорванной простыне по неустановленным причинам.

Также сообщалось о сожжении найденных экземпляров памфлета и допросе печатников.

Король Мирас, да будут дни его долги. Выдохнул с облегчением – он догадывался, зная и Персиваля, и Мальта, что смерть обоих преступников оказалась слишком удобной, чтобы быть случайностью или трусостью самоубийц. Но он был королем, и ему было полезно прикрыть свое имя от обвинений. Троица в этом сработала очень хорошо и удобно, обставив все таким образом. Значит, можно забыть про этих несчастных ничтожеств, поднявших вдруг голос на трон!

Если король был доволен, то вот Арахне было погано. Она видела оба тела. И если к Ольсену у нее не было сочувствия, то вот Лагота, сказавшего не то и не там, было жаль. Она помнила его патрульным, со страхом взглянувшим на нее, помнила заключенным, что заступился за Ольсена, и теперь тот же Ольсен привел его, хоть и косвенно, к смерти.

-Прими, Луал, его в свои чертоги, - прошептала она в мертвецкой, остановившись подле тела Лагота. Уродливый след веревки крепко впечатался в мертвую шею.

-Простыня, говоришь? – горько поинтересовалась она у Мальта.

-Потом перевесили на простыню, - хрипло ответил он.

-Сволочи мы, - сказала Арахна, уже не обращаясь ни к кому. – И ты, и я, и Персиваль…сволочи. Трусливые, подлые люди!

-Хватит, - Мальт обнял ее, - не надо. Я не просил тебя прикрывать меня, но благодарен. А Лагот…что ж, всякое бывает.

Арахна высвободилась из объятий Мальта – ей вдруг стало невыносимо в них находиться, и пошла прочь из мертвецкой.

У дверей своего кабинета она вдруг выяснила, что ее ждет высший жрец Луала и советник короля Медер.

-вы? – Арахна изменилась в лице. – Я не ожидала вас. Простите, что заставила ждать.

-Ничего страшного в этом нет, - Медер был бледен, как Мальт недавно. Он нервно ломал пальцы и не решался заговорить. Наконец, все-таки сумел, - Арахна, король рассказал мне о смерти двух людей, виновных в памфлете.

-Да-а…- Арахна попыталась улыбнуться, - трусость не дала им дойти до суда и принять наказание закона. Но теперь им судья Луал и Девять Рыцарей Его!

-Арахна, король не знает о моем визите, и я умоляю тебя сказать мне правду. Виновны ли эти люди на самом деле?

-Разумеется! – Арахна даже не стала изображать возмущение – оно сорвалось само. – Разумеется, жрец, они виновны!

-А сами ли они умерли? – тихо спросил Медер, не сводя проницательного взгляда, привыкшего к исповедям и виновным взглядам, с лица Арахны. – Ты не имеешь еще черной прожженной души, еще недавно ты искала путь, и я указал тебе путь к покою – искупление. Так скажи мне правду. Сами ли они умерли?

У Арахны защипало в горле. Она взглянула на печального, постаревшего за последние дни, что работал Трибунал, человека, привыкшего нести чужие грехи на своих плечах, и поняла, что ложь может быть очень разной.

-Они умерли сами, - подтвердила Арахна.

Но жрец видел ее взгляд. Муки совести, жившие в нем каждый день, из-за того, что был он вынужден обвинять перед народом тех, кого говорил обвинять король, грызли его сон, не давали ему житья, отравляли вкус еды. Но он держался, веря, что поступает подло один, и один будет держать ответ. Видя же молодую, несчастную, отравленную теми же муками девушку, жрец Медер не выдержал.

Он поднялся одухотворенный, готовый ко всему за одни свои мысли, поблагодарил Арахну и вышел, понимая, что скоро кончится его время, но уповая на это, как на покой.

Арахна пожала плечами и потянулась к шкафчику, чтобы выпить вина. Ей было очень плохо и гадостно на душе.

Глава 24

-Мой дорогой жрец, - голос короля Мираса лучился святым дружелюбием, - я очень рад, что ты нашёл время в своих делах, чтобы посетить меня, но чем обязан я твоему визиту?

И хоть тон короля был благостен, толковать его речи следовало только так: «зачем ты пришел, коль я тебя не вызывал?»

Но жрец Медер, служивший Луалу и Девяти Рыцарям Его, пришёл к королю совсем другим человеком, чем был прежде. Прежде смерть страшила его и пугали слова короля о том, что каждого жреца можно заменить, что всегда будет тот, кто согласится поддерживать трон любыми методами, поскольку это долг жрецов – защищать народ от смуты, а покой и надежду дарит народу лишь законная власть. Но это было давно. Медер не был плохим человеком. Он долгими дорогами шел к богу и теперь не собирался обращать окончательно Луала и Девять Его Рыцарей на служение политики.

Да, на некоторое время слова короля опьянили его и позволили обмануться, но жрец сумел выбраться и, выбираясь, понял, что от смерти ему все равно не уйти, но смерть лишь мгновение, а Луал судит на вечность.

И если придется уходить, то Медер выбирает уйти очищенным. Хоть немного, хоть в собственных мыслях, а там его вечность решает Луал.

-Я пришёл к тебе, мой король, не как друг, а как жрец Луала и Девяти Рыцарей Его. я пришел предложить тебе покаяние.

Надо было видеть лицо короля Мираса! Оно словно застыло неподвижной восковой маской, а затем губы брезгливо изогнулись в усмешке, а по всему лицу прошла тень усталости, толковать которую можно было лишь как «я очень устал от всех этих…»

Но Мирас был королём и сумел взять себя в руки, не давай последнему слову отразится в чертах своих.

-Раскаяться в чем? – дружелюбно уточнил он, давая Медеру шанс обратить все в шутку.

-Раскаяться в мятеже против брата своего, за убийство его, за убийство невинных, за всю кровь…- ответил жрец спокойно. – Раскайся, мой король, очисти свою душу и Луал прольет благословение на землю Маары и даст ей процветание, и…

-Хватит! – его величество раздраженно отмахнулся. – Молчать! Где ты, друг мой, видел короля с чистой душой? Не Луал, не Девять Рыцарей и никакое иное божестве не властвует над землями! Нет! Сами люди творят благословение своей земле. Сами люди…и всегда есть те, кто виноват. И всегда есть те, кто очистят вину и если понадобится замарать руки для этого – ничего!

Король осекся. Впервые он выдал такое, да еще и в присутствии жреца. Религия не была для Мираса чем-то, кроме инструмента, он слишком много видел страдания в родной Мааре, в родном народе, который душил налогами и разорял его брат. И тогда, еще пот молодости лет Мирас решил, что если Луал и Девять Рыцарей Его действительно властвуют над землями, то они не заслуживают такого почтения, какое им оказывается, потому что почтенные властители не допускают страдания и смертей, не дают несчастным людям задыхаться в налоговом гнете и выгадывать каждый день крошки хлеба на следующий.

И когда Луал и Девять Рыцарей Его молчали, наблюдая разорение Маары Прежним Королем, Мирас заговорил. Он заговорил с будущими соратниками, осторожно выбирая и слова, и мысли, и подводя к одному итогу…

Он давно знал, что будет кровь, и хотел избежать того, чтобы крови было много. По его замыслу все должно было пройти с малыми жертвами, но совсем без жертв нельзя. И когда оказалось, что крови все равно выходит много, Мирас сумел успокоить себя тем, что это оправданная цена. Выжившие станут сильнее. Трудные времена рождают сильных людей, а сильные люди делают времена золотыми, золотые времена, в свою очередь рождают слабых… но когда будут еще – следующие слабые? Сейчас цикл подходил к стабильному, плодородному времени и Мирас гордился этим, принимая, безоговорочно принимая все жертвы на свой счет, хоть и не признавался он в этом.

Что до брата – прежнего короля, да, Мирас убил его сам. Он помнил, как сам поразился той легкости, с какой оборвал жизнь своего же брата! Как легко кинжал вошел в мягкую податливую плоть, как дернулось тело, и как пелена застыла вдруг во взоре прежнего короля. Еще целое мгновение тело медленно оседало, но…

Это неважно. Это его, Мираса, счет. Его жертва народу! Как и все соратники, что творили неблаговидное, расшатывая экономику, чтобы довести народ до исступления и превратить творящиеся бесчинства в мятеж.

Это все другая цена. Его собственная цена.

-Мой король, - Медер заговорил тише, но уверенно, - не всякий, погибающий на эшафоте законников, виновен. Не всякий, кого я отлучаю и прилюдно порицаю, обвиняю, виновен. Многие из них рисковали жизнями для тебя и для народа.

-Что ты знаешь о виновности или невиновности, жрец? – король усмехнулся очень печально, - ты не знаешь, чем занимались эти люди на моей службе. Они виновны в том, что уже нарушили присягу, в том, что уже предали народ. Да, это было во имя благих целей, которые я несу и которыми я дорожу, но это было предательство. Предавший раз – предаст повторно. Если им не понравится мое правление, они обрушатся на меня. Если не загнать всех прежних друзей под железную пяту закона, они будут знать вседозволенность мятежных и смутных дней. Чтобы снести старый мир нужны псы, мясники, подлюги, сволочи. Чтобы навести порядок в новом мире – нужны фанатики и солдаты. Чтобы принести миру спокойствие, нужны уже мастера, художники и философы… сейчас проходит смена строя псов на фанатиков.

Король взглянул на Медера испытующе:

-Тебе не по нутру мои мысли и слова, верно?

-Луал учит милосердию.

-Луал учит подчинению природе и законам. Какой-нибудь низший и слабейший жрец может быть может позволить себе служить только милосердию, но с каждой новой ступенью приходится нести больший и больший груз. Нужно быть больше политиком, чем жрецом; больше покоряться и лгать, чем милосердствовать!

Медер покачал головою:

-Я не верю в это, ваше величество. Больше не верю. Трон и религия должны идти бок о бок, но религия не должна служить трону.

-Почему? – король искренне удивился. – Храмы Луала и жрецы его принимают людей и служат народу. Народ служит трону. Так почему жрецы не должны служить также трону?

-Ты пытаешься быть выше Луала и Рыцарей Его, король! – укорил высший жрец и советник,- это недопустимо.

-Недопустимо совершать преступления против народа и трона, - возразил король, - а перед Луалом счет закрывать не сегодня и не завтра, а в неизвестное «потом».

-Ты отрицаешь волю и святость нашего бога!

-Я не отрицаю волю и святость бога. Я всего лишь пытаюсь убедить тебя следовать за мною, - король сохранял спокойствие.

-Ваше величество, покайтесь во всей крови, что вы причинили, и я последую за вами по пути покаяния, - Медер склонился перед его величеством. Мирас расхохотался.

-Цель оправдывает все средства! Благая цель покрывает подлость!

-Благая цель не может быть благой, если достигнуть ее нужно по крови и телам. Покайся, мой король!

Мирас выдержал долгую паузу, внимательно изучая лицо жреца, а затем, поняв, что ему так даже проще, когда Медер сам взбунтовался – слишком уж совестливый, махнул рукой:

-Знаешь, в благодарность за твои заслуги я дам тебе уйти мирно. Я дам тебе два часа на то, чтобы отречься от своего поста, выйти из совета, собрать вещи, какие ты хочешь, и убраться туда, куда ты хочешь. Мне надоело в тяжелые дни строящегося нового мира спорить с тобой. Твердолобый жрец – плохой союзник.

-Это ваше последнее слово? – Медер был спокоен. Он уже давно решил, что сделает, да и не рассчитывал жрец на внезапное раскаяние короля. Король был человеком убеждении, а такие не раскаиваются. До последнего верят. Им проще покончить с собой, выпить яду или проткнуть себя мечом, чем признать свои ошибки.

-Самое последнее, - подтвердил его величество и жрец, откланявшись, вышел прочь, чувствуя необыкновенную легкость в каждом своем шаге.

Но Медер не пошел ни в храм, ни в свой дом, чтобы собрать вещи. Он решил поступить правильно и потому пошел на городскую площадь, где, преодолевая уже почтенный возраст, с трудом забрался на тумбу, откуда глашатаи объявляли новости. Прохожие с интересом следили за ним, рыночные торговцы, народ, оттаивающий вместе с землей Маары, оживающий, постепенно собирался у тумбы, ожидая, чего скажет им высший жрец…

А жрец сорвал с себя парадную расшитую мантию Высшего Служителя Луала, и остался в простом одеянии, словно послушник, и, глядя на всех собравшихся с высоты, хрипло закричал, борясь с ветром Маары:

-Народ! Слушай меня, народ! Меня зовут Медер – я был высшим жрецом Луала и Девяти Рыцарей Его. я был советником короля Мираса…

-Да будут дни его долги! – пискнули в толпе, но Медер не обратил на это внимания и продолжал:

-И перед вами, честными людьми, горожанами и торговцами, я каюсь…

Ветер рванул особенно сильно, заставляя площадь содрогнуться, а жреца Медера закашляться, но откашлявшись, он продолжил, простирая руки к собирающейся толпе:

-Я каюсь! Я грешник! Я грешник перед Луалом и вами. Я обвинял невинных людей – слуг короны и короля в преступлениях, я обвинял их, я отлучал их от храма Луала, я…

Ветер снова закружил его слова. Но на этот раз толпа не заметила ветра и лишь ахнула, мгновенно начался шепоток. И шепоток это был куда холоднее ветра.

И снова три законника – Мальт, Арахна и Персиваль стояли перед бледным и яростным королем Мирасом. Мальт докладывал:

-Наши люди сняли его с тумбы и утащили до Трибунала, но что с ним делать дальше – мы не знаем. От еды отказывается. Одеться обратно в свою мантию тоже. все повторяет, что грешник и что по его вине казнены невиновные.

-Что значит – вы не знаете что делать? – король сам едва не задохнулся от гнева. – Вы! Он порочит королевскую власть! Вы…

-Ваше величество, - не выдержала Арахна, которой было тяжелее других законников, потому что именно она недавно беседовала с Медером и догадывалась, что этот разговор был последней каплей, разрушившей равновесие жреца, - простите, но он порочит свою честь, а не вашу. Про вас в его речах нет и слова!

Король взглянул на нее с бешеной ненавистью, но не сказал ничего, лишь вдруг как-то поутих и даже хмыкнул, а затем мягко спросил:

-Что с народом, который собрался на последнюю проповедь нашего жреца?

-Разогнали, ваше величество. Слухи, конечно, пошли дикие, но он действительно обвинял лишь самого себя и самого себя называл грешником – в этом Арахна права, - вступил Персиваль.

Арахна не отреагировала на свое имя.

-Нам нужен новый слух. Хороший, крепкий слух. Не обвинительный, - решил напомнить о себе Мальт. Король даже не взглянул на него, предпочитая считать Мальта уже «решенным делом».

-Напротив – обвинительный, - возразил Персиваль. – Медера необходимо казнить!

Вот тут среагировала уже Арахна:

-Казни его и народ точно зашепчется! А то и в голос заговорит. Мое мнение таково – нужно объявить его безумным. Сказать, что допился или спятил от власти, или что он там…ну что бывает со жрецами?

-Всякий знает, что Медер не пьет, - сварливо заметил Мальт. – Я согласен с Персивалем – нужно просто казнить Медера.

-Возражаю, - Арахна покачала головой в подтверждение своего возражения, - казнь породит множество домыслов. Народ начнет думать, что жрец обвинял не из своих побуждений, а по приказу.

Это было уже очень опасным замечанием, и Арахна рисковала уже собой, заговаривая так с королем, поскольку и она сама действовала по приказу и казнила

-Казнить и народ замолчит! – спорил Мальт.

-Или оставить его в тюрьме…- пожала плечами Арахна, стараясь, чтобы голос не выдал ее волнение. Она поняла, как можно спасти жреца от смерти.

В Мааре либо казнили, либо клеймили, либо пороли на эшафоте, либо ссылали на рудники и шахтыа. Пленники, остающиеся именно в тюрьме, были редким явлением из-за невыгодности. Камеры рассчитывались на содержание только до суда или до отсылки по Мааре. Арахна предлагала же содержать в такой камере человека.

-И сколько ему там сидеть? Вечность? – фыркнул Мальт. – Ара…Арахна…

-Нельзя казнить безумного! – пыталась заступиться Арахна.

Безрезультатно.

-Можно, - неожиданно сказал его величество, размыслив, - можно казнить из сострадания. У безумца отравляется ум и душа. это если к твоему вопросу, Арахна. А если говорить об участи Медера, то его нужно казнить. Казнить как врага Луала, народа и трона, как человека, желающего нанести непоправимый ущерб Мааре.

-Как провокатора? – предположил Персиваль и король кивнул, ликуя, что его поняли.

-Но, а кто отправил провокатора? Кто решил о такой провокации? – почему-то Арахна охрипла, и даже не заметила этого.

-А кто у нас законники? – возмутился король Мирас, - я или вы? Вы и должны мне найти главного виновника. Что, если жрец Медер только начало? Может быть, враг слишком близок ко мне? Может быть, он один из членов совета? Ступайте!

Персиваль и Мальт переглянулись и направились к выходу, но Арахна сделала за ними шаг и вдруг остановилась, обернулась:

-Ваше величество, дозвольте поговорить с вами?

-Дозволяю, - кивнул король и сделал знак двум другим законникам, напоминая, что им нужно идти. Когда дверь закрылась, он кивнул, - далеко пойдешь, Арахна!

-Ваше величество, - советница не отреагировала на эту весьма сомнительную похвалу, - у вас ведь есть…

Нельзя спросить напрямую, кого хочет обвинить король, но все-таки нужно ведь получить имя. И она выкрутилась:

-Подозреваемые? Кто мог бы желать падения вашей власти и использовать…провокатора, который, к тому же, близок к трону?

Мирас одобрил ее игру и подхватил. Он сделал напряженное лицо, будто бы размышляя, затем вздохнул:

-У меня много врагов, полагаю!

-Вы подозреваете северян? – спросила Арахна.

-Северяне будут опасаться первое время, - возразил король. – Корсар принял их капитуляцию и везет представителей в столицу.

-Восток? – предположила советница.

-Ну-у…эти хитры.

По тону его Арахна поняла – мимо.

-Западников?

-Торговцы!

-Южан? – верить в это не хотелось. Пламенный юг, поддержавший в первые же дни и столицу, и Мираса, вдруг обвинен в посягательстве на власть? Может ли такое быть?

Может. Конечно же, может. Хорошо иметь близких друзей, верных союзников, когда ты никто и нуждаешься в помощи. Но преданные друзья, как назло, не уходят, когда ты обретаешь могущество. И даже видятебя у власти, в короне, они помнят, кем ты был прежде и какими методами поднялся. Они позволяют себе за счет этого больше, чем могут. Больше, чем следует и не одернуть же их!

-Полагаю, что среди вольного юга есть мои враги, - король вздохнул с горечью. – Они никогда не были спокойны. Боюсь даже, что враг проник слишком близко к трону, если задел Медера. Должно быть – пролез в совет!

Сомнений нет. Брат и сестра Гарсиа – представители юга в совете короля Мираса. Их падения хочет король. Их казни.

Арахна сглотнула нервный комок в горле. Ей никак не удавалось привыкнуть к своей роли обвинителя и судьи. Раньше ей нужно было лишь карать, а теперь приходилось еще выбивать вину, придумывать обвинение и казнить. Вернее – убивать, потому что казнят преступников. Арахна утешала себя тем. Что все эти сподвижники короля по факту, если честно, имеют на своих душах преступления. Так что…она просто казнит их за другое, но преступление, и казнит совсем не безвинных.

Но утешение было слабым.

-Ты не согласна со мной, Арахна? – строго спросил король, внимательно изучая ее.

-Согласна, ваше величество, - едва слышно отозвалась она. – Просто я опасаюсь мятежа со стороны южан.

-Преступники всегда преступники! – Мирас назидательно поднял палец. Он сам был похож на жреца в это мгновение, и тоном, и вдохновением. – И это не твой вопрос, законница!

-Я еще и советница, мой король, - Арахна не испугалась. Ну, казнят ее и что? Она видела много смертей, и ей было уже плевать.

Но король не рассердился. Он доброжелательно расхохотался, довольный, очевидно, такой дерзостью, но вскоре отсмеялся и посерьезнел:

-Ступай, Арахна. Проведи следствие и покарай виновных.

Она кивнула, вышла. Персиваль и Мальт ее дожидались. Это было благородно с их стороны. Арахна нашла в себе силы улыбнуться обоим.

-Ну? – спросил Мальт первым, - что сказал тебе король?

-Да будут дни его долги! – заметил Персиваль, предпочитающий держаться осторожно.

-Его величество считает, что враги проникли в совет, - сообщила Арахна бесстрастно. – И что корни зла идут с юга.

Мальт помрачнел. Не надо было быть гением, чтобы понять суть указания и разговора Арахны с королем.

-Разумеется! – вдруг подхватил Персиваль громко. – всегда вольный и мятежный край не будет отступать от своей свободы. Наверняка они ожидали свободы, может быть, дальше собственного правления, но не получив этого…

-Заткнись, - устало попросила Арахна.

Медер не походил на безумца. К общему сожалению, конечно. Арахна предприняла для очистки совести попытку поговорить с ним и жрец (пусть даже уже не высший) принял ее в своей камере весьма благодушно.

-Вас казнят, - жестоко сообщила Арахна, - вы опорочили имя трона.

-Я только сказал правду о своей греховности, - улыбнулся Медер. – Я грешник. Я – вершитель преступлений, обвинитель многих людей, которые не были виноваты.

-Безвинных нет, - Арахна старалась держаться камнем, непроницаемым и безэмоциональным. – Все, обвиненные вами, признали свою вину. Признали перед законом и последовали на эшафот.

-Мы оба знаем, как это было, верно? – Медер лукаво подмигнул Арахне. – Дитя, позволь дать тебе совет. С чистой душой живется легче.

-С чистой душой не живется вообще, - возразила она. – Вас казнят. Вы ничего не добились, кроме осложнений трону и защите народа. Теперь народ зашептался. Теперь будет думать о том, о чем ему не следует и размышлять для собственного же спокойствия!Я не говорю уже о том, какое огорчение вы принесли королю и королеве. Король потерял советника, а королева и вовсе…слегла.

Тихая королева Маары была религиозна. Арахна не знала наверняка, но была уверена, что арест и падение Медера будут для нее ударом.

-Мне жаль королевы, она еще большая пленница, чем другие, но что до народа…- Медер вдруг сделал паузу и, прикрыв глаза, вдруг продекламировал такие строки, от которых у Арахны все похолодело изнутри.- «Народ знает лучше, чем далекие короли, как собой управлять. Лучше министров знает он свои потребности, и лучше поставленных советников ведает свои провалы, а что важнее – мнение…»

По долгу своей службы Арахна была вынуждена прочесть памфлет убитого Ольсена. Она даже имела в деле о нем несколько экземпляров поганого листа, и, хоть прочла его сквозь отвращение, узнала произнесенное Медером.

-Вы! – задохнулась она от страха и ужаса. – Вы! Читали!

-Читал, - отпираться Медер не стал, - и скажу вам, дитя, что у этого памфлета будет длинный путь. Не будет меня, не будет вас, а он будет жить. Народ переписывал, народ запоминал. Может быть – еще не понял, но он вспомнит и обрушится на Маару однажды этот памфлет убийственной силой.

-Вы безумец, - с облегчением выдохнула Арахна. Услышав строки из памфлета в исполнении Медера, она почувствовала себя лучше. Значительно лучше. Он преступник. На само деле преступник.

-Может быть, - Медер не стал спорить. – Меня уже все равно казнят. Не могут же убить дважды!

-Казнить можно по-разному. А еще можно уничтожить память, - Арахна направилась к дверям камеры, - жрец Медер, мне жаль, что вы стали безумны. Мне жаль, что вы поступили так подло, так глухо и трусливо.

Она не удержалась от того, чтобы причинить боль почтенному жрецу и заметила как бы между прочим:

-Маара запомнит вас, как провокатора. Провокатора, действующего по приказу брата и сестры Гарсиа, пожелавших захватить трон Маары.

И вышла, не давая жрецу опомниться. Ему потребовалось еще долгое мгновение. Чтобы осознать, а после. Медер, не помня себя, бросился к дверям и бешено застучал в нее:

-Я действовал один! Я действовал сам! Я не провокатор! Я не провокатор! Гарсиа не виноваты! Дайте мне поговорить с королем…

-Может быть, одумался? – предположил Персиваль, глядя на ходящую ходуном, но не поддающуюся дверь.

-Поздно, - безжалостно отозвалась Арахна. – Одумался он или нет, а он все-таки преступник. Сейчас прочел мне по памяти пару строк из памфлета Олсьена и сказал, что это «убийственная сила».

-Памфлет Ольсена? – поразился Персиваль. – Тьфу… зачем? Там же бред. Там говорится…

-Я знаю, - заверила Арахна, - я знаю, о чем там говорится. Если бы он обнаружил себя раньше, могли бы казнить лишь за это.

Дверь стихла. Человек по ту сторону обессилено сполз по ней на пол.

Арахна и Персиваль не обменялись больше и словом, пока не оказались в кабинете Персиваля, где уже дожидался Мальт.

-Медер – безумец, - сообщила Арахна сразу же, едва войдя. – Он читал памфлет Ольсена и продекламировал мне из него.

-Как? – Мальт оторвался от своих бумаг. – Там же Ольсен выступил против трона и даже против…

-Вот так! – Арахна в раздражении развела руками. – Надо казнить. Некуда деваться! Что с Гарсиа?

-Пишу, - ответил Персиваль, набросал быстро на листе несколько строк и прочел. – «Именем Луала и Девяти Рыцарей Его, властью, данной королём Мирасом, да будут дни его долги, Трибунал постановляет следующее: по результатам дознания и допроса обвиняемого жреца Медера, известного прежде Высшим Жрецом Луала и Девяти Рыцарей Его, арестовать и препроводить для допроса советников Гарсиа…»

-Одно письмо на арест обоих? – удивился Мальт. – Люди-то разные. Род, конечно, один, и обвинение одно, но…

-Сволочь ты бюрократическая! – Персиваль выразительно закатил глаза, скомкал лист бумаги и взял вместо него два. Начала выводить снова, быстро переписал и подтолкнуллисты Мальту. – Доволен?

Мальт кивнул, пробежал глазами оба листа, и дважды оставил подпись.

-Дай мне, - попросила Арахна. Изумленный Мальт протянул ей листы и она, не глядя даже, тоже подписала.

-Ты что творишь? – Мальт вскочил. – Я же говорил тебе, что…

-А толку? – поинтересовалась Арахна. – Есть бумага, нет бумаги…если нужно будет меня арестовать и казнить, найдут за что. Всегда найдут. Я все-таки отвечаю за Трибунал. Моя подпись должна быть здесь.

-Издеваетесь, да? – жалобно поинтересовался Персиваль. – Мне теперь тоже из-за вас подписывать? Я же советник!

-Поступай как знаешь, - разрешила Арахна. – Мне все равно. Можешь не оставлять своей подписи.

-Он трус, - презрительно заметил Мальт, - не оставит.

-Да, я трус, - Персиваль не стал спорить, - я трус! Я трус потому что хочу выжить. Я трус потому что хочу не бояться ночей и спать спокойно.

-По крайней мере, ты можешь спать, - с тихой завистью заметила Арахна.

-Арестовывать Гарсиа нужно ночью, - Мальт перевел тему. – Но со свидетелями. А когда они признаются…

-Сразу предлагаешь перейти к пыткам? – поинтересовался Персиваль.

-Нет, зачем? Просто напишем, что они признались. И казним. Во имя Маары.

-Не паясничай, - обозлилась Арахна, - да, во имя Маары! Во имя короля, да будут дни его долги!

Глава 25

Арест Гарсиа навёл в столице много шума. Даже больше, чем сумасшествие Медера, но разница была в том, что Медера любили как жреца и его странный поступок, не вписывающийся в представление народа, был действительно многими воспринят как помешательство. Арест же двух королевских советников, да еще из числа южан…это было очень любопытно.

Король хранил молчание, столица готовилась к встрече триумфатора Корсара, что должен был прибыть вот-вот, а тут такой скандал!

Представитель западного удела в совете – Карс злорадно ухмыльнулся и отказался от каких-либо выступлений на этот счет. Маркиз Шенье и граф Моран в очередной раз понимающе переглянулись, Эжон снова залег в бумаги, полагая, что то, что должно случиться, все равно будет, а так он попытается сделать хоть что-то… Эмма приняла все с холодным почтением, Фалько даже не заметил – расчеты занимали его сильнее и в этом было его счастье.

Неожиданным образом повели себя представители восточного удела –граф Сутор и его покорный сын. Оба заявились в Трибунал и потребовали встречи с одним из советников.

-Я не пойду, - сразу отказалась Арахна. Она не могла говорить с советниками и не представляла даже, о чем они хотят поговорить с нею. Оставаясь в своем кабинете, она сохраняла за собой защиту, сохраняла последние крупицы храбрости, чтобы совершить то, что нужно, и что шло вразрез с ее совестью, но было долгом.

-Я тоже! – Персиваль не желал подставляться под всё подряд и, по возможности, желал оставаться в стороне от кровавых страниц, скандалов и черных пятен.

-Понятно, что пойду я, - вздохнул Мальт, - но ты, Персиваль, мог бы, хоть из вежливости, составить мне компанию!

-Я лучше составлю компанию по допросу Гарсиа, - Персиваль совершенно не испугался и не смутился, уж не в его это было правилах. Мальт еще раз внимательно взглянул на него, но при Арахне решил не развивать этой темы до стычки, вместо этого он коротко кивнул ей и вышел на встречу с графом Сутором.

-Можем, конечно, нарисовать протокол допроса, - заметил Персиваль. – но я предлагаю тебе все-таки посетить наших арестантов.

Она не взглянула на него, никак не отреагировала, только молча поднялась и последовала прочь из кабинета в зал допросов.

Гарсиа не желали уходить мирно. Они ругались, рвались в своих цепях, что приковывали их к креслам для допроса, требовали себе короля и перебивали друг друга. Брат и сестра, похожие друг на друга до жути, готовы были заниматься бесконечным самообманом, лишь бы не допустить мысли о том, что их обожаемый друг, любимец юга, больше не нуждается в их покровительстве.

Теперь он сам покровитель и ему не нужна память о прошлых днях.

-Приведите короля! – бушевала фурией сестра-Гарсиа.

-Доложите о нашем аресте, вы – ублюдки! – брат не отступал от нее.

Арахна попробовала заговорить мирно:

-Уважаемые советники…

-Вот именно! Советники! Именно! Ты – дворовая девка…- сестра Гарсиа не была в состоянии контролировать себя. Ее красивое лицо исказилось и пошло уродливыми красными пятнами.

-Но! – перебил Персиваль бесполезное выступление, - думаете, советников короля можно арестовать без согласия короля?

Это было волшебной фразой. Оба Гарсиа сразу же обессилели, в одно мгновение. Самообман кончился. Шанса на ошибку не было.

-Чего он хочет от нас? – брат пришел в себя первым. – Чего он еще хочет от моего края?

-Твоего? – Персиваль хмыкнул, - твоего в королевстве ничего нет. все, что было дано тебе, твоей сестре и югу – это только милость короля, но она закончена. Теперь важна преданность. Вы пользовались его милосердием, его дарами…

-Мы отплатили! – вспыхнула сестра. – Наш юг спас…

-Вашего ничего нет, - напомнил дознаватель, который всегда остаётся дознавателем.

-Что он хочет? – повторил свой вопрос брат.

-Подпишите, - Персиваль вытащил из одеревеневших рук Арахны два листа совершенно чистых, нетронутых еще чернилами и клеветой. – Один вы, другой ваша сестра.

-А в чем смысл подписывать пустые листы? – фыркнула означенная сестра. Она смирилась. Нет, не смирилась, конечно, в душе, но уже смогла вернуться в реальность, поняв бесплотность своих нелепых попыток к освобождению.

-Это пока они пустые, - ответила Арахна, неожиданно опередив Персиваля. – Жрец Медер объявил себя виновников и грешником, объявил себя убийцей многих достойных людей Маары. По результатам расследования Трибунала, стало очевидно, что Медер – провокатор. Он назвал ваши имена, как тех, кто и подбил его на провокацию.

Как очевидна была ложь! Как глухо звучали ее слова, совершенно отвратительные и подлые. Но она ясно раскрыла картину перед Гарсиа и те медленно осознавали происходящее, понимая, в чем их обвинят, и уже предвидя без труда, что за этим последует.

Персиваль не удержался и искоса глянул на нее – столь бесцветный и равнодушный голос! О, как ему не нравилось это состояние в людях. Пусть лучше спорят, пусть лучше ругаются, но никогда, ни за что не теряют внутренней своей силы.

-Все равно будет так, как хочет его величество, - продолжала Арахна, - все равно! Вопрос лишь в том, как именно вы уйдете? Смиренными грешниками с покаянием жреца и милостью короля к вашим друзьям или как мятежники из непокорного края?

Брат и сестра переглянулись. Они были готовы бы умереть, если бы смерть та была во имя идеи, или короля, или на войне, но умирать вот так, чтобы признаться в том, чего за ними не было? Гнусно, подло…

-Это политика, - напомнил Персиваль, - вы присягнули королю и должны исполнить его волю, какой бы она ни была.

Сестра Гарсиа первой поставила свою подпись. Она протянула к себе листок, взяла перо и криво вывела свои инициалы, затем устало разжала пальцы, и перо соскользнуло на стол.

-Берите и будьте прокляты!

Брат ее отказался от лишних фраз и просто вывел нужную закорючку. Персиваль взял драгоценные листки и кивнул Арахне:

-Пойдем?

Она также молча поднялась, и была уже у дверей, когда вопрос фурии-Гарсии настиг ее:

-А ты, которая смеет на себя брать такой грех, была ли хоть день по-настоящему свободна?

Персиваль вытолкнул Арахну в коридор, чувствуя, что не следует позволять ей отвечать на это. Она покорно вывалилась в полумрак спасительного коридора и привалилась к стене.

-Не слушай их, - сразу предупредил Персиваль. – Эти южане – вечные мятежники. У них семь перемен за сезон, как захотели, так и сделали. Что это за край, который даже не может управляться толком?

-А я и не слушаю, - Арахна вдруг совершенно доверчиво взглянула на Персиваля, - Это ведь не моя вина, да?

Как люди любят самообман! Арахна желала лжи, желала услышать, что это все воля трона, а ее долг – идти наперекор совести. Одним словом Персиваль мог ее спасти и утопить. Но он не испытывал к Арахне ненависти или отвращения, а потом предпочел не губить и сказал искренне:

-Конечно! Твоей вины ни в чем нет!

Она нашла в себе силы улыбнуться и пойти по коридору, рассеянным кивком приветствуя других членов Трибунала, набранных из числа бывших дознавателей или патрульных. Арахна слишком быстро взлетела и слишком высоко оказалась, чтобы знать, как ее ненавидят те. Кто вынужден был теперь подчиняться ей. Многие, особенно из числа дознавателей, помнили, что она – всего лишь палач, и использовали по отношению к ней грубости, самой мягкой из которых было «подстилка».

Память не уходит. Люди помнили времена трех Коллегий в Секции Закона. Помнили, что палачи были презренными, что в их Коллегии было четыре человека. Но трое сгинули на эшафоте, а одна – цепкая зараза, успела переметнуться на сторону Мираса, спасенная Мальтом, и возведенная с его же помощью в Совет. За что ей такие почести?

В начале смуты, когда ее возвышение только началось, боялись говорить о ней дурное. Но постепенно это сходило. Страх уступал место гневу и досаде, обмазывался ненавистью. Если Мальт в советниках был еще понятен, Персиваль тоже, то эта молодая девчонка?! За какие услуги ей дали пост советницы и поставили над другими?

Мальт знал, что говорят про Арахну, хоть при нем, не желая ссориться, старались избегать подобных разговоров. Но дознаватель не бывает бывшим. Необязательно служить именно в Дознании, чтобы по старой привычке улавливать все то, что недоступно другим.

Персиваль слышал, что говорят про нее. Не заступался, не поддерживал, лишь слушал и запоминал, кто и что сказал. Он не доносил этих слухов до Арахны, считая, что ей незачем знать о себе гадости, но был настороже.

А Арахна жила в неведении. Она догадывалась, конечно, что ее ненавидят, ловила, может быть, ненавистные взгляды, презрительные усмешки… но позволяла себе делать вид, что не знает ни о чем, полагая, что всякое обвинение в ее сторону имеет справедливость. Не она ли уцелела, когда погибли ее близкие? Не сменила ли сторону? Не стала ли советницей? Не отправляла ли по воле короля его же сторонников на эшафот?

-Я всё это заслужила, - сказала Арахна когда-то живой еще Атенаис. Атенаис не поняла, но тон Арахны и ее решимость испугали ее, и еще живая слабовольная советница позволила себе перейти на другую тему.

Персиваль глянул ей в след и вдруг ощутил удушливую тоску, больно сжавшую горло. Не быть ей счастливой, никогда не быть. И свободной. И даже живой. Не надо даже размышлять о том, насколько устойчиво ее положение… оно слабое. Без Мальта Арахна бы не оказалась советницей и трибуналом, погибла бы, вот и всё. Без Мальта она и бороться вряд ли станет.

Но зачем остается? В расплату? В надежду? в безумство? Персиваль не знал, да и размышлять ему было некогда – в его руках были пустые листы с подписями Гарсиа, а листы следовало еще заполнить нужными обвинениями.

Столица не знала, как разделиться. С одной стороны – арест двух королевских советников, с другой – безумство (или не безумство – ходил опасный слух и об этом) жреца Медера, а с третьей – прибытие Корсара с двумя представителями от северного края. И в какую сторону броситься столице?

Добрый король Мирас, да будут дни его долги, сократил переживание народу, и, под ворчание Фалько, объявил о всеобщем празднике в столице – в честь прибытия Корсара и заключение единства Маары.

Снег совсем сошел, и пусть трава еще не взошла, но ощущалось уже все совсем иначе. Оживление природы совпало с концом смуты и присоединением последнего удела к трону. Пиршество было устроено. Мирас велел устроить угощение народу, организовать празднество и народ стал забывать о жреце и о Гарсиа… к тому же, новый жрец, бывший прежде заместителем Медера, а ныне ставший советником – Дору, оказался человеком весьма приятным, не чуждым увеселениям и умело проповедующим. У народа – в массовости не осталось никакой досады. Празднество было объявлено, зажигали огоньки на всей площади, выставляли столы, разносили блюда со сладостями, которые были такой редкостью для многих из собравшихся на праздник горожан, фрукты, даже сыры и вина… король не скупился. Этим он покупал молчание толпы.

Музыканты и танцовщицы, уличные карикатуристы и народные поэты (частично выпущенные под руководством живого тогда еще Ольсена), честно отрабатывали свое жалование. Но куплены они были не королём, а его дворянами, понемногу возвращающимися в столицу и приносящими в качестве извинений за свое бегство из нее, денежные дары и бесконечные клятвы в преданности. Король был милосерден и принимал их обратно. Оживала столица…

Северяне очень переживали за то, как их примет трон. Они не были искушенными в интригах, и прежде вообще держались честно, но времена меняются, и приходится поступаться прежними вековыми устоями. Опыта, правда, еще нет, но они научатся…

Его величество Мирас, Совет, среди которых уже не было Гарсиа, но был новый Высший Жрец Луала, приветствовали на ступенях королевского замка подъехавшую процессию, состоящую из двух представителей севера, их дара в виде мятежного прежнего управителя и довольного Корсара.

Но король тепло обнял представителей, расцеловал Корсара, а пленника велел увести и накормить. Народ расстроился – хотелось бы зрелищ! Голод ушел, тревога ушла, холод тоже…развлечений, великий король Маары, развлечений!

И его величество дал отмашку самому пиру. Скользнули музыканты и танцовщицы, раздернули закрытые прежде столы и вот уже люд сметает угощение и славит трон. Но король Мирас спешит в замок – предстоит подписание соглашений, которые север не имеет пока морального даже права оспаривать – слишком уж медлили!

Но прежде нужно решить еще два обстоятельства. Его величество касается локтя Арахны, оказавшейся неожиданно близко к нему, и шепчет:

-Я более не нуждаюсь в услугах Шенье и Морана…

И вот уже нет этого прикосновения. Остаётся лишь одна Арахна на ступеньках, едва не задетая графом Мораном. Граф Моран – человек опытный и умный, он замечает что-то в ее лице, и, пользуясь своим правом на вежливость (он же ее едва не сбил), отводит советницу в сторону.

-Кто? – шепчет он, изучая ее лицо. – Кто, отвечай?

-Ваша светлость! – Мальт не желает наблюдать за столь бесцеремонным обращением с нею.

Граф Моран смущается на мгновение, затем, крепко сжав ее пальцы в своих, уводит по ступеням вниз, вроде бы к народу. Народ не замечает – у народа праздник, народ стал единым…

-Отпустите, - просит Арахна, - мне очень больно.

-От пальцев? – граф изумлен, но отпускает ее руки, смотрит в лицо советницы. Она плачет. Беззвучно плачет. Слезы блестят в свете огоньков празднества на ее лице. Где-то совсем рядом жизнь, но Арахна не чувствует себя живой.

-Я? – угадывает граф, пытаясь понять, что он чувствует при этом и с ужасом понимает, что ничего в нем, кроме голода, нет. ко всему привыкает человек! Даже к угрозе своей жизни.

-И маркиз, - Арахна не помнит своих рук, не узнает своих же движений. Наплевав на всякое приличие, не думая даже о том, как это выглядит со стороны, она вдруг бросается вперед и обхватывает графа крепко-крепко, не то пытаясь вымолить у него прощение, не то пытаясь его сломать…

-Ну-ну, граф с усилием отрывает ее руки от себя, - прекратите, Арахна! Веселее! Сегодня праздник! Да отпустите же вы меня, наконец, не то ваш Мальт меня просто взглядом прожжет…

Арахна оборачивается и замечает приближающихся Мальта и Персиваля. Первый насторожен, второй расслаблен. Персиваль вообще до странного беспечен.

-Напейтесь, Арахна, - советует граф Моран, - а маркизу я ваше послание передам.

Ловко вывернувшись, не отреагировав на прибытие Персиваля и Мальта, граф спешит за своим королем в замок, раздумывая, с чего бы начать: с рыбы или с оленины? Рыба подается в медово-ореховом традиционном соусе, а оленина – в холодном клюквенном. Спеша за королем, граф Моран представляет оба вкуса, выбирая тот, что будет ему приятен…

-Ну, и что это было? – Мальт старается держать себя в руках, но что-то саднит в его душе.

-Ничего,- Арахна делает глубокий вдох, пытаясь успокоить саму себя. Лично ей ни граф, ни маркиз не сделали ничего плохого, напротив, были добры.

-О, - влезает Персиваль, - разве не видел ты? Здесь было любовное свидание!

-Я тебя задушу…- тихо обещает Мальт.

-А успеешь? – лукаво подмигивает Персиваль и обращается к Арахне. – Можем немного побыть на празднике, а можем поработать. У нас там казнь Медера, Гарсиа и еще по мелочи пара ненужных…

Арахна смотрит на свои руки. Почему они еще тверды в своих движениях? Она пьет, она плачет, она ненавидит и больше не милосердный палач. А руки еще тверды!

-Я возвращаюсь в Трибунал, - отвечает Арахна, даже не думая. Ей не полезет кусок в горло. Совет же графа про «напейтесь» вызывает неожиданно приятное жжение в горле.

Они молча возвращаются в Трибунал. Пока народ на празднестве, действительно, нельзя не воспользоваться ситуацией. Нужно избавить Маару от громких имен, пока про них забыли.

Персиваль подготавливает протоколы, наскоро лепя на заранее подписанных листах глупое признание в заговоре с целью захвата власти. Мальт подготавливает протоколы о казни. Арахна просит:

-Не виселица.

-Почему? – удивляется Мальт.

-Регар учил, что виселица для холода. Так – сталь.

-Регара здесь нет, - напоминает Мальт осторожно. – Ты можешь не делать даже этого сама.

Но Арахне неожиданно не хочется продолжать его прикосновение. Ее смущает и жар ладони мальта, и то, что все это в присутствии Персиваля. Она отдергивает руку, вроде бы, случайно, но Мальт понимает, что это не так. Он чувствует себя прокаженным, ненужным и брошенным. Персиваль, хоть и не отрывал вроде от бумаги взгляда, а усмехнулся…и вряд ли строкам.

-Я и без того подготовила несколько палачей, - отмахивается Арахна, - советники…они заслуживают другой участи.

-Преступники равны, - Персиваль все-таки влезает, - кажется, Регар учил тебя этому. Что за поблажки?

Это могло быть истоком скандала, но нет – Арахна вдруг улыбается по-настоящему:

-разве ты знал учение Регара?

-Он своим милосердием нас достал. Всех нас. Ходил и доказывал, что палачи лучше просто по тому, что не судят.

-Милосердие может быть разным, - возражает Арахна собственной же совести.

Она направляется к дверям, думая о том, что выходила уже через них столько раз! И каждый раз это было что-то плохое. Может быть, вся вина вообще, и сосредоточена на этой двери? Бред, глупость, но какая-то забавная – Арахне кажется именно так.

Не дойдя до дверей, она вдруг останавливается напротив Мальта и кладет ему руку на плечо. Ту самую руку, что отдернула из-под его ладони.

-Что хотел Сутор? – почему-то это важно ей слышать.

-Просил предупредить, когда его черед. Он отошлет сына, - Мальт хотел коснуться ее руки, но боялся, что она снова дернется, испугавшись…понятно чего она может испугаться, но все же!

-А ты? – Арахна не отстранялась.

-если узнаю, я сообщу, - Мальт не стал лукавить. – У меня тоже сын.

Арахна убрала руку, но осталась стоять рядом. Это было очень странно с ее стороны, и даже Персиваль перестал сочинять бредни в своих протоколах и взглянул на нее с удивлением. Еще мгновение она боролась с собою, а потом сказала как-то очень тихо и отрешенно:

-Я не знаю, что во мне за чувство…благодарность за твое присутствие в самые тяжелые моменты моей жизни, или, может быть, отчаяние. А может – любовь? Я не знаю. Но ты дорог мне. И будешь дорог.

-Арахна! – Мальт резко поднялся со своего места, рассчитывая перехватить ее слова, прижать к себе, обнять – сделать хоть что-нибудь, но она отстранилась от него, и выскользнула, не взглянув, за дверь.

Мальт остался стоять в полной растерянности. Взглянул на Персиваля, как бы ожидая его решения, но тот только пожал плечами:

-Женщины! Как думаешь, в протоколе лучше оставить место для других провокаторов? Ну, если вдруг понадобится вписать чье-нибудь имя?..

А Арахна спешила. Люди, перенимавшие понемногу ее ремесло, были представителями из патрульного штаба – так определил Персиваль. они не знали Арахну палачом и пропитались по первости только страхом перед нею. Но среди членов Трибунала невозможно было находиться долго и не услышать о грязи, замаравшей ее имя.

Арахна велела торопиться с подготовкой к казни. Один из бывших патрульных, имевших хорошее происхождение и попавший в штаб по причине искренних убеждений, а не из нужды, чувствуя бесконечное презрение к этой женщине, нарочно же затягивал и медлил. Арахна сначала не обратила внимания, проверяя остроту поданного ей меча, но даже ей в глаза бросилось то, как медленно, зевая и издеваясь в своей медлительности, он выполняет поручения.

-Как твое имя? – спросила она, обретая тон Трибунала.

Тон возымел действие, но юноша был больше наглым, чем умным, и ответил:

-Больдо. Меня зовут Больдо.

-Шевелись, - посоветовала ему Арахна. – Шевелись быстрее, Больдо, а не то…

-Разделю участь ваших друзей? – подсказал бывший патрульный и хихикнул.

Арахна побелела. Другие ее помощники, может быть, и имели весьма неоднозначное мнение на ее счет, но не посмели его высказывать в столь грубой форме. Инстинкт самосохранения велел заткнуться и делать. Один из них даже слегка пихнул Больдо под ребра. Но Арахна уже услышала то, что избегала слышать.

Бороться можно было по-разному. Можно было игнорировать. Можно было закатить скандал или отвесить оплеуху. Можно было начать оправдываться или заплакать…

Но у нее не было слез еще на это. Оправданий бы не хватило. Игнорировать Арахна не научилась, а потому спросила:

-У вас есть что добавить?

Больдо не ожидал такой реакции, но перед товарищами отступать было негоже.

-Если только вопрос!Под скольких людей надо лечь, чтобы стать советницей?

-Собираетесь повторить? – осведомилась Арахна.

-Хочу знать, сколько стоит кресло советницы, - гоготнул Больдо, но на этот раз он остался совсем в одиночестве.

-Вы знаете, что сейчас оскорбили не меня, а короля? – поинтересовалась Арахна.

-Я? – Больдо в ужасе взглянул на нее и не прочел в ее взгляде ничего, кроме равнодушия. – Я?

-Вы сказали, что место подле короля может получить любая дешевка, научившаяся раздвигать ноги, - объяснила Арахна абсолютно спокойно. – Значит, вы оскорбили совет, значит, и короля. И народ. Свой же народ.

На такой эффект Больдо не рассчитывал.

-нет! я сказал…я только…это была шутка!

-Я тоже люблю пошутить, - Арахна не стала спорить, - а еще я люблю выметать жизни изменников из Маары. На это у меня есть все полномочия.

-Да нет же…Арахна! Госпожа!

Больдо – еще пару минут назад готовый унизить ее, бросился перед ней на колени.

-Не губите, госпожа!

-Прочь! – Арахна отпихнула его от себя с брезгливостью. – Прочь от меня. Уведите!

-Куда? – тихо осведомился другой бывший патрульный, подававший большие надежды как палач. – В тюрьму или на эшафот?

-Прочь отсюда, - усмехнулась Арахна. – Мне такие поганцы не нужны. И шевелимся!

Они спешили. Спешили, потому что праздник набирал обороты. Потому что боялись…

Медер взошел на эшафот первым. Он выглядел спокойным и осмысленным. Его походка оказалась очень легка, и он попросил разрешения ступить босым на эшафот.

-Хочу почувствовать тепло, - смущенно объяснил жрец, - кожей, без обмана.

Арахна разрешила кивком. Наспех прочла приговор, объясняя больше своим ученикам и последователям, что Медер признает себя провокатором, служившим лишь на благо врагов Маары, желавшим уничтожить ее порядок и развоплотить все свершения короля Мираса, да будут дни того долги.

-Вам ясен приговор? – спросила Арахна, сдерживая дрожь в голосе.

-Ясен, - Медер покорно опустился на колени, - Прими, Луала, душу мою грешную, суди ее строго, суди ее бесстрастно, и да перейдет она в вечность…

он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Арахна взяла меч. Меч был особенным – облегченным. Конечно, орудовать им в бою было бы преступлением, ибо исполнен тот был по особому заказу еще Регаром, но специально для Арахны.

-Прости меня, Луал, за слугу твоего, - прошептала Арахна и нанесла твердый, решительный удар. Голова еще целое страшное мгновение оставалась на месте, а потом медленно, словно сквозь дурман, упала на доски, а в противоположную сторону рухнуло тело.

Тело жреца тотчас подняли и перенесли на телегу, с которой должны были отвезти подальше и сжечь.

-Гарсиа! – велела Арахна и, взглянув на лица оставшихся подле нее людей, не выступивших вместе с Больдо, поняла, что те ее боятся. Боятся и презирают.

Арахна не знала, что на ступеньках король Мирас, да будут дни его долги. Коснулся не только ее. Он коснулся и Корсара, соскучившегося по войне, и отдал ему новый приказ – идти на юг. Планы изменились и первым должен окончательно покориться юг! Покориться так, чтобы четко следовать трону, а не своему бунташному духу.

Корсар не успел отпраздновать своё возвращение и бескровную победу, а его уже выгоняли обратно в путь, но это еще ничего, но куда выгоняли! Карать! Карать невинные десятки людей за преступления единиц!

Но Корсар был предан королю и последовал его приказу, сумев запереть в своем сердце всякое сопротивление…

Не знала Арахна и того, что граф Моран и маркиз Шенье, враждовавшие всю жизнь до смутного времени, до вступления в заговор Мираса, провожают последние часы своей жизни в тихом согласии и спокойствии.

-Нам нужно будет выдержать это. Еще только это…

-Замолкните, маркиз. От ваших стенаний голова раскалывается! Лучше бы вы были немногословны, как прежде! – оба пьянствовали. – девчонка предупредила, чтобы мы могли собраться…

-Совсем девчонка! – горестно подтвердил Шенье и уронил голову на грудь, - жаль!

-О себе подумайте! – огрызнулся, но уже без всякой злобы, лишь для порядка граф.

Но всего этого Арахна не знала. Она казнила сподвижников короля Мираса в этот час – ближайших его сподвижников, чувствуя все больше, что ее собственный конец будет бесславным.

Глава 26

У Арахны не было столько хитрости, чтобы обмануть советников, закаленных в интригах. На обман обывателя она, может быть, была бы еще способна, но Совет не принял бы ее слова на веру никогда и ни за что.

Мальт и Персиваль, да и сама Арахна прекрасно это понимали. Перед заседанием, где нужно было объявить о падении Гарсиа и безумстве Медера, уже казненных, законники мрачно подошли к мысли о том, что докладывать должна не Арахна.

-Если ты скажешь о том, что Медер – провокатор, а Гарсиа хотели узурпировать власть, тебе не поверят, - безжалостно подвел итог Персиваль. – Ты сама в это не веришь. А еще предстоит падение графа Морана и маркиза Шенье.

-Но доложить надо, - Арахна чувствовала вину, но, странное дело, не за то, что оклеветала жреца и двух советников (это была воля короля, а не ее личная инициатива, а значит – приказ!), а за то, что теперь не могла сама доложить и чувствовала себя ужасно. А еще висела над ней приближающаяся необходимость расправы с маркизом и графом, и почему-то их ей было жаль куда сильнее, чем жреца или южан, а может быть, пожалуй, больше, чем всех прежних…

Сколько их было? Сколько тех, кто был обвинён ею самой? Сколько из них были виноваты настолько, чтобы довести их до казни?

Арахна пыталась не думать. Она всеми силами стремилась адаптироваться к простой формуле: приказ есть приказ. Но воспитание Регара и собственная душа болели, кровоточили без всякой пощады, словно бы намеренно истончая и без того уже ослабленную её жизнь.

-Я возьму это на себя, - сказал Мальт, не давая Арахне пререкаться. – Нет, послушай, это должен быть я!

-Да, это должен быть он, - согласился покладистый Персиваль. – тебе не поверят, а я не хочу. Да и кто я? Недавний законник в совете! Тьфу…

И вот – заседание. Советники уже знали о казни Гарсиа и Медера, но законники еще не объяснили этого, не дали версии и все напряженно вслушивались, чтобы угадать, как действовать. Арахна сидела на своем прежнем месте, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Она уже не знала часть совета. Новый жрец Луала и Девяти Рыцарей Его, северяне…она еще не успела познакомиться (и не желала) – с восточными и западными представителями, не успела понять о южанах, а оно уже и не нужно.

А самое обидное – перед заседанием Эжон, то ли случайно, то ли нарочно из презрения, не поприветствовал ее в ответ.

«Они ненавидят меня» - Арахна чувствовала это. Всюду появлялась эта ненависть. Ее ненавидели теперь в совете, понимая роль Арахны лучше самой Арахны. Ненавидели подчиненные, помнящие ее ещё палачом в те дни, когда жизнь была проста и понятна. И Арахна понимала все больше, понимала каждой частицей своего тела, что эта ненависть не может быть изменена. Ничем. Никак! И даже ее собственная смерть не поправит дела.

Персиваля нельзя ненавидеть, хоть он и законник – держится тенью, тих, сер, внимателен. Мальта нельзя ненавидеть – он давний, равный другим советникам. Арахна новая, чужая и ее ненавидеть можно и нужно!

-В результате дознания, проведенного Трибуналом, были выяснены следующие обстоятельства…- Мальт докладывает профессионально по делу, четко, фактами.

Этим он роет себе могилу. Король доволен. Он очень рад, что не Арахна докладывает о падении Гарсиа и Медера. Она ему ее нужна, чтобы почистить ряды, а Мальта можно будет обвинить в том, что он подтасовал дознание и обвинил невинных.

-Имея же признание жреца Медера, мы вызвали для допроса брата и сестру Гарсиа.

Советники слушают с преувеличенным вниманием, усиленно делая вид, что между формулировками «вызвали для допроса» и «арестовали» нет никакой разницы.

-Приговор был подписан решением советников Трибунала и приведен в исполнение.

Тишина. Осмысление. Здесь нет и половины правды. Все ложь, но насколько эта ложь невыгодна? Надо подумать, что важнее – истина или победа? Юг взбунтуется, узнав о казни Гарсиа. Но почему отсутствует Корсар? Вернулся с севера и уехал…куда?

Ответ очевиден. На юг. Войной. Что ж, этот сумасбродный юг давно надо было подавить и лишить привилегий вольности и свободомыслия. Поражение одного удела – возвышение другого.

Представителя запада в совете ясно сходятся в своих мыслях – то, что потеряет юг, можно подобрать. Конечно, находят и темные мысли о том, что юг был только первым и теперь будет лишь хуже, но…так ли это? Может быть, это лишь мера необходимости, а не закономерности? Запад ставит на покорное молчание и принимает версию короны.

Восток видит дальше. Но мыслит он иначе. От судьбы не уйдешь, от воли короны тоже. Что выиграет народ, если противиться воле небес или воле власти? Слабейший должен молчать, пока может, в молчании обретается большее могущество. Однажды восток истребует за кровь, если та будет. Всегда требовал и всегда получал.

Восток смотрит в будущее и молчит.

Северяне молчат по другой причине. Они не верят в обвинения Гарсиа, но у них нет права голоса. Они провинились сами и теперь рады, что их вина не последняя. Что значит покорность против реального заговора? Север принял сторону победителя, не допустив бойни, а юг предал друга и покровителя. И даже если это не так – официальная версия короны такая, пусть и остается такой.

И север молчит из злорадного торжества.

Новый жрец Луала и Девяти Рыцарей Его чувствует, что должен проявить большее усердие. Он знает, чем и как получено место и не хочет его терять, церемонно откашлявшись, он обращает на себя внимание:

-Большая трагедия вошла в ряды нашего королевства. Ближайшие друзья оказываются самыми опасными врагами и это всегда больно. Но мы должны быть бесстрастны и беспощадны к врагам. Враги королевства, даже из числа самых близких нам людей, не заслуживают пощади. Земля и народ превыше одной судьбы и одной жизни. Луал и суд его справедлив, да будет покой ушедшим…

Король доволен. Это не Медер, который был жрецом больше, чем политиком. Это политик, который совмещает в себе еще и жреца и может меняться. Этот заслуживает жизни потому что умнее и покорнее.

Маркиз Шенье не собирается молчать. Он слишком долго уже провел в тишине, чтобы не заметить с ехидством:

-Наши законники на страже трона стоят…спасибо вам за службу!

Арахна холодеет. Ей хочется вскочить и выбежать из залы совета, но куда убежишь от себя? Персиваль не реагирует на это никак, лишь улыбается, вроде бы и не заметил укора, Мальт прячется за маской холода и отчужденной вежливости.

Это невинная фраза от маркиза, но все, у кого еще были сомнения и в ком жила еще вера (бессмысленная надежда) на «а вдруг?», остаются без иллюзий. Все сказано явно и ничего нельзя сделать.

Моран отмалчивается. Он знает, что слова только ухудшат ситуацию. Он надеется еще выцепить себе немного жизни, показать себя полезным и просчитывает нападение.

Фалько не реагирует. Он казначей и в расчетах. Вряд ли слышал что-нибудь. Счастливец! Эжон нервно сглатывает комок в горле – ему хочется жить, и он судорожно пытается понять, как заслужить это право.

Эмма с трудом держит лицо. Ее положение шаткое. Ее роль призрачная. У нее не появилось друзей, как она надеялась и шансы на выживание ничтожны. Впрочем…у кого они есть? А у нее в руках маленький козырь – нужно лишь разыграть, вдруг выгорит?

Второй вопрос заседания политический. Северян поздравляют с приходом к присяге трону, а те смущаются, зная, что в ближайшее время будут только уступать и поддаваться на все условия, что им предложат. Пройдет еще сезон прежде, чем они начнут понемногу огрызаться…и сколько же будет унижений за этот сезон?

Да, они согласны на повышение налога. Да, они премного благодарны за то, что их пути будут охранять люди западного удела. Да, они счастливы, что дворянство может вернуться в столицу за прощением. Нет-нет, никакого труда не доставит им тащиться в столицу с дарами – все в радость!

Третий вопрос – о памфлетах. Снова законники. На этот раз докладывает сама Арахна, опередив Мальта. Она говорит, глядя перед собой, не концентрируя своего взгляда больше ни на чем и ни на ком.

Нет, больше экземпляров памфлета найдено не было. Нет, никто не был замечен. Нет, народ уже не говорит о памфлете…о казни никто не справлялся. Нет, больше сообщников не найдено.

Персиваль усмехается. Но так, чтобы заметили. Арахна держится скованно и, спасая ее, советник показывает своей усмешкой, что она покрывает. Персиваль знает, что черед Мальта уже очень близок и хочет всеми силами показать, что тот не был честен со своими советниками.

Приходит очередь обычных докладов.

В казне все приходит в норму – север вносит большой налог, больше, чем должен за всё время смуты. Пытается откупиться! Ха-ха!

В городе всё отстроено и живёт прежней жизнью. Эжон предлагает проект обновления портов…

-Милый друг, - замечает король благодушно, - сейчас не время!

Эжон бледнеет. Он верит, что если предложит хороший проект, то его не казнят. Страх оборачивается небывалым прежде для него красноречием:

-Ваше величество! Порт – залог торговли и войны. Маара, великая Маара должна вернуть свои позиции среди других земель, окружающих её. Что делает земля Авьерра, чтобы считаться великой? Что делает Нимлот, чтобы его торговые корабли были приняты? И что должна сделать Маара, которая долгое время управлялась не тем человеком, но сумевшая сбросить оковы дурной власти, чтобы обрести в себе мир и гармонию? Нам придется не просто отстроить все заново, нам придется рваться вперед, чтобы снова заслужить уважение и не допустить ни одной дурной мысли в нашу сторону! Война, флот, порты, рудники…всё это то, на что нам нужно обратить своё первейшее внимание и тогда Маара не просто возродиться, она окрепнет…

У Эжона перехватило дыхание. Кончилось минутное вдохновение под оглушительную тишину советников. С уст его сорвалась речь горячего патриота, а он не был прежде таким. Осторожный, аккуратный в своих выражениях и действиях…откуда взялась эта пылкость? Откуда пошли такие речи?

-Разошлись вы, Эжон! – со странной интонацией ответил Мирас, да будут дни его долги. – Неожиданно!

-Ну…если порядок наведен, почему бы не подумать о сохранении этого порядка? – выкрутился Эжон.

-Доля правды в твоих словах есть, - признал его величество и повернул голову к маркизу, - маркиз Шенье…

Лицо короля исказилось. Он вспомнил, что дал Арахне распоряжение об уничтожении Шенье и Морана, но теперь, выходит – придется отсрочить? Это было всего лишь мгновение, томительное мгновение, которое видел и Шенье, которое заметила Арахна, вздрогнувшая при обращении его величества к своего советнику, но это мгновение было!

-Маркиз, я хочу, чтобы вы занялись этой работой, - наконец, решил Мирас. Арахна тихонько вздохнула с облегчением – отсрочка! Законная отсрочка!

Ей до слез было жаль именно этих двоих. Она не прониклась так к Медеру к первым даже жертвам. Но вот маркиз и граф были почему-то очень неохотными жертвами.

Конечно, отсрочка не отмена, но все же! Хоть какое-то выгаданное мгновение!

-Почту за честь, ваше величество, - Шенье остался непроницаем.

До конца заседания Арахна досидела уже проще. Ей стало легче, да и докладывала она уже бодрее. Да, понемногу начали развозить по местам отбытия трудового наказания заключенных. Да, она рассмотрит рудники севера как место ссылки. Обязательно рассмотрит!

После завершения заседания король не выдал себя, прощаясь с ней, ни взглядом, ни намеком. Арахна ждала инструкции, но не получила и очень обрадовалась этому. И ей пришло в голову поблагодарить Эжона, так вовремя вступившегося, хоть и не знавшего об этом, за жизнь маркиза Шенье, ну а, следовательно, и за Морана – их нужно было убирать вместе.

Арахна выскочила за Эжоном из зала совета, но с трудом нагнала его:

-Постой! – в отчаянии Арахна хватанула его за рукав и только тогда советник обернулся.

-Госпожа Арахна? – Эжон изобразил удивление. – У вас ко мне вопрос?

-Что с тобой? – спросила она, понимая, что он нарочно не поприветствовал ее. Все-таки нарочно. – Мне казалось, что мы ладим.

-А мне казалось, что законники должны держаться закона.

-Закон есть воля короля, - напомнила Арахна. – Не всё, что я делаю, мне нравится, но это мой долг.

-А закон Луала тебя больше не интересует? Есть жизнь и есть милосердие. Есть клевета.

-Воля короля, - повторила Арахна. – Эжон, я…

-Хватит, - попросил он устало. – мне еще заниматься портами Маары, не приставай ко мне хоть с этим, а то я еще начну тебя жалеть.

-Что? – не поняла Арахна. – Жалеть? Да я…

-Я хорошо к тебе относился, но теперь презираю. Как человека. Все вопросы со мной прошу решать в рабочем порядке.

Арахна тупо смотрела ему вслед, не находя даже слова, чтобы остановить его. Она хотела бы все объяснить, донести, что она только слуга трона, но…

Но понимала где-то в глубине души, что Эжон просто напуган. Ему плевать, что она скажет и как оправдается. Ему важно лишь то, что ее можно обвинять и презирать.

-Порт, значит…- маркиз Шенье возник очень тихо, и Арахна вздрогнула, на самом деле не ожидая и даже забыв про то, что не все советники еще вышли из зала.

Обернувшись, она кивнула, еще толком не понимая собственных чувств и уж тем более интонации маркиза.

-Не дрейфь, Арахна! – посоветовал он, хлопнув ее по плечу. Она слабо дернулась под его рукой.

-Ну, где же ваши манеры? – поинтересовался граф Моран весьма любезный и мягкий. Он уже понял, что падение откладывается и это вселило в него дополнительную веру. – Арахна, вы ждете своих друзей? Они уже идут.

Граф Моран взял маркиза Шенье под руку и, демонстративно беседуя с ним о погоде, обогнул Арахну и неторопливым шагом пошел по галерее к лестницам…

-Чего рванула? – это уже Мальт. – Понимаю, не самое приятное место, но всё же…

Арахна не ответила и пошла по галерее вместе с законниками, когда ее окрикнули:

-Арахна!

Пришлось обернуться, даже несмотря на то, что оборачиваться на этот голос совсем уж не хотелось. Но поздно. Эмма уже нагнала их.

-кажется, неплохо все прошло! – она лучезарно улыбнулась.

-Вы хотели поговорить? – напрямик спросил Мальт, видя лицо Арахны. – О чем?

-Да нет, просто хотела спуститься с вами. Чувствую себя на чужом месте, да и вообще чужой. А так хоть компания.

-Соверши преступление и будет тебе не та еще компания! – посоветовала Арахна неожиданно яростно. Эмма не смутилась:

-Напрасно ты, Арахна, так меня ненавидишь. Я много пользы приношу столице. Я основала приют для сирот, курирую создание лазарета, а также…

-А я казнила тридцать преступников за последние десять дней, вынесла семнадцать приговоров к ссылке, подписала четыре оправдания, разрешила шесть пыток, провела из них три, - сообщила Арахна. Мальт и Персиваль переглянулись, но не решились вмешаться. Между тем, Эмма и Арахна остановились в галерее, и теперь стояли друг против друга.

-Все люди нужны! – улыбнулась Эмма. – Нам нет ни одной причины враждовать!

-есть, - Арахна нехорошо усмехнулась, - ты мне не нравишься. У меня нет желания даже близко к тебе подходить!

-Эмма, излагайте суть своего появления быстрее, - посоветовал Мальт, - Арахна сказала грубо. Но я согласен с ней. Во избежание ссоры прошу вас быть разумнее.

-Я же сказала, что хочу только спуститься с вами, - Эмма улыбнулась еще шире.

-Это вы расскажете в другом месте, - Персиваль решил, что неприлично ему оставаться в стороне, - но мы ведет дознание и умеем видеть людей насквозь.

-От вас не утаишь! – Эмма глупо хихикнула. – Ну что ж, я хотела просто передать вам привет.

-Кому и от кого? – спросил мальт.

-Да пошла ты со своим…- в тон ему начала Арахна, но Персиваль слегка сжал ее ладонь, показывая замолчать. Он чувствовал, что эта женщина не будет провоцировать просто так.

-А я не сказала? – притворно удивилась Эмма и тут же хлопнула себя ладонью по лбу. – ну конечно! Ох, голова моя тяжелая!

Арахна явно теряла терпение, но и Персиваль и Мальт не поддавались на провокацию, все больше ощущая дурное присутствие какой-то интриги в словах Эммы.

-От Маришки привет вам, от нее! – Эмма хихикнула и легким шагом попыталась соскользнуть по ступенькам, но Мальт грубо перехватил ее руку, и дернул к себе, не думая о том, делает ли он ей этим больно. Ярость и страх смешались в его существе. Арахна отступила и воровато огляделась, боясь быть застигнутой. Персиваль нахмурился…

-От кого? – прошипел Мальт.

-От Маришки…- Эмма не отводила взгляда от лица Мальта, - и сынишки! Я была у них в гостях!

-Откуда ты, тварь…

-Отпусти, - вдруг перебила Эмма тихо, но очень твердо, - а не то я заору. И будет плохо всем.

-Чего ты хочешь? – Персиваль вступил в переговоры, бросив выразительный взгляд на Мальта и тот с явной неохотой отпустил хрупкое тело вмиг ставшей ненавистной советницы. Про его сына знали многие, но Маришка? Как это произошло? Кто выдал? Чем?

Кто, кто…

Кто находится в совете? Кто видел его сына? Кто знает, где прячется и он, и его нянька? Либо Персиваль, либо Арахна. Других знающих он часто менял.

-Защиты от закона, - Эмма улыбнулась, - ясно? Отлично! Пока!

Она воспользовалась паузой и легкая в своем триумфе. Довольная, сбежала вниз по лестницам.

-Тварь, - подтвердил Персиваль и взглянул на Мальта, изменившегося в одно мгновение, - эй?

Мальт тяжело взглянул на него в ответ и Персиваль прочел в этом взгляде то, что совсем не рассчитывал прочесть. Отшатнулся:

-Эй!

-Ты и Арахна…- голос у Мальта срывался. Это был другой теперь человек. Совершенно другой. – Только ты и Арахна знаете, где мой сын.

-Мальт! – Арахна испуганно метнулась к нему, - Мальт, ты что?

Мальт отпихнул ее руки от себя. Прикосновения Арахны показались ему липкими.

-Только вы двое…кто из вас предал меня?

-Мальт! – Арахна в отчаянии схватилась его за лицо и повернула к себе, - взгляни на меня. Любовь моя, милый, я не…

-Это не я! – Персиваль в самом деле был возмущен.- Не нужен мне твой сын! Я не стал бы…

-Да отвяжись! – Мальт оттолкнул Арахну от себя. Она едва не упала на стоящую тут же тумбу, но устояла. Персиваль взглянул на нее, затем воззвал к Мальту:

-Ты что творишь? Это не она. И не я!

-А кто? Кто тогда?Сама она узнала? Сама нашла? Обошла меня – дознавателя?! Вы…- Мальт решил не договаривать страшной фразы. Он искренне желал найти другое объяснение, но Маришке он верил так, как не верил себе, и оставалось только одно – предательство. И от кого? От Арахны, что он любил и всеми силами пытался защитить или от Персиваля, что мог легко продать его?

Или от обоих? Недаром Персиваль и Арахна стали теплее общаться. Недаром он так часто у нее. Недаром...

Страх лишает рассудка. Страх Мальта был рожден любовью к сыну и четким осознанием того, что жизнь может сделать с самым дорогим и самым ценным. Он сам отнимал у других жизни и сам отнимал самое дорогое, что было у людей. Неважно, какие были при этом мотивы, но теперь призрак расплаты за это замаячил перед ним.

Не помня себя, Мальт поспешил прочь из галереи, из замка…быстрее к сыну, к Маришке, чтобы убедиться, что все еще не потеряно, что все еще можно исправить!

Арахна и Персиваль смотрели ему вслед. Они оба совершенно одинаково растерялись. Мальт прежде не совершал таких поступков. Он был, порою, нелогичен, но никогда не бросался обвинениями из пустоты.

Персиваль очнулся первым и осторожно коснулся застывшей Арахны:

-У нас дела, идем.

Она не тронулась с места.

-Идем, - повторил Персиваль уже напористее и взял ее руку. – Маара, корона…мы храним это. Идем. Будет еще время для слез. не сейчас, но будет.

Арахна смогла сдвинуться с места. Она не проронила и слова, пока они не дошли до здания Трибунала и не поднялись к ней. Только сев за свой стол, Арахна вдруг сказала:

-Ты был прав.

-Да, - согласился Персиваль, но все же уточнил. – а в чем?

-Насчет Мальта. Он не любит меня. А я…дура. Он легко обвинил меня. Он легко оставил. Я понимаю, что сын ему дороже, но он даже не дал мне слова сказать. А ведь это не я! Не я!

Она крепко сжала голову руками, будто бы надеясь ее раздавить.

-Хватит…он подлец. Ты не знаешь, что он творил, а я знаю, - Персиваль сел на подлокотник ее кресла, приобнял Арахну за плечи, - слушай, это на благо. Его падение, в самом деле, очень скоро. Его величество не может пока казнить Шенье и Морана. И Эжона тоже. Догадываешься, кто следующий? Вспышка Мальта очень нужная.

-Мне больно…- пожаловалась Арахна, - мне очень больно. Эта тварь!

-Она-то тварь, - не стал спорить Персиваль, - но ты послушай меня. Мальт падет – это вопрос решенный. Теперь нужно устоять тебе. Обвини его первая. не жди приказа короля. Эмму я беру на себя, мы ее больше не услышим, если надо. Но ты, шаг за тобой! Мальт оттолкнул тебя, предал. Обрушил все, что было хорошего между вами, не пожелав даже выслушать тебя. Так что же?

-Нет! я не могу.

-Арахна, он убил свою жену, - вздохнул Персиваль.

-Она отравилась сама!- это уточнение было необходимо для Арахны. Она чувствовала страшную зияющую бездну внутри своей души и не знала, чего хочет больше. В одно мгновение ей хотелось успокоить Мальта, в другой момент убить его за все…за то, что он втянул ее в заговор и в смуту, за то, что отправил ее в совет, за то, что не поверил, а прежде попытался оттолкнуть ее, вроде бы спасая…

-Это он тебе сказал?

-Я не хочу слышать!

-Хорошо, даже если это так, хотя у меня сомнения, скажу честно, его руки в крови. Знаешь, что он убивал людей по приказу Мираса? Знаешь, что он тасовал обвинения? Знаешь, что он выпустил на свободу Велеса?

-Что-о? - Арахна, не веря, взглянула на Персиваля. – Это шутка?

-Ага…- фыркнул Персиваль, - самая несмешная. Велес был под его дознанием. За несколько часов до бойни той ночью…он освободил его. Знаешь. Почему Мальт сжег архивы прежних Коллегий? Знаешь, почему не нашел управу на Велеса после? В конце концов, помнишь ли графа Сонора? Против него свидетельствовали некоторые члены совета, помнишь?

Сердце Арахны болезненно сжалось.

-Атенаис, сам Велес и Мальт. Атенаис заставили, но Мальт договорился о чем-то с Велесом и вот, тебе пришлось убить Сонора! А разве был то плохой человек? Бросился защищать тебя, хорошо к тебе относился. Да и вообще ко всем. Хоть и причудлив…

Персиваль осекся. Лицо Арахны стало страшным. Такое лицо может быть только у мертвецов. Восковое.

Она гнала от себя множество мыслей о Мальте, веря в него и в его чувства. Персиваль сказал то, о чем Арахна хоть раз да думала сама. Просто бывают такие моменты, когда отрицать очевидное больше нет возможности.

Если бы Мальт не оттолкнул ее. Если бы не обвинил! Но он даже не допустил мысли на счет ее невиновности, почему? Потому что ему плевать? Потому что она ему не нужна? Можно было бы и дальше верить в его добродетель, но не тогда, когда он окончательно отступил и предал ее.

-Так! – Персиваль понял, что увлекся, - Арахна, без глупостей!

-Я…у меня голова болит, - она не взглянула, вышла из-за стола, стараясь не задеть его, легла лицом вниз на софу, - оставь меня, пожалуйста.

Это был слишком спокойный тон. Персиваль насторожился еще больше:

-Арахна, может тебе выпить?

-Мне нехорошо, - ответила она, - дай поспать, пожалуйста.

Персиваль еще поколебался, затем накинул на нее какое-то тонкое одеяло и вышел, погасив свечи.

Едва закрылась дверь, Арахна встала и подошла к столу. С кем поведешься – от того и нахватаешься рано или поздно. У Мальта по старой привычке были еще образцы яда, правда, теперь он их прятал как никто. Арахна тоже как-то по случаю во время смуты купила и спрятала в своем столе маленький флакончик. Сама не зная зачем. Может быть, чувствовала трагическую развязку своей жизни, может быть, хранила как билет на отступление?

Она не разбиралась в ядах и не знала. Как какой следует принимать, потому, встряхнув флакончик с почти прозрачной, лишь слегка мутноватой жидкостью, открыла его и, стараясь не дышать (у жидкости оказался режущий травяной запах), осушила флакончик в один глоток.

Жар сцепил ее горло в одно мгновение, но она не успела вздохнуть, и только дернулась, как жар отпустил…пришла приятная прохлада. Арахна покорно выпустила, было, тюбик из своих рук, уверенная в том, что умрет.

Ну откуда ей, человеку прежде далекому от ядов, было знать, что все настои, произведенные из опасных растений острова Надья – прибежища Маары с востока, нужно принимать с жидкостью для эффекта, а в противном случае будут лишь симптомы отравления, жар, тошнота, лихорадка…но если организм сильный, то смерть вряд ли придет.

Арахне предстояли еще долгие часы мучений и метаний. Молодость не позволила бы ей умереть, но вывернула бы почти наизнанку. Но она еще об этом пока не знала и ждала эффекта, надеясь просто закрыть глаза и уснуть навсегда.

Персиваль же чувствовал, что нельзя Арахну оставлять надолго. Он бы оставил ее если бы она начала пить или плакать. Но нет. она легла на софу и это означало полное сломление ее духа, значит, лучше вернуться поскорее. Однако ему предстояла важная встреча.

Эмма уже ждала. Она была довольная.

-Ты откуда про его сына знаешь? – с порога накинулся на нее Персиваль. – Откуда?

-Тоже мне задача! – фыркнула Эмма. – Архив Городской Коллегии не был уничтожен. Я просматривала и увидела запись о рождении Льва – сына дознавателя еще Мальта. Запись дана только о рождении, о смерти или переезде не дана. Значит, спрятана… на пиру он виделся с сыном. Я эту женщину запомнила, тихонько выследила, а позже столкнулась с ней как бы случайно. Она была без Льва, но точно была она… остальное блеф.

-Тьфу…- Персиваль скривился. – Я тебе сказал вызвать ссору.

-А разве ее не было?

-Была, но…- Персиваль отмахнулся, - ладно. Думать забудь про наш договор, поняла?

-Защита от закона, - напомнила Эмма, - а еще защита от этого Мальта. Он может прийти ко мне и начать дознавать, откуда я знаю.

-И что ты скажешь?

-Если обещаешь мне, что он меня не тронет, что он падет, как ты обещал, то ничего не будет. А если…ну, сам понимаешь, расскажу, как мы сговорились его тряхануть и рассорить с Арахной.

-Тише-тише, - Персиваль улыбнулся. – Договоримся, мы же деловые люди.

-Другое дело! – одобрила Эмма. – Ну?

Персиваль оглядел ее с ног до головы, запоминая…

Первым делом в Коллегии Дознания учили: никогда никому не верь. Вторым: никогда не назначай встречу в приличных, хоть и темных углах города. Лучше встретиться в закутке сомнительного переулка или на оживленной улице. Там не подслушают, там увидят…

Но Эмма побоялась сунуться к трактирам и борделям, а на площади встречаться не стала, боясь, что ее могут увидеть с Персивалем. И за это поплатилась жизнью. Он был человеком твердой руки и не выносил шантажистов. Сговариваясь с Эммой так, чтобы та рассорила Мальта и Арахну, Персиваль уже знал, что убьет ее.

И обвинит Мальта. Помимо прочих обвинений, это будет последнее. Иначе тот утащит Арахну за собою. Нужно было опередить даже решение короля, и Персиваль тихо разыграл все.

Эмма не поняла, что случилось, что мелькнуло в пальцах Персиваля, а уже оседала на землю. Пройдет еще четверть часа, минимум, прежде, чем ее обнаружат. Пока установят кто, Персиваля не будет рядом, он вернется присматривать за Арахной.

Персиваль оторвал от рукава Эммы хороший кусок и, смотав его, спрятал в карман, после чего нырнул в проходной переулок и скрылся, оставив Эмму – уже мертвую, сидеть в полумраке меж проточным проходом двух домов…

Глава 27

Арахна оставалась живой на своё горькое отчаяние. И к своему стыду. Жар обнимал всё её тело, ей казалось, что вся она пылает как будто бы изнутри. Впрочем, так и было. Организм Арахны был молод и торопился опустошить себя от отравы.

Она не могла есть, её мутило от одного запаха еды, а всё окружающее пространство плыло перед глазами. Бред реальности сменял бред горячки и ослабления. Где-то в этом бреду были чьи-то ледяные и от этого очень приятные прикосновения, где-то была сила, заставляющая её разжимать челюсти и вливающая живительную воду…

И голоса. Много голосов, сливающихся в глухой шум, словно бы дождь или что-то такое – Арахна толком не могла прислушаться даже и понять мужские это голоса или женские. Или, хотя бы – живые?

Ледяные прикосновения..она, кажется, открывает глаза и видит знакомое лицо, пытается узнать и не может.

Провал в темноту и где-то в темноте разум вдруг спасительно выдает: Лепен! И Арахна мучительно пытается вспомнить, кто это, и почему он рядом. А потом приходит новый провал, и возникает странная память – дверь содрогается от ударов, каждый удар больно отражается в ее собственном сознании и кажется, что это в ее голове этот стук.

Потом просвет и горечь – Лепен мертв. Он был ее другом. Палачом. И она казнила его. И снова провал. И снова темнота, словно бы вода, как омут и Арахна захлебывается в этой воде…

Нет, это не омут. Это кто-то пытается ее напоить. Кто-то заботливо, но настойчиво разжимает ей зубы и заставляет глотать. Как будто бы змеи шевелятся в желудке…нет, все еще вода. Или кровь? Почему на губах привкус крови?

Нет, это не кровь. это деревянная ложка с бульоном и снова тошнота…и снова провал. И в этом провале где-то возникают лица и имена.

Регар – наставник, приёмный отец… он думал, что если Арахна узнает, что именно по его доносу были арестованы ее родители, участвовавшие в заговоре, Арахне будет легче его казнить. Наивный! Арахна тяжело пережила это, но родителей она не помнила, они были для нее чужими и непонятными, а Регар…

Снова тошнота. И почему-то резь. Где же?..Арахна не понимает, чувствует только, что это конец. Заслуженно. Наконец-то!

Лепен… страсть ослепляет! Арахна теперь знает это, но отдала бы все свое недолгое счастье, чтобы не знать никогда.

Сколер. Глупость и алчность. И дружба…

Арахну снова тошнит, и она едва не захлебывается, но кто-то разворачивает ее лицом вниз, не давая умереть. Снова не давая! И далее – провал. Темнота, и что-то липкое крадется, ползет, обвивает ее тело. Что-то очень неприятное, но Арахна не может сообразить даже что, и реальны ли эти ощущения.

А в темноте имена и лица! Руки…тела. Мертвые, дрожащие, прячущиеся по углам спасительной своей темноты, прячущиеся от Арахны.

Регар, Лепен, Сколер, Авис, Иас…это всё ещё из прошлой жизни. Им не следовало умирать.

Ночь бойни кровавым заревом вспыхивает в темноте, на миг освещая всё вокруг. Тела, тела! Сколько они видела смертей? Почему сама не была убита? Жестокость порождает жестокость, а бойня – само зрелище – отравило всё существо ее жизни. И никуда уже не убежать от собственной же памяти.

Сонор, Боде, Ольсен, Лагот, Медер, Гарсиа…из этой жизни Арахна помнит не всех. В прошлой были преступники, и она их карала, и были ее друзья, которых она была вынуждена покарать. Это она помнит. А здесь слишком быстрая смена лиц. Слишком быстрая.

Арахна чувствует холод на шее и ослепленный, ослабший разум думает с облегчением, что это ее черед на эшафоте!

Но нет. это всего лишь тряпка, смоченная ледяной водой, отгоняющая спасительную темноту от Арахны. И она снова погружается под шумную завесу…

-Она хоть поправится? – Персиваль с настоящей тревогой вглядывался в покрытое испариной болезненное и сероватое лицо Арахны.

Целитель вздохнул:

-Неправильно принятый яд и молодость дают хороший шанс!

Целитель с подозрением отнесся к Персивалю, явившись на срочное происшествие: попытка отравления от королевской советницы. Но все больше и больше видя заботу бывшего дознавателя, а ныне советника и члена трибунала об этой девушке, проникался к нему симпатией. Персиваль так заботился об Арахне, постоянно обтирал лицо ее и шею ледяной водой, пытался кормить строгим нежирным бульоном и поил водой и тревожился, бесконечно тревожился, с неохотой отлучаясь по своим делам, и каждый раз возвращался с нервным вопросом:

-Ну как?

Целитель разводил руками – за полчаса-час отсутствия мало что могло поменяться. Да и от самого отравления прошли лишь сутки, делать выводы было очень рано! Но целитель понимающе относился к такому нервному потрясению Персиваля и смягчался от его заботы к Арахне.

Целитель был милейшим человеком, еще не растерявшим веру в добро и в людей. Он не представлял, что для такой тревоги могут быть иные мотивы. А у Персиваля были именно иные мотивы.

Во-первых, без Арахны было очень сложно свалить Мальта, который сейчас, по разумению Персиваля, должен был заниматься поиском нового убежища для сына. А свалить Мальта было вот очень нужно – в противном случае, он свалится сам непонятно еще на каких условиях, и что при этом будет открыто.

Во-вторых, на место Мальта должен прийти новый человек. В совете же Персиваль и без этого не имел поддержки. Арахна же обеспечивала ему это поддержку, да и она сама его в этот совет и ввела. Арахной же можно манипулировать и управлять, это не Мальт!

В-третьих, Персиваль видел в Арахне нечто вроде трофея. Сначала Лепен, доведший себя до эшафота слепой любовью к ней, теперь Мальт… Персиваль не понимал, что оба находили в Арахне – ну, молодая, но не то, чтобы очень красивая. Обыкновенная, даже грубоватая в чертах. Не умеет выражать свою женственность…словом, сам бы Персиваль прошел бы мимо. Но раз вокруг нее закрутилась то одна история, то другая, значит, можно быть милосерднее!

Но целитель не знал всех этих мотивов и не мог предположить о них. он приходил с микстурами и порошками и со всё большим одобрением оглядывал тревожного Персиваля, мгновенно робеющего при появлении целителя, от которого так много теперь зависело.

-Если ты хотела отравиться, спросила бы Мальта как именно, - выговаривать человеку, который тебя точно не слышит, было бесполезно, но Персиваль не мог промолчать совсем.

-Надо же было умудриться! Арахна, ты не умеешь доводить дело до конца! – это были и не обвинения, и не попытка что-то донести до нее. Это скорее было тревогой Персиваля. Ему казалось, что если он будет вот так говорить, сердиться, то это может чем-то помочь. Странное представление, но Персиваль не умел иначе.

Спустя сутки Арахну перестало тошнить, и она смогла принимать хотя бы воду, не опустошая тут же желудок. Это было уже большим прорывом. К следующему утру, она даже открыла глаза и осмысленно взглянула на Персиваля.

-Очнулась! – с облегчением промолвил Персиваль. и не удержался. – Ну, здравствуй, принцесса грёз!

Арахна закрыла глаза. Ей больно было смотреть на свет, а еще более того – стыдно. Крупная слеза скользнула по ее щеке, и тут устыдился уже сам Персиваль.

-Не буду спрашивать, - пообещал он и Арахне и себе, садясь рядом с тарелкой свежего бульона. – Тебе нужно начать питаться.

Арахна с усилием открыла глаза и медленно сфокусировалась на тарелке.

-Надо, - убежденно напомнил Персиваль, видя, как копится отказ в ее глазах. – Целитель велел!

Он недооценил слабость Арахны, и только с его помощью она смогла кое-как сесть на постели, протянула неуверенно ладонь к ложке.

-Да ну тебя! – обиделся Персиваль и взял ложку сам, зачерпнул немного бульона, - рот открой!

Она странно взглянула на него, несколько чувств боролись в ней, и советница не знала, какому уступить. Но Персиваль продолжал держать ложку наготове, а в ее собственном желудке снова потянуло, но на этот раз уже от голода, и Арахна покорно открыла рот.

Бульон был живительным! Он слегка обжег горло, но какое же приятное тепло разлилось в животе от него! Арахне показалось, что она физически ощущает, как её тело впитывает в себя каждой клеточкой эту несчастную ложку…

-Давай ещё, - одобрил Персиваль и дело пошло живее. Арахна уже не спорила – зачем? Силы будто бы прибавлялись с каждой ложкой всё больше и больше, возвращалась жизнь.

-Вот так! – когда тарелка опустела, Персиваль улыбнулся по-настоящему, очень ободряюще и тепло, - вот и молодец!

Арахна вздохнула, прислушиваясь сама к себе, а затем, тихо и хрипло спросила, с трудом различая связные мысли в еще не разлипших бредовых:

-Где Мальт?

Они могли поругаться. Он мог ее оттолкнуть. Он мог не поверить в ее непричастность к раскрытию убежища своего сына, но не мог же он не прийти совсем? Сколько она тут лежит? Кстати, а сколько?

Арахна тревожно взглянула в окно. Персиваль угадал ее мысли и ответил:

-Третьи сутки, Арахна. Нет, про Мальта не знаю. Не видел. Был занят тем, что перехватывал твои дела и здесь сидел.

Она почувствовала что-то в его тоне, что ей не понравилось. Это было нечто куда более страшное, чем осознание своей ненужности для человека, к которому Арахна так привязалась.

Персиваль позволил ей это почувствовать.

-Чего я не знаю? – голос дрожал, но Арахна была полна решимости. – Чего?

-Ты это…спи, - Персиваль торопливо поднялся. – Тебе полезно. Я дела перехвачу, не бойся. Ты спи, тебе нужно.

-Персиваль…- Арахна хотела выкрикнуть это с гневом, но голос не слушался. Она почти прошептала, умоляя не мучить ее и сказать пусть самую страшную, но все-таки правду.

-Прошу, спи. А то опять будет жар, - Персиваль коснулся вдруг ее впервые холодного лба, проверяя температуру, и заставил ее улечься обратно.

Арахна вцепилась в его руку, укладываясь. Это была мольба. Мольба сказать! Но он остался непреклонен:

-Набирайся сил, Арахна, не глупи больше. Или читай, как принимать яд в будущем, или не используй его вообще.

Арахна попыталась сопротивляться, но тепло и бульон свалили ее в очередную темноту.

В следующий раз она проснулась сама, к обеду. Проснулась от очень аппетитного запаха и даже села, протирая глаза. Персиваль уже был в ее кабинете с несколькими тарелками. Арахна попыталась гневно и требовательно взглянуть на него, продолжая прерванный разговор, но содержимое тарелок отвлекло ее.

Прежде она ненавидела тушеные овощи, но сейчас, глядя на мягкие податливые ломтики тыквы, моркови и картофеля, не имевших даже следа масла на себе, ощущала дикий голод. То, что раньше Арахна бы даже не посчитала бы за съестное, вызывало у нее приятное ноющее ожидание. на другой же тарелке она увидела горку проваренных и натертых яблок Маары – только в таком виде большая часть людей и могла их есть. Сами по себе яблоки были кислые и годились к использованию лишь после множественных кулинарных хитростей или с голода.

-А руки у тебя прежние! – заметил Персиваль, когда Арахна уже без его помощи накинулась на еду. – Твердые! Да, будут казни в столице, а то…по секрету, ученики твои бездарные, а ты – мастер. Но да ладно, ешь и набирайся сил.

Арахна махом смела всю еду и почувствовала себя значительно лучше. Полностью осмысленно взглянула на Персиваля и уже твердо попросила:

-Расскажи мне, что я пропустила?

-Да так…рабочие моменты, - Персиваль неубедительно пожал плечами. Он и не желал быть убедительным.

-Ты должен…- Арахна легко попалась в эту игру.

-Тебе я ничего не должен, - возразил Персиваль. – Правосудию – да, закону – да, Луалу и Девяти рыцарям Его – да, королю, да будут дни его долги – да, Арахне – нет!

Арахна смутилась, опустилась обратно на подушки и выбрала уже мягче:

-Я прошу тебя…

-Право, Арахна, не знаю. С одной стороны ты еще нездорова, с другой – все равно узнаешь. И все же – тревожить ли мне тебя? – Персиваль был воплощением всего актерства в мире.

Арахна терпеливо ждала. Она мучилась каждую секунду, но понимала, что нельзя настаивать. Сейчас в его руках было очень и очень многое.

-Хорошо, - Персиваль решился с большой тяжестью, - да, я скажу. Но прошу тебя не нервничать.

Арахна занервничала еще больше, но постаралась не подавать вида.

-Да-да…я поступаю плохо, но ты бы, наверное, поступила бы также. Эмму убили. В тот день, когда ты попыталась уйти от отчетности королю прямиком к Луалу.

Персиваль не был дураком. Он знал, что напрямую обвинить Мальта в убийстве, которое он не совершал, должна сама Арахна. В ее уме должна сложиться картинка. А вышло-то и впрямь – идеально!

На глазах Арахны Мальт получает угрозу от Эммы, впадает в безумство, отталкивает саму Арахну и пропадает. Потом Эмму находят мертвой.

В совете, да и при дворе, где уже гадали об убийстве Эммы – советницы короля, пусть и не самой лучшей советницы, Персиваль осторожно рассказывал историю о ссоре Эммы и Мальта. Рассказывал мельком, вроде:

-Страшно подумать! Еще вчера схлестнулась с Мальтом, а сегодня…

Самого Мальта никто не видел. Его не обвинили, но некоторые мысли в сторону его вины уже витали в воздухе. А тут еще и ближайшее к Мальту лицо попыталось покончить с собой. Совпадение ли?!

Двор не верит в совпадение. Двор уже придумывает версии, одна хуже другой. Он уже видит любовный треугольник между Арахной-Мальтом-Эммой, и заговор против короля. Двор видит и жертв, и виновных…

Арахна снова попала в ловушку. Она подумала сразу о Мальте. Не его ли это рук дело? Он схлестнулся с Эммой, отмалчивается, не приходит.

Но ей пришло в голову, что Мальт умнее. Никогда он, даже в приступе гнева или страха не уступит место такому порыву. А значит?.. ничего это не значит!

«У него сын. Если бы у меня был сын, как я бы себя вела, узнав, что ему грозит опасность?» - Арахна разозлилась сама на себя и открыла глаза, снова села на постели. Персиваль ждал ее реакции, но узнать ему не пришлось.

В кабинет без стука ввалился сам виновник метаний и страшных предположений. Мальт. Абсолютно бледный, едва ли не такой же болезненный, как и сама Арахна.

Персиваль с трудом удержался от брани. Он надеялся, что сама Арахна проявит твердость духа и теперь уже в свою очередь оттолкнет от себя Мальта, вспомнит про свои страдания и мысли, про те муки, которым он ее подверг, про то, что именно он изменил всю её жизнь, но..

Но куда там!

-Ара! – Мальт бросился к ее постели и торопливо сгреб Арахну в объятия. – Бедная, милая, несчастная…

Он сам не понимал, что несет.

-Я только узнал…только узнал. Ну зачем ты так? Зачем?

-Решила повторить поступок твоей жены! – Персиваль не скрывал своего раздражения. Мальт обернулся на эту фразу, но Арахна потянула его к себе за рукав, умоляя не ввязываться. В оправдание же Персиваля сказала:

-Он заботился обо мне…

-Потому что кто-то должен! – Персиваль не сдавался. – Ты не пожелал выслушать меня – ладно. Но ты не выслушал ее! Оттолкнул, обвиняя.

-Я не…- Мальт взглянул на Арахну и увидел, как глаза ее стекленеют от слов Персиваля.

Первым порывом Арахны стала радость, когда она увидела Мальта. Но дальше, от слов Персиваля, ей стало хуже. Радость угасла. На смену приходили ярость, и даже отвращение.

-Прости, я так испугался за своего сына, я…- Мальт растерялся, он сам уже не помнил своей реакции. Помнил лишь кровавую муть перед глазами и желание уничтожить всех, кто подойдет близко к Львенку.

Иронично!

-Арахна…- Мальт чувствовал непоправимое.

-И теперь Эмма мертва, - Арахна попала и в эту ловушку.

-Ты…- Мальт осекся и взглянул на Персиваля. – Ты!

-А где ты? – Персиваль скрестил руки на груди. – Я думал, ты ее любишь. Я думал, что после того, как ты не сумел сберечь жену, ты хоть что-то переосмыслил в своей жизни! Понял, что люди смертны! Твоя жена любила тебя, Арахна любит тебя, но сам ты…

Это был подлый, но очень действенный метод. Мальт стремительно терял опору, и, ища спасения, затравленно оглянулся на Арахну. И хоть в глазах ее были слезы, советник понял – всё.

-Ты использовал меня. Провел через муки и оттолкнул…- она была еще слаба, и ее мутило даже сидя.

-Уходи, - попросил за нее Персиваль. – Ты сломал уже достаточно судеб и, дай нам Луал, пусть только их. Пусть же не выяснится, что ты отнял жизнь в своей слепой ярости.

-Подонок…- Мальт смотрел на Персиваля, уже не скрывая ничего. – Я пожалел тебя. Я вступился за тебя перед королем! А ты отнимаешь у меня самое дорогое и клевещешь на меня!

-Если ты честный человек, тебя клевета не замарает, - улыбнулся Персиваль, - но твои руки по локоть в крови. Так уповай на правосудие, которому ты служишь. А насчет дорогого…ты сам разрушаешь все. Когда ты падешь твой сын…

Персиваль разве руками с виноватой улыбочкой.

-Я пойду к королю! – прошипел Мальт и взглянул на Арахну. – Не верь ему. Я люблю тебя. Я знаю, что мой конец близок, но я не хочу так. Я люблю тебя. Знай это. Я сожалею. Обо всем сожалею.

-Уходи! – Арахна вырвала из-за спины подушку и метнула ее в Мальта, но подушка даже не долетела. Рука осталась твердой, но сил в ней не было.

Мальт наградил Персиваля еще одним взглядом, полным ненависти и вышел. Хлопнув дверью. Персиваль выждал еще минуту, обдумывая свой триумф, после чего повернул в дверях кабинета ключ, не желая, чтобы ему мешали и снова вламывались.

Арахна не отреагировала, когда Персиваль сел с нею рядом и сказал:

-Ты сделала всё правильно. Тебе не в чем себя упрекнуть.

Она не отреагировала, когда Персиваль для пробы коснулся ее волос. Всё выцвело в ней или слишком ослабело. Реагировать не было ни сил, ни желания. Ей хотелось спать, и, наверное, даже не просыпаться. Усталость навалилась на тело вместе с Персивалем и вместе с ним же вдавила в очередную темноту.

Темнота не отступила даже с уходом Персиваля. Она заботливо оберегала Арахну от подступающего безумства, не давая ей очнуться и начать размышлять.

Персиваль наспех собрался, стараясь не тревожить Арахну, и торопливо покинул ее кабинет, не забыв повернуть ключ в скважине и оставить за собой эту предосторожность. Персиваль уже знал, что сделает и как.

Нетрудно было ему пройти до своего кабинета, столкнувшись с парой-тройкой подчиненных и раздать пот пути им поручения или выслушать краткий отчет; не составило труда разыскать в своих тайниках оторванный кусок платья Эммы с кровью, застывшей на ткани навсегда и, сунув его за пазуху, вынести из кабинета.

К Мальту было опасно идти, и Персиваль трижды уточнил через дежурного – точно ли Мальт ушел.

-вылетел, как в гневе! – докладывал дежурный, поражаясь въедливости своего начальства.

«Пусть-пусть…» - самодовольно хмыкнул Персиваль и заторопился к Мальту в кабинет.

В работе каждый дознаватель вырабатывал свои методы, чтобы получить то или иное признание или свидетельство. Чаще всего таким методом выбиралась пытка. Правда, на то, чтобы получить официальную пытку в тогда еще Коллегии Палачей, нужно было иметь уже либо свидетельство, либо иное доказательство, которое давало Коллегии Судейства основания для разрешения или запрета пытки для каждого случая.

Это было муторно, это было долго и бюрократично. Многие дознаватели скрытно пытали уже самостоятельно, не прибегая к услугам палачей. Здесь самое важное было не попасться уж очевидно.

Впрочем, пытки могли быть разными. Кого-то били, кого-то лишали еды, а кого-то сна – тут уже каждый дознаватель шел во что горазд. Персиваль не уважал физических пыток. Их трудно было скрыть, да и калечили они нещадно – все-таки нужны были профессионалы из палачей.

Другим популярным методом был подкуп. Преступнику – потенциальному или очевидному предлагалось признаться в обмен на что-то хорошее. Либо смягчение от суда в приговоре, либо легкие условия для наказания, либо хорошая кормежка…далеко не все сбывалось, далеко не со всеми можно было договориться и вызвать доверие. Это было спорно и долго – Персиваль не прибегал и к этому.

Третьим популярным методом был шантаж. Либо ты говоришь, либо…

Но Персиваль выбирал четвертый. Подлог. У него была целая система из действующих на его благо людей, в чем-то уличенных. Он не стеснялся подставить человека, чтобы уличить его и обернуть на свою пользу, либо вынудив сделать что-то нужное, либо чтобы закрыть дело. Большая часть в Мааре была бы не раскрыта, да и не могла зачастую быть раскрыта, а так, для успокоения людей…

Подлог фактов, свидетельств, документов, улик…это было грязно, но это работало. Был у Персиваля и свой кодекс чести, но на Мальта в данной ситуации он не распространялся. Мальта нужно было уничтожить и чем скорее, тем лучше. У Персиваля не было сомнений, что Мальт, если, в самом деле, пошел к королю, сейчас строит обвинения против самого Персиваля.

Поэтому приходилось действовать решительно. Персиваль ввинтился в кабинет Мальта, высунул кусок платья из-за пазухи и поспешно спрятал его в один из тайников, которые знает дознаватель, но дознаватель самый рядовой.

После этого, Персиваль поспешил закрыть кабинет Мальта и пошел обратно к Арахне в надежде на то, что она еще в своём болезненном сне.

Луал и Девять Рыцарей Его были на стороне Персиваля и Арахна не проснулась, когда он лег обратно к ней, стараясь действовать осторожно – у него не было сомнений, что Арахна не проснется просто так, но все же он перестраховывался.

Персиваль привлек Арахну к себе плотнее и на самом деле задремал, успокоенный и довольный своим триумфом.

А вот у Мальта такого спокойствия не было. Он честно явился к королю, как и обещал, рухнул перед ним на колени и рассказал сам про своего сына, про стычку с Эммой, про ее смерть, про Персиваля…даже про свои отношения с Арахной, что, вообще-то и не были секретом, но все же лишь сейчас получили открытое признание.

-Этот человек пытается внести разлад в совет! – взывал Мальт.

Будь это другой советник или другое время, его величество, да славит его Луал вечно, отреагировал бы иначе. Но Мальт был лишним уже давно. К тому же, на его счет Мирас записал провал с памфлетами и падение многих своих соратников. Против него должно было начаться дело – масштабное и мрачное.

-Я услышал тебя, - спокойно отозвался король. –Что с Арахной?

-Она под его властью…- в отчаянии признал Мальт, -я…

-Она поправляется? – перебил король. Именно Арахне отведена была роль карателя всего преступного и прежнего. Было бы досадно потерять ее за несколько шагов до последних процессов над Мораном, Шенье, что получили отсрочку; Корсаром, что льет кровь на юге, но не повернет домой еще скоро – уже в пути гонец с приказом ехать дальше на север, восток и запад…и Мальтом.

А потом Арахна должна сгинуть сама, но это потом, не скоро.

-Да, поправляется, - тихо ответил насквозь проигравший Мальт, поднимаясь с колен. Он знал, что не найдет спасения у трона. Хотел лишь, чтобы была отсрочка, чтобы Арахна была спасена и чтобы о его сыне позаботились.

-Тогда ступай. Я тебя услышал, - король потерял к нему интерес.

-Если что-то случится, ваше величество, со мной…- Мальт решил напрямую просить, - может ли мой сын…

-Дети не платят за своих отцов, - успокоил Мирас, сделав в уме пометку закинуть мальчика куда-нибудь в монастырь, подальше.

Мальт коротко кивнул, позволяя себе обмануться.

Глава 28

Эжон сначала обрадовался тому, что его направили работать над обновлением портов с маркизом Шенье и графом Мораном. Он знал их как людей дела, а не слов, и предчувствовал триумф, уже явно представляя, как король Мирас, да будут дни его долги, увидит труд Эжона, оценит и навсегда пропадет для Эжона опасность падения…

Но нет. в этот раз сам Луал и Девять Рыцарей Его были как будто бы против такого поворота событий.

Сначала Эжон решил, что это досадные случайности, не более, обрушиваются на его несчастный проект по обновлению портов. Запаздывает древесина…ну что ж, бывает! В смутные дни вообще дождаться чего-то было нелегко, а сейчас, конечно, не смута, но все же – в дороге бывает всякое.

Но Эжон ещё мог понять одно и даже другое, третье происшествие, задержку, нарушение сроков. Но когда это стало системой, Эжон насторожился, и пришла ему в голову неожиданно неприятная мысль: за поставку ведь отвечает граф Моран.

В обход графа, на свой страх и риск, еще не желая верить в свой домысел, Эжон оставил заявку на древесину сам и все прибыло буквально на следующий день. Это только укрепило Эжона в очень мрачном предчувствии, но дальше хуже: поползла дисциплина рабочих.

Нередко теперь можно было увидеть шатающегося того или иного рабочего, а то и вовсе – валяющегося с явно не тепловым ударом и не переутомлением. Эжон пробовал говорить с ними, но рабочие смотрели на него как на пустое место, и советник сдался – нужно было признать, что граф и маркиз вредят обновлению.

Еще не зная, как выразить им свои подозрения и не оскорбить при этом, Эжон направился к ним…

Граф Моран и маркиз Шенье сидели в строительном шатре и откровенно пили. Они даже не сделали попытки изобразить трезвость или спрятать следы своего пьянства при появлении Эжона и слова застряли у Эжона в горле – впервые он столкнулся с такой вопиющей наглостью.

-Садись, - предложил граф Моран, указывая на свободный стул подле себя. – Выпьешь!

-Вы…вы что! – Эжон растерянно взглянул на графа, еще раз на стол, где красовалась нехитрая закуска, называющаяся «походной» из мясной и овощной нарезки, орехов и хлеба, затем взглянул на маркиза. – Вы что? Пьете?

-И тебе предлагаем, - подтвердил граф Моран, даже не думая смутиться.

-На службе? – Эжон не мог прийти в себя. – На стройке? Да как…да вы…

Слова все еще не могли сложиться. Таким идиотом он себя чувствовал рядом с этими почтенными дворянами, таким ребенком!

-Да мы-мы! – маркиз Шенье повторил жест графа, указывая на стул, - садись, и тебе нальем!

-Но стройка!

Граф и маркиз переглянулись и расхохотались. Это был совсем не веселый смех. Какой-то издевательский.

-Обожаю молодость! – признал маркиз Шенье, вытирая выступившие от смеха слезы, а граф Моран спросил:

-Ты же сам знаешь, что каждому из нас подходит свой срок. Бьюсь об заклад, ты просто затеял стройку, желая выгадать себе жизнь. Вот только ничего ты так не выгадаешь, мальчик! Так что – садись и пей.

-Всё равно скоро конец, - подтвердил Шенье, - а вино хорошее! На редкость хорошее. Ты, верно, такого и не пил.

-Это работа, я…- Эжон терялся, он сам чувствовал приближающееся падение. Сложно было его не предчувствовать, когда все, кто еще вчера начинал с Мирасом, сегодня оказывались на эшафоте, но он верил, что еще может скрыться от смерти, от казни. Потому что не сделал ничего плохого.

Эжон не был искушен в интригах настолько, как эти дворяне. Он верил в то, что казнь может последовать за поступки и пожелал выслужиться. Но всё же…

Он слишком долго был с Мирасом и слишком многое успел увидеть, что приводило его логически на тот же эшафот.

-Пей! – граф Моран почти силой впихнул кубок с вином в руки Эжону. – Мы пытаемся выгадать себе денек-другой, а ты…рьяный малый! Пока стройка идет нас, может, и не уберут.

-Но король увидит нашу пользу и пощадит нас. Вас! – Эжон почувствовал, как в его желудке что-то неприятно кувыркнулось. Тошнота подкатила к горлу.

-Пей, - предложил маркиз Шенье, - от страха пойло - первое средство.

Эжон сам не знал, что за дурман вдруг овладел им, что за сила, наконец, заставила его сделать глоток. страх ли, в самом деле? Неизбежность, что понемногу проступала в новом обличии?

Эжон не знал, что за сила усадила его третьим за стол к графу и маркизу. Смирила его с ними.

Моран молча пододвинул к нему тарелку с холодным мясом и Эжон, чувствуя неожиданное тепло в уме и на языке, тепло такое забытое, совсем не страшное, притупляющее реальность, взял кусочек…

Ему вдруг показалось, что так и должно быть, что происходящее – это закономерный итог, и он сам в этом итоге. Так зачем бежать? Вино было хорошим, компания необычна, но приятна, так что же?!

-Стройку закончат и без нас, если понадобятся, - продолжал свою мысль Шенье, - а мы…нам-то чего? Куда уж спешить?

-Но дисциплина…- попытался возразить очень слабым голос Эжон. Он редко прикасался к вину, особенно к крепкому, а потому сейчас его рубило с него в приятную негу, не давая сопротивляться.

-А она без нас уже…- махнул рукой Шенье и вдруг пихнул графа Морана, - покажи ему!

-Может не надо? – усомнился граф, - а то натура молодая.

-Что он, что Арахна! – фыркнул Шенье, - обожаю молодость!

-Арахна? – Эжон совсем запутался, и ему поспешно наполнили кубок опять. – А что с Арахной?

Маркиз и граф мрачно переглянулись. Они были заметно трезвее, хоть пили куда больше.

-Ничего, - ответил маркиз.

-Попыталась покончить с собой, - в тон ему ответил граф. – Но выжила. Видимо, тоже осознала. Её путь будет дольше, чем твой или вот его, но и ему скорый конец. Она уберет всех, кто больше не нужен королю, а потом сгинет сама.

-Так всегда бывает, - подтвердил Шенье и подмигнул Эжону, - пей!

В этот раз пошло легче. Эжону было страшно от таких слов, от таких жестоко-равнодушных формулировок, ведь речь шла о людях – настоящих, живых людях!

-Она точно жива? – уточнил Эжон.

-Пока живее нас! – хохотнул Шенье. – Ее спасли. Отойдет!

-Почему я должен быть повергнут? – спросил Эжон неожиданно злобно. Он молчал полминуты прежде, чем этот вопрос сорвался с его губ. Страх, боль, отчаяние…все они породили этот вопрос и не смогли удержать его. – Я ничего не сделал!

-Многое видел, многое слышал, - Моран пожал плечами. – Все, кто идут в первых рядах, погибают. Неважно – заговор, переворот, бунт… мы были солдатами одной идеи, но теперь, чтобы порядок продолжал жить, чтобы не пали тени от наших методов и деяний на саму идею, на самого короля, мы должны уйти.

-Он заботится об истории! – подтвердил Шенье и сам налил уже Эжону вина.

-Я не…

-Пей, будет не так страшно, - настаивал Шенье. – Мы убивали. Мы с графом. И нас уже убивали, но мы выживали. А вот теперь, сделав то, что нужно, мы должны уйти. Нас не вспомнят больше, чем преступников. А ты пристал со своим портом! И с дисциплиной…тьфу.

-Но рабочие стали пить.

-Пьянство, - тут уже вмешался граф Моран, - это не худший их грех. Думаю, я тебе все-таки покажу.

Он сунул руку в карман и извлек из него несколько свернутых в трубочку листов, перевязанных грубой веревкой, толкнул этот неаккуратный свиток Эжону, кивнул, когда Эжон робко протянул к нему руку.

-Взгляни-взгляни. Бумага не кусается.

-Она делает вещи похуже, - мрачно вторил Шенье, наблюдая со странным выражением за тем, как Эжон разворачивает листы.

Листы были исписаны грубым, неаккуратным почерком. Текст шел со множеством помарок, но совсем не это заставило Эжона, переписывающего тексты до идеального состояния без клякс и пометок, содрогнуться, а содержание. Ему хватило пары строк, чтобы прийти в ужас. Лист беспощадно гласил: «Народ знает лучше, чем далекие короли, как собой управлять. Лучше министров знает он свои потребности, и лучше поставленных советников ведает свои провалы, а что важнее – мнение…»

-Это же…- у Эжона мгновенно пересохло во рту. Он отбросил листок, словно боялся испачкаться, и, пытаясь справиться с собою, залпом осушил свой кубок с вином.

Памфлет Ольсена! Тот самый возмутительный памфлет, из-за которого было столько шума! Тот самый ядовитый, злобный, посягающий на королевскую власть и предлагающий идею того, что человек может сам управлять собою, не признавая над собой другого человека – короля.

Эжон не читал памфлета, но слышал отрывки из него – Арахна и Мальт зачитывали их на Совете.

Абсурдные мысли! Какого…

-Памфлет Ольсена, отнятый мною у рабочего, - подтвердил Моран. – Как видишь, переписан. Скорее всего, человек лишь немного владеет грамотой, но все же, сам факт того, что памфлет был переписан, говорит о многом.

-Нужно уничтожить…- Эжон поискал взглядом по столу, ища, чем бы можно было уничтожить этот проклятый листок.

-А смысл? – удивился Шенье. – Они переписывают друг для друга, хранят, прячут! Те, что умеют читать, зачитывают менее образованным собратьям.

-Арестовать? – глупо предположил Эжон.

-Народ? – с непередаваемой иронией осведомился Моран. – Кого арестовать-то? Всех, кто читал? Всех, кто слушал?

-Это будущее, - Шенье криво усмехнулся. – Этот памфлетист сделал замечательную вещь. Он умер, оставив после себя дело. Сейчас можно арестовывать, бить, запрещать – толку уже не будет. Будущее вершится здесь и сейчас. Складывается новая идея, более разрушительная, более кровавая…

Эжон поискал спасения и нашел его в кувшине. Сам налил себе и осушил с жадностью. Моран и Шенье смотрели на него с одинаковым сочувствием.

-Вы еще мало сделали, - заметил Моран, - мало видели. Вам бы жить…

-Оставьте стройку, - предложил Шенье спокойно. – Бегите в провинции. Прочь от столицы!

-Дезертировать? – поразился Эжон. – Вы – люди чести?! Вы предлагаете это мне?

-Вот именно, что мы люди чести. Своей чести. Наше происхождение не даст нам отступить! – рявкнул Моран, и добавил, мгновенно смягчившись, - но вам нет смысла умирать с нами!

-Вы еще можете быть полезны.

-Я не…- Эжон поднялся, желая гордо ответить о том, что он думает о предложениях подобного рода, но не рассчитал. Его качнуло. Все-таки, с вином он не умел рассчитывать. – Я…

-Вы-вы, - согласился Моран, усаживая его обратно. – Пейте уже до конца, станет легче. Разум привыкнет! Всегда привыкает.

Эжон послушно плюхнулся обратно на стул, но когда Моран попытался хлопнуть его по плечу, выражая свою поддержку, оттолкнул его руку:

-Не трогать!

Моран пожал плечами.

-Обожаю молодость! – хмыкнул Шенье, вновь разливая вино по кубкам.

Но напрасно и Моран, и Шенье были так неразумны. Они прикидывали, что у них есть еще в запасе около недели до того, как король начнет интересоваться, как идет обновление портов. Так и было бы, если бы не вмешалось обстоятельство…

Звали это обстоятельство Флав. Он был рабочим на стройке и пришел сюда от безденежья. А также всю жизнь искал возможность пробиться куда-нибудь повыше, туда, где не нужно будет считать каждый медяк.

Среди рабочих распространялись идеи памфлета Ольсена. Распространение это было хаотичным. Появлялись какие-то подделки и переписанные копии. Но сама идея завораживала очень многих, однако, Флава она заворожила не содержанием, а тем фактом, что эта опасная вещь ходит среди рабочих. Рабочих стройки, где сидят аж три королевских советника, котореые, очевидно и знать не знают об этом.

Чем не шанс поправить свое положение?

Флав взял копию, а после рабочего дня, совсем не чувствуя от предвкушения своего триумфа усталости, бросился к зданию Трибунала.

Неизвестно, как повернулись бы дальнейшие события, если бы его не приняли, или принял бы кто-то из бывших дознавателей, или, напротив, приняла бы Арахна или Мальт. Но он столкнулся с Персивалем, и, сам не зная, кто перед ним, выложил все про стройку, приукрасив и про отсутствие дисциплины, и про то, что советники смотрят сквозь пальцы на памфлеты, гуляющие среди рабочих. В доказательство Флав предоставил копию – точно такую же, какую показали Эжону…

Персиваль щедро отплатил Флаву из собственного кармана, и сделал знак одному из людей. На следующий день на стройку Флав уже не явился – он был ограблен и убит на улицах. Досадно, но так бывает…

А вот Персиваль стал напряженно думать. Подставлять себя или Арахну не хотел. С другой стороны – а разве это не проявление бдительности? Впрочем… Мальт почему-то еще был на свободе, что раздражало Персиваля, и пришлось действовать решительно!

Персиваль составил подробный доклад, представляя все в таком свете, что будто бы некий рабочий со стройки сообщает о том, что на строительстве ведется активная пропаганда со стороны советников (всех трех!), вредящая трону. И да, именно они распространяют памфлеты среди рабочих…

А еще расшатывают дисциплину и стройку.

Персиваль дал переписать этот донос за небольшую плату одному из рабочих, и вскоре конверт с этими бреднями лег на стол самого Мальта. Мальт, чувствуя в этом конверте шанс выслужиться и обратить к себе благосклонность короля, отправился к нему…

Граф Моран и маркиз Шенье думали, что у них есть еще около недели до первых признаков приближающегося, и на этот раз неотвратимого падения, но у них больше не было и дня. Донос был абсурден, но королю не было дела. Теперь он мог обвинить всех трех, и казнить.

Меньше чем через четверть часа от прихода Мальта к королю, три отряда под руководством законника Мальта – он же – «бюрократическая сволочь», выдвинулись на строительство…

Эжон, между тем, почти задремал на столе, сложив руки под голову. Моран и Шенье переговаривались меж собой, стараясь держаться тише и не будить не рассчитавшего вина Эжона.

-А может, правда, ну её…ну их всех? – спросил Моран, усмехаясь. – И так будем гадами, и эдак…

-А сможешь? – напрямик спросил Шенье.

-Не смогу, - буркнул граф. – Вот ты! Все испортил.

-Это не я все испортил, а ты сам.

-Да пошел ты! – они были долгое время врагами. Даже следуя за Мирасом, да будут дни его долги, они часто шли наперекор друг другу. Но ощутив смуту, объединились, забыв все ссоры и все конфликты. Какая разница, когда смерть висит над обоими одинаково?

Оба давно ощущали ее дуновение, и потому, наверное, не пытались уже сбежать. Вступая в заговор, уже оба догадывались об итоге, который был одинаков в случае и победы, и поражения. Разница была лишь в декоре!

А вот Эжон еще пытался сопротивляться, молодость не давала ему уйти точно также равнодушно. Она заставляла его раз за разом надеяться, возрождаться в этой надежде, и от этого каждый новый обрыв и каждая новая угроза звучали для него особенно жестоко…

Но мирного разговора в этот раз не вышло. Сначала неладное почувствовал Шенье. Слишком шумно для послеобеденного, обычно сонного, часа. Слишком много всадников.

-За нами? – предположил он.

-А как же…- Моран поспешно бросился выглянуть из шатра. Он увидел всадников, приближающихся к портовой стройке, рабочие разбегались перед ними, но не убегали уж совсем далеко, словно боялись пропустить какое-нибудь зрелище.

Моран вернулся в шатер, взглянул на Шенье, мгновенно протрезвевшего.

-Обнимемся напоследок?

Шенье кивнул, но не двинулся с места, спросил, глядя на Эжона:

-А не за ним?

-Может, и за ним…- признал Моран. – Молодость!

Оставалось не более двух-трех минут, чтобы успеть что-то предпринять. Не было времени даже на полный, последовательный аргументированный спор или разговор. Маркиз Шенье и граф Моран давно враждовали, давно мирились…они оба знали, что мысли их сходятся в критический момент, а потому Шенье, взглянув в глаза графу, мужественно кивнул:

-Да!

И граф Моран, как более проворный и ловкий в движениях, рванулся к столу, и грубо пихнул задремавшего Эжона. Тот вздрогнул, с трудом поднял голову и мутно взглянул на Морана, похоже, не совсем его узнавая.

Все это происходило лишь в краткое мгновение. Моран рванул на себя Эжона, заставляя его подняться, а затем вытолкнул с другой стороны шатра и, придерживая его от падения, быстро увел в сторону. Шенье, отвлекая внимание прибывших всадников, вышел из шатра с нарочитой мрачностью и рявкнул:

-Именем Луала и Рыцарей Его! Почему вы мешаете нашему строительству?

-Ваша светлость, - Мальт сошел к нему, жестом остановив отряды. – Вы подозреваетесь в попытке заговора против короля, да будут дни его долги, трона Маары и его народа.

-Чего-о? – Шенье с презрением взглянул на «бюрократическую сволочь». Он знал, что нужно еще протянуть время, немного времени, и, может быть, позже Луал зачтет это перед последним своим судом. – Ты что, дознаватель, забыл, с кем говоришь?

-Я советник, как и вы, - криво улыбнулся Мальт и кивнул паре спешившихся всадников, - в шатер, живо! Маркиз, не сопротивляйтесь, лучше скажите, где граф Моран?

-А я ему цепной пес? – обозлился Шенье. – Вы забываетесь, Мальт! Я выскажу, наконец, его величеству, все, что о тебе думаю.

-Не стоит, - Мальт не испугался, - ваше величество в гневе…

Договорить он не успел. Один из нырнувших в шатер всадников появился, сжимая в руках переписанный памфлет Ольсена. Протянул его Мальту.

Тот был даже изумлен, взглянув на буквы и узнав эти строки. Потрясенный, взглянул в лицо маркиза:

-Так это правда!

-Что значит твоя правда? Ты…

-Маркиз! Это не шутки. Это настоящее преступление.

-Да пошел ты! – отмахнулся Шенье. – Сам знаешь, что твое преступление равно моему. И наоборот. Сам знаешь, чем это все кончится!

-Где граф Моран? – Мальт не поддавался. Он чувствовал, что нашел, наконец, по-настоящему стоящее доказательство, а не чей-то отчаянный донос.

-А у тебя ведь сын! – напомнил Шенье.

-Где граф? – Мальт повысил голос.

Ответа не последовало. Мальт обернулся к отрядам:

-Отыскать графа Морана! Обыскать всю стройку. Всех, у кого будут найдены такие памфлеты – арестовать немедленно, без пощады! Отыскать Эжона!

Наверное, звезды сегодня были не в том доме, или Луал не покровительствовал больше Мааре, но среди присланных на поиск преступных памфлетов всадников, не было особенно рьяных служителей. Может быть, потому что памфлеты проникли и туда? Может быть, потому что выступать приходилось против своих же горожан, на самом деле, мало виновных?

Так или иначе, но обыск шел не бодро. Очень многие потайные места и склады даже не были проверены. А вот Морана искали по-настоящему.

Тем временем Моран кое-как привел в чувство Эжона, и велел:

-Уходи отсюда! Уходи из Маары!

Эжон еще туго соображал, но Моран честно пытался дать ему шанс. Ему жаль было этого человека. Сам он понимал, что заслуживает смерти. Ровно как и Шенье. Как ни крути – а руки у обоих были в крови, а сами они утонули в интригах еще до смуты, до переворота и бойни. Да и в ней отличились…

За все однажды приходит расплата! – это Моран усвоил строго и четко, но вот невинные всегда есть. И если можно спасти хоть кого-то, дать хотя бы малый, но все-таки шанс на спасение, это долг. Даже грешник может быть милосердным. Даже падший может быть сильным.

-Уходи! – жестко повторил Моран. – Прочь из Маары, или, хотя бы, из столицы! Не медли!

Он толкнул его в спину, заставляя двинуться в путь. Эжон еще очень плохо соображал, но все-таки чувствовал, что надо шевелиться и как можно скорее. Он побежал, не зная, куда, собственно, бежит, и чем кончится его путь, но побежал.

Моран вышел к отрядам сам. Мальт удовлетворенно кивнул, и, оглядев еще раз двух советников, спросил вполне ожидаемо:

-А где Эжон?

Моран и Шенье переглянулись, и в один голос спросили:

-Мы ему что – цепные псы?

-Искать, - велел Мальт, не зная, что его власть над этими людьми крайне мала. Далеко не все из них знали и Эжона в лицо, а уж искать во имя приказа «бюрократической сволочи»…к чему?!

Ему надо – пусть и ищет!

Воле короля можно подчиниться, но вот законников, особенно тех, что так легко могут однажды сменить сторону, не любят.

Кто-то из Девяти Рыцарей Луала был на стороне Эжона, покровительствовал ему и поэтому, пока Морана и Шенье вели арестованными через колонну их же рабочих, тем самым еще больше укрепляя народ в мысли о правильности памфлета Ольсена, Эжон умудрился добежать до какой-то рыбацкой лачуги и рухнуть там без чувств…

Между тем Арахна уже вставала и могла работать. Она действовала без чувств, стараясь не думать, а просто выполнять все, что говорит ей Персиваль. в этом было спасение. В этом была безопасность.

-Слушай меня, - напоминал он, - и мы уцелеем!

И она слушала. Она подписывала документы, которые он приносил и которые составлял от ее имени. Арахна даже не читала их, а просто ставила свою подпись.

К чести Персиваля надо сказать, что он мог легко подставить ее и сам свалить. Но он не видел в этом смысла, справедливо рассуждая, что уничтожить недолго, а вот после падения придется и работать иначе, и подстраиваться…нет, пусть лучше марионетка, но знакомая!

Персиваль сказал, что надо развернуть следствие по делу об убийстве Эммы и Арахна подписала этот приказ, уже даже не думая о том, что следствие может выйти на Мальта. Ей было почти плевать – виновен он или нет…все мысли путались и мир выцвел окончательно. Она покорялась воле Персиваля, совершенно не думая ни о чем. Он избавил ее от этого величайшего груза души – от выбора.

Персиваль сказал провести новую амнистию, и она покорилась и этому. Все работало почти само собой, отлаженное им, и лишь присутствие на свободе Мальта и пока невозможность подвести следствие по Эмме к нему, угнетала Персиваля. Но он не отчаивался, хоть и держался еще настороженно, зная коварство судеб, когда победа уже близка и вот – обрыв, все, что казалось достигнутым, отдалено, и нужно начинать сначала.

Это оцепенение спало ненадолго, когда Арахна узнала про арест Морана, Шенье и побег Эжона. Эти люди были ей близки и рассудок потребовал пробуждения. Когда же она узнала, что их арестовал Мальт, разум заработал усиленно.

-Надо же…распространяли памфлеты! Кто же знал! – Персиваль был очень удивлен, но Арахна почувствовала нехороший оттенок в этом удивлении и определила его, хоть и не сразу – как издевательство.

Персиваль же почувствовал взгляд Арахны и возмутился:

-Думаешь, что это я?Я способствовал их падению и побегу Эжона? Это Мальт!

Арахна вспомнила Мальта. Представила его очень ясно. Да, он мог не любить ее, мог ее использовать, мог, в конце концов, иметь руки по локоть в крови, как говорит Персиваль, но все же…его ли это рук дело? Слишком уж тонкой подлостью отдает. Слишком уж непродуманным решением, ведь чей черед будет за Мораном, Шенье и Эжоном? Скрывайся или нет – а в столице не убежишь особенно.

Мальт не идиот. Он знает, что нельзя отменить свое падение. Он знает, что его можно лишь отсрочить. Но стал бы?

Арахна вспомнила каждый свой разговор с Мальтом, каждое мгновение с ним и ощутила щемящую тоску в сердце. Пусть он не любит ее, пусть использует – она-то знает свои чувства! Она скучает…

Арахна посмотрела на Персиваля совершенно спокойно и ответила:

-Я не думаю.

Но прежде, чем Персиваль успел улыбнуться, она добавила:

-Я знаю.

И, развернувшись, пошла из кабинета, с намерением дойти до Мальта. Пусть между ними нет любви, но работать-то они еще способны? Работать вместе.

Персиваль не дал ей этого сделать и грубо развернул к себе:

-Не делай глупостей, Арахна!

И ее мир выцвел снова. Все стало безразличным.

Глава 29

Меньше всего Мальт хотел говорить именно с Персивалем, но куда денешься от этого, когда вы оба служите в одно и том же трибунале и преследуете одни и те же цели? Мальту очень хотел вцепиться в горло Персивалю, и, наконец, впервые за много-много лет сделать ему по-настоящему больно, да так, чтобы он больше не смог никогда работать, мыслить и усмехаться. Он хотел стереть его в порошок, но…

Но Мальт привык к тому, что нельзя поддаваться своим чувствам ещё очень давно, и если в последнее время его воля ослабла, это не означает, что он изменил своим принципам в отношении своего одновременного врага и соратника.

Разумеется, они пересеклись! Разумеется, это произошло бы всё равно, но Мальт, желая упредить лишний шум и слух (к чему скандал?) пришёл первым. Персиваль был бы застигнут врасплох, если бы только сам не собирался к Мальту.

Но Мальт опередил и вошёл в кабинет Персиваля.

Была минута – страшная и жуткая минута, когда они оба смотрели друг на друга, и явно ненавидели настолько, что, по меньшей мере, желали друг другу мучительной гибели. Затем Мальт сказал:

-Я не стану приветствовать тебя так, как приветствовал бы советника, трибуна или любого другого человека, поскольку приветствие – это форма уважения, а мне сложно тебя уважать.

-Мне самому бывает сложно себя уважать, - Персиваль не смутился. Он умел оскорблять себя и шутить над собой, сглаживая ситуацию, что, в былые времена, пару раз неслабо обманывало многих дознавателей, решивших из-за этого, что Персиваль – славный, добродушный и отходчивый малый. Но это было его маской. Он всё помнил. Всё и всех.

Мальт кивнул, затем сказал опять:

-Я могу понять твои предательства в прошлой жизни, когда был ещё прежний король. Я могу понять твою трусость и твои дела в нынешнее время. Могу даже оправдать их…

-Кажется, я не нуждаюсь в твоём оправдании! – заметил Персиваль, но Мальт не смутился:

-Арахну я тебе не прощу!

-Вот оно что…- Персиваль хмыкнул. – Ревность мужчины встала над холодным рассудком? Бюрократическую сволочь поглотил хаос любви?

Мальт мрачно молчал, и Персиваль понял, что лучше не провоцировать его лишний раз. Издевательства – это, конечно, святое, но сейчас лучше бы разъяснить ему свои мотивы. Хоть как-то!

-Я считаю, что ты должен быть мне благодарен, - заметил Персиваль. – Я сделал то, что ты боялся сделать. Ты явно идёшь ко дну! Моран, Шенье…сколько будет скрываться ещё Эжон? Вряд ли долго. Потом Корсар, Фалько под вопросом, но даже если…в любом случае, ты уже точно проиграл свою жизнь!

-Ты беспокоишься о моей жизни? – Мальт криво улыбнулся.

-Я беспокоюсь о жизни Арахны. Ты ведь хотел сам ее оттолкнуть. Но она пришла к тебе, и ты не смог её выгнать. В тот день, помнишь? Помнишь, в тот день и был опубликован тот проклятый памфлет? а ты?

Мальт не отреагировал. Персиваль почувствовал себя увереннее и продолжал теперь наступать:

-Ты хотел отдалить её от себя, чтобы не утянуть за собой, но не устоял! Слабак! Эгоист! Она дура, ей влюбиться в тебя недолго было. Она осталась одна, и никого не стало из ее прежнего маленького и жалкого мира. Только ты и остался! И вот она – любовь в ней, и вот – чувство. А ты? Ты всегда знал, что падёшь и пытался подготовить её к тому, чтобы она продолжила твое дело и взяла на себя заботу о твоём же сыне!

-Так ты…благодетель? – тихо поинтересовался Мальт, и в его тоне не было ничего, кроме яда и отчаяния. Он уже понимал справедливость слов Персиваля, задолго до них коря самого себя за ту слабость, что сам же и проявил, не сумев оттолкнуть от себя Арахну.

-Ну, - Персиваль скромно развел руками, - выходит, что так! словом, я сделал то, что ты сделать не можешь. Ты сам дал мне этот ключ. Ты сам оттолкнул её, когда сцепился с Эммой.

-И ты хочешь меня подставить в ее убийстве? – Мальт внимательно взглянул в лицо Персиваля. – Я говорил с королем по этому поводу.

-Хотел бы – подставил, - не стал лукавить Персиваль, умалчивая, конечно, о подложенной улике – куске платья Эммы в один из тайников Мальта. Это была временная мера, предосторожность, которую Персиваль решил разыграть позже. – Но ты пока не арестован, хотя и я сам склоняюсь к тому, что это дело рук твоих. Мои люди ищут убийцу, проверяют всех, с кем работала Эмма, но я, да и Арахна – мы видели твою стычку. Мы видели, как ты потерял голову…

Персиваль замолчал, делая вид, что очень смущен этим обстоятельством, своими же собственными словами.

-Но королю, - продолжил он, выдохнув, - пока нет дела… ладно, дознание покажет правду.

-Или то, что ты сочтешь правдой, - заметил Мальт. – Не смей манипулировать Арахной. Она не твой инструмент, не марионетка!

-Ага, - согласился Персиваль с иронией, - она была твоей марионеткой! Она хотела влезать в заговор? Нет! Она хотела остаться в живых в ночь бойни? После всего, что до этого на нее обрушилось – вряд ли! Хотела она в совет? Да никогда! Но нет, Мальт решил за нее, направил и выбрал…

Персиваль не удержался и с прежней интонацией Мальта ядовито закончил:

-Благодетель!

-Я спасал её! – напомнил Мальт. – Я привел ее на сторону жизни.

-Путем смерти души, - кивнул Персиваль, - здорово. Нет, правда, здорово! Она не может жить в этом мире, не может обвинять раз за разом без обвинения, но делает и мучается. Это ли не значит быть марионеткой?

-Не смей…- начал Мальт, но был перебит:

-Спасать ее? беречь? Время твоих чувств к ней давно прошло. Тебе нужен был человек рядом. Твой человек, который перехватит, поможет, поддержит. Но теперь уже нет. Теперь ты сам отдал ее кипящим волнам нашего буйства, отдал, как жертву принес! Так чего ты ждешь?

Мальту очень сложно далось напускное спокойствие. В его душе бушевали яростные волны. Сама душа раскалывалась от этих волн, и он с трудом держал эту бурю в себе. В словах Персиваля был смысл, и от этого хотелось его убить. Мальт не видел в Арахне именно личность, что-то дорогое для себя – долго не видел, действительно желая создать себе соратника, сподвижника, который будет покорен его воле. Но что-то изменилось и в дни смуты они стали значительно ближе, чем Мальт рассчитывал. Потеря соратника в ее лице была ничем для Мальта в сравнению с куда большей потерей…

Мальт сумел сдержать в себе гнев. Это стоило ему большого усилия, да и осознание не дало – если бы он набросился на Персиваля сейчас, то показал бы его правоту, а так можно было еще отпираться и изображать невинность, пусть цена этой невинности – медяк в лучший торговый день. Но всё же! Всё же! Разум может говорить, что Арахне где-то лучше, но сердце, проклятое сердце желает утешения, желает возвращения и ещё одной минуты спокойствия и любви.

Персиваль ждал. Он был спокоен.

-Я тебя ненавижу, - наконец промолвил Мальт, полностью овладев собою. – Ненавижу так, как никогда и никого ненавидел, как вообще может только ненавидеть человек.

-Хвала Луалу и Девяти Рыцарям Его! – Персиваль возвел руки к потолку, - если тебя ненавидят, значит, ты все делаешь правильно.

-Я надеюсь, что твой конец будет мучительным и жалким, бесславным и подлым, как вся твоя натура. Но сегодня все, что мне дорого, оказалось в твоих руках.

Персиваль мгновенно посерьезнел:

-Я сделаю всё, чтобы сберечь Арахну и твоего сына. Кто-то должен… мне доставит удовольствие сделать то, чего не смог сделать ты!

Мальт кивнул и вышел из кабинета Персиваля, больше не сказав и слова. Это было жестокое обещание и жестокие слова со стороны Персиваля, и такое же жестокое и убийственное принятие со стороны Мальта, но иного и быть не могло. Слишком много было меж ними дурного, но все же – держались они вместе. Даже в Коллегии Дознания, когда она еще существовала, прикрывали друг друга. Ненавидели, презирали, делали мелкие гадости, и все же прикрывали! Странная человеческая натура у обоих дала им единственно возможную близкую форму взаимодействия – вражду.

Слишком схожие и слишком различные они могли бы быть друзьями, если бы только были способны к дружбе…

Персиваль выждал ещё пару минут, дожидаясь, пока Мальт скроется в коридорах, затем вышел сам – пора было идти в зал суда, где должны были предстать перед судом граф Моран и маркиз Шенье.

Зал! О, этот зал! Как не был он похож на прежний зал Коллегии Судейства, где выносились решения о жизни или смерти преступника! Теперь, когда не существовало Коллегий, а был лишь один Трибунал – всё изменилось и прежние малые залы суда канули в прошлое, сгинули вместе с прежней Маарой.

Большую часть нынешнего зала занимали скамьи, стоящие амфитеатром – в количестве двенадцати штук полукругом – тут размещались зрители, если такие были, родственники, свидетели, и дознаватели с преступниками. Каждому полагалась своя скамья. Напротив скамей – огромный стол, за которым сидели законники из совета (полагалось, что их будет трое, но чаще всего был кто-то один), писец и докладчик. Между столом и скамьями – чуть в стороне от центра, стояла маленькая скамеечка – жалкая и хлипкая – тут приходилось размещаться преступникам и жаться охране. Человек выглядел особенно мелко, оказавшись среди огромных длинных скамейамфитеатра и большим столом трибунов. Чаще всего преступники сами осознавали свою беспомощность, когда посмотрев по сторонам, видели лишь громадины, а подле себя – ничего. По стенам висели прекрасно выложенные знаки бывших Коллегий Секции Закона – скрещенные меч и топор от Палачей, весы в равновесии – от Судейства, глаз – от Дознания. Каждый символ был выполнен в особенном прекрасном, изящном стиле, который никак не вязался с грубость остального зала.

В любое время зал этот освещался – повсюду стояли свечи в великом множестве, чтобы было очень светло, и ни одна деталь не могла проскользнуть мимо зорких взоров служителей закона.

Сейчас на скамьях амфитеатра были члены трибунала и несколько жрецов. Дело Морана и Шенье было громким, однако, простолюдинов сюда не пускали из-за того, что дело касалось губительных и страшных памфлетов, а напоминать лишний раз про них народу не хотелось.

Законники из числа советников были в полном составе – в центре восседал Мальт, рядом с ним Персиваль и Арахна – с самого края – ей едва хватило внутренних сил, чтобы не взглянуть на Мальта, когда она вошла. С другой стороны от него сидели писцы, один из которых должен был составить подробный протокол для дела, а другой весть для народа.

Маркиз Шенье и граф Моран, похоже, веселились. Они не чувствовали себя беспомощными, и каждый вопрос от Мальта или от членов Трибунала, устроенных на скамьях, воспринимали с каким-то восторгом, словно бы не отдавали отчета о последствиях своего поведения.

Сначала шло, что называется – «тихое обвинение». То есть, такое обвинение, от которого обычно еще отбивались. Оно касалось стройки.

Мальт спрашивал:

-По какой причине стройка оказалась в плачевном состоянии, а именно – в пьянстве рабочих, в отсутствии поставок, в задержке текущего этапа?

Отвечал граф Моран:

-Мы сказали его величеству, что закончим стройку к концу сезона. До конца сезона далеко, вы не можете ставить нам в вину то, что мы не успели, поскольку не вышел отпущенный нам срок. Смотрят не по промежуточному этапу, а по итогу.

Шенье добавлял значительно короче:

-Это не вина, а минутное обстоятельство.

-К тому же, - подхватывал Моран, - дороги, люди…это всё подвержено внешним обстоятельствам, в чем его светлость маркиз абсолютно прав!

Со стройкой ничего не добились. Арахна не проронила ни слова, ни вымолвила и звука, просто сидела, глядя в одну точку. Она сама ненавидела вести такие процессы, но обычно к этому моменту у нее уже были признания, и приходилось лишь спрашивать принадлежит ли оно преступнику, получать согласие, после чего решать о приговоре. Но здесь был иной случай. Совсем иное обвинение и совсем другие люди.

Слишком знатные люди.

Было следующее обвинение: разложение дисциплины среди народа. и снова начал Моран:

-Это не к нам. Это к народу. Чего это он быстро разлагается от всякого обстоятельства?

Это уже было чем-то. из этих слов можно было построить обвинение в неуважении к собственному же народу…

Но, наконец, роковое. Памфлеты.

-А это найдено у наших рабочих, - пожал плечами Моран. – Не мы читали. Ни я, ни маркиз с такими ошибками не пишем.

-У кого именно из рабочих? – настаивал Мальт.

-Не помню, - покачал головою Моран. Шенье добавлял:

-Память на лица плохая. На имена еще хуже.

-Но этот памфлет был найден в вашем шатре.

-Мы отняли его у нашего рабочего. И принесли в шатер, чтобы сжечь. Так и было!

-Читали ли вы памфлет? – Мальт был спокоен. Он и не с такими сталкивался. Арахна же начала нервничать. Происходящее наводило на нее тошноту. Она чувствовала себя ужасно и ничего не могла сделать.

-Отрывками, - ответил маркиз Шенье. – Почерк сложно разобрать. А иного – нет.

Что ж…пора донесения. Мальт развернул перед собой письмо, написанное Персивалем и отправленное им анонимно, и прочел об обвинениях, из которых следовало, что маркиз и граф распространяют и пропагандируют содержимое памфлета, посягающего на королевскую власть.

-Клевета, - остался спокойным Шенье.

-Слова какого-то обиженного рабочего, - подтвердил Моран.

-Разумеется, это может быть правдой, - согласился Мальт неожиданно покладисто, - но где, в таком случае, Эжон, ваш третий советник?

Маркиз и граф переглянулись. Тут они просчитались. Желая спасти молодость, они подставились сами.

-Мы ему не псы! – попытался отбиться Моран, но это уже было слабой защитой.

Мальт поднялся со своего места и обратился к присутствующим трибунам:

-Я спрашиваю себя – может ли быть связано отсутствие советника Эжона на стройке, в доме, совете и в этом зале с простым совпадением, и не верю в положительный ответ. Он был на стройке в тот день, что следует из показаний рабочих, так куда и почему он испарился?

-Совесть нечиста! – выкрикнули с амфитеатра, и радостный гул всколыхнул скамьи.

-Преступник бежал!

-Могли ли советники, работавшие с ним бок о бок, не знать этой вины?

-Не могли! Виновные! На эшафот!

У Арахны потемнело в глазах. Она сжала зубы до боли, пытаясь отрезвить свой разум, и это помогло. Персиваль заметил ее состояние, осторожно прикоснулся к руке Арахны, тихо, почти не разжимая губ, сказал:

-Терпи.

Она взглянула в растерянные лица Морана и Шенье, которые никак не могли теперь уже оправдаться от обвинения, которое и не было обвинением, и сама вскочила с места, не в силах больше сидеть и выносить это.

Мальт побелел. Моран и Шенье взглянули на нее с надеждой. Персиваль нахмурился – такая самодеятельность ему не нравилась.

Арахна же взглянула на маркиза и графа еще раз, поражаясь себе – ей эти люди чужие. Они все равно никогда не были ей ровней, стояли где-то там, где верха и даже присутствие за одним столом совета не давало им равенства. Так чего это она? Откуда пришла эта ярость? Откуда пришло это минутное помутнение и что теперь делать, когда оно пропало, а воля к жизни не угасала и разожглась? Что делать, когда теперь на нее устремлены взгляды?..

-Вы желаете что-то сказать? – Мальт умолял ее одним взглядом, и Арахна вняла этой мольбе, но больше собственной трусости и, пересилив всё, что ещё жило в ней храброго и честного, сказала сухим, треснутым от волнения голосом:

-Да. Я хочу сказать.

А что именно сказать не знала. Знала лишь только то, что не сможет защитить ни графа, ни маркиза, ни Эжона, которого сегодня здесь еще нет, но где-то он все-таки еще должен быть. Не сможет и не станет.

-Я хочу…- она нервно облизнула пересохшие губы, и глядя в расплывающиеся лица трибунов, и никак не глядя на обвиняемых, наконец, нашлась, - я хочу напомнить присутствующим о губительной силе этого памфлета. Он не просто посягает на королевскую власть, но унижает всё, что ценит Маара – её народ, её бога, её мировоззрение. Этот памфлет – орудие против народа и поэтому всякое проявление его действия…нужно уничтожить, как наиболее губительное.

Она села. Вернее даже рухнула в кресло. Персиваль облегченно прикрыл глаза, а Мальт заметно выдохнул. Трибуны взорвались одобрительным гулом, а Арахна с трудом сдерживала слезы. Лучше бы ей молчать совсем…

Она нашла в себе силы бросить один, только один взгляд на обвиняемых. Шенье смотрел на амфитеатр, а граф Моран точно на нее, и очень многое было в его взгляде, что-то большее, чем ненависть, что-то более горькое, чем печаль.

Приговор был объявлен в полном одобрении трибунов. В конце приговора о смертной казни появилось и упоминание про незамедлительное разделение участи своих товарищей по новому заговору против Маары – Эжону, когда тот будет пойман.

Но Эжон не знал о том, что уже приговорён во время собственного отсутствия Трибуналом. Он вообще только-только осознанно открыл глаза и увидел, что находится в рыбацком домике – мелком, но добротном, пропахшем деревом и рыбой. Со всех сторон попадались предметы рыбацкого быта – снасти, сети – целые и разорванные, отложенные для перешитья, крючки, удочки, какие-то еще багры, ремни, крепления.

Эжон моргнул и сел на постели – хоть и узкой, но мягкой. Он вспомнил всё, что произошло с ним, и потому даже не удивился пульсирующей головной боли и легкой тошноте, подступившей к горлу с его возвращением к сознанию.

Он оглядел ещё раз комнатку, заставленную обильно, как это бывает только в маленьких домах, и задумался о том, куда попал и что теперь ему делать. С одной стороны – нужно бы разведать, что стало с маркизом и графом, но с другой…

С другой стороны Эжон не был глупым человеком и понимал, что вряд ли его выгнали из шатра просто так, вернее всего, его собственная участь слишком плачевна, чтобы о ней узнавать, но всё же – куда привел его Луал?

Не успел Эжон еще раз, как следует, попытаться оглядеть комнатку, как открылась маленькая дверь, и на пороге возник человек. Эжон дернулся, было, но вошедший приветливо спросил:

-Уже очнулись? Здорово, а то я уже начал переживать! Не бойтесь, здесь вы в безопасности.

Эжон оглядывал приближающегося к нему мужчину с изумлением. Это был человек молодых лет – где-то ровесник самого Эжона, но его черты были странными. С одной стороны было в его чертах что-то очень благородное, но с другое – присутствовало и какое-то лукавство. Словно бы природа, создавшая его, сказала: «определяйся сам туда, куда хочешь!»

Человек был слегка растрепанного вида, но это была не растрепанность неряхи, а какая-то насмешливая и даже утонченная хаотичность.

Он приблизился к кровати Эжона, налил ему стакан из прежде незамеченного кувшина и протянул его своему гостю. Эжон взял осторожно стакан – это была не вода, а какой-то травяной сбор, он с опаской взглянул на незнакомца.

-Это вам для сил, - улыбнулся тот, - пейте, не отравлено.

-Э…спасибо. – Отказывать в данной ситуации было крайне невежливо, и Эжон сделал глоток. Самый маленький, который, по его мнению, был бы не опасен.

-Я бы тоже не верил, - хмыкнул человек и протянул руку за стаканом, отхлебнул из него сам и вернул, - видите? Не яд.

Эжону хотелось пить. В иных обстоятельствах такая предусмотрительность от хозяина рыбацкой лачуги его бы не успокоила, но сейчас…

Он, проклиная себя за доверчивость, жадно осушил стакан и прислушался к своим ощущениям. Приятное тепло разлилось по телу, словно бы пробуждая его к жизни.

-Меня зовут Эмис, - представился мужчина, протягивая руку.

-Э…- Эжон вдруг сообразил, что не надо называть свое имя, особенно, если учесть, что его, вернее всего, ищут, - очень приятно.

-А я вас знаю! – Эмиса развлекало смущение советника, или, вернее сказать – бывшего советника? – Вы – Эмис, советник короля Мираса, да будут дни его долги!

-Знаете?.. – Эжона бросило в жар.

-Ага, - не стал спорить Эмис и успокоил, заметив, как перепуган его гость, - но вы не волнуйтесь. Вас, конечно, ищут, но я вас не выдам.

-Ищут? Не выдадите? – мысли путали рассудок. Эжон решительно ничего не понимал. Он не привык к такому быстрому смещению разговора.

-Ага! – радостно подтвердил Эмис. – Я вас не выдам, не бойтесь. Я сам, в некотором роде, вне закона. Как и вы.

-С чего вы взяли…

-Так все говорят! Говорят, что вас приговорили, как графа Морана и Шенье. За распространение памфлетов!

Эжон тяжело упал в кровать. Ну вот всё и кончено для него. приговорили! Памфлеты…приплели, все ж таки чем-то.

-Здесь вас никто не найдет, - успокаивал Эмис, - понимаете? Я вне закона, как и вы. живу рыбалкой и случайными заработками. Я – бард, в прошлом палач, а ныне – борец и рыбак!

-Палач? – слабым голосом переспросил Эжон. – Вы?

-Ну, был в моей жизни и такой период, - согласился Эмис. – Мне не нравилось, но было интересно. Ну, пока я не понял, какой там бред, в этой Коллегии Палачей. А так, знаете, подходит ко мне на улице этот…Регар…

Эжон снова сел, с неожиданной резкостью глядя на собеседника:

-Регар? Вы знали его? Коллегия?

-Ну, говорю же! – обиделся Эмис. – Там, еще когда был прежний король, была Коллегия Палачей. В ней Регар и три палача. Один был казнен и им нужна была замена. И если Регар был лапочкой, Арахна вменяемой, то вот Лепен…

-Арахна? Ты ее знаешь? – Эжон никак не мог сообразить.

Эмис внимательно посмотрел на него:

-Да-а…похоже, вас сильно гнали! Говорю же – был я с ними. Потом Лепен по глупости отправил и себя на эшафот, и Регара, хотя хотел отправить меня. а Арахна в то время с Мальтом путалась. Ну вот…ночь перед бойней, я и предложил Арахне бежать!

-А она? – слабо осведомился Эжон, у которого ум заходил за разум.

Эмис вздохнул с сочувствием:

-Вас, похоже, приложило! Она же с вами в совете сидела!

-А…да. – Эжон моргнул. Он чувствовал, что во всей рассказанной ему истории есть какое-то особенное значение, и что-то важное, но его собственная судьба заботила сейчас его куда сильнее прочих судеб. – Так ты, значит, не выдашь меня?

-Конечно, нет! – Эмис лучился улыбкой. – Я так рад…вы, правда, распространяли памфлеты Ольсена?

Вот это было сложным вопросом. Эжон умел решать головоломки, но на здоровую голову. Сейчас же понять, сказать правду, что он вообще до недавнего времени о памфлетах не знал, или солгать – было ему сложно. Поэтому Эжон неопределенно повел головою и выдавил:

-Ммм…

-Не бойтесь, - понизил голос Эмис, - нас много. Мы знали, что есть здравые люди и в совете. Люди, желающие свободы от власти короны в принципе.

Эжон попытался подвести итог. Его спас по внезапному приступу милосердия граф Моран, тем самым, поставив его имя как уже приговоренного. Хорошо, это понятно. Далее – Эжона спас человек, который, по его утверждению, знает Арахну, и был с нею в палачах. Что ж, учитывая буйство прежних дней – могло быть и такое, да и сама Арахна говорила, что была какая-то замена…допустим.

Но что сказать насчет памфлетов? Эжон, честно говоря, и одного не прочел вдумчиво, а здесь, похоже, человек этими строками аж живет. Податься Эжону все равно некуда – падение и эшафот там, неизбежное предательство и черт знает что здесь.

-Да, - промолвил Эжон, - но это большой секрет.

-Здесь вы среди друзей, - Эмис улыбнулся, - я вас всем представлю. Все наши пришли в восхищение, когда узнали, что союзники есть даже среди советников короля!

Эжон попытался потерять сознание и не смог. Живительный отвар поддерживал в нем жизнь. Видимо, что-то отразилось в лице его, что Эмис резко встал и с заботой сказал:

-Вам нужно поспать, вы еще слабы. Что ж, у нас много работы, набирайтесь сил, спите!

Ага, уснешь тут… но Эжон покорно прикрыл глаза, надеясь, что от этого уймётся хотя бы головная боль.

Глава 30

Если долго лежать и надеяться, что проблема исчезнет, то можно дождаться куда более худших для себя обстоятельств. А если проблема решилась в твоё отсутствие, то это не проблема была, а так – мелкая неприятность в декоре драматизма.

Эжон понимал, что если он будет просто бездействовать, то ничего не добьётся и будет разоблачен. В конце концов, он никогда в полной мере не читал даже памфлета Ольсена, а здесь его приняли за человека, который верно отстаивает его идеи! Поменять идеи для выживания недолго, но нужно же знать, на что меняешь! Хотя бы чтоб поддержать разговор.

Эжон не был глупцом. Может быть наивным был, но вот глупым – нет. реагировал не сразу, выбирая удачный момент и удачную реакцию, выжидал – но это не всегда оборачивалось в его пользу. Теперь нужно было действовать нагло, напролом. Эжон понимал это и то, что терять ему уж точно нечего и нужно играть роль, а вот при случае отступить, если получится.

Эжон попытался припомнить из истории и наблюдений как вели себя и как выглядели те, кто пытался разрушить привычный строй жизни. На ум шли мятежники, заговорщики…он же пытался выяснить, что их объединяло? Вера в себя? В идею? Готовность умереть за идеал? Это всё общие фразы, а как продемонстрировать это? Презрением? Насмешкой?

В конце концов, Эжон решил напустить на себя загадочности и уверенности и попробовать задавать тон самостоятельно. В следующий раз Эмис принёс ему похлёбку и Эжон, хоть и был голоден, принялся за еду, выверяя каждое движение.

Он был далек от актёрства и театра и прежде вообще не проявлял интереса к этой стороне жизни, но жизнь требовала перемен.

Эжон покорился им.

-Расскажи мне, мой друг, еще раз – подробно и внятно, откуда ты знаешь Арахну, - промолвил Эжон в перерывах между ложками.

-Рассказывать-то и нечего, - Эмис дернул плечом, но исполнил просьбу Эжона. – В Коллегии Палачей был глава – Регар и у него трое подчинённых. Один из них попался на чем-то. Они вынуждены были его казнить, потребовалась замена. Ну, а я всегда хватаюсь за каждый шанс в жизни. Но карьера моя не задалась. Арахна то с Мальтом крутилась, то учить меня стала. Ну, и тот, еще один палач приревновал. Попытался меня подставить, но у него что-то не так пошло и подставил он не меня, а самого Регара. Потом признался. Ну, Арахна его вынудила, да и сам он головой поплыл. А тут Мальт…она пыталась спасти всех, но то ли Мальт не помог, то ли сделать ничего нельзя было, Арахна и казнила обоих. Осталась одна из Коллегии. А ночью – бойня. Я ей предложил бежать, упёрлась и осталась. А я погибать не был намерен.

Эжон кивнул, принимая слова Эмиса. ему это не значило особенно ничего, так – какие-то внутренние разборки, но время он протянул.

-Ты сказал мне что «все наши пришли в восхищение». О каких «наших» идёт речь?

-Тех, кто готов бороться за свободу! – Эмис взглянул на Эжона с восторгом. – Мы счастливы, что среди нас настоящий советник короля.

-И сколько вас? – спросил Эжон, лицо Эмиса на мгновение омрачилось, но советник (уже бывший, впрочем, советник), нашелся. – Я должен знать, что вы делаете стоящее дело, а не просто молотите языками.

Эмис обиделся:

-Да мы! Да нас… да мы готовы умереть за свободу. Мир, в котором вся власть принадлежит королям и советникам, жрецам и дворянам – это плохой мир.

-Но я из простолюдинов. Арахна из них. мальт, Персиваль, - неосторожно заметил Эжон и тут же прикусил язык.

-Вы были нужны, - фыркнул Эмис и тут уже Эжон смутился, почувствовав, что этот рыбак-шут-борец-бард-и Луал знает кто еще – поймал суть быстрее, чем он, советник. – Вы были нужны королю, чтобы сделать переворот, но оставит ли он вас? Это несправедливость исторических масштабов и она должна быть искоренена в борьбе, за нее заплатят кровью!

«Угораздило!» - с ненавистью подумалось Эжону, но он улыбнулся и вслух уже сказал:

-Если слова твои верны, то дело пойдет. Если ты и твои соратники не убоятся…

-Да кто убоится? Кто? Мы все идем от торговцев, которые не могли торговать во время смуты; от крестьян, что были вынуждены голодать и за счет которых кормится столица; от рыбаков и ремесленников, от городских жителей и жителей деревень…наша борьба чиста и должна оставаться чистой. Наша борьба – это верное дело. Мы хотим всего лишь справедливости и равенства для каждого. Чтобы дворянин не мог убить безнаказанно, чтобы закон творился одинаково. Чтобы…

Эти речи Эжон слышал. Они всегда были странными и обрывочными, выражали тысячу и одно «хочу» и никогда не выражали «как к этому прийти». Такие речи были популярны в смуту, пока их разносчики не замолчали, а теперь. С памфлетом Ольсена все вернулось. Народ почувствовал в часы бойни не только угрозу своей жизни, но и свободу. Он увидел, что король – человек и его можно убить. Мирас, да будут дни его долги, пытаясь получить свою власть, свой трон, расшатал его сильнее. Право, если бы он просто отравил короля – проблем было бы меньше!

-И твои соратники разделяют твое мнение? – прервал Эжон спокойно.

-Нет моего или не моего. Есть наше!

Еще хуже. Эту идею Эжон тоже слышал. Идея об отсутствии чего-то частного…кажется, кто-то уже пытался во время смуты продвигать подобное в народе. Мальт и Арахна докладывали об этом, стараясь не смеяться от памфлетов тех дней. Что там было? Что-то про общины, общий труд и дележку между всеми членами общины…

Бред, ну бред же? Как можно разделить то, что не принадлежит другому? Да и потом – все по-разному распоряжаются разделенным. Кто-то растратит, а кто-то приумножит – и что. Снова делить? Нет, всегда будет расслоение и абсолют невозможен…

Впрочем, в Мааре пока не было такой идеи. Никогда не было. Может быть, на практике эта мысль себя оправдает?

-Нам нужны люди, разделяющие наши убеждения…

-Есть ли у вас план? – прервал Эжон. – Мало людей и мало убеждений! Нужно нечто большее. Добились вы…мы своего, а дальше? Как навести порядок, как перестроить вековой уклад в угоду нашим желаниям?

-Ну…- Эмис потер руки, застигнутый врасплох. – Мы думаем об этом, но пока мыслей нет. на нас идет охота. На памфлеты тоже. Нас мало, но мы сильны, и…

-Это прекрасно, но что идет за силой? – Эжон почувствовал в себе спокойствие. Он понимал, как ему действовать. Теперь точно понимал и даже обретал в себе настоящую уверенность. – Мы не можем высунуться сейчас и заявить о своих желаниях, своих правах – нас снесут в то же мгновение! Единственное, что мы можем – таиться, понемногу подбираясь к нашим врагам все ближе и разрабатывать последующий план порядка и переустройства. Мы видели бойню…ты вот ее видел, Эмис?

-Видел, - последовал тихий ответ. – Было много смертей. Много горя и слёз.

-Хочешь ли ты, чтобы еще раз нечто подобное обрушилось на Маару? Хочешь ли ты участи руководителей тех дней? Хочешь ли крови, что льется теперь на юге, западе и востоке по приказу короля?

-Это не слухи? – Эмис в ужасе взглянул на Эжона.

-Это тайна, но тайна, которую не скрыть. Мы – народ Маары – единый народ, и мы знаем эти беды. Корсар отправлен карателем. Каждый край примет это. Каждый край заслужил это, но имел ли кто-то право выбирать себе жертв только по вине своих управителей, что зарвались или же не присягнули вовремя королю?

-Король наказывает невинных…

-Он устрашает будущее, - возразил Эжон. – И это должно быть напоминанием нам. Если мы не хотим подняться по крови и потерять наши идеалы, мы должны быть умнее и сдержаннее.

Эжон ждал. Он был уверен в своей правоте и в своих словах, но всё-таки хотел получить более значимое подтверждение правоте, чем уверенность. Эмис раздумывал, глядя в пол, лицо его казалось очень мрачным и даже жестоким. Эжон, наблюдая за ним, пытался представить, как он проводил свои казни с Арахной, да и как Арахна обучала его? Какой она была? Эжон застал всё её восхождение и видел, как Арахна пустела во взгляде своём с каждой новой встречей. И в самом начале – растерянная, слабая…были ли она такой всегда? Сломалась ли? Была ли сломана?

В иной час Эжон мог бы порассуждать на эту тему, но сейчас его больше занимала собственная судьба.

-В твоих словах есть резон, - наконец промолвил Эмис. – Недаром ты советник короля. Я думаю, тебя нужно представить другим.

-То, что я открылся тебе, не означает, что я откроюсь другим, - напомнил Эжон с тревогой. Провести одного Эмиса ему было все равно сложновато, это требовало постоянной сосредоточенности ума, что же говорить о большем количестве заговорщиков?

-Не только ты откроешься нам, но и другие тебе! – вот здесь Эмис уже загнал Эжона в ловушку. Если бы эта фраза прозвучала в отношении человека, обладающего более быстрой реакцией, то он бы смог еще выкрутиться. Но Эжон был медлительным для быстрой реакции и осторожным.

Поэтому сдался.

-Только помни про будущее. Каждый неверный шаг может оказаться провалом, - напомнил Эжон.

-Тебе что-нибудь нужно? – Эмис глянул в окно, - еда, одежда? Может быть, перо и бумага?

-Перо, чернила, бумага…и еще…- Эжон понял, что некуда бежать и все равно придется это сделать. И лучше тогда уже на своих условиях, - мне нужен экземпляр памфлета Ольсена.

Эмис взглянул с подозрением и бывший королевский советник выкрутился:

-Я хочу сделать пометки. Для себя. Кое-что переписать и разобрать на цитаты. Памфлет очень длинный, а мы должны обращаться к народу как можно короче, чтобы не утомлять его.

-Резонно! – взгляд Эмиса просветлел, он поднялся со стула, потер руки, - так…я дам тебе свой экземпляр. Только обращайся с ним осторожно! А бумагу и чернила принесу к вечеру. Надеюсь, сегодня меня ждет удачный улов. Ну а ты восстанавливайся, советник!

Эжон выдохнул с облегчением, когда за Эмисом закрылась дверь. этот небольшой разговор стоил ему больших эмоциональных затрат. Неужели теперь ему придется и в дальнейшем еще притворяться и притворяться, чтобы выжить?

Подумалось ему о будущем, но в будущем было страшно, и он заторопился мыслями в прошлое. Память гадливо и подло ткнула ему в сознание именами графа Морана и маркиза Шенье, и Эжон с тоскою подумал о них – что с ними сейчас? Живы ли еще?

А маркиз Шенье и граф Моран были живы. Они коротали последние минуты своей жизни за решеткой, впервые говоря друг с другом искренне. Они всю жизнь противостояли друг другу! А ведь когда-то были друзьями! Ровно до того момента, пока на охоте отцов, еще детьми, не оказались соперниками. Будущий маркиз Шенье уже нацелился в добычу, а ее убил будущий граф Моран.С тех пор – вражда. И многое было сделано и сказано за годы, но никогда, пожалуй, не было сказано так тихо, как сейчас:

-Мне страшно. Очень страшно идти туда. Я боюсь не выдержать. Многие теряют сознание…их вносят, - маркиз прикрыл глаза, чтобы не видеть тюремных решеток.

Он никогда не показывал своего страха. Никогда и ни за что. Но в последние минуты жизни, когда нашлось место даже примирению, оставалось лишь сдаться.

-Мне тоже страшно. Станем держаться вместе и, может быть, выдержим это достойно. Так, чтобы народ знал, что погибают невиновные, но погибают достойно, - граф Моран лукавил. Он не считал себя совсем уж невиновным. Невиновные, как правило, не становятся советниками у короля. Но вина разная. И в обвинении, предложенном Трибуналом, граф Моран не таится – нет его вины!

Они скрепили рукопожатием – крепким и уважительным, обещая держаться вместе до конца, обещая устоять для того, чтобы устоял другой.

А эшафот уже был готов к тому моменту. Расчищен, промыт, прометён…собирались зеваки, да и просто любопытные. Кое-кто желал в последний раз увидеть сегодняшних преступников и подивиться тому, что они, прежде преданные народу и королю, предали его во имя…

Алчности? Власти? В чужие пороки легко поверить.

До казни оставалось четверть часа, когда Персиваль заметил, что Арахны еще нет. для нее это было странно. Она всегда приходила рано и нередко сама подметала площадку и проверяла всё орудие, настраиваясь на рабочий лад. В крайнем случае, приходила за полчаса до казни, и молча стояла в стороне, собираясь покарать (именно покарать, а не убить!), но сейчас…

Сейчас её не было!

Персиваль оглядел площадку несколько раз, оглядел углы – нет, ее не было. Тогда, чувствуя неприятную тревогу, он направился в здание трибунала и очень вовремя – предчувствие тревожной дурноты не обмануло его: Арахна была пьяна.

Честь палача велит иметь твердую руку. Честь палача велит не пить перед казнью, а поминать душу уже после.

Но и замысел палача в том, чтобы карать по закону. Если ушел закон, то что уже до чести? И Арахна пила. Вернее, пила она до появления Персиваля, когда еще могла. Он застал её уже распластанную и вообще не соображающую – безвольное тело, которому плевать на Луала и долг. И уж тем более на себя.

Персиваль с трудом подавил желание не отвесить ей пощечин. Остановило только то, что делу бы это не помогло. Арахна что-то попыталась промычать на его появление и мутно взглянула…

-Какое же…- Персиваль заставил держать себя в руках и ограничился не тем, что висело у него на языке, готовое сорваться и оскорбить, а более корректным, - скотство!

Арахна что-то буркнула, Персиваль прислонился лбом к дверному косяку. Само собой – она не в состоянии провести казнь. Это, конечно, будет провалом, если выпустить ее на эшафот. Нет, нельзя. Но что? Не самому же идти! не Мальту.

Она там кого-то учила…ладно! С этим ясно.

Если Эжон был человеком вдумчивым, избегающим скорой реакции на происходящее, то Персиваль был его противоположностью в этом. Он не медлил. Отошел от дверного косяка, вытянул тело Арахны из-за стола и заставил улечься на кушетку, после чего мгновенно вылил все из кувшина, стоявшего на ее столе. Кувшин был почти пуст, но всё же Персиваль не желал ей вообще ничего оставлять.

-Ты чем думала? – не выдержал он, обращаясь к Арахне. – Пьянь! Подлюга…тьфу!

Отчитывать ее было бесполезно. Она не понимала слова и вряд ли вообще слышала, забывшись пьяным провалом. Персиваль решил, что отложит воспитание Арахны на потом, а пока все-таки разберется с казнью и он, заперев ее на ключ, чтоб не вздумала еще в таком виде шляться по Трибуналу, ушел.

Найти учеников Арахны было просто – они толпились у эшафота. Персиваль оглядел их и выбрал того, кто казался ему разумен:

-Эй, как тебя?

-Я? – испугался молодой совсем парень, мгновенно побелев от обращения Персиваля к себе.

-Ты-ты, - подтвердил Персиваль. – Сюда иди.

Очевидно несчастный уже простился с жизнью. Но покорно приблизился, робко взглянул на советника:

-Я провинился? Но в чем?

-Как твое имя? – Персиваль попытался расположить его к себе и даже улыбнулся. Улыбка получилась кривоватой из-за неожиданной нервной деятельности, созданной пьянством Арахны.

-Больдо…- прошелестел парень.

-Ты учился у Арахны как быть палачом, не так ли? – Персиваль уже знал ответ, но хотел прощупать почву.

-Я не хотел ее оскорблять! – испугался еще больше парень. – Я хотел..

-Да или нет? – советник с трудом держал себя в руках. Ему казалось, что он задавал очень простые вопросы, и должен получать не поток страха, вины или сознания, а такие же простые ответы. Но его желания сегодня не учитывались.

-Да. То есть нет. то есть – я палач, но не казнил, - Больдо путался в своих же ответах. Персиваль. однако, услышал главное – уже прогресс!

-Так, Арахна…приболела. Она не может провести казнь этих двоих. Поэтому я прошу тебя как ее ближайший друг, советник короля и трибун.

Лицо Больдо стало совсем несчастным. Он нервно взглянул в сторону тюремного отделения, из которого должны были с минуты на минуту вывести осужденных, затем на Персиваля:

-Но я не смогу!

-Придется! – рявкнул Персиваль. – Ты палач или что? Давай! Выполни свой долг и подбери сопли! Ну? Давай!

Больдо еще попытался посопротивляться, но всякую попытку к бунту Персиваль мгновенно обрывал, в конце концов, палачу пришлось сдаться. Он кивнул, стараясь не смотреть на Персиваля. Наверное, возымела действие фраза:

-Если ты не казнишь предателей Маары, то ты сам предатель и будешь казнен!

Больдо заторопился переодеваться. В теории он знал, как казнить, но… теория – это помогать на эшафоте, это убирать тела, это не наносить удар плоти и практиковаться на мешках.

А теории больше не было. Это кажется, что легко властвовать над жизнью человека, что ты бы смог это сделать, но когда ты видишь, как выводят остриженных осужденных, которые ещё вчера были на вершине могущества, ты сам не веришь в себя.

Граф Моран и маркиз Шенье не выдавали никакого беспокойства, словно не к эшафоту шли, а так – на прогулку. Лишь Луал да Девять Рыцарей Его могли бы знать о том, какая выдержка была у этих людей. Им было страшно! Они, видевшие смерть, боялись ее присутствия теперь, потому что теперь это присутствие касалось их самих.

Но они прикладывали все силы, чтобы не уйти оскорбленными, что выстоять против унизительного своего падения… кровь не давала им уйти просто так, кровь не давала им выйти к эшафоту со слезами или страхом. Кровь, чистая и древняя держала имена.

А вот Больдо трясло. Откровенно трясло. Персиваль уже пожалел о своем выборе, но во второй раз заменить палача было уже скандалом. В первый раз – неприятность, но во второй – действительно скандал.

Больдо не знал, куда смотреть и что делать. Он видел казни, но сам не казнил. Он не думал, что однажды ему придется. И не думал, что это окажется так сложно.

Да, графу Морану был понятен приговор. Нет, он не желает никакой исповеди. Да, он верит в Луала, но отвечать намерен лишь перед ним, ибо Луал и только он видел все его мысли и всю его жизнь. Нет, против себя он не станет свидетельствовать. И признаваться не намерен. Приговор понимает и принимает его как волю короны, восходя на эшафот преданным слугой.

Граф Моран не отказал себе в кладбищенском остроумии, и, заметив дрожь Больдо, спросил, но так, чтобы слышал лишь сам Больдо:

-А меч-то удержишь?

Больдо сглотнул нервный комок в горле. Ему было безумно страшно от такого вопроса. Граф Моран не ждал ответа. Он встал на колени, лицом к народу и прикрыл глаза, не желая запоминать плывущие перед его взглядом лица. Он обращался к своей памяти, к своим любимым и близким, которые – он не знал наверняка – но, быть может, видели его сейчас. Но если бы он взглянул на них, хватило бы ему мужества?

Больдо замахнулся и сразу же нарушил урок Арахны, четко объяснявшей, до какой степени нужно отводить руку, чтобы не причинить ей боли, не выбить и прочее. Но в нервах Больдо забыл уже об этом и не высчитал нужный угол, и плечо мгновенно отозвалось болевым ощущением…

Больдо охнул, зажмурился и нанес удар. Он долго не решался взглянуть – целое мгновение, пока толпа охала и вздыхала. Затем решился и взглянул на дело рук своих – сделано чисто. Не так, как мог бы сделать профессиональный палач, но чисто. Особенно для первого раза.

Персиваль, наблюдавший за этим, приободрился – все не так плохо! Больдо тоже присмирел и сделал знак помощникам. Тело графа стащили в телегу, промыли наспех водой площадку и уже ввели следующего – маркиза Шенье.

-Он снова меня обошел…- промолвил маркиз, глядя на въевшиеся пятна крови графа. Непонятно, к кому он обращался, или был в своих мыслях так глубоко?..

Встряхнули.

Да, маркизу Шенье понятен приговор. Нет, от исповеди он также отказывается, ибо исповедовался в этой жизни достаточно.

-А вскоре и вовсе встречусь с Ним лично, - не удержался Шенье.

Нет, против себя он свидетельствовать не станет. Нет, вину свою отрицает. Нет, добавить ему для допроса нечего. Приговор понимает и принимает как волю короны и восходит преданным слугою трона, народа и Маары на эшафот.

На этот раз Больдо был храбрее. Он решил не зажмуриваться и отвел руку…и снова неверно! Но на этот раз боль повела его движение не так, как должна была повести, и как повела в прошлый раз и Больдо понял это слишком поздно.

Что представляет человек, слыша о неудачной казни? Оборванную веревку висельника? Костер, который не смогли разжечь? Вряд ли кто-то из тех, кто собрался посмотреть на казнь маркиза и графа задумывались до сегодняшнего дня над этим вопросом. Но вот после они совершенно точно могли сказать, что такое «неудачная казнь».

Это когда лицо палача вдруг сводит маской оцепенения, едва он осознает, что сотворил. Когда плоть – изувеченная, оскорбленная, но еще живая! – бьется перед ним, не походя на человеческое существо, а голова…

Он едва задел ее. Достаточно, чтобы ранить и обеспечить медленную и мучительную смерть, но недостаточно, чтобы покарать по закону.

Это было высшей точкой абсурда и ужаса, провалом над провалами, и все растерялись. Кого-то тошнило, а кто-то поспешил упасть в обморок. Палач, которого нельзя допускать до эшафота, как оказалось, впал в оцепенение, наблюдая за тоненько уходящей жизнью…лицо маркиза Шенье выражало муку, и бесконечное страдание. Тело дергало, он пытался не умирать, но и жить уже не мог.

Даже Мальт, желудок которого был значительно закален от всего, что встретил он в жизни, свело судорогой.

Есть все-таки зрелища не для человека! Бойня понятна, война понятна – уничтожаются враги, уничтожаются опасные элементы, но это…почему происходит такое унижение перед смертью? Зачем такая боль? Даже преступник не заслуживает такой муки! Он уже отвечает своей жизнью за нарушение закона, зачем лишнее издевательство, будь оно хоть трижды случайным?

Есть то, что не забывается…

Персивалю поплохело. Он не любил маркиза Шенье, но знал, что ни одна нелюбовь не стоит такой расплаты. Он вообще был противником показной жестокости.

Больдо не знал что теперь ему делать. Он смотрел на Персиваля и ждал его команды. Это не Арахна, которая не допустила бы этого, конечно, это не она.

-Руби! – крикнул Персиваль, отворачиваясь от изувеченного тела.

-Руби! Руби! – громыхнула толпа, в одно мгновение возжелавшая, чтобы это страшное видение, наконец, исчезло.

Больдо не чувствовал уже рук, но он собрал все свои силы и рубанул…страшное мгновение и тяжелый глухой стук падающей головы и оседающего, наконец, тела. Больдо уже не сопротивлялся, когда ему крикнули:

-Провокатор!

И не отбивался, когда по чьему-то знаку (он так никогда и не узнал, Мальт то был или Персиваль), его скрутили и пару раз ударили от переизбытка чувств и для острастки. Единственное, что сделал Больдо – это слабо застонал, когда ему очень сильно вывернули уже измученные и ставшие дрожащими руки.

Палач отличается от убийцы милосердием. Больдо не смог быть палачом. И казнь, которая должна была стать рядовой, обратилась в кровавое и тошнотворное зрелище.

Хвала Луалу и Девяти Рыцарям Его, свидетелей этой казни было немного. Позже, конечно, по столице пошли слухи и ужасные рассказы о том, как все происходило, но слухи на то и слухи, чтобы менять и приукрашать все, что было.

Народ же, в большем своем сосредоточении не знал, что на казни будет не рядовой процесс, а настоящее чудовищное преступление. Он вообще ничего не знал и торопился на площадь, чтобы встретить возвращающегося из долгожданной отлучки Корсара. Всем было интересно, как вернется заливший кровью несколько уделов Маары подряд полководец? О том, что приказы полководцу кто-то все-таки дает, почему-то не вспоминали. Да и как обвинять короля, когда его власть идет от Луала? Когда он хранит Маару?

Мирас, да будут дни его долги, облачился ради такого случая в тяжелые траурные одежды. Он показывал свою скорбь народу и возвышался над толпой, готовый приветствовать своего слугу и своего ближайшего преступника.

Корсар ожидал триумфа. Ожидал празднества или, на худой конец, цветочных дорожек…он не гордился своими деяниями, своей кровавой работой на юге, западе и востоке, но верил, что его ждут с теплом, как преданного слугу.

Конечно, он предпочитал воевать с армией, а не топитьи не жечь граждан, не разрушать их дома, руководствуясь сухой жеребьевкой. Ему не было победного чувства, но все-таки он чувствовал, что выполнил какой-то долг. Перед троном и народом. Перед любимым королём.

Но его встречали как преступника. Для народа он и был преступником, но, что важнее, таким он и был для короны.

Корсар понял это слишком поздно. Он увидел любимого им короля, за которого и билось его сердце, преданность и долг жили в нем только для Маары и ее правителя. Но Мирас тоже его увидел и простер к нему руки, но не в приветственно объятии, а в обвинении:

-Смотри, Маара, на своего угнетателя! Смотри на своего гонителя, своего убийцу. Вот тот человек, что обесчестил имя армии, вот тот человек, что воспротивился моему приказу нести мир и добродетель по моим краям…

Корсар застыл. Верные ему люди тоже. Они всюду следовали за своим командиром, зная, что тот последнюю каплю крови отдаст за народ и трон и странно было слышать им такое!

Но было предусмотрено и это. Что может небольшой отряд, въехавший вместе с Корсаром в столицу, против безжалостной толпы? Что может он против законников, что призваны хранить Маару от всякой свободной и даже сомнительной мысли?

Отбивайся или нет, а тебя стащат с лошади. Толпа будет больше и страшнее, чем тысячи врагов против маленького отряда. Чем все битвы. Потому что ты не пойдешь против своего народа – преданный друг!

Мирас смотрел, как толпа терзает по кускам отряд Корсара. Кто-то вырывался, но далеко не убегал. Сам же Корсар был оплетен тысячеруким, тысячеглавым чудовищем, и погибал в нем, тонул в людском море и никто не мог спасти его. Король смотрел на это. Он скорбел.

Ему очень сложно было верить кому-то так, как Корсару. Не было более верного соратника, но верность – это преступление против политики, с нее не уйдешь далеко. Король должен уметь предавать и жертвовать, чтобы быть королем.

Это тоже было зрелищем. Зрелищем, которое по распоряжению короля Мираса, да будут дни его долги, никогда не должно было оказаться на страницах истории.

Глава 31

Персиваль не думал даже пожалеть Арахну и поэтому рассказал ей всё, как есть, не думая даже сгладить описаний. Своей первой и святой задачей он видел донести до этой глупой курицы одну простую мысль – если ты будешь пить и дальше, пить в то время, когда на тебя рассчитывают и ждут твоего профессионализма, из-за тебя будут страдать люди.

Она слушала с ужасом, всё больше и больше осознавая свою ничтожность. Ей не хватило храбрости бороться с самого начала с волей короля, потом не хватило храбрости отстоять хоть кого-то, может быть, последних людей, которые не имели к ней злых намерений, но имели сочувствие, и вот теперь из-за её, Арахны, слабости, один из этих людей очень грубо и отвратительно был казнён.

-Я…я не хотела, - прошелестела Арахна, но обращалась она совсем не к Персивалю, а к маркизу Шенье, к его мертвому духу.

-Он тоже не хотел умирать так! – Персиваль не был расположен к милосердию. – Он рассчитывал на быструю смерть, но из-за твоей слабости, из-за твоих соплей и несдержанности…

-Хватит! – взмолилась Арахна, закрывая голову руками. Это было невыносимо. Даже слушать невыносимо, а если уж бедный маркиз прошел через этот ад?.. какими же проклятиями он, должно быть, закончил последние минуты своей жизни? И всё из-за неё!

-Вот именно – хватит! – Персиваль убрал руки Арахны с головы. – Хватит прятаться и хныкать! Теперь ты уже ничего не исправишь. Будь добра – соберись!

Персиваль не был таким, как Мальт. Мальт всегда находил слова утешения, даже когда был груб и предельно честно указывал на промахи. Персиваль же не щадил. Арахна понимала, что заслуживает всех его слов и даже большего презрения, но как же не хотелось этого признавать! Хотелось бы обвинить Персиваля, но…

Но даже Арахна еще не пала на такое дно, чтобы переложить свою жестокую ошибку и вину на другого.

-Соберись, - повторил Персиваль, - сегодня заседание. Во-первых, по неудачной казни Шенье…

-Это моя вина.

-Ага, как же! – Персиваль шумно вздохнул. – Впрочем, ты же не знаешь. Ты же пьяная валялась!

У Арахны тревожно сжалось горло. Она взглянула на Персиваля умоляюще, надеясь, что не услышит ничего страшного.

Но он был беспощаден:

-Корсара толпа растерзала. За кровь на юге, западе и востоке. Король смотрел на это. Скорбел.

-Корсар…- Арахна тряхнула головой. – Как это растерзала?! Что?

-А вот так! – Персиваль взял с ее стола лист бумаги и демонстративно разорвал его пополам, взял две половинки и разорвал еще раз обе пополам, после чего швырнул их на пол. Уродливые обрывки бумаги медленно скользили к ногам Арахны, а она в ужасе смотрела, пытаясь представить, как это вообще можно «растерзать» без суда – хоть и показного – и дознания? С согласия короны! Корсар был первым, кто стоял за эту самую корону!

Преданный слуга, верный полководец и растерзан? Луал и Девять Рыцарей Его! что стало с Маарой?

-Словом, - продолжал Персиваль, - Корсар растерзан, Шенье и Моран казнен. Черёд Мальта. Я думаю, что ему в вину поставят неудачу казни Шенье.

-Но это я! – Арахна дернулась как от боли, и лицо ее исказилось страхом. – Ты же знаешь, что это я! Я!

-Да кого это волнует? – спокойно поинтересовался Персиваль. – Мальт давно уже должен пасть. Уходят те, кто был в начале. Это закон власти.

-Но это я! – Арахна не могла принять того, чего так страшилась. Мальт мог быть сволочью – бюрократической и обыкновенной, мог быть жестоким к ней, но это ее вина сейчас висела над ним угрозой. И в память за все хорошее и всё плохое… - Ты же знаешь правду!

-Да кому нужна твоя правда? – Персиваль оставался также холоден. – Не дергайся, Арахна! Соберись. Его падение не отменить. И больше не отсрочить. Заседание будет и ты явишься. И не будешь орать, что это твоя вина – не поможет.

-А если буду? – мрачно спросила Арахна.

Персиваль оглядел ее с иронией:

-Во-первых, тебе храбрости не хватит. Во-вторых, тогда казнят и тебя, и его. но его казнят хоть как, а ты не обязана умирать. Тем более, после всего того, что он сотворил с тобой, твоей жизнью и твоим миром. Словом, соберись, не будь дурой и приведи себя в человеческий вид. Ты не советница сейчас. Ты сейчас даже на женщину не похожа, если честно – так, растрепа какая-то.

Персиваль не стал дожидаться ее реакции и просто вышел вон. Арахна попыталась, было, запоздало возмутиться, чтобы задержать его, но он не дал ей такой возможности.

И она осталась одна.

Первым ее порывом было разрыдаться. Но глаза остались сухими. Да и толку было от слез? Никто не придет ее жалеть, и никто ничего за нее не решит.

И тогда Арахна заставила себя встать, дойти до купальни и прийти в норму. В зеркале она с трудом даже себя узнала – Персиваль был абсолютно прав насчет ее вида. Но через полчаса Арахна стала походить на советницу внешне, и хоть осталась ужасно бледна и с тенями под глазами, теперь хотя бы отдаленно напоминала еще живое существо.

До заседания еще было много времени, но Арахна чувствовала, что не может больше и минуты провести в здании Трибунала. Она вышла в столицу, рассчитывая пройтись и привести мысли в норму. Как назло – погода стояла прекрасная, в Маару пришло тепло и теперь кое-где уже проглядывали первые цветочки – мелкие, желтоватые в своей россыпи, но это была пробуждающаяся жизнь…

Но у других. А вот жизнь самой Арахны не имела этого тепла. Да и вообще ничего, кроме серости внутри не имела. Ей нужно было подумать и подумать крепко, впервые абсолютно самой, чтобы привести мысли в порядок и понять, что делать.

С одной стороны – Арахне ничего не мешало выступить против Мальта. Это было закономерно с точки зрения логики и с точки зрения права мести за все, что с ней самой происходило его стараниями тоже. к тому же Мальт не был безвинным Рыцарем Луала. Но Арахна понимала, что не сможет выступить против Мальта. Даже не из-за того, что связывало их, а из-за того, что он был совершенно точно ей не врагом. А вот Персиваль явно обрел бы над ней власть еще большую, чем прежде.

И потом – выступить против Мальта, это уцелеть самой. Но надолго ли? Когда король решит, что и дни Арахны нужно довести до конца? Да и обвиняя Мальта, почему она забывает о себе и своих грехах? Скольких она сгубила? Да, это были люди, которые мешали королю и вызывали в нем опасения, и они были виновны перед законом, как правило, во многом. Но Арахна ведь уничтожала их не за эту вину, а за другую, совершенно надуманную!

А как насчет Ольсена, который заслужил правосудие, но из-за их общей трусости не смог его дождаться и был убит? Или Лагот, который также из-за их общей трусости, не имея вины, был уничтожен?

а Эмма? Кто ее убил? Дознание пока молчит, но и Арахна старается не думать об этом. Эмма была гадиной, но ей не хочется думать об убитой.

А Атенаис, покончившая с собой как будто бы жизнь назад, когда Арахна даже не пожелала ее выслушать? Ведь Велес ее заставил свидетельствовать против графа Сонора! И тогда Арахне казалось это низко, но вот – пожалуйста, сама Арахна очень давно покорилась делать то, что ее заставляют, и она обвиняет и карает…

Заслуживала ли Атенаис смерти? Заслуживает ли Арахна жизни?!

А как насчет толпы, которая растерзала своего прежде любимца? И король смотрел на это? – Арахна боялась даже вообразить себе это. Корсара она видела на заседаниях да один раз при личном и коротком разговоре, и вот теперь он мертв – убит своим же народом за то, что соблюдал волю короля?..

Как не запутаться во всём? как не сойти с ума от того, что творится? А может быть, безумие – лучший выход?

-Смотри куда прёшь! – Арахну жестоко и яростно толкнули в плечо, и она едва не упала, чудом устояла на ногах и вынырнула из своих тяжелых мыслей, чтобы, наконец, оглянуться.

Она была на городской площади. Самый центр торговли и буйства жизни. Здесь узнаются новости и здесь выступают уличные поэты. Здесь обсуждают последние сплетни, и здесь рождается сама столица!

Арахна отвыкла от этого. Сейчас ей казалось ужасно странным и нелепым то, что повсюду, как будто бы ничего не происходит, и ничего не происходило, открыты лавки, и покупатели снуют туда-сюда, переговариваясь, переругиваясь, торгуясь.

Трактиры приветливо распахнули свои двери для посетителей, как водится – в течение дня все больше приличных, а к темному часу – уже не то чтобы очень.

И товары! Не серые хлеба, как в смуту, а ткани, сладости, посуда, украшения… как прежде, как будто бы не было еще недавно холода и голода. И люди…румяные, спешащие, смеющиеся – самые разные, и не замечающие никаких перемен. Словно бы ничего не изменилось!

А может быть, так и есть? Потекла кровь – успокоилось народное волнение, голод и холод проредили толпу, выкорчевали то, что нужно было выкорчевать и вот – ожила площадь! В самом деле, если все продолжает жить, то какая разница в том, кто правит? Король Мирас, да будут дни его долги или ныне покойный брат его? какая разница, кто там из советников казнен, если народ утешился и готов еще выждать прежде, чем вновь задавать вопросы и тянуть свои жалобы?

Где-то здесь вчера разрывали Корсара, а сегодня – торговля! А сегодня шутки и смех. И уличный певец распевает простенько, но отчетливо:

-Вправо полетели руки его, Влево ноги отлетели - Не осталось ничего, Лишь глаза ещё глядели, Но мы вырвали глаза, Чтобы больше не глядели - Он не узнает никогда, Куда его голову дели!..эх!

И заходился в лихом, совершенно не траурном танце. А Арахну замутило. Она отвела глаза и увидела шепчущихся рыбаков со свежим уловом. Рыбаки были увлечены беседой и увлеченно жестикулировали о чем-то. Иногда поглядывали по сторонам и снова сговаривались.

«Спорят про улов!» - почему-то подумалось Арахне, и она продолжила оглядывать совершенно прежнюю, как в дни до-Мираса правления.

Слишком яркой казалась ей теперь столица. Слишком шумной и оживленной. Она устала от такой жизни и искала больше успокоения и тишины, но в тишине, впрочем, невозможно было бы теперь ей находиться. Тишина начинала требовать размышлений и взывать к мыслям и совести.

Арахна поморщилась и пошла дальше, не думая, куда вообще идет. Ей просто хотелось идти. В этом была для нее иллюзия собственной значимости, как будто бы от ее шага могло что-то измениться по-настоящему, стать чем-то другим, и…

-Ара! – ее бодро развернули, и Арахна едва не потеряла равновесие от такой наглости. Впрочем, она и не подумала возмутиться. Всё возмущение вытеснилось мгновенно, когда она увидела обладателя такой бодрости.

Эмис! Последний след ее прежнего мира. Ученик, не ставший палачом, взятый в Коллегию временно, чтобы забить убийственную, разрывающую пустоту от смерти…от казни четвертого палача и друга Арахны.

Но Эмис был заботлив, и хоть раздражал в те дни своим беспричинным шутовством, но сейчас Арахна была искренне рада его видеть.

Он совсем не изменился. Такой же растрепа, как и прежде, как и в первую встречу. С прежней же усмешкой.

-Ты не изменился, - поспешила заметить Арахна.

-А вот ты изменилась, - Эмис оббежал ее взглядом и увиденное, очевидно, его не порадовало. – Волосы стала иначе укладывать?

Конечно, он заметил, что перемена в Арахне не связана с прической, которую она не меняла никогда. Это была болезненность, прорвавшаяся в ее чертах; бледность, заостряющая черты; потухший и измотанный взгляд, сероватая кожа, истрескавшиеся губы…

Арахна фыркнула. Совершенно не изменился!

-Я боялась, что ты погибнешь в той бойне, - призналась она. – Я рада видеть тебя живым. Рада, что ты узнал меня.

-Я? Погибну? – Эмис обиделся. – Я не гибну! Я никогда не погибал, хоть мог. Я предлагал тебе бросить все и бежать со мной, помнишь? Могла бы жить куда интереснее, чем трибун.

Арахна почувствовала, как заполыхали стыдливым огнем щеки. Если бы не Эмис! Он видел немного прежнего ее мира, и они расстались очень скоро, но он все-таки был свидетелем прежней Арахны, и почему-то за свои назначения именно перед ним ей было стыдно.

-Уже знаешь? – спросила она безнадежно.

-Знаю. Все говорят. С самой смуты говорят про некую девушку-палача, что осталась одна из Коллегии. Впрочем, на этом все хорошее, что о тебе говорят, заканчивается.

Эмис посерьезнел и спросил:

-Не буду спрашивать, что из всех слухов правда…

-Ничего, - отрезала Арахна. – Правда еще хуже. Ты не представляешь, и даст Луал – никогда не представишь, на какое дно я пала.

-Мальт все-таки утянул тебя в пропасть! – Эмис вздохнул. – Как он? Жив?

-Еще да, но уже недолго, похоже. А с ним и я скоро.

Арахна вдруг коснулась руки Эмиса. Ей было неожиданно важно почувствовать его тепло, его жизнь. Он не подписывал приговоров, не фальсифицировал протоколы, и не делал ничего, что замарало бы его так, как замаралась она.

-Ты чего? – смутился Эмис, но руки не убрал.

-Ты теплый, - Арахна улыбнулась и только сейчас поняла, что в глазах ее стоят слезы. Смущаясь еще больше, поспешила убрать их. – Ну…ты как вообще?

-Нормально, - напряженно глядя на нее, ответил Эмис. – Живу, здравствую, рыбачу. А ты в порядке?

Арахна пожала плечами.

-Вижу, что нет – признал Эмис, - но…слушай, Ара! Я что-то переживаю. Ты совсем дурная стала. Может быть, тебе следует отдохнуть?

-Скоро я насовсем отдохну, - усмехнулась Арахна. Очень нехорошая то была усмешка.

Им нечего было друг другу сказать. Они увидели друг друга, но что это была за встреча? Убедиться, что другой жив? Так не переживали они уж очень друг о друге. Сказать что-то? Так нечего было. Каждый выбрал свою дорогу. А что еще? Вспомнить былое? Так то были поганые дни и кончились они ночью бойни.

Стоять было неловко. Нужно было идти, и идти обоим, но расходиться тоже нужно было уметь.

-Слушай, - Эмис решился, - а ты вообще довольна жизнью?

-А ты? – спросила Арахна.

-Я задал вопрос тебе.

-Моя жизнь мне не принадлежит, - ответила Арахна. – Она просчитана и решена. И я не могу вырваться. Никогда, наверное, не могла.

-А я в своей хозяин. И всегда им был.

-Завидую. Или нет. Не знаю. Я сейчас, Эмис, вообще мало что знаю. Я в себе такие низкие стороны открыла, что и подумать прежде не могла о подобном. Я была о себе лучшего мнения.

-Я знаю это чувство, - Эмис все больше убеждался в своих мыслях, - кажется, что ты недостоин находиться среди людей и смеяться среди них. Вообще ничего не достоин.

-Почти, - неохотно признала Арахна.

-Так брось все это! – Эмис горячо схватил ее безвольную ледяную руку. – Ну? Брось! Что тебя держит в трибунале или в советницах? Уходи!

-Думаешь, это так просто? – Арахна с трудом улыбнулась. Эта встреча отнимала у нее множество сил, а у нее оставался и без того малый запас. – Если бы ты знал!

-Уходи, - уверенно повторил Эмис. – Скоро будет опасно быть подле короля. Я не хочу ничего сказать, но ты…наслышана про Ольсена?

-Памфлетиста? – разговор пошел куда-то не туда, и Арахна совсем вынырнула из своих размышлений о Мальте и собственной ничтожности. – Памфлетиста, оскорбившего короля?!

-Показавшего правду! – возразил Эмис. – Он написал то, что прежде никто не решился написать. Все это благо кругом…оно ненадолго. И когда будет плохо, то тогда мы будем готовы. И у нас не будет больше короля, и все мы станем равными…

Арахна вырвала руку из хватки Эмиса и взглянула на него с отвращением:

-Да за одни эти слова я могу тебя арестовать и казнить!

-Это будущее! – Эмис не испугался. – Будущее не казнить! Я не воплощаю его. это мы!

-Что, два человека? Или три? – Арахна фыркнула.

-Нас много, - тихо ответил Эмис. – И число растет. Мы будем готовы выступить и уничтожить власть короны…

-Ты всегда был безумцем! – Арахна не хотела даже слушать. – Безумец и есть! Скажи спасибо за то, что я стражу не призвала, а то ты нарываешься! Этот памфлет губителен для порядка и закона.

-Послушай…

-Нет, это ты послушай! – обозлилась Арахна. – Этот Ольсен нам знатно подпортил жизнь! Ты даже не представляешь, какими усилиями мы заставили город забыть об этом памфлете. Впрочем, я вижу, что старания наши были недостаточными! В любом случае, я рекомендую тебе, Эмис, пойти в трибунал и сдать имена своих союзников! Тогда уцелеешь. А если я еще хоть раз тебя увижу – арестую и буду пытать, чтобы узнать это же. нет большего преступления, чем посягнуть на власть короны!

-Чем это отличается от того, что сделал Мирас? – спросил Эмис. Слова Арахны его не пугали. Он верил в свои слова и убеждения куда больше, чем Арахна в то, что сможет арестовать Эмиса. Она вообще не заметила его, он сам окликнул ее.

Арахна осеклась, хватанула ртом воздух, но нашлась довольно быстро:

-Он был принцем и желал народу добра!

-Народ сам желает себе добра и не нуждается в принцах! Мирас же делает то, что хочет. Он прежде отыграл свои амбиции, а теперь? А дальше? Сколько это будет длиться? Почему народ зависит от того, в каком настроении король? Почему не от закона, а от того, сойдет с ума очередной властелин трона или нет?

-Да как ты…

-А вот так! Вчера на площади, на этой самой площади разорвали одного из советников короля! С согласия его величества! А ведь это, как все говорили, был самый преданный ему слуга! Так что же – преданности ныне мало, чтобы сохранить даже собственную жизнь?

-Закрой рот! – взвилась Арахна. – Ты не знаешь, о чем говоришь! Легко судить, не зная внутренних всех дел!

-Вот именно – не зная! – Эмис тоже повысил голос. – Почему мы всегда знаем только одну сторону? Почему? Разве мы не имеем права выслушать все версии? Почему жрец, которому мы верим, казнен? Почему советники, которых мы славим, казнены?

-Они…- Арахна сглотнула. – Они предатели.

-А где доказательства? Где следствие?

-Это не твоего ума дело! – рявкнула Арахна. – Тот, кто должен, все знает.

-Так народ и должен! Это же советники, служащие на благо народу!

-Ты несешь бред!

-Это ты несешь бред, Арахна! Ты совершенно не хочешь услышать моих речей и понять меня.

-Это ты не хочешь услышать и понять меня! Трон священен. Закон поддерживает трон.

-Но сам трон перед законом не отчитывается, - перебил Эмис. – Отлично!

-Как трон, создающий закон, может быть ниже этого закона? – возмутилась Арахна. – Луал и Девять Рыцарей Его дали нам Писание, где написано как жить по их закону, но разве Луал не стоит выше своих рыцарей и своих законов? Стоит!

-Так он бог! – напомнил Эмис. – А король – человек.

-Так король подвластен богу и избран им! – Арахна не понимала. – Ты безумен, Эмис. Прекрати эти речи, или, клянусь Девятью, тебя арестуют!

Эмис сдался. Он понял бесплотность своих попыток и предпринял последнее:

-С нами ты выживешь, Ара!

-Думаешь, я цепляюсь за жизнь? – поинтересовалась Арахна мрачно. – Есть те, кто давно заслужили смерти и я среди них. Прощай, Эмис, я желаю, чтобы Луал наставил твой разум на путь истинный и ты, прежде, чем совершишь непоправимую ошибку, вернешься к служению трону преданным слугой, а не мятежником!

Арахна повернулась и пошла по площади, стараясь ступать нарочито твердо. Эмис вывел ее из себя. Она надеялась, что вот он, человек умный, устоит против всех этих бредовых строк памфлета Ольсена, но нет – туда же! угораздило же его!

Подумать только – король должен быть ниже закона! Да как это вообще может быть? Король создает и утверждает закон, как он может ему подчиняться? Разве палач покоряется своему мечу? нет. Он направляет меч. Так почему Эмис думает, что народ вправе поставить короля под законом? Бред! Все сошли с ума! Абсолютно все.

Эмис, конечно, знал, что Арахна не примет его идей, но рассчитывал на то, что она хотя бы признает их справедливость и право на существование. Но нет, едва увидев ее лицо, такое пустынное и совсем чужое – Эмис понял гибельность своих намерений, но он все же дал ей шанс, искренне надеясь, что она хотя бы услышит.

Разговора не вышло. Вина была в том Эмиса, неверно подавшего идеи, или Арахны, закостенелой и напуганной уже всем, что с ней свершилось, а может быть в слишком ярком солнечном дне…неизвестно, да и неважно. Важен факт – разговора не просто не вышло, разговор пошел по пути скандала.

Значит, остается вернуться к компании рыбаков, которые пришли в столицу с уловом на продажу и сделать вид, что этот разговор не так уж и много значил для Эмиса. Впрочем, на самом деле – не так ли это и было? Кто ему Арахна? Случайная попутчица в жизни? Недолгое знакомство, омраченное не самой красочной развязкой. Чем он обязан ей? Ничем!

И все-таки – гнетёт!

«Может быть, мне надо было уговорить ее в ночь бойни бежать со мною? Может быть, я не предпринял всех убеждений тогда, и она стала тем, кто есть?» - думал Эмис. Но тут же разозлился сам на себя – а почему, собственно, он, чужой человек, должен вообще нести за нее какую-то ответственность? За него вот что-то никто никогда не нес! Никто вокруг не бегал, не уговаривал его пойти туда или присоединиться вон к тем. Нет, он сам приспосабливался, сам соображал и за все свои деяния тоже сам же давал ответ. Так почему это, казалось бы, простое действие, недоступно Арахне?!

«Да и пошла она!» - решил Эмис и ему полегчало. Всегда и во все времена он знавал таких вот людей, вокруг которых неоправданно много внимания и которые сами по себе не могут существовать, постоянно нуждаясь то в защитнике, то в проводнике. Такие люди отнимают твои собственные силы и нередко пользуются покровительством удачи, оказываясь вдруг на самых неожиданных постах.

Эмис вернулся к своим соратникам из числа прочих рыбаков. На него взглянули с подозрительностью:

-Ты говорил с трибуном! По ее форме видно!

-Да какой она трибун, - отмахнулся Эмис, - так, насмешка одна! Марионетка, переходящая из рук в руки. Убеждения расплывчаты, но она верит, что тверда. Знавал ее прежде, вот, подошел поздороваться. Только прежде она другой была. Живой. А сейчас – совсем пустыня. Ну и не надо!

-Смотри, Эмис, мы же не потерпим ни одного намека на предательство!

-Я и сам не потерплю! К тому же, вы забываетесь, кажется, что один из самых близких советников короля укрывается именно у меня!

-Да тише ты, Эмис, не бузи!

-Не надо напраслину наводить, бузить не буду! – Эмис никогда не давал себя в обиду. Даже близким соратникам. Он предпочитал ввязаться в драку, чем смолчать. И именно этим заслужил он уважение куда более старших своих товарищей. Они были не так решительны и больше, до его появления, ходили и обсуждали, что вот – да, было бы неплохо, если бы все изменилось…но больше не предполагали никаких мер. Эмис же, ворвавшись в этот мирок, стал негласным лидером, и с воодушевлением молодых еще лет принялся набирать себе новых соратников (как правило – из числа тех, кто желал, но не успел подняться в смуте), и мечтать о новом мире. Мире, где нет короля.

Впрочем, иногда его собственная энергия вела в тупик и даже в беду. И здесь уже более старшие товарищи были настороже.

Но обо всем этом Арахна не знала. Она, клокоча от гнева, торопилась на заседание, совсем забыв о том, что там должно было, вернее всего, случиться.

Глава 32

А оно случилось. Нет, в самом начале, когда Арахна только вошла в зал Совета, полный теперь совсем чужих лиц из числа дворян Маары (заменивших Шенье, Морана и сбежавшего Эжона), представителей юга (взамен брата и сестры Гарсиа), высшего жреца Луала и Девяти (прощай, Медер), и еще каких-то незнакомцев (привет всем уделам и растерзанному Корсару), она даже не уловила никакого намека на грядущее падение Мальта.

И успокоилась. Все были милы и дружелюбны. И хоть сама Арахна держалась отстранённо, она не почувствовала в других напряжения, что ещё раз свидетельствовало об отсутствии у нее подобного опыта.

Дело в том, что падение и казнь стали привычны для советников. Так привычны, что никому уже не было удивления до них. и если Мальт что-то значил хорошее (пусть и горькое для Араханы), то только для нее одной, а для других это был соперник, лишний человек и опасный враг. А станет ли кто-то переживать об уже решенном деле по уничтожению такого человека? Да никогда.

Поэтому Арахна очень напрасно и рано расслабилась. И стоило этому произойти, как начался настоящий спектакль, разыгранный вроде бы ни для кого и в то же время для всех, чтобы до каждого советника дошло, где нужно подхватить, если он, конечно, хочет выжить.

Его Величество, да будут дни его долги, король Мирас скорбно сообщил о том, что измена пробралась слишком близко к трону. И скорбь его была неподдельной. Он говорил тихо и печально, как человек, который утратил самое важное в своей жизни:

-Да, друзья. Измена пробралась слишком близко к трону, но что трон – он всего лишь щит для народа, оплот его защиты, надежды и веры. Народ уповает на трон и полагается на него. Так что же? Народ был обманут? Мне доносили, а я не желал верить, но против доказательств идти нельзя и сегодня я признаю, что верил не тем людям и верил совершенно напрасно. Вы все, без сомнения, слышали о том, что произошло с моим полководцем Корсаром…я думал, что нет человека преданнее и вернее, но его верность вышла всей Мааре боком. Мой любимый север, мой дорогой юг, мой величественный восток и мой славный запад, я в неоплатном долгу перед вашими краями, подвергшимися нападению Корсара – моего же слуги. Я отправил его наводить порядок, а не лить кровь. Я отправил его нести мир и добродетель, дисциплину, а не огнем и мечом идти по вашим краям…

Арахна едва даже не поверила. Так трогательно выглядел Мирас – вечно сильный, в такой скорби, так умоляюще простирал он руки к представителям каждого удела, что называл…

Вот только это мгновение прошло. Арахна вспомнила лицо Корсара и его готовность следовать любому приказу короля. Такой не проявит инициативы сам. Никогда! Он предпочтет бездействие, он выберет тишину всем крикам, если не будет прямого приказа.

И Арахну отпустило. Она, усомнившаяся в Корсаре на мгновение, тряхнула головою, разгоняя дурман речей короля. Но так как личность она была ничтожной, то вряд ли кто-то всерьез понял или оценил это.

Слишком уж советники торопились высказать своё почтение и доверие к королю. Первым заговорили представители юга – уже незнакомые, совсем чужие Арахне люди:

-Юг истёк кровью, не понимая своей вины. Сегодня он нуждается в защите, какую прежде давал столице. Всех жертв чудовищного предательства мы оплакиваем и скорбим о них. и мы просим у трона наказания всех виновных!

-И оно последует! – Мирас прижал ладонь к сердцу.

Западники подхватили:

-Неплохо было бы посчитать убыток от налета Корсара-предателя! Совсем неплохо было бы и снизить налог, ваше величество?

-Я дам распоряжение казначею, - Мирас кивнул в сторону казначея Фалько, что был теперь единственным, кто не изменился, не поседел, не стал нервным, не закоченел. У Фалько был свой мир, и он жил этим миром, высчитывая налоги и сборы, ведя свои списки и книги учета. И Фалько даже не услышал речей короля, так и сидел, ткнувшись в листок перед собою.

Восток заговорил:

-Мы жалеем тех, кто рано оставил жизни, но у востока нет претензий или недоверия к королю, ибо король не может отвечать за действия каждого своего слуги. Мы справимся с этой болью и забудем об этих днях и будем надеяться, что история нашего края останется нашей историей…

-А мы, - это уже северяне, - проклинаем Корсара и людей его!

Мирас кивнул с благодарностью. Арахна чувствовала небывалую тоску, какой прежде она и не знала за собою. И тут началось то, чего она опасалась.

-Трибун и законник Мальт, расскажите Совету о последних предателях из нашего совета! – тон короля изменился. Из скорбного в деловой и резкий. Верный знак!

Арахна похолодела и, забыв мгновенно про все плохое, что испытывала, и что заставил ее испытать Мальт, взглянула на него.

Мальт понял. Он не удержался от взгляда в сторону прежде, чем встал. И хотел бы он направить этот взгляд Арахны, но в последнее мгновение разум победил и он скользнул поверх ее головы, к Персивалю.

Персиваль выжидал, делая вид, что понятия не имеет о том, что сейчас должно случиться.

Мальт очень сухо и коротко изложил суть дела. Да, был донос. По результатам доноса на стройку, где заправляли Шенье, Моран и Эжон отправлены люди. Нет, Эжона обнаружено не было. Да, у маркиза и у графа были обнаружены экземпляры памфлета Ольсена, строки которого порочат власть короля и предлагают выступать против нее. Да, маркиз и граф сознались в содеянном и были казнены. Нет, Эжона никто еще не нашел, но его ищут.

Последовал вопрос о мучительно-унизительной казни Шенье. Мальт не стал скрывать и ответил, что да – казнь была проведена непрофессионально.

И тут последовал новый вызов:

-Я думаю, что присутствие среди нашего славного совета палача нам на руку…Арахна, скажи, пожалуйста, как палач, насколько вероятно и возможно так неудачно казнить?

Арахна даже не стала разбираться, кто именно задал этот вопрос. Ей все равно подавляющее большинство людей было незнакомо. Прямо и ровно она встала. Ответила, глядя перед собой, но ничего не видя, каким-то глухим и совершенно чужим голосом:

-Казнь преступника через обезглавливание – традиционный вид казни в Мааре. Произвести такое может только профессиональный палач, использующий качественное орудие кары. Исторически – топор или меч, но по последнему веку – все-таки меч. Палач сносит голову с одного удара, если иного не предусмотрено приговором. Казнь считается свершенной и удачной, если удар нанесен точно, смерть наступила в результате первого же удара, а обе раны – ровные, без лохмотьев плоти и нет большого количества крови.

Кого-то из советников, похоже, замутило. Арахна молча ждала продолжения допроса.

-Была ли казнь маркиза Шенье проведена удачно?

-Нет. смерть наступила только с третьим ударом, раны очень рваные.

-А казнь графа Морана?

-Да, раны чистые, смерть наступила от одного удара.

-Может ли один и тот же палач, в один и тот же день ударить по-разному, не имея умысла? Могут ли помешать удачной казни какие-то обстоятельства?

Арахна задумалась и, тщательно взвешивая слова, ответила:

-Все казни, свидетелями которых я была на службе в Коллегии Палачей, и те, что я проводила сама, имели одинаковый благоприятный исход во всех случаях. Если удачно казнен первый, то также будет со вторым и с третьим, но я не исключаю обстоятельств, что могли бы помешать этому.

-Каких обстоятельств?

-Проблема в орудии. Если оно было наточено плохо или не наточено вовсе, если оно покрыто ржавчиной, или имеет искривление…

-А кто контролирует качество применяемого орудия?

-Помощники палача и сам палач. То есть, когда казнь провожу я, то проверяю сама.

-Могут быть еще причины неудачи?

-Непрофессионализм. Человек мог неправильно замахнуться или испугаться, или дернуться…

-А еще причины?

-Таких я не знаю, - признала Арахна и позволила себе взглянуть на Мальта. Он смотрел на нее открыто, лицо его не выражало ничего, кроме усталости.

-Спасибо, Арахна, - король мягко указал ей на кресло, - садись.

Арахна села. Со стороны представителей севера раздался голос:

-То есть, казнь Шенье была сорвана умышленно?

Арахна дернулась, не рассчитав силы, но Персиваль грубо удержал ее, прошипел:

-Молчи, дура!

-Почему? – не понял Мальт. – Обе казни проводил один и тот же…

-Вот именно! – северянин поднялся и победоносно взглянул на товарищей, - вот именно! Граф Моран убит чисто и быстро. а Шенье пережил мучение. Не провокация ли это?

-Казнил не профессиональный палач, а…ученик! – Арахна стряхнула с себя руки Персиваля и вскочила.

-Почему? – не унимался северянин.

Почему… потому что Арахна слабая. Потому что Арахна пьянствовала. Потому что Арахне не хватило чести, чтобы защитить людей от казни, и не хватило подлости, чтобы их казнить. Потому что Арахна не обучила нормально палачей себе на замену, ведя обучении отрывочно. Вот почему.

-Потому что я не могла казнить, - признала Арахна. – Я должна была, но не смогла. По личным причинам.

-По состоянию здоровья, - подсказал Персиваль, поднимаясь. – Подтверждаю, что накануне казни Морана-Шенье Арахна отравилась…

-В любом случае, - это заговорили уже представители с запада, - донос пришел мальту, арест проводил Мальт и за казнь отвечает он!

Персиваль усадил Арахну, которая просто покорилась его рукам и упала в кресло.

-У меня вопросы к господину Мальту! – визгливо заметили все с того же запада. – Почему не расследуется дело об убийстве советницы Эммы? Почему маркиз Шенье и граф Моран под носом у законника Мальта смели проворачивать провокации и строить заговор против короны? Почему не уничтожили все копии проклятых памфлетов Ольсена? Почему не пойман Эжон…

Это была самая отвратительная роль. Всегда должен быть кто-то, кто нападает открыто. Неблагодарный и подлый лик, но такой нужный!

-У меня вопросы и к деятельности Мальта во время смуты, - подхватил неожиданно высший жрец, который, в отличие от прежнего – от Медера, готов был выполнять роль гончей на поводке короля.

Арахна сидела как мертвая. Она видела людей, незнакомых и ужасных, что все, как один, теперь желали выделиться перед королем и закидывали Мальта вопросами, на которые очень сложно было дать простой ответ.

-Что стало с Патрульным Штабом Маары?

-Почему так тянули с амнистией?

-Что стало с архивом столицы?

-Как вам не стыдно не реагировать на тех, кто виновен в бойне!

-А вы бы отчитались за свои действия в смуту!

-Да что там смута…

-А как вы ушли от наказания за убийство жены?

Эти вопросы, эти обвинения были вырваны из разных слухов о Мальте и из правды о нем. Он не знал, кому ответить, поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, но его одолевали опять и снова, дергали, тормошили.

-Я не…

-Я действовал согласно…

-Это было приказом…

Никого не интересовали его жалкие попытки оправдаться. Сносить это было слишком. Кем бы ни был Мальт, никто не мог накидываться на человека вот так, сворой. К тому же, а сколько безгрешных было среди этих самых рьяных желающих уличить Мальта в чем-нибудь? Да и вообще – кого угодно, пусть бы и не Мальта, но уличить!

-Прекратите! – Арахна не смогла снести этого морального забивания личности. Она могла ненавидеть Мальта и одновременно дорожить им, могла устраивать подлоги в документах и осуждать за другую, надуманную вину тех, кого нужно было осудить. Но снести такое заклевывание, такое унижение, обрушивающееся снежной глыбой на человека, не смогла.

Она вскочила, не помня себя, бросилась к Мальту, каким-то чудом не задев ничье кресло и даже оттолкнула какого-то особенно рьяного южанина, норовившего ткнуть Мальту под нос какой-т клочок документов:

-Прекратите немедленно! Прекратите! – ее ли это был голос? Звучал ли он? Рыдал ли он? Истерил? Арахна никогда не захочет узнать ответа.

Да и Персиваль, которому прежде казалось, что он легко вынесет падение Мальта, было не по себе от этой картины, и, может быть, по этой причине он не приложил всех усилий, чтобы остановить бесплотную и безнадежную попытку Арахны. Не очень-то и хотел…

Это один на один они могли быть врагами. Это один на один они делали друг другу мелкие гадости и держали друг на друга разные документы, которые относятся к опасной категории документов, что либо не должны никогда появляться, либо должны очень быстро испаряться.

Но как они могли не оценить друг друга? Даже так, в странном соперничестве, в подлянках и в то же время….в мелких, но таких необходимых, и в будущем – куда более масштабных услугах? Прошлое меж ними было плотное и не имело одного цвета. Они были врагами. Они были соратниками. Пусть и не всегда их цели совпадали, но оба искали выгоды и находили ее.

Персиваль переоценил себя, думая, что он каменный. Подложить Мальту кусок платья с убитой Эммы – это одно, в конце концов, кусок еще не найден и Мальт еще имеет шанс сам его найти, или даже отбиться от обвинения. Да и Персиваль не видел при этом лица Мальта…

Но оказалось, что совсем другое, и куда более сложное – снести такое окружение для человека, который просто имеет дух своего времени.

Наверное, именно по этой причине Персиваль и сам поспешил к Мальту.

Советники примолкли и взглянули на короля, ожидая его распоряжения: бунт? Не так ли? Похоже на бунт, верно? Но король молчал и не реагировал, словно не касалось его происходящее. Он не мог решить, как быть? Лишиться трех законников, когда двое из них так послушны – это удар. Да и это уже не будет походить на правду. Но умный хозяин подбирает себе таких слуг, которые придут ему на выручку. Таким слугой оказался новый жрец.

Со скорбностью и статью мученика, он благостно заговорил:

-Друзья, я думаю, наши советники хотят сказать, что мы не имеем права обвинять одного из нас только лишь на основе домыслов. Я думаю – верное решение для всех нас – это суд, справедливый суд.

Справедливый суд! От справедливого суда в мааре осталась лишь насмешка. Но – может быть – это надежда?

-Но, учитывая, что судить придется законника, человека, имеющего на этот суд влияние…я предлагаю, разумеется, во избежание давления на трибунов и недопущения личных соблазнов, нам всем сделаться судьями и общим голосованием, после прояснения всех обстоятельств, решить судьбу нашего Мальта.

Арахна поняла, как смешна и нелепа была ее надежда. Ей-то на мгновение подумалось, что есть еще надежда, но нет… шанса нет. общее голосование, общее судейство – это значит заклевать Мальта так, чтобы он уж точно не поднялся. Это значит, навесить на него всякую вину, что будет удобна и не дать и слова в оправдание. Это значит ужасную, растянутую гибель, и бесславную, пустую борьбу.

Как бы Арахна хотела упасть в обморок и не видеть, как светлеют в радостном предвкушении лица, как усмехаются и переглядываются советники, которым предложили доселе невиданную забаву – расправу над ближним своим! Как скорбно соглашается король…

Но сознание не оставило ее. Жестокая реальность не настигла, не свернула Арахну, а оставила существовать вместе со всей жестокостью мира, на которую не способен и палач, призванный лишь карать.

-Это мудрое решение! – одобрил Мирас, да будут дни его…

Арахна не смогла заставить себя подумать о долгих днях короля. Она знала, что Мальт действовал по указке короля и для короля – так много подлостей, что должны были поставить ему в вину, исходили из этого.

Но разве так не поступали и другие, предположившие, что воля короля защитит их – исполнителей ее, от эшафота?

Мальт оглянулся, ища взгляд, за который можно было бы зацепиться и не находя никакой надежды, и единственное, что вообще было светлого – растерянность Арахны и немое опустошение Персиваля.

-Единогласно! – выдохнул Совет. – Уведите виновного…

Еще не было суда, а он уже оказался виновен! О какой надежде и о каком шансе могла тогда идти речь? Арахна беспомощно смотрела за тем, как руки Мальта сковывают цепями подоспевшие (будто за дверью ждали!) стражи, как уводят его.

-Я думаю, - продолжал король, приободрившись, - нам с этим делом нужно покончить быстрее. Прояснить все обстоятельства и все действия… с завтрашнего утра мы и начнем.

Персиваль уже не скорбел. Он услышал четко про утро и понял, что все улики свои против Мальта – настоящий протокол допроса Лагота, где говорилось, что Мальт был в курсе памфлетов Ольсена, что бумаги о ссоре с Эммой и ее освидетельствование, что кусок ее платья и свидетели об убийстве Велеса (Персиваль имел много тайн), а также еще кое-что, по мелочи, нужно передать в Совет незамедлительно.

Человек человеком, а все-таки, нужно иногда и схитрить. И сподличать. Так Персиваль рассчитывал купить себе свободу от обвинений. Себе и Арахне. Он думал, что передав все улики против Мальта, обвинит его. И в ненужных репрессиях, и в несделанных предостережениях – во всем, в чем только сможет его обвинить.

И останется сам. Надо только решить, кому передать все нужное, чтобы и запомниться, и не быть названным…

Нужно было оглядеться. Мальта было Персивалю жаль, но то было жалостью мгновения, сейчас ему оставалось только презирать эту собственную жалость и искать спасения. Он оглядел советников и понял, что единственный, кому можно передать все бумаги – сам король.

Только король может в данном случае выступить человеком, который и запомнит своего слугу и не назовет его имя.

-Не отчаивайся! – призвал Персиваль на ухо Арахне, - я поговорю с королем! Может быть, он послушает меня!

Арахна взглянула на него так, как могла бы смотреть на Рыцаря Луала – с самым священным трепетом.

-Персиваль, - прошептала она ему в ответ в общем гуле, - если ты сможешь что-нибудь сделать, если…

Арахна осеклась. Духота зала давила на горло.

-Если… я все что угодно. Любую волю. Интригу. Подлость! – она ломала пальцы, переплетая их и сплетая, но, кажется, даже не замечала этого.

Персиваль решил запомнить это обещание, но вслух ничего не сказал, лишь важно кивнул и положил ей руку на плечо, успокаивая. А сам взглянул на короля, поймал его взгляд и едва заметно сложил руки в молитвенном жесте, демонстрируя таким образом непреодолимый по значимости знак – есть дело, уделите мне время.

Ответный кивок был едва заметен, но Персиваль уловил. Король поднялся и объявил о конце заседания, после чего советники принялись расходиться.

Арахна чувствовала, что ее фигура привлекает к себе непозволительно много внимания. советники поглядывали на нее, выходя из залы, а сама она вышла последней, спотыкаясь, и едва не налетая на других людей…

Мальт удивился, увидев ее по другую сторону своей беспощадной клети.

-Почему Персиваль тебя пустил? Я его придушу!

Арахна не стала обращать внимания на это восклицание, лишь приблизилась и была теперь очень близко к решетке. Ей хотелось сказать многое. Хотелось ударить Мальта за все, что он сотворил, за ту ссору с Эммой и с нею, за то, что оказался за этими прутьями…

И ей хотел обнять его, прижаться к нему, почувствовать его тепло. Его жизнь. Его заботу. Хотелось так много сказать, но слова не находились. В горле стоял ком и она не могла от него избавиться.

Слов не было! Были лишь тихие слезы, застилающие глаза и убийственное молчание. Потому что и Мальту хотелось сказать и сделать многое. Хотелось оттолкнуть ее, чтобы она не блуждала среди решеток и клетей, и, напротив, запереть с собою. Хотелось накричать за глупости, сделанные ею и попросить прощения.

Но слова кончились. А те, что остались, были слабыми и не могли выразить всего, что так требовалось выразить.

Арахна протянула руку сквозь прутья решетки к Мальту и он взял ее ладонь в свои. Это было единственное, что они могли сейчас сделать, и едва ли не единственное, что им обоим вообще осталось из человеческого.

-Я никогда…- Мальт нервно облизнул губы, горло пересохло и болело от этой сухости. Он предпринял еще одну попытку. – Арахна…

-Я никогда тебя не винила, - прошептала Арахна.

Это была ложь. Именно Мальта она так часто обвиняла во всех своих скорбях и неудачах, в слезах и в потерях. Именно его, потому что обвинять ближнего всегда проще, чем себя. Особенно, когда ты не привык иметь за собой вину, когда за тебя долгое время решали то наставник, то друзья…

И вот – никого не осталось. А Мальт рядом. И весь груз утрат ложится на тебя, а ты не привыкла и переложила немалую его долю на него.

-Никогда! – повторила Арахна. Она лгала Мальту, и он, если бы сейчас проявил себя как дознаватель, пусть и известный, как «бюрократическая сволочь», увидел бы, что ему лгут. Но он не захотел этого видеть и поверил.

Смог поверить.

Он – не веривший даже в Луала и не веривший уже давно в закон, поверил девчонке, которой вообще не должно было быть в его мрачной жизни. Но она была. И с этим обстоятельством ему легче было переносить свое заточение.

-Мой сын…- прошептал Мальт, но Арахна, разом став взрослее и сильнее, а может быть, и даже мудрее, снова опередила его:

-Я позабочусь о нем.

Как именно – она и сама не знала. У нее не было ничего, чем она могла бы подкрепить свои убеждения, но Арахна сказала это уверенно и Мальт успокоился.

Хотя бы душу его обманули.

Арахна ушла, но в мыслях Мальт продолжал беседовать с нею. На этот раз по-настоящему беседовать, а не хрипеть, не находя слов. Он говорил ей о своих сожалениях, о том, что она должна держаться и ему чудилось, что ее голос действительно отвечает ему.

Надежды у Мальта не было, но он верил, что сможет перенести все с достоинством. А то, что надежды не было – это очень верно, потому что Персиваль имел весьма убедительную беседу с королем.

-Почему ты просто не предъявишь свои улики в Совет? – спросил король, выслушав Персиваля.

-Арахна будет знать, что их собрал я. Но и я, и она нужны Мааре, чтобы поддерживать ее порядок и выгрызать измену с её улиц. Она не сможет работать со мной… вы взяли ее в свои ряды, хоть она прежде не сделала ничего. так дайте мне удержать! Не давайте лишнего страдания. Прошу вас…

-Хорошо, Персиваль. ты проявил себя верным слугой. Документов на твоих руках хватит, чтобы казнить вас всех.

-Но кто-то же должен служить вашему величеству! – возмутился Персиваль. – давайте будем избавляться в порядке очереди!

Король расхохотался. У него было прекрасное настроение и хорошее предчувствие. Откуда этот правитель, пришедший через мятеж на трон, взявший на себя грех подлостей и братоубийства мог знать о том, что в народе уже давно шепчутся о новом, на этот раз настоящем перевороте, что должен был положить конец тронной власти? И откуда было дано бы ему знать, что этот преданный человек, верный слуга – Персиваль, меньше, чем через сезон сам будет видной личностью среди новых, таких опасных и непримиримых заговорщиков из народа? Луал берег короля от таких помыслов.

Глава 33

Ещё недавно этот зал правосудия – зал Трибунала, священный, полный законности и чванливой гордыни видел падение маркиза Шенье и графа Морана с заочным осуждением и вынесением приговора бежавшему Эжону, а сегодня ему всё ещё не давали покоя, как будто бы никак не могли уже остановиться в безжалостном своём правосудии.

Разница была в том, что сегодня здесь было больше людей и за столом судей, где прежде сидели один, два или все три законника – сидел весь Совет. Сидел плотно, чтобы все вместились. Присутствовали многие представители нового двора, пришедшие из старой жизни с самым преданным видом и святой оскорбленностью: как смели вы подумать, что я не поддержу вас, великий король Мирас, да будут дни ваши долги?!

И неважно, что было до этого. Неважно, что эти – ныне одухотворенные и преданные лица искажались два сезона назад от ярости: как этот человек, узурпатор и братоубийца может ждать моей присяги? Отныне мой дом сам по себе.

Всё ушло и изменилось слишком быстро. теперь ругали прежнего короля, славя Мираса. В высших слоях уж точно. И только переглядывались с осторожностью, прекрасно понимая, что никогда до того момента Мирас не страдал провалами в памяти и в удобный момент он легко может вспомнить всё дурное. Значит – нужно изменить его мнение о себе. Любой ценой! Лишь бы выжить и обеспечить покой своему дому.

Как далеки все эти люди были от народа! Народ ждал избавления от непомерного гнета налогов и в какой-то момент приветствовал правление Мираса. А стало хуже. Теперь каждый из дворян, желая закрепить свои позиции перед королем, тянул из своих уделов последнее. А еще был голод до этого и холод. Кровавый террор Корсара, так удачно растерзанного толпой по милосердной воле короля, который так показал отсутствие своей связи с этой бойней. А еще были законники, что уничтожали особенно ненужных теперь приспешников короля…

Ещё недавно этот зал правосудия – зал Трибунала создавался с благой целью – уничтожить всякую измену в королевстве и дать торжество закону. Но законом оставалась воля короля и всё, что было создано на благо, теперь наблюдало бесстыдное торжество трусости, подлости и обмана.

Благо, стены не могли говорить, а не то, пожалуй, возопили бы...

И вот они – славные судьи! Триумфаторы, довольные обстоятельствами; скорбные слуги и бледные от ярости; вот они – беспомощные и властные.

Арахне было плохо. Ей вообще давно было плохо, но сегодня – как-то очень уж особенно сильно мутило. Зал то проявлялся перед ее взором, то расплывался, то превращался в скопление множества разноцветных пульсирующих точек, и каждая пульсация отдавалась болезненным скрежетом где-то в мозгу.

Персиваль пытался держать себя в руках. Ему это давалось лучше, чем Арахне. Для него падение Мальта было подлостью, но закономерной. Он ожидал её и приветствовал, и все-таки сочувствовал! Сочувствовал как человек, но как дознаватель, логик и советник – более чем одобрял.

А остальные были заняты больше упоением внезапной власти, когда в первый, и, может быть, в последний раз им дано было право быть не просто советниками, а судьями. Судьями над ближним, над прежним судьей.

А Мальт твердо решил устоять и не молить, не просить, не жалиться – не доставлять никакого удовольствия своим врагам. Не поможет! Он сам создал эту систему уничтожения через правосудие, и сам должен был пасть от нее.

И если бы он выбрался – это свидетельствовало бы только о плохой его работе, а Мальт знал, что всегда и во всём работал на совесть. Неважно на чью больше – свою или королевскую, но на совесть.

И начался допрос.

-Ваше имя, ваш возраст, род деятельности, семейное положение?

-Меня зовут Мальт. Мне тридцать два года. Вдовец. Есть сын – шесть лет. Я был членом Коллегии Дознания. После – Советником короля Мираса, да будут дни его долги, законником и членом Трибунала.

-Ваши политические убеждения?

-Воля короля – высочайший закон. Я верный слуга трона, народа и всей Маары.

Первые вопросы всегда обманчиво-легкие и простые. От них не исходит подвоха для того, кто не знаком с системой допроса Маары. А для того, кто на это положил почти всю жизнь, это верный указатель грядущего тона допроса.

-Господин Мальт, вам предъявлены очень серьёзные обвинения по нескольким статьям закона Маары.

-Что ж, - Мальт держится с честью, - я не знаю за собой нарушения закона, но готов выслушать обвинения и доказательства своей вины.

-Первое обвинение состоит в умышленном убийстве вашей жены…

Арахна судорожно вздохнула. Это было травмирующим воспоминанием для самого Мальта и Арахна знала эту историю. Многие дознаватели говорили, что Мальт действительно ее убил, но Арахна не желала в это верить…особенно сейчас не желала.

Но Мальт не дрогнул. Он знал, что начнутся обвинения из самых давних дней.

-Моя жена оставила меня уже давно. По этому поводу я слышал множество домыслов. Я не любил ее – вся моя вина состоит лишь в этом. Я женился, потому что хотел укрепления по службе. Она была тихой и смирной. Я думаю, она чувствовала мое отношение к себе, я содержал ее, она имела очень многое, кроме чувств или…

Мальт скользнул, вроде бы случайно, взглядом по Арахне, и не задержался даже, разглядывая своих судей, но Арахна ощутила нервную дрожь. Неужели снова она позволит казнить дорого себе человека? Неужели снова струсит?!

-Или тепла, - продолжал Мальт. – Я благодарен ей за рождение моего сына. Но она оставила его без матери. Покончила с собой.

-Это всё, конечно, трогательно, - заметил уже хорошо знакомый, раздражающий Арахну более других, северянин, - но она покончила с собой, приняв яд…

-Тишина! – призвал другой советник, многозначительно взглянув на северянина. – Господин Мальт, правда ли, что вы собирали коллекцию ядов?

-Да, собирал. – Мальт не отпирался. – Это увлечение многих дознавателей…

-Уважаемые советник, – Персиваль поднялся, обращая на себя внимание всего священного зала закона, а Арахна воспользовалась мгновением и сама взглянула на Мальта. Он встретил ее взгляд, будто бы ждал. – Я – Персиваль, член Коллегии Дознания в прошлом, советник короля Мираса, да будут дни его долги, член Трибунала, законник. Я подтверждаю слова Мальта. Многие из дознавателей, в том числе и я – собирали те или иные коллекции. Образцы ядов пользуются особенным спросом.

От советников последовал кислый ответ:

-Спасибо, Персиваль.

Персиваль кивнул, вернулся на место. Он выбрал для себя хорошую тактику, делая вид, что искренне желает разобраться в происходящем. Как будто бы не он сам передавал недавно бумаги королю, а тот, можно было не сомневаться, уже передал их кому-то из советников.

-Уважаемые советники, - мягко напомнил Мальт, - согласно параграфу Б, подпункт 2 – закона о Коллегии Дознания, член Коллегии Дознания, имеющий статус дознавателя, имеет право хранить и собирать образцы оружия или яда в качестве коллекции, без применения, если соблюдаются меры безопасности.

-Меры безопасности в данном случае не были соблюдены!

-Все меры были соблюдены. В подпункте три эти меры перечислены – темное место хранения, имеющее навесной замок с ключом без копии. Ключ хранится при хозяине. В протоколе моего допроса, последовавшего через день после самоубийства моей жены, вы можете найти копию документа, подписанного комиссией из трех дознавателей, которые согласились с тем, что место хранения ядов содержалось в соответствии с законом.

«Бюрократическая сволочь» оставалась верна себе. Арахна опустила голову, чтобы скрыть издевательскую усмешку.

Один из недавних членов совета, которого Арахна запомнила за внешнюю схожесть с ненавистным Велесом – такой же громадный и шрамированный западник – Алмос наклонился к ближайшему себе советнику с востока – маленькому и щупловатому, хитроватой наружности – Палу и что-то тихо сказал ему на ухо. Арахна увидела это мельком, но почему-то её горло сдавило удушающей тревожностью…

Палу выслушал, кивнул и задал вопрос Мальту:

-Вы полагаете достаточным подпись трех членов комиссии из числа ваших коллег?

-Я? – Мальт даже удивился. – Это решал не я. Это решала Коллегия Судейства тех дней. Они собрали комиссию из трёх дознавателей, чтобы проверить мое хранилище ядов и пришли к выводу, что все меры безопасности я соблюдал.

-И как же ваша жена тогда смогла добраться до яда?

-Я хоть и дознаватель, но теперь не дознаюсь, - Мальт попытался пошутить. – Те дни прошли. Это не решено было по горячим следам, по свидетельствам и комиссиям. Прошли годы…вы хотите теперь раскрыть это дело? Я не смог. Коллегия Дознания не смогла!

Это было резонно и справедливо. Но на первое обвинение никто никогда и не рассчитывал.

-Ваше второе обвинение – принуждение к признаниям, незаконные пытки и вырывание признаний у подозреваемых, - на этот раз перед советниками лежали бумаги. Арахна скользнула взглядом по своему копированному экземпляру и увидела имена, знакомые ей ещё в должности палача. Она казнила этих людей, она вносила их в отчетный список.

-первое свидетельство от одного из ваших коллег по Дознанию, - объявили Мальту, - я процитирую запись: «Мальт велел не давать спать подозреваемому до тех пор, пока он не признается. Мне полагалось будить любым способом жертву, если она попытается уснуть. Боясь ослушаться, я сделал это». Вторая запись сделана позже и другим дознавателем: «Я спросил у Мальта, нужно ли подать заявление на разрешение пыток в судейство? Но он ответил, что справится сам, чтобы избежать волокиты и бумаг. Через два дня признание было подписано левой рукой К., потому что правая висела кровавой плетью».

По залу прошел ужасный вздох. На этот раз никто к тишине не думал даже призвать. Продолжалось многострадальное дело.

-Запись номер три, от третьего уже человека: «Дознаватель М. сказал, что в тот миг, когда я подпишу протокол допроса, я смогу спокойно умереть, а до тех пор мне не дадут воды и пищи. Но я предпочитаю умереть от голода, чем оболгать свое честное имя!». Запись четыре: «По приказу Мальта мы вывели подозреваемых на мороз без всяких плащей, босыми…»

-Уважаемые советники, - Мальт сам остановил чтение своих обвинений, - при всём уважении – это лишь бумаги! Это свидетельства преступников и дознавателей, что имели ко мне какую-то неприязнь – личную или профессиональную. Есть ли хоть один живой свидетель? Есть ли хоть один человек, который может подтвердить все это?!

Совет удрученно молчал.

-Именно! – Мальт назидательно поднял ладонь. – Все эти обвинения не больше, чем сплетни. Такие ходят о каждом дознавателе или…палаче.

Арахна вздрогнула, снова скользнула взглядом по Мальту и с трудом отвела глаза.

-Все эти обвинения слухи! Они пусты и ничтожны. Я проводил пытки только в том случае, когда Коллегия Судейства удовлетворяла мой запрос о проведении пыток.

И снова – пустое! Записи были красноречивы, но оставались записями. Персиваль собирал их на протяжении лет, но сейчас – после смуты – их владельцы были либо молчаливы от смерти. Либо напуганы.

Но совет, зная, что ничего не добьется, зачитал эти записи. И предъявил это обвинение. Потому что нуждался в том, чтобы сформировать мнение народа. А в народ уйдет каждый из этих слухов.

-Обвинение третье. Выдвинуто против вас бывшей Коллегий Дознания. подстрекательство, шантаж, шпионаж, моральное разложение…

-Выдвинуто накануне бойни, которая привела к возвышению, совершенно справедливому возвышению короля Мираса, да будут дни его долги? – подсказал Мальт, вежливо склонив голову. – Подтверждаю! Каждое подтверждаю. Я подстрекал своих коллег и членов других Коллегий к мятежу, который должен был свергнуть ненавистного всем правителя. Тех, кого я не смог привлечь на свою сторону – я, в случае надобности, шантажировал. Я шпионил. Я морально разлагал… Луал, какие формулировки! Но спросите меня, зачем я это делал? Для чего? Для какой идеи? Я, как каждый из вас, каждый из тех, кто есть в этой зале, ждал прихода к власти короля Мираса. Я служил ему, был ему верным слугой и для этого – да, не спорю – пользовался всеми доступными методами.

-Уважаемые советники! – что-то, что было сильнее Арахны, заставило ее рвануться, она вскочила, и теперь все внимание обратилось на нее. Мальт даже осекся и заметно помрачнел. – То, что вы называете подстрекательством – было прозрением! До той поры, пока Мальт не раскрыл мне глаза на губительное правление прежнего короля, я и помыслить не могла о нем! Подстрекательство ли это? Нет! это предложение сделать что-то настоящее, что-то для справедливости и народа!

Арахна никогда не говорила прежде так звонко, а говоря, ощутила она вдруг, как спадает с ее разума ядовитая болезнь, творящая с ней тошнотворную дурноту. Расступилась всякая пелена перед ее глазами, и она ясно увидела каждое лицо, каждый взгляд…

И смутная догадка о том, как поступить, обожгла её.

-Спасибо, Арахна, - процедили судьи, а Персиваль дернул ее в кресло, заставляя сесть. Он был бледен и напуган. Но Арахна даже не отреагировала на это. Едва она села, как дурнота подступила к ней, но не заволокла полностью, лишь запульсировала мысль…

Мысль, предвещавшая покой!

-Мы учтем ваши слова, - подтвердил Алмос сухо, а Пал, вдруг глядя на нее, обратился к советникам.

-Уважаемый советники, я предлагаю, раз здесь произошло выступление нашей соратницы, пока опустить следующее обвинение и перейти к обвинению, связанному с нею.

Арахна встрепенулась. Персиваль быстро оглянулся, Мальт напрягся.

-Совсем недавно, - продолжал Пал, довольствуясь вниманием, - почтенная наша советница, эта молодая прекрасная девушка попыталась покончить с собой, о чем вы можете прочесть в отчете вызванного советником Персивалем – целителя.

Арахна вцепилась пальцами в сидении кресла. Пальцы заныли, но она не заметила. Лихорадка пришла в ее мысли. Лист между тем прошел среди нескольких советников. А Пал продолжал:

-Как вы видите из отчета нашего целителя, Арахна попыталась покончить с собой с помощью яда, но приняла его неверно, и ее молодость, хвала Луалу, справилась с этим.

-Но причем…- начала сама Арахна, но кому были интересные ее слова?

-Как мы видим – такое же удивительное совпадение, как и у жены Мальта! Учитывая, что Арахна замечена в явном сближении с подозреваемым…

-Подождите! – Арахна попыталась перекрыть нарастающий гул. Откуда вообще выползло это обвинение? Откуда оно явилось? В конце концов, не ее ли это дело? – Это не из-за Мальта! Он здесь не…

Но ее голос тонул. Она вскочила, пыталась обратить на себя внимание, но волнение еще разливалось в зале. Наконец, призвали к спасительной тишине и Арахна, уже охрипнув, повторила, что Мальт здесь не при деле, и вообще – это ее дело.

-Вы советница. Ваша жизнь – дело короны! – мрачно объявили ей. Мальт же, придя в себя (здесь обвинение было и ему в новинку), ответил:

-О произошедшем с Арахной я сожалею. Мне дорога ее дружба и сейчас очень значительно ее заступничество. Я не несу ответа за ее действия…- теперь Мальт мог хотя бы на нее смотреть, не скрываясь. – Как и она не несет ответа за мои поступки.

Это было для Совета. Только для него.

-Чем вы тогда объясните это совпадение, Мальт? – продолжался безжалостный допрос.

-Объясню? – переспросил Мальт, мрачно усмехаясь. – В Мааре ходят яды. Ходят отравители. И самоубийцы. Мне теперь давать ответ за каждую жизнь?!

-Совет считает, что это слишком нарочитое совпадение…

-Это не его вина! – Арахна не могла молчать. – Это всё я!

-А советница Арахна слишком запугана, чтобы давать показания против вас! – добили Мальта.

-Запугана? Я? – возмутилась Арахна. – У меня нет показаний против Мальта. Да, мы расходились с ним во взглядах на…многие вещи, и я не всегда могла бы одобрить его…

-Я никогда не запугивал Арахну! Ваше обвинение абсурдно! – разъярился Мальт. Он вышел из себя. Его вывели, в чем и была, собственно, цель. – Арахна – дорогой мне человек. Она моя соратница, моя любовница…

Мальт осекся и взглянул на Арахну с досадой. Не нужно было сдавать это! Но Арахна не отреагировала на это – слишком была возмущена.

Пришлось вступить и Персивалю. Он снова с силой усадил Арахну в кресло и сказал:

-Уважаемый Совет! Есть отношения человеческие, и мы можем догадываться и предполагать…но закон и правосудие действуют на основе фактов. К фактам относятся свидетельства, признания и улики. А вот домыслы мы можем лишь оставить в себе.

Персиваль и укрепил Совет в их обвинении насчет Арахны, и Мальта вроде бы поддержал, и перед Арахной не оказался подлецом.

-Мы учтем это… обвинение четыре. если уж заговорили про советников. Как объяснить свидетельства о том, что вы – Мальт, имеете отношение к убийству Велеса?

Мальт, не скрывая своего презрения, взглянул на Персиваля. Тот едва заметно пожал плечами.

-У вас есть доказательства? – осведомился Мальт холодно, скрещивая руки на груди. – Или опять бумаги?

-Есть свидетель! – торжественно объявили ему.

В следующее мгновение перед почтенными советниками, дворянами, жрецами Луала – всеми, кто собрался в священной зале закона, предстал совсем тонкий и щупловатый юнец, который, похоже, одурел от присутствия среди стольких значимых лиц.

Это был один из тех, кого Персиваль крепко держал подле себя, манипулировал и разменивал при надобности.

-Ваше имя, ваш возраст, род занятий, семейное положение?

-Э…Гюла. Помощник дознава…трибуна. Девятнадцать. Холост.

-Какого трибуна? – возмутилась Арахна, знавшая, по крайней мере, в лицо, ближайших помощников Мальта.

-Соблюдайте порядок! – призвали ее советники. Арахна возмущенно хлопнула ладонью по столу и замолчала, насупившись.

-Подтверждаю, - согласился Мальт, - какого трибуна? Я вижу его в первый раз. Персиваль, а ты?

Персиваль молчал. Совет пришел ему на выручку:

-Вопросы тут задаете не вы! Мы знаем…

Это было глупо. Слишком нарочито. И верно свидетельствовало о бесполезности защиты.

-Вы знаете Мальта?

-Да, - отвечал Гюла, - я знаю Мальта. Он дал мне и еще нескольким, незнакомым мне людям приказ. Мы должны были подкараулить советника Велеса и убить его.

-Почему вы не донесли на этот приказ? – спросил Пал, хищно вглядываясь в лицо свидетеля.

Мальт возмутился:

-Ложь! Клевета!

Это и было клеветой. Мальт не приказывал, а просил. И не какого-то неизвестного ему Гюла, а Персиваля – профессионала и подлеца, привыкшего выживать среди всех жерновов смуты и интриг.

-Он же законник! – испугался Гюла. – Значит – так надо.

-Вот именно! – торжествовал Пал. – Власть законников, этих проклятых псов, этих волков трибунов дошла до того, что они, прикрываясь законом и своей властью, могут уничтожить кого им только захочется!

-Прошу прощения, - возмутился Персиваль, - вина одного человека не ложится на весь трибун.

Но Пал даже глазом не моргнул:

-Если ваша вина не доказана, не значит, что ее нет!

Это было уже хамством. Арахна снова сорвалась:

-А как насчет вашей вины, господин-советник? Покайтесь! Здесь высший жрец и законники – может, простят!

-Это оскорбление моей власти! – возмутился Пал, - вы, законники, ужасно грубые, и…

-А как насчет власти моих соратников? – подал голос Мальт, услышав в словах пала намек на будущие деяния короны. – Они были оскорблены в присутствии…

-К порядку! – призвали более разумные советники. – К тишине!

-Это фарс и позор! – рявкнула Арахна. – Что за бред? Какое обвинение? Вы взгляните на этого…как его там – Гюла! И на Мальта. Вы думаете, что профессиональный дознаватель, советник и интриган, ставший в первых рядах борьбы за права короля Мираса, побежит за помощью к какому-то хлюпику без роду и племени?

-вы оскорбляете свидетеля! – возмутились за столом. Гюла нервно дернулся.

-Его заставили! – настаивала Арахна. – Я его прежде не видела!

И тут Арахна совершила ошибку, которая коснулась уже не только ее самой – бунтующей против воли короля, мягко указанной им через советников, но и против многих советников:

-Да и когда речь идет о такой сволочи, как Велес – разве мало кто мечтал о его смерти?! Он принудил советницу Атенаис свидетельствовать против графа Сонора, крепко издевался…

-Советница Атенаис, к слову, - подал голос неутомимый Пал, поставившей себе целью утопить как можно больше неугодных ему законников, - тоже покончила с собой.

-Это тоже моя вина? – возмутился Мальт.

-Мы не ставили бы вам это в вину, если бы не свидетельства…вот они…о том, что вы и Велес часто имели встречи.

-Он был советником. Я тоже.

-Значит, не с вашей подачи Ольсен и Лагот, прикрепленные к Патрульному Штабу перешли под работу в Трибунале?!

Какие глубокие воды! Мальт уже и про Велеса думать забыть, а тут еще и вспомнили ему его давние дела. Да, имел он с этим подлецом договоренности, но и убил его тоже чужими руками, со своей же подачи!

-Ольсен, Лагот…- слабо повторила Арахна, поражаясь той низости, из которой сейчас плелось обвинение Мальту.

-Я имел договоренность с Велесом, и она касалась перехода этих двоих под наше…влияние. Мы нуждались в пропагандистах. Ольсен и Лагот зарекомендовали себя на этом поприще. Да, чуть позже они выступили против короля, но до этого?!

-То есть не вы велели убить Велеса?

-Я не имею к этому отношения. Я был рад его смерти. Но не более того.

-Имеет! приказ отдал он! – про Гюла все забыли, однако, он сам не забыл про себя.

-Оговор, - спокойно сообщил Мальт. – Оговор и клевета.

-Что-то много, господин Мальт, вокруг вас клеветы! – заметил с ехидством Алмос. – Там оговорили в пытках, тут в убийстве жены, тут в убийстве Велеса… бедный вы наш!

-На то воля Луала…- сухо отозвался Мальт.

-А как насчет убийства советницы Эммы? – продолжили допрос.

-Эмма? Я не имею к этому отношения.

-Но вы повздорили с ней в тот самый день, когда советница Арахна приняла яд, а Эмма была найдена мертвой.

Мальт глубоко вздохнул, и, с трудом сдерживаясь, отозвался:

-А еще в тот день пес моего писаря сбежал со двора…

-снова совпадение?

-При том чудовищное! Я не имею отношения к убийству Эммы.

-Она не угрожала вам?

-Чем она могла мне угрожать? – поинтересовался Мальт.

-Тем, что расскажет правосудию о том, что вы способствовали распространению губительных и оскорбительных памфлетов Ольсена…

-Чего? – одновременно с Мальтом поперхнулась Арахна. – Кого?

-Перед нами протокол, - Пал лучился обаянием и добродетелью, от чего очень хотелось ударить его лицом об столешницу, - протокол допроса Лагота, где сказано, что Мальту были переданы Лаготом сведения о том, что Ольсен готовит к выпуску губительный памфлет.

Арахна тяжело смотрела на Персиваля. Она была уверена, что уничтожила тот злополучный протокол, но Персиваль, по привычке дознавателя сделал копию. И не надо было теперь даже вопрошать у жрецов о гадании, нужно было лишь подумать, чтобы легко увидеть ответ – кто сдал Мальта.

-И это обвинение в разрушении королевской власти, в желании погубить Маару – самое тяжелое. Но не последнее. Исходя из этого протокола становится ясно, что Лагот был казнен незаконно, скорее всего – из страха подозреваемого. И здесь поднимается новый вопрос – а все ли преступники были преступны?!

Это было крахом. Финальным ударом. Третьим, если говорить о казни Шенье. Первым и профессиональным, если о любой другой казни. С этого момента и Мальта можно было считать казненным.

Такого он не ожидал. Знал, что не отобьется, но такого стечения всех обвинений…нет, он даже не предвидел этого и растерялся, пытаясь взять себя в руки и найти слова. Слова не находились. Да и не могли найтись.

Глава 34

Арахна не сразу обрела голос. Ужасные чувства – стыд и ярость боролись в ней ещё мгновение. Гул, нарастающий в зале, ещё более противный и едкий чем прежде, определил наконец, её состояние.

Ярость! И будь что будет.

Она вскочила. На этот раз Персиваль также предпринял попытку её удержать, но Арахна грубо спихнула его руку и рявкнула:

-Отвяжись!

Совет обратил на это внимание. Некоторые из «судей» повернули головы в её стороны, но Арахне было всё равно, впервые она не могла остановиться, но, что было ещё страшнее – не желала останавливаться.

-Советники! Нам было вверено правосудие. И мы вершили его. Тот, кто считает себя куда более праведным для закона, чем…

-Арахна! – это был уже отчаянный возглас Мальта. Он сам не ожидал её заступничества. Отойдя от шока, бывший дознаватель прекрасно понял, что сейчас всякое слово в его защиту будет просто новой ступенью к эшафоту. Он и сам умел выворачивать слова и признания, пользовался тем же оружием, что сейчас обращали против него. Но Арахна этого не учитывала.

-Ты тоже замолкни! – Арахна даже не взглянула на Мальта, но дрожь, скользнувшая в ее голосе, выдала, насколько этот человек ей был небезразличен. – Советники, мы, не имеющие полномочий, например, казначеев и дипломатов, не владеющие уделами севера или запада…мы не лезем в ваши дела и в ваши отчёты, так?

-Арахна, ты забываешься!

-Ни я, ни кто-то ещё из членов Трибунала не вмешивается в это. Мы существуем, поддерживая, но не пересекая полномочия друг друга. Мы храним закон, вы храните свои сферы – земли, договоры, торговлю и благоустройство. Если у вас нет доверия к нам, откуда мы можем доверять вам?

Арахна никогда не отличалась особенным красноречием. Да и вообще – откуда бы взялось её красноречие? Сейчас она говорила то, что (только сейчас осознавала) хотела сказать. И странное облегчение касалось всей души…

Вот оно, оказывается, спасение! Вот оно, оказывается, как правильно!

-Мы не выказали недоверия ко всему Трибуналу, - заметил Алмос очень мягко, таким самым тоном, каким говорят обычно с умирающим человеком, обещая ему бесконечную благодать в чертогах Луала и Девяти Рыцарей Его. – Арахна, вы бы успокоились и не тратили сил на бесполезные обвинения, а то так легко и ошибиться…

-Ошибиться? – фыркнула Арахна. – Не выказали недоверия всем? Мальт создал Трибунал! А вы сейчас…

-Первым Трибуналом, согласно нашим записям, его величество, да будут дни его долги, назначил вас, Арахна, - напомнили ей.

Арахна хватанула воздух, осеклась. Персиваль предпринял ещё одну попытку к спасению ситуации:

-Уважаемый совет, я прошу вас извинить Арахну за такую резкость. Как вы понимаете, Мальт для каждого из нас…

-Персиваль, во имя Луала и Девяти! – прошипела Арахна, - не открывай рта! Ты ненавидел Мальта и с удовольствием готов был подставить его в каждую минуту!

-Если я знаю о преступлении, я обязан о нем сообщить, даже если мне это неприятно.

-А как насчет твоих преступлений?

Это и была та самая ошибка, что выстраивала ступени к эшафоту. Переход с обвинений, что были предъявлены, на предъявление обвинений другому. Это бесконечный проигрыш, и дальше бежать уже некуда.

Арахна поняла свою ошибку, с ужасом обернулась к молчащему Мальту.

-Арахна, сядьте! – с плохо скрытым торжеством велели ей советники, - иначе вы будете арестованы за неуважение, проявленное к членам совета.

Арахна замерла и совсем поблекла, чувствуя, как внутри почему-то расходится кругами успокоение. Хотя ни о каком успокоении речи идти не могло, но она вдруг стала успокаиваться! И совсем успокоилась, и, как осталась – поблеклая, болезненная, и совсем измученная, просто смирно села в кресло.

Персиваль до боли сжал её руку, и процедил, почти не разжимая губ:

-Не вздумай…еще хоть раз…

И еще сильнее сдавил ей запястье. И, хотя, запястье ощутимо покраснело и заныло, Арахне почудилось, что боль донеслась до нее как будто бы издалека. Никто из советников не заметил этого быстрого предупреждения от Персиваля. Снова обратились взоры к Мальту:

-Отрицаете ли вы свою вину во всех обвинениях, включающих в себя убийства, заговоры, шантаж и происки с целью разложения политической ситуации в Мааре?

Обвинение было составлено так, что всего Мальт отрицать не мог. Это было бы глупо. Но признаться в чем-то одном и сказать, что к другому он не имеет отношения (особенно, когда обвинение было более чем на половину правдиво), было нелепо.

-Я прошу дать мне слово, - решился Мальт. – Согласно параграфу семнадцать, подпункт «б», вторая категория – я имею право обратиться к судьям , если нет прямых свидетельств вины. А прямых свидетельств нет. бумаги, протоколы могут быть подделаны, а свидетель так нелеп и труслив на вид, что никто в здравом уме не посчитает его за реального свидетеля.

Но против каждой бюрократической сволочи в любую минуту может подняться другая, куда более цепкая и едкая. И она нашлась в лице представителя «нового» дворянства, вошедшего в совет лишь недавно, но в уже отметившемся в дуэлях, стычках и разгульности лице – баронет Скарон.

Арахна не знала его. Да и не до того ей было. До этого момента она и вовсе не воспринимала баронета среди судей – он был молод и имел скучающий вид, а для Арахны весь совет сейчас был на одно лицо. Но вот – этот скучающий и вечно затянутый в интригах и скандалах человек, без тени какого-либо сострадания вдруг оказался опасным знатоком бумаг.

Арахна не знала его и не ждала этого. Для многих советников баронет тоже был до этих пор всего лишь избалованным юнцом, непонятно зачем принятым в Совет королем Мирасом, да будут дни его долги.

Но вот Мальт успел свести с этой личностью недолгое знакомство и был готов к чему-то подобному. Он знавал этого Скарона ещё до смуты, при прежнем короле. Тогда Мальт вёл дело о распространении в городе оскорбительных памфлетов. Следы привели Мальта не к какому-то бродячему и наглому поэту с улиц, от которых, как известно, можно было ожидать всего, а к нагловатому баронету из чистого, нетронутого скандальной славой (до самого баронета) дома. И Скарон даже не пошел под суд. Лениво выслушав предъявленные ему обвинения, Скарон просто сунул кошель с золотыми монетами и вышел, ни слова не говоря, из залы прочь. Позже спустилась мать Скарона и, плача, пала к ногам Мальта, умоляя не трогать ее любимого сына.

Тогда Мальт сам проникся горем этой женщины и взял с нее слово – то самое – материнское – что она прекратит все поэтические изыскания своего сынка. Возымели ли слова матери действие на Скарона, или он сам, пресытившись, успокоился, или же отец – барон Скарон – личность мрачная и скорая на расправу, прознал об этом, но вскоре памфлеты затихли.

Но еще тогда Мальт понял. Как сильно ненавидит всех этих творцов. Кто же знал, что совсем скоро ему самому придется прикрывать пропаганду и проводить ее среди жителей родной Маары?

У Луала и Девяти Рыцарей Его было отличное чувство юмора. Мальт, конечно, узнал Скарона еще среди членов Совета, и, зная ум юноши, не был удивлен замечанию того:

-Вообще-то, при наличии трёх косвенных свидетельств вины подозреваемого, решение о его выступлении остаётся на усмотрение членов трибунала. Вы сами составили этот закон.

Арахна, отыскав взглядом говорившего, наградила его яростным взглядом, но баронет даже не взглянул на нее – много чести!

Мальт спокойно принял это:

-Я надеюсь, что судьи, представленные сегодня членами совета короля, да будут дни его долги, не проявят ко мне никакой предвзятости и позволят говорить открыто.

Скарон пожал плечами и снова погрузился к тоску. Советники переглянулись, наконец, как самый смелый – Палу, хоть смелость его и не вязалась с щупловатым видом, решил:

-Единогласно! Мальт, вы можете говорить, но учтите, что каждое ваше слово должно быть взвешенным и оно должно отражать ваше стремление к светлому будущему.

Фраза про «светлое будущее» была чужа уху зрителей, но мало кто обратил на это внимание. Но и Арахна, и, конечно же, Мальт, четко поняли – жизнь сына Мальта – Льва или Львенка зависит сейчас напрямую от выступления.

Говоря же еще проще, Мальту дали понять, что одно неверное слово и всякое светлое будущее – то есть, жизнь сына, не будет ничего стоить.

Но Мальт не изменился в лице. Он заставил себя сдержать рвущийся наружу крик боли, и ответить:

-Конечно, я прекрасно понимаю, что обвинения, предъявленные ко мне, это очень спорные обвинения. Их недостаток в том, что они звучат убедительно и их достоинство в том, что они очень трудны в реальном доказательстве. Я – служивший закону и Мааре человек, никогда не пытался искать собственной власти. Я понимаю, что запятнал себя некоторыми действиями, но все они имели собой настоящую цель – привести к власти человека, который был бы настоящим правителем, который знает, о чем говорит его народ...я прославляю дни короля Мираса, я надеюсь на долгое его правление.

Это было почти правдой. Мальт не всегда был предан закону так, как пытался показать это. Да и, откровенно говоря, помыслы короля Мираса были чисты далеко не с первого дня. Как и многие деятели, оставляющие свой след в истории, он начинал свой путь с мятежа, с обиды и разочарования, с досады за то, что он – младший брат. Это уже после его разум посетили идеи о народе, и он сумел оправдать свои действия заботой о благе и будущем.

А на сегодняшний день король Мирас и не знал, о чем по-настоящему говорят в народе. В этом куда больше сейчас разбирался баронет Скарон, потому что именно в его руки попал один из уничтожавшихся экземпляров памфлетов Ольсена, и именно Скарон работал над переводом этого памфлета из области едкой в область понятную и деятельную.

-Я совершал благие поступки и подлые. Но руководили мною не инстинкты выживания и не алчность до власти, не жадность. Одно благо…

-Я сейчас расплачусь! – заметил Скарон издевательски. На него для приличия посмотрели с усталым возмущением, но, разумеется, в уме поддержали. Нет лучшего оружия против врага, чем насмешка над всей его защитой. Это должно парализовать и лишить опоры.

И парализовало бы, и лишило бы опоры, если была бы она – эта опора!

-Значит вы, Мальт, хотите сказать, что все ваши неблаговидные деяния продиктованы были королем? Я правильно вас понимаю?

Перевирание! Неважно, что сейчас скажет Мальт, в народ уже совершенно точно уйдет: «он против короля! Он оскорбляет Его Величество!»

-Нет, я хочу сказать не это!

-Но вы имеете это в виду?!

-Этот вопрос не может быть верным! – Арахна почувствовала бесконечную усталость. На этот раз, чтобы предпринять очередную жалкую попытку к спасению мальта, она даже не смогла встать. – Закон имеет дело с фактами.

-И с умыслом, - напомнил издевательский Скарон.

-В вопросе умысел, порочащий ответ!

-Арахна, вас предупреждали, что если вы продолжите в том же духе, то вас арестуют за неуважение?

-Арахна больше не будет, - пообещал, и пообещал очень опрометчиво Персиваль. он уже не мог схватить Арахну за руку и не мог её одернуть, потому что теперь к ней приковано было слишком много внимания.

-Это последний раз, когда Арахне прощается такое, - заметил Алмос. – В следующий раз…Мальт, вы не ответили на вопрос, вас перебили.

-Арахна права, - мрачно отозвался Мальт, - вы говорите изначально в неверной формулировке. Вы говорите об умысле. Слова – это слова. Умысел может быть в деянии. И в словах, что несут в себе ложь. Я говорю то, что на самом деле думаю.

-На самом деле, вы просто порочите имя короля! – Палу поднялся с места. От этого, конечно, мало что изменилось – слишком уж щуплой и тонкой была его фигурка, да и личность, на первый взгляд, ничтожная. Но тонкий голос его аж дрожал от предвкушения триумфа. – Поправьте меня, дорогие мои советники, поправьте меня, члены Трибунала, если в словах подозреваемого не сказано, пусть и не открыто, но косвенно подведено, что он-де не виновен, и все грехи его, как человека, нужно переложить на короля?!

-Нет! – отчаянно крикнула Арахна.

-Да! – одновременно громыхнул зал. Восклицание Арахны потонуло в общем гуле. Она побледнела еще сильнее. Теперь они были вдвоем с Мальтом против всех. Вернее, Мальт должен бы был быть один, но Арахна уже проиграла свою жизнь, обнажив мятежность на этом бессовестном судилище.

-Поправьте меня, если я ошибаюсь…- ничтожный человечек начинал обретать всю большую мощь. Теперь, казалось, он овладел вниманием всего зала, и даже Скарон – этот скучающий разбалованный баронет слегка поднял голову, чтобы слушать егоречь. – Если ошибаюсь, конечно, на самом деле! Но разве служители закона имеют политические убеждения? Разве не должны они хранить закон? Как могут они поддерживать или не поддерживать деяния трона? Как могут они выступать и интриговать против или за короля?

Это было уже слишком. Даже очень. Но никто и не думал остановиться. Чем гнуснее речь, чем хуже обвинение, тем лучше! Кто захочет оправдать гнусность? И пусть будет даже трижды перебор в обвинении – кому до этого есть дело? Это зрелище – страшное и разрушительное, торжественное и убийственное в своей силе…

Но народ – большой охотник до них, а толпа – поклонница кровавых и унизительных зрелищ, и для нее «перебор» и «слишком» не существует.

И если Палу даже не знал этого, то ощутил всем своим сердцем прямо сейчас и возвышался теперь над толпой, готовой к разрушительному представлению и ликующей, что кому-то хуже, чем каждому из представителей толпы по отдельности.

-А что, нам следовало стоять в стороне? – возмутился Мальт. Его потрясло новое, совершенно нелепое обвинение. Ему вменяли в вину то, что он поддержал короля Мираса! – Наш народ страдает, наша Маара – в едином порыве…

Но кому нужно было его возмущение?

-Значит, вы не отрицаете, что предали прошлого короля, разложили свою бывшую Коллегию?

-Да, но…

-Значит, вы признаёте за собой эту вину?

-Нет, это не вина. Это…

-Вы не считаете виной отступление от служения закону и предательство во имя короны?

-Это было в прошлом! Я боролся за короля Мираса! Я…

-А кто дал вам право отступать и бороться? Ваша задача хранить закон, - Скарон действовал Арахне на нервы, и от этого его замечания она особенно разъярилась и спокойно предложила:

-В таком случае, судите и меня…

Ей было всё равно – осудят её или нет, будет она жить или нет. усталость сжала её горло железной рукой и не было теперь отступления. Да и не хотелось.

Арахна вдруг подумала, что поступает очень свободно и решительно. Она, которая не знала прежде, чего хочет, и не могла ответить на простой вопрос: что такое Арахна? – теперь точно знала, как быть и как себя вести.

Арахна – это не струсившая больше никогда, когда-то советница и палач. Арахна – это человек, который понесет с готовностью и даже радостным успокоением любую участь, и не вздумает пожаловаться. Потому что Арахна – это существо уставшее, измученное, допустившее не меньше трех сотен ошибок, не думающее, глупое, нарочитое…

Но наконец-то свободное!

В зале воцарилась тишина. Мальту потребовалось мгновение, чтобы осознать, затем еще мгновение, чтобы понять, что она не шутит, но он выкрикнул:

-Нет! – но выкрик оборвался и уже сдавлено он продолжил, - Арахна…

Она обещала себе не смотреть на него, чтобы не сдаться, но все-таки посмотрела. Нельзя было не посмотреть, когда голос этого прежде сильного интригана вдруг так отчаянно сорвался.

Он умолял ее взглядом взять все слова назад, покаяться, умолять – сделать все, что угодно, но не продолжать этого пути. Мальт знал, что путь на эшафот, а Арахна все отчетливее понимала вдруг, что даже если она переживет Мальта, то все равно долго уже не задержится. Она должна была сгинуть вместе со своей Коллегией, а если честно – и того раньше, когда ее родители оставили ей сиротство.

Но в первый раз спасение пришло в Регаре. Второй раз в Мальте. Это спасение продлевало Арахне жизнь, но чем дольше она жила, тем яснее понимала, что не сдалась ей такая жизнь!

Персиваль оцепенел. Он знал, что Арахна себе на уме, но был уверен, что её трусость равна его трусости и она не посмеет не выжить. Побоится выступить! Боялась же прежде?

А еще ему хотелось думать, что его власти она будет покорна куда больше, чем власти Мальта. Но куда там! Арахна в эти минуты сама себе была не покорна. Сама себе удивляясь, но тоже очень отдаленно, даже не пытаясь постичь своего удивления, она была собрано-равнодушной.

В первую очередь – к себе самой и угасающему своему будущему.

-Вы шутите? – поинтересовался Алмос вежливо, насколько вообще дана была ему эта вежливость. – Уважаемая Арахна, если вы шутите…

На этот счет у них не было приказа и намека. Арахну Мирас, да будут дни его долги. Считал пока очень нужной.

-Я не шучу, - подтвердила Арахна спокойно и равнодушно. – Я предала прежнего короля, задолго до смуты узнав о короле Мирасе. Я также не предотвратила смерть Атенаис – советницы, хоть и могла. Я выступала за убийство Велеса, хоть и убили его без моего ведома…неустановленные лица. И я предприняла все попытки и все свои средства, чтобы остановить и уничтожить измену среди советников короля и Маары, но если методы и средства Мальта вызывают сомнения, то и мои, следовательно…

-Она спятила! – нашелся Персиваль. – Советники, после попытки покончить с собой. Она, честно говоря, немного…

-И я протестую против суда над Мальтом. Всё, что он делал было связано с благом Маары. Да, это были не всегда самые благие деяния, но они были направлены на пользу…а также диктовались.

Вот после «диктовались» шанса у Арахны на спасение точно не было.

-Ка-ак? – Скарон обратил на нее внимание, найдя ее фигуру, наконец, его достойной. – Ка-ак это – диктовались?

Его тон был таким же издевательским, и он прекрасно понимал, что имеется в виду под этим «диктовались», но ему нравилось смущать других людей. Скарон ощущал полную безнаказанность – он изведал всё, что мог только изведать в этой жизни и от этого совершенно не боялся смерти.

Может быть, даже приглядывался к ней и оценивал, пытаясь понять, годится ли она ему для скорого (в этом он не сомневался) знакомства.

-Диктовались условиями…- неуверенно начал Персиваль, сам злясь на себя за то, что не может справиться с ситуацией.

-Диктовались короной! – Арахна смотрела так, как может только смотреть победитель. То, что должно случиться с ней – было уже для нее лично неважно.

-Ч…что? – как легко было свергнуть минутного титана! Это Палу вообразил себя триумфатором, но вот, на простую проверку оказался всего лишь трусом. Стоило ему услышать обвинения в сторону короля, как дрогнула всякая уверенность в нем.

Если бы Арахна еще могла смеяться, то прыснула бы, без сомнений.

-Вы…- Алмос ориентировался быстрее, - вы выдвигаете обвинения королю?

И снова – неважно, что Арахна скажет. Народ уже услышал: она обвинила короля. И в народ уйдёт именно эта часть. И ничего больше.

Проблема только в том, что уже не весь народ примет эту новость с возмущением и проклятием. Слишком много шелестов уже поползло среди этого народа, слишком опасным оказался памфлет Ольсена – пусть и был он пока единственным, пусть и люди пока не знали, что делать с этим памфлетом и чего искать, но первый шаг был сделан.

-Ни в коем случае! – Арахна оставалась нахально-равнодушной. Ей нечего было терять, кроме жизни. А до жизни она и не цеплялась. Близких у нее не было – Мальта едва ли можно было считать живым после такого судилища. Уважение к себе она потеряла уже давно, а целей так и не обрела. Даже мести в ней не было. И отчаяния. И ярости, чтобы выживать назло. Просто хотелось спать, спать и не просыпаться.

-Как же вас тогда понимать?

-Я говорю, что королю нужны были наши результаты. Он не спрашивал о наших методах. Я такая же преступница как и Мальт. Я также предала закон прошлый и меняла, подстраивала под себя закон нынешний.

Это не входило в планы обвинения, поэтому Арахне задали самый глупый из всех вопросов, который можно было только задать:

-Вы в этом…уверены?

-Разумеется, нет! советники, во имя Луала и Девяти Рыцарей Его…- Мальт с трудом скрывал своё отчаяние, не имевшее ничего общего с его собственным и давно ожидаемым им положением, - Ара…

-Не к вам речь! – оборвали его. – Арахна, вы обвиняете себя?

-Обвиняю, - согласилась Арахна и почему-то улыбнулась против собственной воли.

-В том, что предали прошлый закон, последовав за королем Мирасом? – здесь был последний шанс на то, чтобы избежать казни. Если бы она сказала, что ее вина лишь в этом, ее бы судили и отстранили.

Но никто лучше Арахны не знал полностью ее вины:

-Не только в этом. Я убивала невинных, я способствовала тому, чтобы не вскрылось деяние Мальта против короны. Когда в протоколе Лагота вскрылось, что Мальт знал о памфлете Ольсена, именно я уничтожила оригинальный протокол допроса. А позже – способствовала убийству свидетеля.

То равнодушие, с которым она говорила, ужасало. Мальт обхватил голову руками и глухо застонал – он мирился со всем, что творил Персиваль, только для того, чтобы тот защитил Арахну! Защитил, а не позволял творить глупости.

Очень сложно было советникам произнести это незапланированное и от этого еще более ужасное предложение об аресте и приговоре. Арахна, не скрывая, признала за собой все преступления, за которые сама казнила и в которых обвиняла других,когда это было угодно королю.

Никто бы не взял на себя такую ответственность. Но всегда есть люди, что умеют находить выход в самых тяжелых ситуациях. Представитель востока – покладистый и тихий прежде, держащийся в стороне наблюдателем, поднялся и провозгласил спасительное:

-Советники, я думаю вы, как и я, в затруднительном положении! Я думаю, нам необходимо прервать наше судилище до согласования приговора. До тех пор, однако, господин Мальт должен оставаться пленником. Как и госпожа Арахна, проявившая сознательность или враждебность к Мааре, раскрыв ли оболгав саму себя.

-Единогласно! – это действительно было спасением. Пока отстраниться, запереть обоих и пойти к королю с рассказом о злой-злой шайке законников, что вот так запросто громят правосудие и выставляют Маару на посмешище, а заодно с ней и короля, и народ, и Луала…

Мальт отвернулся, чтобы не видеть, как Арахну с нарочитой грубостью хватают стражники и сводят вниз, из-за стола вниз, к Мальту. Ее пихнули без расчета силы, но она даже не дернулась, а проходя мимо Мальта, не взглянула на него, потому что точно чувствовала, что ее сердце смотрит вернее и не нуждается в оправдании. А о прочем Арахна старалась не думать. Ей ещё предстояло узнать, что самое страшное в судилищах – ожидание казни.

Глава 35

-Есть ли смысл говорить о том, что ты дура? – тихо спросил Персиваль, парой часов позже, разделенный теперь с Арахной непреодолимым препятствием в виде кованой тяжёлой решётки. – Или ты сама знаешь?

Пара часов изменила Арахну. Теперь это была как будто бы уже не она. Никаких слёз, никаких истерик и мольбы – лишь круги под глазами, бледность и спокойствие. Арахна казалась человеком, который не находится на краю гибели, а просто закончившим утомительное дело созданием, которое вот-вот должно было уйти на покой.

Впрочем – так почти и было!

Арахна покачала головой, ответила также спокойно, словно речь шла не о неотвратимом будущем, а о рабочем моменте:

-Я знаю, что ты осуждаешь меня.

-Я не осуждаю. Я в ярости. В бешенстве! – Персиваль дал себе слово, что не будет устраивать ей сцен в тюрьме, тем более не следовало бы доставлять такого удовольствия страже, что вроде бы и молчалива, но Персиваль (как и любой дознаватель в прошлом) знал, что молчание стражи – самое ненадежное. Он же не желал, чтобы его эмоциональность здесь сыграла когда-нибудь против него, и поэтому дал себе слово держаться. Сдержать же слово оказалось куда сложнее, чем он мог бы предположить.

А Персиваль действительно был в ярости и в бешенстве. Арахна, на которую он так рассчитывал, подставилась! Да и было бы для чего! Или для кого. Так нет! И что теперь? Её казнят, в этом можно не сомневаться, но что делать ему? Кем теперь прикрываться? Кого назначат на место Мальта и Арахны? Как с ними сработаться, если для Персиваля эти двое были уже понятны? Потеря Мальта объяснима и даже желанна – причем настолько, что даже с Эммой толком подставлять его не пришлось – советники и без этого радостного заклевали бывшего сподвижника Мираса.

Но эта куда полезла?! -Я знаю, - Арахна равнодушно пожала плечами, - ты не этого хотел. Но и я не хотела, чтобы у Совета оказалось вдруг столько бумаг против Мальта.

-Неважно, какие бумаги были бы у Совета! – Персиваль оглянулся на стражу, которая словно бы спала, и делала усиленно равнодушный вид. – Дело в том, что его падение было закономерным. Но какого…

-Я знаю, - повторила Арахна спокойно, - я знаю твои чувства. Но ты никак не поймешь мои.

-Да какие у тебя ещё чувства? – возмутился Персиваль. – Я же дал тебе понять, что всё, что ты называешь любовью к Мальту – это не более, чем…

-Дело не в любви, - она снова перебила его и опять же снова осталась очень спокойной. – Дело не в ней, как ты не поймёшь этого?

-Что, просто пострадать захотелось? – Персиваль нехорошо усмехнулся, но в его усмешке была угроза скорее привычная. Мотив Арахны до этого момента казался ему очень простым – не выдержала девка, как клюют дорогого ей человека и сорвалась.

Что могло быть другого?

-Захотелось жить, - возразила убийственно спокойная Арахна.

Персиваль демонстративно взглянул на решетки, не желая даже высказываться на тему абсурдного её мотива, но Арахна не смутилась и объяснила:

-За меня решали все, всегда и всё. Мои родители решили оставить меня сиротой. Регар решил взять меня на воспитание, а не дать расти в Сиротской Коллегии. Потом решил обучить меня ремеслу палача. Затем, ты не поверишь, он даже решал такие вещи, о которых я не знала. Но они касались меня!

В глазах Арахны полыхнуло на мгновение бесноватое пламя. Персиваль вздрогнул – ему показалось вдруг, что это безумное пламя. Но Арахна продолжала снова тихо:

-После смерти одного из своих друзей-палачей, я прочла его дневник. Там было написано, что Регар отправлял его казнить в тяжелых погодных условиях. Я почти не казнила никогда в зимний сезон. Регар решил, что это будет мне тяжело. Но, как показали последние события – это не так!

-Это называется «забота», - буркнул Персиваль, но скорее из вредности, чем для серьёзного замечания.

Но Арахна опять не смутилась. Её уже ничего не могло смутить:

-Пусть так! Но он решил за меня! А другой друг из моих же палачей решил за меня, что я ему как будто бы назначена. Он спятил от собственных фантазий и идей. Я их не разделила. И я потеряла друга, наставника…Мальт решил впутать меня в заговор, потому что так, до этого – решил за меня король Мирас, да будут дни его долги. Потом решил спасти в ночь перед бойней. А дальше – не спрашивая, стал двигать меня до советников и сделал марионеткой.

Арахна на мгновение помолчала, видимо, вспоминая какие-то образы, затем продолжила уже громче:

-Они все, и ты, Персиваль, тоже! – все хотели решить за меня всю мою жизнь! Кем быть, кого казнить, кого убивать, что делать. Только один человек накануне бойни дал мне выбор – бежать в неизвестность или оставаться в Мааре. Недавно я встретила его, веришь? И он снова дал мне выбор: остаться здесь, собой или сражаться вместе с ним за идею, которую так восславлял Ольсен в своем последнем памфлете.

-Чего? – Персиваль совсем потерялся. Неожиданный переход к Ольсену, к этому злосчастному памфлету вообще не вписывались в её объяснение, Персиваль не ждал этого включения и поэтому растерялся. – Памфлет? Ольсен?

-Выбор! – коротко рубанула Арахна. – Один человек, из числа тех, кого ты или Мальт, и даже я сочли бы ничтожным! Но он дважды дал мне выбор. Понимаешь?

Персиваль молчал. Все эти размышления он пережил очень давно, когда еще был молод душой и не стал циником. Он мог бы понять Арахну по-человечески, но вся проблема оставалась в том, что человеческие показатели вредили на взгляд Персиваля идейным. он научился приспосабливаться, подставлять, подличать, выживать и взаимодействовать со многими людьми разного мировоззрения, воспитания и происхождения.

Ум Персиваля и его страхи за собственную жизнь отвернули его от губительных размышлений о бесповоротном рабстве жизни. А вот Арахну нет.

-Я даже не знаю, что ответить на вопрос «кто такая Арахна?» - она горько усмехнулась. – Веришь? Человек будет человеком, когда он состоит из чего-то. А из чего состою я? Из чужих решений? Из чужих амбиций? Я, Персиваль, не имею политических убеждений и даже хобби. У меня нет семьи, у меня нет любви, у меня нет друзей…больше нет. Да и были бы друзья, если бы не наша общая Коллегия?! У меня нет убеждений – я служу королю, потому что должна ему служить, я верю в Луала, потому что все верят.

Арахна приблизилась к решетке так, как только могла.

-Персиваль, я не умею выбирать.

-Есть долг, который ведет нашу жизнь. Ты – законник, а значит…

-Я не хочу! – перебила она яростно. – Я не хочу. И не хотела! Понимаешь ты это?

И уже тише добавила:

-Я знаю, что не хочу той жизни, что у меня сложилась, но я даже не могу представить, какой вообще хочу. Кем бы я была? Чего бы я желала? Я ничего не хочу. Я молода, но я не чувствую молодости. Я поломана и устала.

Она повернулась к решетке спиной, оперлась на нее.

-Твоя жизнь закончится, - жестко отозвался Персиваль, глядя на опущенные плечи Арахны и всю ее тонкую фигуру, казавшуюся еще тоньше в дурном освещении тюрьмы. – Твоя жизнь закончится очень скоро и очень подло. И никто тебя не вспомнит.

Ее не тронули эти слова.

-Король, - продолжал Персиваль, - да будут дни его долги, был очень взбешен, когда узнал, что советники тотчас не судили тебя, а сделали перерыв. Их понять можно – испугались, сама знаешь. Но король был в ярости. Он сделал для тебя многое, а ты…зачем ты?

-Я спокойно себя чувствую, - ответила Арахна, глядя в равнодушную треснувшую стену перед собой, - веришь?

-У тебя нет и шанса на жизнь!

-Пусть.

-Тебя казнят как заговорщицу против Маары, Луала и короля!

-Хорошо.

-Арахана, я не шучу! Повернись ко мне, я не хочу говорить с твоей спиной!

Она покорно повернулась. Ее лицо застыло равнодушной белой маской. Персиваль понял, и понял давно, что она не боится смерти. Больше не боится.

-Дура! – выплюнул Персиваль в ярости и, не делая больше никакой попытки к разговору, повернулся и быстро зашагал по коридору. Стража слепо смотрела ему вслед, такая же равнодушная, как и Арахна.

Арахна даже не стала прислушиваться к его удаляющимся шагам и прилегла на жесткое ложе, сбитое из дерева и прикрытое тонким тюфяком. В камере было холодно и сыро, Арахна знала, что у многих заключенных здесь начинается отвратительный кашель от долгого сидения, но ей было действительно всё равно. До кашля она бы не дожила – это очевидно, а что касается холода и сырости – Арахна их почти не чувствовала.

Она легла на ложе и прикрыла глаза, наслаждаясь полной темнотой. Ей не пришлось даже лгать Персивалю – она не жалела ни о чем и почти что приветствовала свою участь. Казнь ее не пугала, а виделась освобождением, и оставалось только одно – последнее – дождаться.

А вот Персиваль не чувствовал никакого освобождения или спокойствия. Он дошел до другого тюремного коридора, и снова стража не стала препятствовать его приближению к другой камере.

Этот заключенный, однако, ждал Персиваля и в этом ожидании исходил весь жалкий тюремный свой закуток вдоль и поперек на сотни раз.

-Ну? – спросил заключенный, увидев Персиваля. – Как она? Что говорит? Что будет?

-Мальт, ее казнят. Она спокойна и равнодушна. Кажется, даже умиротворенная, - ответил Персиваль, вглядываясь в заострившиеся черты Мальта, который и занимал эту, привлекшую визит Персиваля, камеру.

-Неужели…

-Да, сделать ничего нельзя, - опередил Персиваль, - ты же сам слышал, что она сказала! Такое не простят. Не забудут. Ей вменят в вину то, что вменили тебе.

-Я обязан был спросить, - заметил Мальт извиняющимся тоном и вдруг взглянул на Персиваля растерянно. – И что теперь будет?

-А ничего! – яростно отозвался Персиваль. – Ничего уже не будет! Ни для тебя, ни для твоей Арахны. Достали вы меня оба. Надоели! Казнят вас и делу конец.

-Казнят…- повторил Мальт как зачарованный, а потом вдруг взбесился. – Ты! Ты обещал мне, что она сдержится! Ты обещал, что позаботишься о ней! Ты – ублюдок…

-Не ори! – Персиваль прислонился лбом со своей, свободной стороны к решетке Мальта, и Мальт, услышав этот призыв, подкрепленный видимым бессилием Персиваля, присмирел и осекся. – Не ори, Мальт, во имя Девяти! Я обещал, что постараюсь оградить ее от бед. Ее и твоего сына. Но она не хочет быть спасенной и вряд ли бы хотела. Свободна она! Знает, что это ее выбор!

Персиваль оторвался с видимым усилием от клетки – она приятно холодила своим металлом разгоряченный его лоб, и продолжил, глядя в глаза Мальту:

-Говорит, что выбора ей не давали, что убеждений у нее нет, и что ей уже хочется сгинуть и не возвращаться никогда!

Мальт прикрыл глаза, пытаясь справиться со своими чувствами. На него навалилось слишком многое за очень короткий срок, и Арахна – как одно из самых сильный и ярких пятен его сероватой и пыльной жизни, вызывала в нем разные чувства. Он страшился ее, потому что привязался. Он хотел быть рядом с нею и боялся, что это соседство сделает Арахну в глазах всех будущих судей его сообщницей…

Но она оказалась осуждена, хоть Мальт и пытался оградить ее от этого. Не выдержала. Такая молодая, и так бесславно уйдет! Несчастная девчонка, родившаяся не в той семье и попавшая не в ту Коллегию. даже не по своей воле!

Персиваль внимательно наблюдал за лицом Мальта. Он хорошо его знал и видел, как тот пытается справиться с собою, но черты, искажающиеся от сдерживаемой боли и ржавых крючьев тоски, выдавали с головой «бюрократическую сволочь».

Мальту потребовалось еще около двух минут, чтобы овладеть собой, затем он раскрыл глаза и коротко спросил:

-Побег?

-Я думал об этом, - признал Персиваль, - но я не думаю, что это будет спасением. Она не хочет жить. Она упивается своим положением, находя его единственно верным. И к тому же, Мальт… я не стану рисковать для нее. Да, мне жаль Арахну, но я не собираюсь устраивать побег преступнице из советников. Я не хочу для нее такого конца, но своя шкура мне куда дороже. Попытайся презирать меня – может быть, получится.

Мальт попытался. Взметнул на Персиваля презрительный взгляд, но тут же опустил голову: в словах Персиваля был смысл, и не было никакого намека, никакого крючка, чтобы зацепиться и вывернуть всё наизнанку.

Об этом Персиваль позаботился – слишком хорошо знал Мальта.

Мальт кивнул, принимая слова его к сведению, и спросил только:

-Мой сын…

-Он, в отличие от некоторых, выступлений в зале Трибунала не дает! – ответил Персиваль. – Не переживай. Здесь все в силе.

-На тебя одного надеюсь, - признал Мальт, - хоть ты и был мне всегда отвратителен.

-Взаимно, - не стал скрывать Персиваль и пошел прочь, в сторону свободы, дальше от тюремных коридоров. Ни ему, ни Мальту не удалось бы найти лучших слов друг для друга, но они прекрасно поняли, кто и чего не сказал, но очень бы хотел, и даже решился бы, если бы оказался чуть уступчивее.

Между тем Арахну привели в зал допроса. Арахна усмехнулась – еще недавно она сама здесь убеждала всяких Гарсиа и Медера подписать признание в вине. Теперь, очевидно, это предложить должны были ей.

На удивление (легкое и отдаленно, как и все теперь ее чувства), - напротив нее, на место, принадлежащее обычно Арахне, сел Скарон.

-Надеюсь, вы не против, - издевательски начал он. – Дело, на самом деле, роковое и страшное. Его величество, да будут дни его долги, желал, чтобы над Мальтом провели суд члены королевского совета. Но вы тоже советница и сознались как раз на слушании Мальта, так что… давайте дадим отдых вашему несчастному Персивалю, у которого оказались такие дурные друзья, и побеседуем?

Арахна пожала плечами. Ей было все равно, кто будет заниматься ее делом. Пусть Скарон, если так ему хочется. Хорошо!

-Объясните мне, - попросил Скарон, недовольный ее молчанием и равнодушием (сам он вызвался, чтобы понаблюдать бурю эмоций, ту самую кипящую силу, которую давно уже не мог пробудить в себе, потому что испробовал и пережил уже решительно все, что мог только испытать и пережить), - как среди трех ведущих законников Маары – двое оказались преступниками?

-Так же, как и среди первого состава советников короля Мираса, да будут дни его долги, очень многие оказались преступниками, - равнодушно отозвалась Арахна.

-А если серьезно? – спросил Скарон, - почему и вы, и Мальт? Может быть, только Мальт, а вы его покрываете? Или еще и Персиваль?

-За Персиваля не знаю, - не стала отпираться Арахна. – А я виновная, да. Убивала, а не судила, когда надо бы было. Подделывала протоколы. А еще – отреклась от прежнего короля, то есть предала закон, которому должна была бы служить.

-Все предали! – заметил испытующе Скарон.

-Я заранее, - равнодушно отозвалась Арахна. – Король Мирас, да будут дни его долги, еще не взошел на трон, а я уже служила ему.

-И за это он вас казнит? – этот вопрос был неожиданным. Арахна, приготовившаяся уже ьк самым беспощадным и заковыристым вопросам, суть которых была одна – заставить ее подписать полное признание во всех преступлениях, осеклась.

Ловушка? Любопытство? Как ответить? Можно ли ухудшить свое положение, если сказать правду? Да и нужна ли эта правда?

-Вы бы поосторожнее, - Арахна нашла ответ и с облегчением выдохнула, - с такими вопросами, Скарон, а не то окажетесь соседом моим и Мальта!

-Отвечайте! – промолвил Скарон, не отреагировав на ее замечание.

-Его величество казнит меня, потому что я виновна, - Арахна не отступала от того, что собиралась говорить. – Обвинен Мвальт, значит, обвинена и я.

-А Персиваль?

-За него не знаю. Может быть, в его биографии тоже есть темные места, но он пришел на службу к королю Мирасу чуть позже, чем я. Тогда, когда следовало прийти. Присягнул и служил. Нареканий у меня к нему, как к члену Трибунала нет.

-Тогда – следующий вопрос. Мог ли Мальт, по вашему мнению, убить советницу Эмму?

-Мое мнение ничего не значит, - возразила Арахна. – Мое дело – это обвинение меня. Я не занимаюсь обвинением или защитой Мальта. Все, что я могла сказать на его счет, я уже сказала.

-Но от ваших показаний может многое измениться, - попытался надавить Скарон.

-Верно, - кивнула Арахна, - поэтому я молчу, и буду молчать насчет Мальта. В конце концов, вы пришли допросить меня.

-Резонно! – Скарон начинал скучать. Он пришел за эмоциями, за страхом, за переживаниями, а она сидела как кукла, равнодушная и к своей участи и к участи своего ближнего. И совершенно, похоже, не пыталась бороться за собственную же жизнь. – Арахна, когда вы изменили прежнему королю, присягнув королю Мирасу, да будут дни его долги?

Арахна задумалась. Точного дня их встречи она вспомнить не могла, как и того, как Мальт уговорил ее следовать с ним. это были странные дни, полные первых и самых страшных от этого потерь. К тому же, Мальт как-то все так обставлял, что они постоянно виделись, постоянно разговаривали, и Арахна уже не могла бы сказать даже самой себе, когда именно она помогала Мальту в делах переворота.

Но Скарон ждал ответа и Арахна неуверенно отозвалась:

-Мне кажется, что за пару недель до ночи бойни.

-Что вас сподвигло на предательство? – Скарон откровенно скучал. Ему было лень спрашивать, да и ответы не захватывали его уставшее и изможденное воображение.

Арахна снова задумалась. Что сподвигло? А ведь на самом деле – что? То, что она вдруг начала понимать, что пока её Коллегия живет на казенном довольствии, народ страдает? Так плевать – нет? Мальт толкнул? А где она сама была? Какая сила повела ее? Некоторых вел страх, некоторых безысходность, а других – идея. А она?

-Я что, задаю слишком сложные вопросы? – Скарон терял терпение.

-Я не знаю, что мне ответить, - честно сказала Арахна. – Так получилось. То есть, я служила прежнему королю и была палачом на этой службе. Одним из четырех. А потом как-то…ну вот как-то так.

Скарон посмотрел на нее очень внимательно, поборол в себе желание высказаться по поводу ее интеллектуальных способностей и спросил:

-Были ли какие-то причины у вас ненавидеть или предавать короля прежнего?

-Кажется, не было, - Арахна пожала плечами. – Я получала жалование… ну, знаете – жалование палачей? Немного, но всю одежду и пищу мы получали от казны, так что – вполне неплохо. К тому же, доплаты, выходные…

Увидев брезгливое выражение на лице Скарона, Арахна решила уточнить:

-У меня не было причин к ненависти или предательству прежнего короля.

-Это будет сложнее, чем я думал! – пожаловался Скарон. – Зачем тогда вы пошли за королем Мирасом? Почему не остались верной своему долгу?

-Ну…- Арахна снова пожала плечами. Она чувствовала себя дурой, но объяснить внятно Скарону, что она не хотела, да и вообще – это все начали ее родители, погибшие когда-то за Мираса и заслужившие этим его признательность, Арахна не имела никакого желания.

-Что «ну»? – спросил Скарон. – Я спрашиваю мотив ваших поступков!

-Скарон, - позвала Арахна неуверенно, - давайте поступим так…меня казнят, я это прекрасно понимаю, и чтобы я не отнимала ваше время, и не тратила ваши нервы – я готова написать признание в том, что разлагала Маару, что готовила заговор против трона, предала прежнюю власть из-за своих амбиций…

Баронет Скарон слушал ее внимательно. Он видел усталость Арахны и абсолютное спокойствие в ней и понимал все больше, что мотивов ее деяний не следовало искать там, где это казалось бы логичным. Амбициями Арахна не обладала, власти не искала, до денег жадной не была. Тогда что? Какие дорогие привели все дело Арахны к тому, что она застряла теперь навсегда в плену истории как очередная предательница из числа советников мудрого и славного короля Мираса, да будут дни его долги?

-Я напишу, - повторила Арахна. – Позвольте мне написать и я сделаю это. Не мучайте меня этими протоколами. Признание позволит вынести приговор.

-В вашем случае приговор может быть лишь один. Если будет признание, вам не будет дано никакого слушания и никакого заседания. И даже возможности защититься, - напомнил Скарон. – Вы это понимаете?

-Я стояла во главе Трибунала, - напомнила Арахна и даже слегка улыбнулась – лишь краешком губ, но это была настоящая улыбка, из числа тех, которые так редко в последний год посещали ее лицо. – Я создала этот алгоритм работы с преступниками.

-Я не знаю, что сказать, - признался баронет Скарон, - я в затруднительном положении!

-Дайте мне перо и бумагу, - попросила Арахна, - и я напишу признание обо всех своих злодеяниях.

Скарон мог не присутствовать при этом написании, но все-таки остался тихим наблюдателем, когда Арахне подали перо и бумагу. И здесь он получил, наконец, то, чего ему не хватало: эмоции.

Арахна не могла больше выражать их в своих словах, но когда она писала, черты ее лица менялись очень быстро от переживаемого нервного напряжения. Она погружалась в волнение и в ярость, понимая, как глупо выглядит ее признание; оказывалась в меланхолии и в тоске, стоило ей отвлечься от письма и задуматься, перечитывая, о своем прошлом.

Арахна была молода, но очень устала от жизни и сваленного на нее испытания, когда приходилось подминать свою природу и вложенные в нее Регаром установки о том, что палач не судит, не убивает. Он карает по закону и казнит по нему же.

Раньше Арахна не выносила приговоры, не обличала, не лгала, не подделывала, не занималась подпиской под признаниями. Она не творила подлог и мошенничество, а просто выполняла свой долг и казнила. Но вот – с самого начала смуты, а если честно, то еще за день до нее, ей пришлось нарушить все, что так любовно и кропотливо закладывал Регар, и все для одной единственной цели – для жизни.

Но жизнь оказалась всего лишь выживанием и истощила Арахну. И теперь никакая сила не могла уже вернуть ее в прежний мир. Да и не было теперь этого прежнего мира.

Скарон жадно вглядывался в лицо Арахны, запоминал пульсирующую жизнь в ней и пытался примерить это на себя – для него самого находилось все меньше и меньше вещей, которые могли бы его хоть как-нибудь тронуть.

Она писала почти четверть часа, сломала в волнении три пера и испачкала пальцы в чернилах, но зато, исписав четыре листа бумаги, подняла мгновенно потухший и равнодушный взгляд на Скарона и бесцветно промолвила:

-Всё.

-Всё? – Скарон принял листы, заботливо ею же пронумерованные (Арахна столкнулась по долгу службы с полным беспорядком в признаниях и поняла на своем опыте, как тяжело разбирать признания и протоколы, где непонятно, какой лист за каким идет), и принялся проглядывать их.

Арахна не спорила и не торопила – ждала. Хотя последние ее силы и пошли на это эмоциональное признание во всем подряд, и она хотела только упасть и забыться, Арахна не торопила Скарона и не просилась в камеру, лишь тихо сидела и смотрела в столешницу, даже не замечая ее…

-Итак, - Скарон отложил бумаги и совсем иначе взглянул на Арахну, - ты всерьез признаешься в том, что творила заговор против Маары, ее трона, ее народа и власти Луала и Девяти Рыцарей? В том, что участвовала в шантаже и подлоге безвинно осужденных преступников, лишь бы прикрыть от Трибунала и закона истину?

У Арахны пересохло в горле и слова не слушались, поэтому она не поднимая головы, кивнула.

-И ты осознаешь все это? Все написанное? – Скарон взглянул на последний лист, где Арахна поставила дату и поставила свой росчерк. – Признаешь, что не была напугана или вынуждена каким-нибудь образом написать все это, а сделала сама?

Арахна повторно кивнула.

-Ну, знаешь! – Скарон не нашел, что сказать и принялся убирать исписанные ею листы в папку, - вы, конечно, все законники не от мира сего, да простит меня Луал за такую фразу, но даже среди ненормальных, ты, Арахна, поражаешь меня! Хотя бы попытаться-то могла защититься! Да и не высунулась бы…далось тебе это слушание? Дался тебе этот Мальт?

Арахна заставила себя взглянуть на Скарона и без труда поймала его взгляд, открыла рот, чтобы обрушиться, но передумала и поспешно закрыла его, не испытывая никакого желания объясняться или говорить. Скарон был для нее никем. Даже меньше того – он оставался живым никем, потому что себя Арахна уже видела на эшафоте и не сомневалась в скором окончании своего дела.

Скарон ожидал от нее другой реакции, и, увидев, что Арахна передумала говорить, даже расстроился и разочарованно вздохнул:

-Дела-а! ну, Арахна, есть ли у вас ко мне какие-то вопросы?

Арахна покачала головой: какие уж тут могли бы быть вопросы? К чему? Зачем? О чем? О том ли, что ее положение решенное? Так она это прекрасно знает. О том, что она совершает ошибку? Что ж, и это возможно, но нечего уже исправлять, пора заняться искуплением, и, может быть, Луал, встретив ее на пороге своих вечных чертогов, проявит в ответ на ее искупление милосердие. А может быть и нет…

-Тогда вас сейчас уведут в вашу камеру, - кивнул Скарон и поднялся с места. Он уже был у дверей, когда вдруг обернулся и тихо промолвил, не удержавшись по натуре своей от мелкого позерства. - .- «Народ знает лучше, чем далекие короли, как собой управлять. Лучше министров знает он свои потребности, и лучше поставленных советников ведает свои провалы, а что важнее – мнение…»

Арахна быстро взглянула на него. Эти строки цитировал Медер – казненный высший жрец Маары, а до этого их написал Ольсен…

Значит ли это, что Скарон…да это ничего другого и не может значить! Арахна вскочила, растеряв свое равнодушие:

-вы?.. вы из этих?! Из этих?!

-Всюду эти, всюду те! – фыркнул Скарон и махнул ей рукой, - пока, Арахна.

Она еще стояла ошеломленная и сбитая с толку баронетом, когда вошла стража, чтобы вести ее обратно в камеру, а Скарон уже был далеко в коридорах. В его руках было признание Арахны, а у него самого от ее шока и эмоционального выплеска во время написания бумаг, настроение сделалось прекрасным.

Глава 36

-Эжон, иди сюда и познакомься с нашим главным союзником, - пригласил Эмис со всей таинственностью, на какую вообще был способен.

Эжон, изо всех сил изображая почтенное спокойствие на лице, как будто бы ему не привыкать быть кем-то другим и знакомиться с главными союзниками заговорщиков самого страшного и безумного формата, восстающих в мечтах своих против власти самого короля, приблизился к плохо освещённому свечками столу.

В этом и была хитрость хижины Эмиса, ставшей штабом для всех, кто не желал более терпеть над собой власть одного трона – хватало пары-тройки свечей, чтобы выхватить тусклыми отблесками все углы самой большой комнаты, но их не хватало, чтобы тщательно разглядеть лица.

Эжон всё больше молчал, боясь выдать что-то, что навсегда исключит его из этого, возможного последнего приюта для него. Но сейчас, приблизившись по приглашению Эмиса к столу, и в свете тусклого пламени увидев молодое лицо баронета Скарона, Эжон не сдержал вскрика.

А как ему было удержаться, когда он ожидал встретить здесь кого угодно, кроме порочного и насквозь разбалованного потомка одного из преданнейших Мааре рода? Как было ему сдержаться, если прежде судьба не испытывала на нём подобных поворотов?

Это привлекло внимание. Кое-кто из собравшихся в жалкой лачуге Эмиса взглянул теперь на Эжона внимательнее, а кто-то с сочувствием. Были и те, кто взглянул с подозрением – очень сложно было поверить в такую резкую симпатию сначала одного королевского советника к народу, а потом и второго.

-Не кричите, - посоветовал баронет, усмехнувшись так, что это стало видно даже в полумраке комнатки, - а то напугаете тьму, а в наступившем за нею дне напугаетесь сами.

Эжон заставил себя стать спокойнее и кивнул, всем своим видом выражая полную боевую готовность.

-Знакомы? – обрадовался Эмис, - вот и хорошо! Не люблю представлять, да и вообще – церемонии эти…

-Эмис! – окликнули его из темноты, одернули, и, судя по привычному тону одернувшего, уже не в первый раз.

-Да-да! – спохватился Эмис и потёр руки, - итак, я призываю к решительным действиям! Число наших сторонников растёт и это говорит о необходимости скорого выступления…

-Да! – подхватили неразличимые Эжону люди, и он вздрогнул даже от мощи этих голосов, ему показалось, что крикнуло, по меньшей мере, человек пятьдесят, что, конечно, не могло быть правдой – комнатка Эмиса едва ли могла вместить себя больше трёх десятков человек и то – это если вплотную набивать людьми. – Оружие в руки!

-Абсурд! – легко перекрикнул Скарон. – Послушайте меня…

-Трусишь? – рявкнули на него где-то совсем рядом с Эжоном и Эжон запоздало и опасливо заозирался, но полумрак верно скрывал свои тени.

-Я не страшусь смерти, - возразил Скарон, - я испробовал всё, что может только испробовать человек, и если моя жизнь кончится прямо сейчас – я не пожалею об этом. Но я взываю к вашему уму, как взывал бы к Луалу и Девяти Рыцарям Его верный жрец…

-Стелешь уж гладко! – заметили в противоположном Эжону углу, но он решил не оглядываться. На Скарона, находящегося будто бы в своей родной стихии, смотреть было совсем безопасно и в его обществе Эжону не было так страшно.

-Мне грубее говорить? – ласково осведомился Скарон. – На то есть король и прочие придворные. Я и мой отец, да и весь мой род всегда хорошо обходились со слугами!

-Кончится время слуг…

-Кончится или нет, решаться это будет не сейчас! – Скарон оглядел всех присутствующих и то ли блеск свечного пламени так выхватил лицо Эжона и заставил баронета задержать на нем взгляд, то ли была то фантазия самого Эжона, а может быть Скарон и сам не знал, что смотрит именно на недавнего королевского советника, но почти ощутимое мгновение простиралось в комнате ядовитое напряжение, пока не разрядилось.

-А когда?

-Правильно, чего тянуть?!

-Надо выступать!

-Возмущение толпы – это возмущение толпы. Сейчас, когда отгремела смута, когда казнятся последние официальные преступники из тех, что начинали бойню и способствовали перевороту, делать что-то бесполезно. Народ только-только успокоился и поверил своему королю Мирасу, да кончатся дни его в ледяной бездне! Всё, что мы можем сейчас – ждать, пока король совершил ошибку, казня не того и не так. а до этого времени – нам необходимо стягивать силы!

-У нас есть силы! Есть! – это уже возразил Эмис. Но на его месте Эжон бы не возражал.

-Пара сотен готовых идти ремесленников и рыбаков – это не сила! – это было возмущение и возражение не от самого Скарона, но откуда-то из-за его спины раздавался этот голос, а сам обладатель оставался в неподвижной тьме.

-Да и разбегутся…- поддержали его.

-Да и что потом? – напомнил Скарон. – До сих пор у народа нет ничего, кроме бездарных копий памфлета Ольсена. Если мы хотим выступить перед народом, если мы хотим пробудить его и обратить в силу, то пока мы должны что-то предложить.

-Предложить? – Эжон сам не знал, какая сила дернула его язык, ведь сам себе он обещался больше молчать.

Встретив же радостно полыхнувший ядом взгляд Скарона, и угадав, что сейчас просто кажется уличным шутом со своими замечаниями, поспешил выкрутиться:

-Я думаю, нам надо выработать первичный концепт нового устройства…ну, когда короля не станет. С королями придется уничтожить и министров. Ведь так? как уничтожены были Коллегии, так и должны быть уничтожены теперь всякие советники и Трибунал! На его месте должно быть…

Эжон сделал едва заметный вдох, собираясь с силами:

-Народное правление!

Его слова потонули в гвалте – самом настоящем, яростном гвалте одобрения, какой еще никогда не обваливался на хрупкие плечи Эжона:

-Молодец!

-Голова! Голова!

-Сразу видно – советник!

-За нас!

Эжон чувствовал, как сильные руки хлопают его по спине, но не мог обернуться ни на одно касание, его словно бы приковал к неподвижности взгляд Скарона – какой-то особенно печальный и тихий, многозначительный взгляд.

Эжону пришло вдруг в голову, что такой взгляд может быть если не у Луала, то у кого-нибудь из Девяти Рыцарей Его, которые точно знают будущее, но вынуждены наблюдать за покорной их божественной воле землей.

-Люди! Люди! – в возбуждении, перекрывая гвалт, закричал Эмис, и понемногу толпа стихла, желая выслушать, чем вызвано такое необычайное оживление его. – Люди! Вот оно – верное решение! Пока мы занимаемся мощью, пусть такой человек как Эжон займётся нашим будущим!

-Я? – у Эжона даже голос охрип от внезапного страшного волнения. – Я?!

-Пусть, - надрывался Эмис, не обращая внимания на реакцию самого «осчастливленного», - пусть он придумает, как королевский советник, нам новую систему! Пусть он определит, как мы будем выбирать среди народа тех представителей, что будут достойны, пусть…

-Да! Да!

-Единогласно!

Эжон метнулся в одну сторону полумрачной хижины, в другую, но всюду встречал лишь горячее и страшное от этого ободрение. В отчаянии даже взглянул на баронета, и тот неожиданно сказал:

-Это хорошая идея, Эмис!

-Но я…- Эжон попытался возразить, да куда там! Толпа, понемногу пропитывающаяся воинственностью, не успевшая заполучить всех благ в период смуты и желавшая от этого новой смуты и нового шанса, желавшая отомстить за себя…эта многоликая толпа, выходящая далеко за количество присутствующих сегодня в лачуге, ликовала, уже заранее решив всё за Эжона.

И долго длилось пустое рассуждение о том, как будет свергнут король. Эжон попытался возражать еще и еще, но не был принят и даже замечен. Всякое его слова протеста встречалось воодушевленным гулом, его не желали слышать и не слышали.

И только позже, когда по одному-двое, чтобы не привлекать внимания бдительной стражи, расходились заговорщики, Эжон поймал баронета Скарона – единственного, как казалось ему разумного человека и в отчаянии попытался воззвать к нему:

-Я не справлюсь!

-Разумеется, - согласился Скарон спокойно. – Ни вы, ни я, ни они. Нас сметут. Но потом будут другие… и уже они пройдут дальше нас. в конце концов, если и вторых постигнет неудача, будут третьи, четвертые, пятые…самое главное – начать, а сойти с этого пути уже никогда не удастся.

Эжон так изумился от таких речей Скарона, что едва не упустил его, спохватился в последнее мгновение:

-Я не справлюсь! Вы понимаете? Я даже…

И Эжон понизил голос до шепота:

-Я даже с памфлетом Ольсена познакомился лишь недавно!

Он был готов увидеть ярость в глазах Скарона или удивление, или хотя бы гнев, но в баронете уже мало оставалось от того человеческого эмоционального составляющего, что и делает человека существом, которое не желает умирать как можно дольше.

-Я знаю, - сообщил Скарон спокойно. – По вам видно. Вся эта деревенщина – эти рыбаки да ремесленники не видят, а я вижу.

-Ви…

-Ви-ви! – передразнил Скарон и хлопнул с силой по плечу Эжона, да так, что у того слегка подкосились ноги, - это не так важно, пока ты делаешь то, что нужно идее! Они набирают людей и оружие, я принес новые листовки и экземпляры с выдержками из памфлетов, касается ли тебя это? Нет! Но ты теперь с нами в одном узле, который даже смерть не разрубит теперь, ибо имя твое навсегда с нашими переплетено. Так оправдай хотя бы этот узел и сделай то, что должен, то, что по-настоящему нужно!

Скарон больше не добавил и слова, не пожелав проститься с Эжоном, он, дождавшись с концом речи и своей очереди на выход из лачуги Эмиса, выскользнул в провал темноты, скрываясь от любопытного и ненужного взора.

-О чем вы говорили? – спросил Эмис с восторженным придыханием, приблизившись к Эжону.

-Мы? – Эжон криво усмехнулся, - пытались выработать общий ценз грядущих выборов.

-Кого? – не понял, но заранее очень проникся Эмис.

-Кому можно голосовать за народных представителей. С какого возраста и какого имущества, - объяснил Эжон, и, продолжая сохранять запоздалую и смешную таинственность, повторил действие Скарона с той только разницей, что тот скрылся в ночи и вышел прочь из лачуги Эмиса, а Эжону податься кроме как в соседнюю клетушку-комнатку было и некуда.

Но, тем не менее, Эжон гордо вышагал туда.

Если Эжон не умел скрывать своей истинной сущности от тех, кто был хитёр и разборчив от перенасыщенности жизнью, то Персиваль совсем наоборот. Скрывать свои истинные чувства под двумя-тремя масками было его основным занятием.

Разумеется, он не мог не заметить, как по Мааре продолжают «гулять» памфлеты, напечатанные на этот раз не на дурной бумаге, на какой печатал лишь первые экземпляры Ольсен, а на более качественной. Он перехватил их раз, другой…

И задумался, встретив в третий раз экземпляр: кто и зачем выкидывает большие деньги на бумагу и печатников, ради этих экземпляров?

Тогда Персиваль перестал арестовывать бумаги и начал внимательное наблюдение. Он был хорошим дознавателем и в скором времени выявил, что в Мааре существует реальный заговор, вдохновленный памфлетом Олсьена – тем самым подлым и гадостным памфлетом! И все вдохновленные желают сменить королевскую власть на выборную – народную.

Сначала Персиваль пришел в ужас, потом выдохнул, посмотрел направо, посмотрел налево и понял, что «ужас» - это преувеличение.

-В конце концов, я не король, - заметил Персиваль сам себе, так как большего посоветоваться напрямую ему было не с кем, - а это значит, что мне не нужно опасаться народной власти. Но вот то, что народной власти нужен закон – это факт!

Персиваль умел выживать. Он чувствовал, что нужно определяться и именно сейчас и потому, не желая метаться, пока осторожно лавировал меж двумя сторонами, стараясь не зверствовать над заговорщиками, но и не позволяя Трибуналу или придворным усомниться в своей преданности.

В некотором роде – ситуация с Арахной даже сыграла ему на руку, ведь Трибунал, казнивший советника, да еще и из числа законников – это звучит весьма и весьма солидно.

Персиваль решил, что ему мало, определенно мало связей с заговорщиками, а потому принялся выстраивать тонкие ниточки паутины по столице, чтобы сплести, наконец, следы и вызнать хоть одно – по-настоящему стоящее имя. какой толк связываться с несчастным рыбаком или ремесленником?

-Нет, - рассуждал Персиваль, - всегда есть вдохновитель, лидер!

И именно лидер должен был помочь Персивалю, в случае чего, уцелеть. Нужно было только узнать хоть кого-то стоящего и чем-нибудь задобрить, а вот чем – исходить следовало только из имени и личности!

Задачка была та ещё…

Но Персиваль был хорошим дознавателем, а люди, занимающиеся этой деятельностью, как известно, никогда не оставляют более своего поста и навсегда остаются дознавателями. Вскоре он узнал, что в группу заговорщиков входит Эжон.

-О-па! Нашлась пропажа! – обрадовался Персиваль и пожелал, было, по минутной слабости своей, даже арестовать его, чтобы сдать короне и казнить следом за Шенье и Мораном, но минутная слабость прошла, и Персиваль с досадой на самого себя понял, что ему нет никакого толка от казни или жизни Эжона.

-К тому же, Эжон не занимался этим делом до недавних пор! – успокоил себя Персиваль и вскоре вышел на следующего участника – Эмиса.

Эмис был ему знаком как палач (пусть и начинающий, пусть и ученик), в те времена, когда не было смуты. Эта нить вела к Арахне, а у Персиваля было непроходящее раздражение – досадливое и жалостливое к ней, поэтому он решил искать дальше и не связываться с Эмисом.

И только позже ему повезло. Он вышел на Скарона. Попытался удивиться и не смог. В его представлении такой избалованный и переживший всё, что только можно было пережить в мире живых человек, и мог ввязаться в заранее безнадежный (или почти безнадежный) заговор.

Персиваль понял, что намёками у самого Скарона ничего не выведать – таков уж был характер у этого человека – отшучиваться и уклоняться, если нужно, и тогда Персиваль вытащил из архивных дел дело Ольсена, где лежали листки памфлета и за свой счет, таясь и действуя через вторые-третьи руки, отпечатал в трех разных печатях по дюжине экземпляров. Затем, гордый своей придумкой, принес все эти экземпляры Скарону.

Скарон снова не удивился. Спросил только:

-А почему три печатника?

-Чтобы запутать Трибунал! – объяснил Персиваль.

-Так ты же сам трибун?

-Ну…- Персиваль пожал плечами, - времена меняются. Приходит время победителей.

-За местечко под солнышком боишься? – усмехнулся Скарон, но подношение взял и никак более не заговорил с Персивалем, однако, Персиваль не сомневался: пару баллов перед Скароном ему заработать всё-таки удалось…

Конечно, Персиваль понимал, что становится полновесным преступником, но теперь, когда у него больше не было прикрытия в лице Арахны – толку-то от нее – осужденной? – ему приходилось действовать только самому и самому рассчитывать своё будущее.

Впрочем, не только своё. Персиваль честно опекал, не приближаясь, но не выпуская из-под контроля, сына Мальта – Львёнка.

Тот был сиротой, хотя отец его был жив, но что толку от жизни, которой отведены считанные дни и изменить это обстоятельство никто не в силах?

А Арахне и Мальту был уже вынесен приговор. Ни его ни ее не вызывали больше на заседание, не приносили документов – ничего! Всё было решено за них и без них. От них требовалось одно – смирение.

И Арахна и Мальт приняли это смирение и пытались переносить его со всей стойкостью, какая была только отпущена им обоим Луалом и Девятью Рыцарями Его.

За считанные часы до казни их обоих перевели в последнюю – в общую камеру, потому что теперь от них не могло быть угрозы, никакой опасности – последние часы в обществе всегда проходят легче, чем в одиночестве, когда стены камеры кажутся уже сжимающимся до точки коридором жизни…

Мальта привели первым. Он знал, что Арахна появится очень скоро и потому ни разу не удивился, когда услышал, а мгновением позже и увидел ее появление в компании стражников. Но она поразила его своим спокойствием, размеренным шагом и абсолютно равнодушной безмятежностью черт!

Как будто бы не до казни она осталась в этом последнем пристанище с ним, а просто по-дружески или по рабочей встрече засиделась в непривычном для себя кабинете.

Мальт искренне поразился такой перемене. Да, она была бледна, и круги под глазами выдавали бессонницу, но ее движения стали будто бы изящнее и более плавными – воистину, страдания шли ей на пользу, украшали весь лик каким-то таинственным свечением тихого спокойствия…

-Ара…- Мальт охрип от неожиданности, когда ее ввели в камеру и закрыли решетку. Он был готов утешать Арахну, обещать ей быть с нею до последнего мгновения на эшафоте, а выходило, что-то невразумительное, словно бы она и не боялась.

-Не говори, - попросила Арахна, - не надо мне сожалений или слез. Я не жалею ни о чем.

-Ара! – мысли Мальта путались. Он никогда прежде не видел ее такой и, видит Луал и видят Девять Рыцарей Его, такая Арахна была ему не просто непривычна, но даже и неприятна, ведь прежде она нуждалась либо в его защите, либо в его присутствии. А тут?..

-Не занято? – пошутила Арахна, усаживаясь на жесткую деревянную скамью, приготовленную для преступников, проводящих последние часы на земле, - вот и славно.

-Ты…- Мальт обрел слова и скользнул к ней, схватил ее руки – неожиданно теплые и совсем не дрожащие, коснулся их губами, - как ты?

-Нормально, - не удивилась она, - жду. А ты?

-И я…

Арахна отняла свои руки и улеглась на скамью, прикрыла глаза. Мальту оставалось лишь сказать:

-Похоже, что ты не боишься!

-А чего мне бояться? – не открывая глаз, спросила Арахна. – Я сама казнила, значит, и меня казнят. В конце концов, все мы смертны, Мальт! И короли, и жрецы, и солдаты и крестьяне. Так почему палач, замаравший свое имя в интригах, предавший закон и само убеждение палача в милосердстве должен жить вечно? В качестве наказания? Луал не так жесток…

-Я хотел бы, чтобы ты жила, - вымученно признался Мальт. – И ты, и Регар, и Лепен, Сколер, Сонор…

-Атенаис, Эмма, Медер, Ольсен, Лагот, Гарсиа…- подхватила Арахна, - не надо, Мальт. Мы не можем возвращать жизни. мы можем только…

Она вдруг села на скамье, тряхнула волосами и с горечью возразила сама себе:

-Мы ничего не можем, Мальт! Помнить? Этого мало! забыть? Этого слишком много. Ты не тянул меня никогда и никуда. Всюду я пошла сама, потому что не думала. Но вот – подумала и оказалась здесь.

-Ты должна была продолжить служение Мааре и закону! Продолжить, быть моей преемницей, а не сидеть здесь! – рявкнул Мальт в ярости, которую теперь не мог никуда деть и которая оставалась беспомощно и безжалостно тлеть в его душе.

-А я не хочу, - вдруг спокойно ответила Арахна. – Ни Маары, ни закона, ни быть преемницей. Я хочу расплатиться за все свои грехи, хочу покаяться перед Луалом. Я устала. Я не думала, что в молодости можно так устать. Веришь?

Мальт молчал. Он знал от Персиваля мотивы ее признаний и нежелание защищаться, но одно было – знать от Персиваля и совсем другое – видеть ее сейчас такой и не уметь ей возразить, потому что и сам Мальт смертельно устал от всего и ото всех.

В первую очередь от самого себя, во вторую – от Арахны.

-Знаешь, - продолжала Арахна, не нуждавшаяся, похоже, в его согласии или возражении, - каждый зимний сезон Коллегия Палачей, да-да, иногда и Регар! Мы все лепили снежные фигурки для Сиротской Коллегии, а до этого еще делали печенья для них или пряничные домики. Смешно. У меня были дни, когда я казнила ни одного-двух человек, а пять-семь. Или секла. И то, тогда я так не уставала, как в те дни зимнего сезона. Я валилась с ног, падала в снег и чувствовала ломоту во всем теле по утрам, но я была счастлива от этой усталости. А теперь во мне совсем другая усталость, и совсем другая ломота. Я хочу закрыть глаза и не открывать…

-Они отдали жизни, - напомнил Мальт неожиданно тихо, - Регар, Лепен, Сколер…чтобы ты жила. Чтобы ты осталась.

-А мне не надо было оставаться. С тех самых пор я не живу, а существую. И делаю вид будто мне совсем не трудно притворяться. И будто бы я верю во что-то. но, знаешь, я поняла одно – закон надо любить и закону надо служить, но на расстоянии… Регар всегда говорил, что палач не выносит приговора, а я начала выносить. Но какое у меня было право? Я орудие топора, а стала орудием слова и протоколов!

Голос Арахны окреп и на мгновение потерял свое спокойствие. Мальт не мешал ей. он знал, как ведут себя люди перед казнью, только почему-то даже зная о своем надвигающемся падении, никогда не примерял этой роли на себя.

-Я понял это давно. Просто мне не хватило храбрости, чтобы сбежать прочь и найти себя в чем-то другом, - признался Мальт и ему неожиданно полегчало. – Я хотел карьеры, я хотел власти, а потом держался лишь страхом. И моя участь была решена. Но я решил и участи других людей, в том числе и твою…

-Не бери на себя много, - пригрозила Арахна, - а не то я перестану с тобой разговаривать. Да, Арахна всегда была никем, и всегда решали за нее, но Арахна ведь это позволяла. Значит, в некоторой мере это было ее решением – не решать? А что касается моего ареста – тут я уже сама. Ты не решил мою участь, ты просто...

Она осеклась и неожиданно рассмеялась. Смеялась, вздрагивая, долго, нервно. Мальт не мог решиться прикоснуться к ней или успокоить, да и не знал он, насколько нуждается Арахна в успокоении. а она, отсмеявшись наконец, промолвила:

-А ты просто идиот!

-Что? – не понял Мальт, готовый почти ко всему, только не к этому.

-Идиот, - повторила Арахна легко. – И Персиваль прав.

-В чём?

-Я полюбила бы любого. Вернее, на любого подумала бы, что люблю, - объяснила спутанно Арахна, но Мальту хватило, чтобы понять и он прикрыл глаза, чтобы исчезла колкая боль в глазах – безжалостная и въедающаяся.

Последние часы для осужденных – это не добродетель, это не шанс попрощаться и закончить свою земную жизнь в слезливых уверениях и клятвах. Это пытка. Последняя пытка – та самая, что всегда была законной, и для которой никогда не нужно было подавать заявку в Судейство. Это часть наказания, о которой никто никогда не говорит, но понять это можно оказавшись лишь на месте осужденных.

И Арахна и Мальт чувствовали это сейчас лучше, чем в любую минуту своих жизней. Сами служившие такому порядку и такому закону, они чувствовали, как жестоко было сводить их в последние часы в камере, из которой не будет иного выхода, кроме как на эшафот.

Им нечего было сказать – всё было уже сказано или оставалось бессмысленным, не нуждающимся более в словах.

Им не о чем было мечтать. И даже обвинять друг друга не получалось.

Мальт открыл глаза и, глядя на Арахну, сидевшую на скамье, изучающую внимательным взглядом ледяной каменный пол, сказал то, о чем дал клятву сказать:

-Мне жаль, Арахна. До последней минуты я буду жалеть об этом. Прошу только, чтобы ты была сильной, и…

Он не договорил. Арахна подняла на него совсем белое, мертвенное лицо и все слова застряли в горле Мальта. И тогда Мальт, не чувствуя больше ничего к этой жизни, просто сполз спиною по прутьям решетки и закрыл голову руками, защищаясь от света и от реальности. Арахна молчала, и он молчал.

Время слов для них прошло.

Глава 37

-Садись, - предложил Мальт, когда вид железной решетки, разделявший мир ещё живых, но уже осужденных с миром свободных людей, стал совсем невыносимым и Арахна начала метаться по камере, - садись, чего стоять?

-А я прежде и не думала о том, как прекрасно просто стоять…- её голос был очень тих и от этого, наверное, был страшнее. – Не думала, веришь?

Мальт верил. Он сейчас ощущал всё своё тело так, как не ощущал никогда и не мог поверить, что скоро не будет в нём жизни. как это возможно, что кончится его дыхание, что закончится движение крови по его венам, что сердце затихнет, мысли выцветут и откажут в подвижности все части тела? Как это возможно?

Он был причастен ко многим смертям, но никогда не думал раньше о самом механизме смерти. пока смерть не касалась его, она казалась ему далекой, а сейчас, не замечая даже того, что делает, Мальт часто моргал и глубоко вдыхал, никак не находя в себе сил дышать и моргать как прежде…

И даже сырой тюремный воздух не был ему преградой в глубоком дыхании.

Мальт верил и поэтому не давал ей ответа. Арахна повернула слегка голову, чтобы увидеть его фигуру и спросила:

-Думаешь о сыне?

-А о ком ещё? – огрызнулся Мальт, но спохватился, - да. Извини, о нём.

-А я говорила! – глаза Арахны полыхнули запоздалым и тускловатым, но всё-таки триумфом, - говорила тебе ещё до смуты, до того, как мы попали на этот последний путь, что твой сын может остаться сиротой! Мои родители были эгоистами, когда выбирая борьбу за Мираса не думали обо мне – о своём ребенке, и ты…ты тоже такой! Помнишь, я предрекала тебе, что твой сын будет испытывать то же, что и я, переживать всё то…

-Арахна, - позвал Мальт, прерывая её невыносимые в своей правдивости речи, - сделай одолжение – закрой рот, а не то палач тебе не понадобится, и я сам тебя удавлю. Прямо здесь.

Она не поверила его угрозе. Стража была рядом и при всяких звуках борьбы появилась бы мгновенно. Да и не был Мальт человеком, который был бы способен на такую растрату последних сил, что сдерживали всё его состояние в твердости на убийство уже обреченного существа. Она не поверила его угрозе, но замолчала, осознав, что проявляет жестокость, которую едва ли можно оправдать.

Во всяком случае, сама Арахна не могла оправдать её.

-А ты о чем думаешь? – Мальт сам нарушил молчание очень скоро, что было неудивительно. Минуты, через которые незаметно проходит жизнь, только на свободе бывают незаметны. Здесь же, когда пройдена последняя черта, и когда в жизни остается лишь несколько шагов по камере да еще немного по ступеням эшафота каждая минута тянется и долго. И одновременно с этим – беспощадно быстро. непонятно что хуже – кончить всё мигом или сидеть и ждать, когда за тобой придут, когда послышатся те самые шаги, означающие лишь одно: пора!

-О прошлом, - ответила Арахна, напряженно всматриваясь сквозь прутья решетки в каменную стену тюрьмы. Может быть, она что-то видела в равнодушном сером камне, а может быть просто не могла смотреть на Мальта. – там, где я была счастлива, где я ничего не значила и не знала этого. Я скучаю по временам, когда были Коллегии – ваша, Дознания, наша – Палачей и Судейства. Ваши две ненавидели и презирали нас, скидывали всю грязную работу, а потом сами за это же и презирали. Но я тогда была счастлива. Были люди, что заменили мне всё. Регар воспитал меня, хотя не должен был этого делать, он стал мне отцом, и определил всю мою жизнь. Сколер – мой старший брат по Коллегии, затейник всех игрищ, особенно в зимний сезон. Лепен… пусть вся вина осталась на мне за его действия, за то, что я не нашла к нему слов, чтобы объяснить, что он дорог мне, но я не люблю его…

Арахна осеклась, сглотнула нервный комок и продолжила с явным усилием:

-Многих людей я потеряла. Пока росла в Коллегии, и потом. Были близкие люди, были приятели… сейчас осталась одна Арахна. Утешает, что осталась она ненадолго.

Мальт не ответил. Он хотел бы утешить её печаль, но чувствовал, что несмотря на всё, что сейчас предстоит им пройти, они находятся не в равных условиях. Арахну будут ждать её близкие и дорогие люди за чертой смерти, там, где судит Луал и где Девять Рыцарей Его покровительствуют Мааре. В чертогах высшей силы для Арахны есть место, там есть те, кому она была дорога. А он? Что до него, до Мальта?

Неприкаянный дознаватель, живший и творивший по заказу трона, закона и заговора! У него не было друзей, были лишь враги и соратники. Но соратники зачастую были вынужденными, а враги наиболее располагающими. Относительно близкой можно считать жену – она, в конце концов, родила ему сына, но…

Но Мальт даже не помнил её лица, да и не считал нужным помнить. Прошло время. Он не любил её, и ему было проще считать, что именно самоубийство его жены и стало той самой точкой, от которой Мальт и впутался в заговор. Своей вины он не желал видеть в эту минуту и досадовал, что Арахна, уходя к Луалу, представая перед Его судом, будет принята теплее, а Мальту придется пробиваться среди серых плетений душ, собранных Луалом.

Впрочем, жизнь не всегда бывает справедлива, так почему должна быть справедлива смерть?

Арахне почудились шаги наверху лестницы, и она испуганно оглянулась на Мальта, но тот покачал головою: рано.

Но тогда кто?

Шаги, между тем, приближались всё отчетливее. Увидев сошедшего к тюремным клетям, Арахна и Мальт, не сговариваясь, выдохнули с облегчением – да, было рано, но они сами построили Маару такой, какой она была сейчас, а это означало, что ожидать от нее можно было всего, как и от их собственного же закона.

-Ну привет, - усмехнулась Арахна, сохраняя в себе черты последнего, очень мрачного и от этого ещё более жестокого веселья, - ты к нам с визитом или в дополнение?

-Тьфу на тебя!- Персиваль даже обиделся, - ты так не шути, а то у нас всякое бывает.

Это действительно был Персиваль. Его можно было не ждать, если полагаться на рассудок, и ожидать, если полагаться на порядочность и сострадание дознавателя, который, как известно, бывшим не бывает. А можно было и не думать о нем, как не думали ни Арахна, ни Мальт.

-Каким ветром? – Мальт поднялся с жесткой скамьи и тоже приблизился к прутьям решетки, чтобы лучше видеть Персиваля.

-Да я так…проститься, - помялся он, оглядывая осужденных, - как-то…неловко всё вышло.

-Не то слово, - серьезно согласилась Арахна, - то ли дело – другие процессы! Там все было ловко!

-Прекрати, - поморщился Персиваль, - вам обоим вообще скоро умирать, а вы всё шутки шутите! Не стыдно?

-А смысл стыдиться? – осведомился Мальт, чувствуя в душе какое-то странное облегчение, - мы уходим, но уходим открыто.

-Обвиненные и опороченные вы уходите, - не согласился Персиваль. – А мне, между прочим, за вас все бумаги разгребать! За вас обоих! И помощников искать!

-Бедненький, - с непередаваемым ядом посочувствовала Арахна, - ну, хочешь, поменяемся?

-Нет уж, я не стану вас обременять! – Персиваль взглянул на нее и вздохнул. Ему хотелось сказать бы больше, но какие тут могут быть слова? Утешение? Оно запоздало и ничего не стоит. Извинения? А толку? Они ничего не изменят. Клятвы? Лично для Арахны ему не в чем было клясться – она не оставляла ничего и никого за своей жизнью. Но…

-За своего сына не переживай, - отчетливо сообщил Персиваль, глядя на Арахну, хоть слова его и были обращены к Мальту.

Мальт протянул руку сквозь прутья решетки и коснулся рук Персиваля:

-Благодарю.

-Не стоит, - отмахнулся Персиваль, напуганный же прикосновением Мальта и вовсе отшатнулся от прутьев, и сам смутился своей реакции.

-Казнь не заразна, - заметила Арахна тихо.

-Поэтому ты здесь, хотя не должна была? – осведомился Персиваль, не поднимая на нее глаз.

Арахна дернула плечом и отвернулась от решетки. Это было странное прощание. Им всем троим нечего было сказать больше друг другу. Кроме заботы о сыне Мальта, Персиваль ничего не мог им дать. Разве что немножко успокоения:

-Вас будет казнить настоящий палач из южной провинции. У него твердые руки.

И добавил почему-то, желая, наверное, отметить свой вклад:

-Я позаботился об этом.

Арахна не обернулась, но ее плечи дрогнули – похоже, она хотела бы повернуться, но в последнее мгновение что-то остановило ее. Мальт ответил за обоих, как поступал часто в прежнем мире, в том мире, где и он, и она были ещё живы:

-Спасибо.

-Ну…- Персиваль кашлянул, не зная, что еще сказать, - я должен идти. Вы это…удачи.

Арахна не обернулась, пока Персиваль не ушел совсем, хоть он и дал ей время, задержавшись настолько, насколько вообще мог задержаться нежданным гостем в тюрьме у камеры осужденных преступников против трона и народа.

-Сволочь, - сообщил о нем Мальт, глядя на опустевшую лестницу, ведущую наверх, к жизни и навсегда недоступную для них, - но среди них всех, самый, пожалуй, совестливый.

-Я…- Арахна начала что-то говорить, но осеклась, махнула рукой, - уже всё.

И оказалась права. Не прошло и пяти минут, жалких пяти минут! – драгоценных пяти минут, как снова послышались шаги. На этот раз спускалось сразу же несколько человек, что означало: пора.

Арахна испуганно взглянула на Мальта и вновь показалась ему той самой, с первой их встречи, молодой, неопытной и наивной девицей, оказавшейся какими-то плетениями ветров в палачах, но даже не осознающей своей роли.

Но мгновение прошло. Во взгляд её вернулась пустыня, в черты – болезненность.

Она стояла ровно и не дрогнула, пока ей зачитывали приговор, и пока связывали ей руки, остригали волосы. Арахна даже не скользнула взглядом вниз за упавшими срезанными прядями, так и стояла, глядя в пустоту перед собой, словно происходящее её уже не касалось.

Затем её развернули и повели прочь, в последний путь, первой. А оставшиеся люди из числа законников занялись Мальтом. Мальт многих знал, и видел, как неловки движения прежних его подчиненных, как деревянны их пальцы, и какое смущение владеет их умами. Но в нем не было никаких чувств в этим людям – ни жалости, ни ненависти…ни-че-го. Там, куда он выходил из последней своей клети, не было чувств. Был лишь чертог Луала и Девяти Рыцарей Его.

А казнь – это всегда зрелище. Всегда есть люди, которые незнакомы ни с жертвами обвиненных, ни с самими осужденными, а просто приходят полюбоваться на кровавое представление и еще раз порадоваться собственной жизни. здесь же, когда казнили советников, еще и двух, можно было бы ожидать большое количество гостей…

Но казни стали привычны в Мааре. И даже то, что оба осужденных были советниками короля (да будут дни его долги!) и оба принадлежали к закону – (всякие оступаются, видели, знаем) – не собрало для Арахны и Мальта подле эшафота большой толпы.

Вся Маара слишком привыкла к смерти, чтобы обращать на нее внимание. Привыкнув, перестала бояться.

Но всё-таки у эшафота собралось около трёх десятков человек из числа законников и случайно забредших людей. Была здесь и Маришка – она знала, что ей лучше не появляться в таких местах, но всё-таки, бедная женщина, взявшая на воспитание и заботу сына Мальта, не могла остаться в стороне. Она хотела в последний раз увидеть Мальта, запомнить его смерть и, когда-нибудь, когда Львенок вырастет, рассказать ему о последних минутах жизни отца.

Был в числе зрителей и Персиваль. Он не был сегодня законником – его милостиво освободили от этого, но и уйти совсем он не смог – хотел увидеть, как казнят его сподвижников…и еще – каких-то очень важных, но необъяснимых людей, значимых, и не имеющих точной категории. Они не были ему приятелями и уж тем более друзьями, но все-таки были важны.

Был здесь и Эмис. Он пришел проведать Арахну. Она не узнала его, или сделала вид, что не узнает, как Мальт «не узнал» Маришку, и скользнул по ее фигуре равнодушным взглядом. Эмис мог считать Арахну глупой, наивной, упертой, но искренне сострадал ей.

Правда, помочь это ничем не могло.

Несмотря на то, что Арахну вывели из тюрьмы раньше, первым на эшафот возвели Мальта и он попытался извиниться за это перед нею взглядом. Но она не заметила, или не пожелала заметить и этого.

Да, приговор ему понятен. Нет, вину свою он полностью не признает. Да, душа его чиста, нет, покаяния он не желает. Да свершится кара, да примет Луал его в чертоги…

Персиваль отвернулся. Он видел много казней и никогда не отворачивался, а здесь отвернулся. Дрогнуло что-то в его существе так, что он не мог удержать этого, и отвернулся, не желая видеть, как рухнет обезглавленное тело, как опрокинется жизнь, как заструится кровь.

Но он ничего не догадался сделать со своим слухом! Страшный вздох и покатившийся круглый предмет. И тишина, тишина – столь убийственная в своем проявлении, мгновенная, пока не последовал новый вздох толпы.

Персиваль запоздало закрыл голову руками, но куда там! Толку уже не было.

Поворачиваясь же, Персиваль, держа в уме еще страшный образ, вдруг заметил нечто очень несуразное, неуместное и от этого еще более интригующее – он увидел Скарона – того самого баронета, раздражающего самого Персиваля. Только вот стоял Скарон подле Эмиса и, судя по скользнувшему листочку – самому мелкому клочку, в руках Эмиса, что-то передал ему.

Персиваль ещё не понял, что ему делать с этой информацией, но точно почувствовал одно – необъяснимое: скоро!

Что было в этом «скоро», откуда оно бралось, куда исчезало – он сам не знал, но это упрямое слово продолжало пульсировать в его воспаленном мозгу, а между тем Арахна уже поднималась по последним в своей жизни ступеням.

Остриженная грубым и неловким движением, она равнодушно шла навстречу своей гибели, и ничего не менялось в лице ее, лишь губы, пожалуй, были сжаты в последнем усилии, до белизны, чтобы не сорвался нечаянный крик или мольба…

Да, ей все было понятно… - еще бы! – она столько раз сама задавала этот вопрос. Да, она осознает, что будет казнена. Нет, вину свою она полностью не признает. Дни Маары славит и дни короля также, надеется на прощение Луала и Девяти Рыцарей Его.

«Но вот и всё» - подумалось Арахне, когда она опускалась коленями на жесткие деревянные доски, и в последний раз смотрела на живые, вспышками смутно знакомые, но полностью неузнаваемые ее рассудком лица, - «вот и всё…кончилась Арахна, так ей и надо. Она заслужила это. Луал, прости дочь блудную свою! Да будут…да будет царствие света».

Она зажмурилась сильно-сильно, так, что в любой другой ситуации стало бы больно глазам, а затем, вложила последние свои силы в то единственное мужество – не дрогнуть и не нанести вреда себе и палачу.

Это ей удалось. Она не струсила перед смертью так, как много раз трусила и поддавалась до этого в своей жизни.

Персиваль не смог смотреть и на это. Он снова отвернулся, а тело Арахны – молодое, не изведавшее еще жизни в полном ее воплощении и во всех проявлениях, тяжело рухнуло на деревянные доски под вздох толпы.

Вот и всё. так кончается жизнь – так просто, так легко, и без каких-либо теней и сомнений, без воззваний и эстетики – всего лишь три десятка зрителей, мрачный палач, сгруженное тело на телегу и голова в окровавленной корзине.

Вот и всё, что осталось от Арахны. Вот и все, что пару мгновений назад осталось от Мальта. А что остается от живых?

Законники медленно расходились – кто в Трибунал, кто по делам, писать отчеты и составлять протоколы о проведенной казни. Палач передал орудие своего ремесла помощнику и спокойно, вернее всего даже не думая уже о казни, поспешил прочь, помощники, переговариваясь, стали убирать тела и кровь…

А люд уже спешил дальше, потеряв интерес к этой казни – не первая и не последняя она уж в Мааре! Персиваль еще стоял, когда никто уже не остался.

Почти никто. Он почувствовал на себе чей-то взгляд и, пока еще поворачивал голову, знал, кого увидит. И не ошибся – Эмис.

Эмис смотрел на него в упор, также не уходя от эшафота, но явно имел уже какую-то совсем иную цель. Заметив, что Персиваль ответил на его взгляд, Эмис едва заметно сделал знак рукой, призывая Персиваля идти следом, и пошел прочь.

Персиваль взглянул в последний раз на убираемый эшафот, затем в спину Эмиса, понимая, что решить о будущем, о собственном будущем нужно здесь и сейчас, сию же минуту – возможно, это один из немногих шансов, поколебался еще немного и двинулся, наконец, за Эмисом, следуя от него на таком расстоянии, чтобы не упустить, и чтобы другие не сообразили о преследовании…

Жизнь влекла Персиваля дальше. Закончившись у двоих на эшафоте, она перешла к нему, спешащему за Эмисом – заговорщиком самого нового, самого страшного и яростного типа, какого еще не видела Маара, и уж тем более о котором не знал Его Величество – король Мирас, да будут дни его долги!

А ему донесли о казни Арахны и Мальта. И король, да будут дни его славны, сдержал все эмоции в себе, лишь спросил:

-Как прошло?

-Держались достойно, пощады не просили, чувств не теряли, никого не звали, ничего не просили. Оба, подготовленные и собранные поднялись на эшафот, опустились на колени и выдержали. Тела уже убраны и сожжены.

Король Мирас помолчал. Ему было жаль избавляться от Арахны больше, чем от Мальт – Мальт заслужил, но Арахна в своей строптивости неожиданно подвела его. он рассчитывал, что девушка еще побудет ему орудие, послужит, а она – вытворила!

Впрочем, достойная казнь – это редкое явление. Бывает так, что голову не отсекают с одного удара, а бывает так, что осужденного приходится заносить, или даже удерживать, чтобы покарать. Этих хотя бы не пришлось унижать перед смертью. Они заслужили снисходительности Луала и Девяти Рыцарей Его хотя бы за это.

-Нашли им замену?

-Да, они ожидают собеседования господина Персиваля. Он еще не появился после казни.

-Ну-ну, - усмехнулся король, - будьте милосердны! Человек потерял двоих друзей за раз, куда уж ему! Наверняка по трактирам шляется и заливает тоску вином. Ничего, сегодня я еще позволяю ему это, но завтра он должен быть собран и готов к работе.

-Да, ваше величество. Какие будут еще приказания?

-Приказания? – король будто бы задумался, что, конечно же, не было правдой – все свои приказания он уже давно отрепетировал перед зеркалом, чтобы выглядеть скорбным и беспристрастным, вечно предаваемым правителем. – Продолжайте искать Эжона – этот предатель должен последовать на эшафот вместе со всеми своими сподвижниками!

-Да, ваше величество.

-А еще…пожалуй, нужна финансовая проверка. Мой казначей Фалько – хороший человек, но, когда предают самые близкие, начинаешь сомневаться во всех подряд.

-Да, ваше величество…- приказ ясный. Падение Фалько. Видимо, тоже есть махинации и скрытые тайны, которым пришла пора уйти в землю вместе с одним из своих хранителей.

-К слову, - король, да будут дни его долги, вдруг вспомнил еще об одном, - у Мальта, кажется, был сын?

-М…ваше величество, да, сын был, но мы не обнаружили его. пока не обнаружили!

Королю стоило огромных усилий, чтобы сдержаться.

-Еще раз, - процедил он, - вы не обнаружили маленького ребенка?

-Возможно, он пользуется покровительством какого-нибудь из сподвижников Мальта. Может быть, покровительством Эжона…или еще кого.

-Отыскать! – рявкнул король, не терпевший, когда что-то выходило у него из-под контроля.

В гордом своем одиночестве Мирас искренне попросил Луала и Девяти Рыцарей Его:

-Прими казненных Арахну и Мальта в чертоги свои и карай по строгости и милости своего закона, ибо такое благо дано лишь тебе, не мне!

Мирас страдал от того, что ему приходилось избавляться от людей, поддержавших его. но в этом была королевская необходимость. Благо народа должно было быть заключено в строгости, а эти, пришедшие с ним, помнили его мятежником, а не законным правителем… и имели свои тайны и свои причины. Рядом со светлым королем не может быть такой гнили!

Прощайте, прощайте, соратники! Вы сделали свое дело – теперь в сон, в вечный сон!

И не дано было в горькой и настоящей молитве короля Мираса и допустить мысли о том, что все слова его и мечты о контроле давно уже ничего не весят и ничего не стоят; что все идеалы, которым он пытался следовать – обрушены им же самим; что в кровавую ночь бойни и в дни смуты пробудилось в народе осознание того, как можно изменить весь мир вокруг себя.

Королю предстояло сделать еще много открытий в шатающихся днях своего правления и самым малым из них будет то, что верный слуга – Персиваль – законник – окажется предателем и будет в рядах опасных мятежников, обретающих свою власть стремительно и с небывалым прежде размахом.

Шепоты уже скользят по стенам и коридорам, всё больше опасных памфлетов и выдержек, появились подражатели, новые идеологи. Скоро прогремит имя Эжона, как первого, кто сформулировал новый порядок в виде образца, а потом будут и другие имена – десятки имен.

И пусть королю удастся их еще стереть, чтобы остановить эту распространяющуюся мятежную заразу своей земли, дни его уже не будут «долги», никто не станет отныне добавлять этого слова в обращение к нему – пойдет самый страшный и тяжелый раскол Маары, и после себя король Мирас оставит своим наследникам не единое и сильное королевство, а зарождающийся мир, готовый отвоевывать себя кровью и голыми руками, приученный к труду и грязи.

И мир этот начал оживать совсем не с казни Арахны и Мальта или побега Персиваля. И даже не с того дня, когда одному графу не смогли отрубить голову с первой попытки, да более того – даже не с той минуты, когда пропагандист Ольсен, обиженный на власть, написал опасный памфлет, нет!

Он начал оживать задолго до смуты, до бойни, в далеком детстве двух мальчиков, одному из которых было по праву рождения суждено стать королем, а другой должен был жить в тени. Где-то там, в королевских садах, освещенных мягким солнечным светом, зародилась самая разрушительная сила, призванная принести справедливость и уравнять двух братьев в правах на трон, но в итоге пожелавшая уничтожить всякий трон и освободить Маару.

Но король Мирас в день казни Арахны и Мальта не знал еще этого и даже не думал об этом. Он готовился выступить в Зале Совета, где рассчитывал получить поддержку своих приближенных и призвать их к поддержке оставшегося законника Персиваля.

Откуда ему было знать, что Персиваль никогда больше не придет на заседание, сменив в этот роковой день сторону, и растворится среди многих имен – предателей и тех, кто был наречен предателем; имен, ушедших в вечную тень истории?

Мирасу не было дано такого знания – Луал и Девять Рыцарей Его берегли пока еще короля Маары от такого страдания.

Конец.