Обложка Гигант Вердании

Гигант Вердании

Seitbolat Eruzak

0% прочитано
Стандартный
Seitbolat Eruzak

Гигант Вердании

Глава 6 Чужая песнь. Интерлюдия

Посланник Веспер

Интерлюдия. Посланник Веспер

Клевер разросся прямо на тропе, и его стебли цеплялись за мои конечности на каждом шагу. Дорога петляла между зарослями, местами сужалась так, что приходилось идти друг за другом, потом снова расширялась. Я уже жалел, что не взял ничего, чем можно было бы раздвигать растения. Для этого вполне подошёл бы посох, но орудовать им на каждом участке пути было слишком утомительно.

В Цитадели такие дороги давно привели бы в порядок. Там проходы содержали в чистоте, стены украшали золотом, полы покрывали медью, и служители ходили без помех. Здесь же приходилось обходить корни и следить, чтобы трава не цеплялась за снаряжение.

- Чертова трава, - пробормотал я.

Впереди шли подпевалы и Тростины, а Господин Сфорцо держался неподалёку от них. К местным условиям он, похоже, привык и зарослей не замечал. Мне они наскучили быстро. Я давно служил Хору и повидал немало мест, но к таким дорогам так и не привык.

Досаднее всего было думать, что рядом лежат земли, на которые Цитадель давно положила глаз. Когда Вердания перестанет быть препятствием, здесь можно будет проложить широкую медную дорогу и расчистить края от растений, и войска смогут проходить без задержек, а служителям не придётся следить за каждым шагом. Я представил такую дорогу и улыбнулся. Это было бы приятнее нынешнего пути.

Пока же нам предстояло добраться до селения и встретиться со старейшинами, а судя по недавнему разговору, эта часть поручения могла оказаться непростой. Из всей встречи мне, да и, скорее всего, всему отряду, лучше всего запомнились глаза великана, странные и ни на что не похожие.

***

Первыми их заметили Тростины, которые время от времени взмывали над тропой и осматривали путь. Навстречу двигалась группа верданиров, цеплявшихся за что-то. За годы службы Посланником мне встречались самые разные существа, но ни одно не вызывало такого недоумения. Издали чужак напоминал ожившее дерево из Панцирного леса, однако с каждым шагом его силуэт становился отчётливее. Перед нами шло нечто, чему я не мог подобрать названия и чего не встречал даже в самых необычных краях.

Верданиры, как обычно, были без одежды, а великан носил её. Светлая ткань свободно облегала верхнюю часть тела и открывала светлый панцирь, рукава были закатаны. На талии её перехватывала тёмная полоса, ниже которой начиналась ткань плотнее и коричневого цвета. Она закрывала обе ноги и собиралась складками у ступней, на которых были надеты отдельные тёмные изделия из грубого материала.

Я не мог определить, к какому виду он относится. Мне доводилось видеть представителей многих племён, но на этого чужака не походил никто. Оставалось гадать, откуда он взялся и почему оказался посреди самой агрессивной и быстрорастущей пещеры.

Наши отряды остановились друг напротив друга. Я вышел вперёд и поприветствовал верданиров. Среди них были опытные бойцы, раненый и молодняк, ещё набиравшийся опыта, а несколько верданиров устроились прямо на великане, пользуясь его ростом как удобным местом для передвижения.

Я представился главарю и сообщил, что наш отряд прибыл из Великой Цитадели. Нам нужна была встреча со старейшинами Вердании: мы намеревались обсудить с ними возможное сотрудничество, обмен знаниями, обычаи и учение Хора.

Главарь выслушал меня без расположения. Он не перебивал, но по тому, как держался, было видно, что наше появление его не обрадовало. Удивляться этому не приходилось, как не приходится удивляться полотняным мухам в Цитадели: отношения между Верданией и Цитаделью давно были враждебными, и надеяться на радушный приём было бы наивно. Поэтому слова я подбирал осторожно. Нужно было добиться разговора со старейшинами и не дать местным повода прервать беседу или, хуже того, начать драку со смертельным исходом.

Во время представления я назвал и Господина Сфорцо, объяснив, что отрядом руководит он, а я сопровождаю его как помощник и посланник Хора. Дальше разговор с главарём вёл сам предводитель.

Всё это время великан не сводил глаз то с меня, то с нашего предводителя. Чтобы нас рассмотреть, ему почти не приходилось наклоняться, а верданирам приходилось задирать головы, обращаясь к нему. Я невольно поднял взгляд и встретился с его глазами.

Только сейчас, когда мы разошлись, я вспомнил, что глаза у него были коричневые и блестели на свету, отражая окружающую зелень. Больше всего меня удивили тёмные участки в середине: стоило великану перевести взгляд, как они заметно меняли размер. Во время встречи я задержался на этом зрелище, пытаясь понять, что наблюдаю. У жуков глаза устроены иначе, и ничего подобного мне видеть не доводилось. Великан при этом смотрел на нас с любопытством, вмешиваться в разговор и враждовать, судя по всему, не собирался, но его внимание всё равно ощущалось, и я предпочёл вернуться к главарю.

Главарь продолжал расспрашивать о причинах нашего прибытия и намерениях Цитадели. Я повторил, что мы хотим встретиться со старейшинами и обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес, и говорил спокойно, не позволяя недовольству собеседника сбить меня с мысли. За годы службы я научился вести беседу даже с теми, кто слушать не хочет.

Великан тоже задавал вопросы, на первые два вопроса ответил я, но на остальные отвечал ему Господин Сфорцо. Вмешаться значило перебить, а этого мне совсем не хотелось. Предводитель сам решал, что говорить чужаку, а мне следовало следить за реакцией верданиров.

Когда разговор дошёл до Цитадели, Хора и нашего учения, я подумал, что великан, возможно, родом из Фарлума: кто знает, какие древние создания ещё спят у нас под боком. Но все жуки Фарлума знают, что такое Цитадель, а великан утверждал, что не слышал о ней. На вопрос, во что он верит, он ответил, что верит в возвращение домой? Это что шутка? Хотя какая разница, если Цитадель захочет, то и он не преграда.

Помимо Фарлума, среди бескрайних пустошей есть и другие островки обитаемых мест, что подтверждают многочисленные пилигримы, нескончаемым потоком идущие к нам, чтобы постичь нашу веру и возвыситься. Когда-то я и сам был простым пилигримом. Через несколько мгновений главарь напомнил спутникам, что пора продолжать путь, мы обменялись прощальными любезностями и разошлись.

Я ещё какое-то время смотрел вслед удаляющейся группе. Великан выделялся даже среди своих, и забыть его было непросто. Но задерживаться на этой мысли не имело смысла: у нас оставалось собственное поручение.

- Веспер.

- Да, Господин? - ответил я прервав ход своих мыслей.

Предводитель шёл рядом, не сбавляя шага.

- Что думаешь о встрече?

- Они враждебны к нам. Предложение выслушали, но помогать, похоже, не собираются. Советую быть настороже: по пути может случиться что угодно. Полагаю, придётся дождаться решения старейшин.

- А великан?

А что великан? Я сам толком не знаю.

- Он вызывает вопросы. Определить, кто он, я не смог. На верданира совсем не похож, и среди известных мне существ никого подобного я не припоминаю.

- Ты заметил, как Зелёный держался рядом с ним?

- Да. Чужак, похоже, пользуется доверием группы. Некоторые верданиры даже устроились на нём в пути, а с тем, кого считают опасным, так не обращаются.

Господин Сфорцо помолчал несколько секунд и сказал.

- По их поведению выводов делать не стоит. Мы не знаем, давно ли они знакомы.

- Разумеется, Господин.

Я поправил посох и посмотрел на дорогу. Встреча оставила много вопросов. Размеры великана, его внешность и глаза не походили ни на что виденное мной. Вёл он себя спокойно, по крайней мере во время разговора, и непосредственной угрозы я в нём не видел. Но уже то, что такое существо появилось на земле наших врагов, само по себе было серьёзной опасностью.

- Ты внимательно за ним наблюдал, - заметил Сфорцо.

- Он слишком выделялся, чтобы его не заметить.

- Это верно.

Продолжать я не стал. Возможно, со временем мы узнаем о нём больше, но сейчас у нас были дела поважнее.

- Господин, как вы оцениваете наши шансы на встречу со старейшинами?

- Рано судить. Зелёный передаст наше предложение, а дальше всё будет зависеть от тех, кто принимает решения.

- Думаете, старейшины могут отказаться?

- Разумеется. Вердания вполне способна отказать в аудиенций нам. Мы долго враждуем чтобы это была как первая встреча.

Ответ был ожидаемым, но он напомнил, что наше поручение не обычный дипломатический визит. Между владениями давно шла вражда, и за любезными словами о сотрудничестве скрывалось больше, чем желание обменяться знаниями.

- Нам следует выяснить, насколько сильна власть старейшин, - сказал я. - Если они решают от имени всей Вердании, то дальше вести переговоры придётся с ними. Но полезно понять и то, насколько охотно остальные жители им подчиняются.

- Для этого мы и прибыли, Веспер.

Я посмотрел на предводителя.

- Значит, дело не только во встрече?

- Сначала нужно узнать, что представляет собой Вердания: её устройство, силы, возможности. Кто распоряжается жителями, кто отвечает за войско и насколько крепко они держатся друг за друга. Сфорцо говорил спокойно, перечисляя обычные пункты предстоящей работы.

- Одних рассказов о сотрудничестве для этого недостаточно, - добавил он.

- Понимаю, Господин Сфорцо.

- Пока не торопись. Послушаем старейшин. Они могут рассказать больше, чем собирались.

Я склонил голову.

- Я буду внимателен.

В подробности поручения предводитель меня не посвятил, да я и не ждал, что он станет обсуждать их посреди дороги. Главное я понял: официальной целью наша миссия не исчерпывалась.

Тропа вывела нас к стоячей воде. Небольшой водоём лежал среди густых зарослей, поверхность его почти не двигалась, а по берегам поднимались высокие растения с тонкими стеблями и широкими чашевидными верхушками, похожими на цветы. Между стеблями скользили над водой крылатые жуки, с виду и по повадкам неагрессивные. Двигались они медленно, без резких поворотов, некоторые зависали у самого берега. Я остановился понаблюдать, но один из подпевал решил воспользоваться привалом и подошёл к воде.

Он раздвинул растения и наклонился напиться. Одна из них проплывала совсем рядом, плавно меняя направление, и подпевала заметил её слишком поздно. Острая часть маски задела бок его панциря.

Раздался сухой скрежет.

- АХ! - Подпевала ловким движением булавки разрубил жука пополам и схватился за повреждённое место.

Жук упал в воду и начал медленно уходить на глубину. На боку подпевалы осталась царапина, у края панциря выступила крошечная капля крови.

- Что там? - спросил кто-то из товарищей.

- Эта тварь меня задела, - сердито ответил подпевала, указывая на мёртвого жука.

Я подошёл и осмотрел рану.

- Надо было смотреть, куда наклоняешься. Маска у неё острая.

- Я всего лишь хотел попить!

- В следующий раз сначала убедись, что рядом никого нет.

Подпевала проворчал что-то, но к воде больше не полез. Рана оказалась неглубокой, хотя обработать её стоило. Один из товарищей помог ему отойти от берега, остальные начали собираться.

Пока я ждал, мой взгляд упал на другое растение. Основание его лежало у самой земли, а от него в разные стороны расходились длинные стебли с утолщениями вроде узлов, внутри которых просматривалась жидкость. Над основанием медленно поднимались зелёные светящиеся частицы и рассеивались в воздухе. Раньше я такого не видел. Споры мерцали над землёй и отражались в неподвижной воде. Свет был как у светомушиной лампы, и в темноте они, наверное, освещали бы всё вокруг куда ярче.

- Веспер, - позвал Господин Сфорцо.

- Уже иду, Господин.

Мы пошли дальше, оставив водоём позади.

Чем дальше от воды, тем гуще становились заросли. Клевер снова затянул края тропы, и мне пришлось придерживать посох, чтобы навершие не цеплялось за стебли. Но это была далеко не единственная трудность службы, к которой приходилось привыкать.

Посланник занимал в иерархии Хора особое место. К низшим служителям, которым поручали лишь исполнять приказы, я не относился, но и до высших чинов мне было далеко. Моё положение давало некоторую самостоятельность: я мог представлять интересы Хора за пределами Цитадели, вести переговоры и сопровождать отряды, которым нужна была поддержка.

Главной же моей обязанностью было поддерживать песнопения. Во время выступлений посланник начинал мелодию и следил за её темпом, подпевалы подхватывали, а я направлял их голосом, и посох с колоколом служил дополнительным ориентиром. Звон был слышен и тогда, когда голоса тонули в шуме боя. В сражении колокол подавал сигналы и помогал согласовывать действия отряда, а сам посох при необходимости служил оружием. Подготовку я проходил и постоять за себя мог, хотя предпочитал заниматься тем, ради чего меня готовили.

От посланника требовалось и умение вести переговоры. Представлять интересы Цитадели, передавать распоряжения, говорить с чужаками: всё это требовало красноречия и самообладания. Я с этим справлялся и считал, что своё место занимаю не зря. Иначе меня вряд ли отправили бы в такую миссию.

Доверия такого удостаивались не все. Тростины, как и остальные служители, получали питание и проходили обучение, но лишь те, кто проявил способности и добился успехов, могли рассчитывать на более тщательную подготовку и лучшие условия. Таких отбирали для ответственных поручений, где мало было исполнять приказы, нужно было ещё и принимать самостоятельные решения.

Господин Сфорцо был из них. Его заметили ещё во время службы и выбрали для особого назначения: обучение у него было основательнее, условия лучше, чем у большинства рядовых Тростин, и возможности, доступные далеко не всем. Теперь ему доверили руководство отрядом, и я был рад, что оказался рядом с ним.

Своё положение он заслужил. Громких речей ему не требовалось, и без них все знали, кто здесь командует. На встрече с верданирами он сохранял хладнокровие и внимательно следил за разговором. Я уважал его за это и старался перенять его манеру держаться.

Колокол на посохе тихо звякнул, и этот звук был для меня важнее всех остальных. Он сопровождал меня с первых дней службы: под него начинались песнопения, ему следовали подпевалы, по нему отряды получали сигналы. Впереди было селение, а затем встреча со старейшинами, и там мои навыки наверняка пригодились бы.

Я как раз обдумывал, как лучше начать разговор, когда Господин Сфорцо снова обратился ко мне:

- Веспер.

- Слушаю, Господин Сфорцо.

- Когда доберёмся до селения, не торопись вступать в беседу. Сначала посмотри, кто нас встретит и как поведут себя местные.

- Разумеется. Я дождусь подходящего момента.

- И постарайся выяснить, кто из старейшин будет говорить от их имени.

- Сделаю всё возможное.

Сфорцо кивнул и пошёл дальше.

Оставалось ещё выяснить, кем был незнакомец, на пол шага неприятель.

- Хе-ха, - смех вышел неказистым, но, как ни странно, стало легче.

И почему он оказался среди них? Впрочем, сейчас важнее было не отвлекаться от поручения: добраться до селения, встретиться со старейшинами и понять, насколько далеко простирается их влияние.

Послесловие: Читать с саундтреком Хоровых Палат𒨅l,w>

Глава 7 Кошмар

Мелкий весь последний час рассказывает мне про скоробоя, который в одиночку отбился то ли от двадцати, то ли от тридцати скальнеров. Цифра растёт с каждым пересказом, и где-то на втором скальнере я перестаю слушать и только киваю. Поэтому, когда он вдруг обрывает себя на полуслове и взмывает над моей головой, я решаю, что он придумывает концовку получше.

- Селение! Господин великан, видите огоньки? Это наше селение, я уже думал, что никогда не доберусь!

Слово «дошли» действует на верданиров сильнее выстрела. Они сыплются с меня разом, все тринадцать, даже тот, что дремал на правом плече и ещё секунду назад, судя по сопению, видел десятый сон, а с макушки в одно мгновение пропадает вес миледи. Я качаюсь вперёд, как человек, у которого из рук выдернули рюкзак, таскаемый полдня, и с изумлением обнаруживаю, что скучаю по этой тяжести. Без них вдруг прохладно и пусто, а шея, затёкшая до хруста, наконец вспоминает, что умеет двигаться. Внизу они уже стоят ровным молчаливым строем, и ни один не оглядывается.

Далеко впереди, у подножия огромного откоса, мерцают жёлтые огоньки, и только присмотревшись, я понимаю, что это окна.

- Идёмте, сударь, - говорит главарь, не поворачивая головы. - Шагайте тихо и держите руки так, чтобы их было видно.

- А что, есть повод? - спрашиваю я и тут же понимаю, что есть.

Перед селением, на гладком камне, где клеверное поле обрывается ровной линией, выстроились жители. Они стоят рядами, один к одному, с поднятыми лезвиями и развёрнутыми плечами, и все белые глаза до единого обращены на меня. Я пытаюсь их пересчитать, чисто чтобы занять голову, и сбиваюсь на второй сотне, потому что из-за домов выходят всё новые.

Взрослые бросаются в глаза сразу. Они длиннее обычного верданира, и тело у них тянется в полосатый оливково-зелёный хвост, мелко дрожащий при каждом шаге. Зубцы на плечах торчат тяжелее, а лезвия, шире и длиннее, чем у моих попутчиков, наводят на мысль, что одного такого взмаха хватит, чтобы от меня остались одни ботинки. Они держатся в первых рядах, а те, что поменьше, жмутся за их спинами, и где-то у самых домов мелькают бравиры, которых тут же оттесняют ещё дальше.

Спина у меня потеет мгновенно, словно кто-то вылил за шиворот ведро холодной воды, и тонкая струйка ползёт вдоль позвоночника так медленно, что я чувствую каждую каплю.

Так, спокойно. Надо бежать? Куда, интересно? Назад, к скальнеру? В чистое поле, где меня видно за километр? А если на них? Лучшая защита это нападение, и ведь я большой, они мелкие, один хороший шаг, и весь этот строй...

Строй, разумеется, посыплется. Жуков семь может десять я, при удаче, успею сбить, а потом оставшиеся сто с лишним разберутся, куда втыкать лезвия, и разберутся быстро. Мысль настолько дурацкая, что я смахиваю её, но руки всё равно подрагивают, а в голове некстати всплывает школьный актовый зал, в котором я забыл слова стихотворения. Тот же вкус во рту: смотрят, ждут, а ты не знаешь, что сказать.

Дыши. Они боятся не меньше твоего, ты сам на второй день это заметил. Правда, тогда тебя окружали тринадцать, а теперь больше сотни, и расклад немного поменялся.

- Не бойтесь, господин, - шепчет у самого уха Мелкий, успевший вернуться на моё плечо, пока я метался внутри. - Они всегда так встречают чужих. Один раз в селение залетел пендрагор, и все выстроились точно так же.

- И чем кончилось? - шепчу я.

- Всем селением выпровождали три дня.

- Утешил.

Главарь выходит вперёд и останавливается, остальные верданиры застывают позади, а из рядов жителей навстречу им выступают трое.

- Сядьте, сударь, - говорит он, не оборачиваясь. - Так вы будете выглядеть не столь внушительно.

Я опускаюсь на камень, как опускаются на тонкий лёд, выставив перед собой ладони. Ладони намокают сразу же.

Дальше они разговаривают долго. Главарь докладывает коротко и по частям, старейшины слушают и порой перебивают, и всё происходит так тихо, что до меня долетают одни обрывки слов. Это даёт мне время оглядеться, и я оглядываюсь с жадностью человека, которому лишь бы не думать о собственных ладонях.

Старейшины стары по-настоящему: по неспешности, по расчётливости каждого жеста, по панцирям, потемневшим, как старая посуда. У того, кто стоит посередине, поперёк головы тянется светлая полоса давно зажившего шрама. Справа от него стоит другой, с лезвием, обломанным на середине и заточенным заново, неровно, и он носит его с той небрежностью, с какой носят привычный шрам. Третий, самый длинный из всех, кого я пока видел, щеголяет коричневатым хвостом и усиками, сложенными в петлю, так что над головой у него постоянно висит нимб.

Дома оказываются тем, чего я ждал меньше всего. Откос, у подножия которого стоит селение, целиком состоит из спиралей. Огромные ребристые завитки, каждый размером с ворота гаража, лежат рядами, вмурованные друг в друга, и уходят вверх, пока не теряются в полумраке. Я вспоминаю школьный музей, где под стеклом лежали аммониты величиной с блюдце и стояла табличка с названием. Здесь их тысячи, а между ними торчат острые конусы, длинные трубки и раковины с перламутровым отливом, и от одной мысли, сколько им всем лет, у меня кружится голова.

И всё это заселено. В боках завитков чья-то терпеливая рука прорезала окна, и каждое оплетает такая резьба, что узоры на колоннах, мимо которых я бродил в первый день, рядом с ней кажутся детским рисунком на стене: листья клевера, спирали, переплетения тоньше волоса. Двери уходят прямо в камень, над каждой нависает вырезанная бровка. Я никак не могу взять в толк, как лезвиями, которые только что целились мне в ногу, можно создать такое. Ниже, на самой каменной земле, тесно стоят приземистые круглые дома, вытесанные из отдельных глыб и пригнанные друг к другу так плотно, что между ними не пройдёт даже волос, а в окнах мягко светится желтый огонь.

Красиво. До боли красиво. Я просидел бы тут час, любуясь, если бы две сотни глаз не следили за каждым моим вдохом.

Когда главарь подаёт знак, я встаю ровно настолько, чтобы подойти, и тут же сажусь снова, так что лица старейшин оказываются на уровне моей груди. Вблизи они смотрят на меня с тем же вниманием, с каким я смотрю на них.

- Дозорный сообщил нам, что вы несли нашего раненого, - заговаривает тот, у кого шрам, и голос у него оказывается неожиданно тихим и ровным. - Мы благодарны вам за это. Но нам донесли также, что вы вступили на наши земли, не испросив позволения, и потому мы желаем знать, кто вы и откуда.

- Человек, - говорю я. - Издалека. Как попал сюда, сам не знаю. Упал дома на жаре, очнулся в клевере, потом за мной погнался скальнер. Я заорал, он ушёл.

- Что именно вы кричали?

- «А ну пошла отсюда». Ещё махал руками.

Старейшины переглядываются, и главарь рядом со мной перестаёт шевелить даже усиками.

- За все годы, что я помню, ни один скальнер не отступал перед чужим голосом, - произносит тот, у кого обломано лезвие. - Они боятся воды и огня, и больше ничего. Объяснить этого мы не можем, а всё, чего мы не можем объяснить, нам не нравится.

- Мне тоже, - говорю я. - За сегодняшний день таких вещей набралось столько, что я сбился со счёта.

Из передних рядов доносится короткий фырк. Я решаю считать это хорошим знаком и тут же волнуюсь, потому что вести себя, как у знакомых на кухне, здесь явно не стоит.

- Расскажите нам, что говорили посланники Хора, - просит третий старейшина. - Дозорный передал нам главное, но мы желаем услышать это от вас самого.

Я рассказываю про жука с посохом, который говорит так, будто перед ним сидит весь мир, про молчаливого с луком-смычком, про Цитадель, порядок и учение, прозвучавшие раз двадцать за пять минут, про то, как Сфорцо спросил, во что я верю, и что я ответил. Старейшины не перебивают, и, видимо, поэтому я расслабляюсь настолько, что не замечаю, как в нос набивается пыльца. Над клеверным полем стоит зелёная дымка. Я вижу её всю дорогу и не придаю значения, а она, оказывается, просто ждала удобной минуты.

- Они сказали, что хотят встретиться... А-а... Хотят...

- Господин великан? - тревожно спрашивает Мелкий.

- Апчхи!

Чих разносится над площадью, ударяется о стену из аммонитов и возвращается эхом, и на секунду всё замирает. Вот чёрт, думаю я, и внутри что-то переключается. Я уже перенёс вес на ноги, готовый и рвануть прочь, и ударить, потому что мне надоело бояться. Если сейчас придётся умереть, то хотя бы заберу с собой столько, сколько смогу.

А ряды тем временем рвутся вперёд разом. Сто двадцать лезвий лязгают одновременно, с таким звуком, будто кто-то вытряхнул ящик с ножами.

- Стойте! - Голос старейшины со шрамом хлещет по площади, внезапно громкий и властный. - Стойте, говорю вам! Опустите оружие!

Тишина наступает мгновенно. Лезвия опускаются неохотно, одно за другим, и ни одно, как мне кажется, не расслабляется по-настоящему. Я тоже медленно выпускаю из себя воздух.

- Что это было? - спрашивает старейшина.

- Чих. - сглатнув продолжил. - Всего лишь чих. Мне пыльца попала в нос. Я не нападал, клянусь вам, у нас, у людей, так устроено.

- Извольте упреждать впредь, коли соберётесь издавать подобные звуки, - говорит главарь, и я с удивлением улавливаю в его голосе нечто похожее на усталую иронию. А ну да, он за сегодня уже слышал от меня что-то подобное.

- Постараюсь. Но оно как-то само происходит.

Старейшины молчат. Потом тот, у кого обломано лезвие, медленно качает головой.

- Никогда не встречал ваш вид. Это значит, нам придётся привыкнуть к тому, что вы делаете много такого, чего мы не понимаем.

Из всего, что я здесь слышу, это звучит самым дружелюбным.

Напряжение в рядах ослабевает, хотя и не до конца, и разговор течёт мягче, на житейские темы. Они спрашивают, чем я питаюсь, и я честно отвечаю, что всем подряд, лишь бы съедобно, а сегодня жевал один клевер и пока жив. Спрашивают, сколько мне нужно спать, и я говорю, что часов восемь, но после такого дня, наверное, все двенадцать. А когда спрашивают, нет ли у меня кого-нибудь, кто станет искать, голос у меня предательски дрожит, потому что внутри обрывается что-то тонкое. Они замечают. Ни слова не говорят, но замечают.

- Вы можете остаться в селении, пока Вердания не решит иначе, - произносит старейшина со шрамом. - Под присмотром дозорных. Ходить вам надлежит там, где вас видят, и не покидать селения без позволения.

- Согласен, - говорю я. - Тогда у меня две просьбы. Я с самого утра ничего не ел, кроме клевера, а спал, кажется, в прошлой жизни. Мне нужны еда и место, где можно лечь.

Тишина после этих слов становится такой плотной, что я различаю журчание воды где-то очень далеко.

- Еда у нас имеется, - наконец отвечает старейшина, - но рассчитана она на верданиров. На вашу величину в селении нет ничего, и вам придётся довольствоваться тем, что растёт повсюду. Я не уверен, что этого хватит.

- Ладно, пока поем клевер.

- Что до крова, - говорит второй, - то такого дома, который вместил бы вас, нет ни у нас, ни, насколько мне ведомо, в столице: нам никогда не требовалось подобное. Ходить по нашим улицам вам тоже не стоит. Они рассчитаны на наши лапы, и один неосторожный шаг может обойтись нам домом. Вам лучше гулять снаружи, вокруг селения.

Я обвожу взглядом каменные дома, резные окна и дверцы, которые доходят мне разве что до щиколотки, и с удивлением обнаруживаю, что обижаться тут не на что, зато очень грустно. Я никогда не думал, что можно быть настолько лишним в месте, которое само по себе так хорошо устроено.

- Лишь бы не на голом камне, - говорю я.

- Об этом мы позаботились, - отвечает третий старейшина, и впервые за весь разговор в его голосе скользит гордость. - Пока мы беседовали, жители нарубили вам клевера.

Слева, на плоском камне у самой границы поля, действительно высится целая гора срезанного клевера. Его нарубили лезвиями, лист за листом, стебель за стеблем, и уложили плотным ровным слоем, в котором можно вытянуться во весь рост и укрыться сверху. Несколько жителей с серьёзным видом подправляют край, а совсем крошечный сражается с торчащим стеблем и никак не может его вырвать.

Ну, пока этим придётся довольствоваться.

К горлу автоматом подходил зевок, оглушая на мгновение, и какое-то время зеваю. Пока не собираюсь спать, надо бы оглядеться перед сном.

- Спасибо, - выдавливаю я наконец, и голос предательски садится от усталости. - Правда. Спасибо вам.

- Ступайте, - отвечает старейшина со шрамом. - И помните, о чём мы условились.

Раненого у меня забирают сразу: двое лекарей подскакивают, бережно принимают его с ладоней, обкладывают чем-то зелёным и уносят в дом внизу. Под рубахой вдруг становится непривычно пусто, и я ловлю себя на том, что ищу его рукой.

Оставаться на месте и позволять двум сотням глаз изучать меня дальше невыносимо, поэтому я иду вдоль границы поля, огибая селение по большому кругу и стараясь не растоптать ни единого куста, в котором может сидеть кто-нибудь живой. Дозорные плетутся следом в отдалении, не прячась, но и не лезут под руку. Окна гаснут одно за другим, где-то под стеной смеются малыши, и их тут же унимает строгий голос. Из-за домов тянет чем-то жареным, и желудок отзывается глухо и жалобно, но тарелки мне там явно не предложат: порции на меня не рассчитаны.

Я присаживаюсь на краю поля спиной к селению. Передо мной тянутся бескрайние заросли в зелёном мерцании, вдали гудят водопады, и мне вдруг становится так тоскливо, что щиплет глаза. Страх давно прошёл, а усталость тут ни при чём. Просто всё вокруг одновременно красиво и чуждо, и между этими двумя вещами не находится места для меня.

Лица родителей я не помню. Пытаюсь и сейчас, и в голове встаёт лишь тёплое размытое пятно, а дом, лестница в подъезде, запах кофе по утрам существуют где-то по ту сторону стекла и на мои попытки не откликаются.

- Господин великан, - тихо зовут сзади.

Это раненый. Он тащится по камню, придерживая лезвием бок и волоча одну лапку, а поверх трещины у него красуется широкая повязка из мха и каких-то листьев. Идёт он с достоинством, и каждый шаг, судя по виду, даётся ему как маленькая война.

- Тебе нельзя вставать, - говорю я.

- Лекарь ворчал, - отвечает он, - но я не люблю лежать.

- Как ты? Бок болит?

- Болит, сударь, но терпимо. Лекарь говорит, трещина затянется, если я перестану бегать, и я пообещал перестать. - Он помолчал. - Вы тоже, смотрю, никуда не бежите.

- Мне некуда.

Он поднимает на меня огромные белые глаза без зрачков, и мне кажется, что видят они куда больше, чем я хочу показать.

- Дозорные докладывают, что вы ходите вокруг селения и сидите один. Вид у вас невесёлый.

- Ты вот лежишь в доме, который выточили ещё твои предки, - говорю я, - и у тебя есть где поваляться, а у меня в этом мире ничего нет, кроме картонного серпа, и тот у твоего мелкого.

Он молчит и ждёт. И я начинаю говорить. Сначала коротко, потом всё дольше, и остановиться уже не могу. Про солнцепёк, в котором я стоял в дурацком костюме с картонным серпом, потому что мне, идиоту, показалось, что на Комиконе непременно надо быть крестьянином. Про землю, которая вдруг оказалась очень близко перед лицом, и про то, что как я упал, я не помню. Про то, как проснулся от листолёта и заорал так, что чуть не выпрыгнул из собственной кожи, а потом целый час гулял по клеверу и уговаривал себя, что это предсмертный бред, потому что иных объяснений у меня не нашлось. Про то, как увидел тебя, маленького и трясущегося, как сорвал голос на скальнера, как мы бежали, а ты весил меньше пакета сахара. Про то, как сидел с ним на руках и боялся шелохнуться, пока вокруг стояли они и в каждом лезвии отражалась моя щиколотка.

- Я устал бояться, - говорю я выдыхая. - Надо перестать копаться в том, что было, этим я ничего не решу. Не знаю, как вернуться, не знаю даже, жив ли я. И лиц не помню. Смотрю на свои руки, а в голове стоят люди, которых я знаю, и у каждого вместо лица размытое пятно.

Он слушает, не вставляя ни слова. Потом произносит:

- Но в тот раз вы кричали так, что даже у скальнера поджилки затряслись.

В голосе у него слышится гордость, как будто это он сам кричал.

- Я кричал отчасти ради себя, отчасти за тебя, - говорю я. - Что мне было делать.

- Пусть так. Но я жив потому, что вам было страшно.

Возразить мне нечего, и мы молча сидим, я на камне, он у самой моей ноги, и оба глядим на огоньки в зарослях.

- Я просил вас не бросать, - произносит он наконец.

- Просил.

- Помню плохо. Скорее всего, это был бред. Но вы не бросили, а это уже совсем не бред. А ещё ты сказал что скажешь мне своё имя.

- Да? Ну если так, то моё имя Вирст. А как ваше?

Собирался открыть рот и назваться, но застыл на месте с открытым ртом. Ну конечно, если я не помню лица и имен родных, то логично что я и своё не помню.

Нервно усмехнулся, даже немного возмущенно.

- Не помню.

- Домой не вернуться, если думать о доме, - внезапно добавляет он. - Вернуться можно, только идя, а идти лучше живым. Ешьте и спите, сударь. Грустить будете потом, когда поймёте, куда идти.

- Ты, оказывается, философ.

- Я верданир.

Он разворачивается и ковыляет обратно, волоча лапку и ни разу не оглянувшись.

Я сижу там ещё немного, пока тень от далёкого свода не ложится на камень, а потом возвращаюсь к лежанке. Клевера хватает с избытком: рядом с ней громоздится вторая куча, поменьше, составленная из самых сочных листьев и цветущих белых цветков. Вкус прежний, мокрый салат без соли, весь в волокнах, но за день голода я успел забыть, что вкус вообще бывает. Я жую, пока не исчезает первая куча, потом вторая, уже без радости, а за мной издали, не отрываясь, следят жители. Когда пропадает последний лист, живот у меня раздувается так, что я перестаю себя узнавать.

- Вы наелись, господин? - спрашивает Мелкий, который всё это время сидит на краю лежанки и считает листья.

- Сейчас лопну.

- Тогда вам надо лечь.

Клевер под спиной пружинит и пахнет свежо и сладко, как после дождя, и этот запах тянет меня вниз раньше, чем я успеваю о чём-нибудь подумать. Перед тем как провалиться, я замечаю шестерых дозорных, выстроившихся по краю лежанки спиной ко мне, лицом к темноте, и так и не решаю, охраняют они меня или караулят.

А потом наступает темнота.

Мне нечем дышать от жара. Он похож на тот, что свалил меня с ног на Комиконе, но злее и суше, лезет в рот, выедает глаза, и я чувствую, как на руках трещат волоски. В нос бьёт гарь, густая и сладковатая, и меня передёргивает, потому что я узнаю этот запах: так пах клевер, которого я наелся перед сном. Теперь он горит. Горит всё поле, куда ни посмотри, до самого горизонта, и зелёные огоньки спор над ним один за другим наливаются оранжевым и мечутся, как искры над костром. Я рвусь бежать, хотя бы шагнуть, но ноги будто вросли в землю, и чем сильнее я тяну, тем глубже они уходят. Каждый вдох царапает горло, из глаз сами собой катятся слёзы, и мне хочется кричать, но крик застревает где-то на полпути.

По островкам где огонь ещё не добрался шагают ряды воинов.

Белые маски с оранжевым завитком, золотые плечи, серые плащи. Они ровно шагают в ногу и над ними звучит колокол. Под звон колокола бесстрастно напевая шагают по селению что горит как спичечная головка. Перед ними встали воины что как один бросились в атаку, что недолго сражаясь пали от лап что держали булавки, безжалостно протыкая их тела и разрывая, просто идут и убивают, как косят траву. Булавка на нити вонзается в панцирь, и тот, кто сидел у меня на плече в тот день, не успевает даже щёлкнуть, как белая нить режет его на части. Лезвия, те самые изогнутые лезвия, которыми вырезаны узоры над дверями, ломаются и падают на камень. Из окон в стенах из аммонитов вылетают малыши что тоже решили дать отпор противнику, крылья у них вспыхивают, как бумага, и они падают беспомощно на землю. Старейшина со шрамом стоит на уступе до последнего, не отступив ни на шаг, вокруг него был небольшой ковёр поверженных воинов в белых масках и я вижу, как над ним взлетев воин на крыльях отрубает ему голову одним движением.

Всё это происходит у моих ног.

Не знаю, сколько это длится. Сначала меня накрывает ужас, такой, что нечем дышать, потом приходит другое, горячее, от живота к горлу, то самое, что накрыло меня перед скальнером, когда я, трясущийся и бесполезный, вдруг заорал во весь голос. Только теперь оно не решило отойти, оно разрастается, и я перестаю чувствовать собственные руки, а ноги приходят в движение сами.

Строй под моей ступнёй сминается с глухим хрустом. Белые маски раскалываются, золото тусклым дождём разлетается по камню. Они поднимают головы, и я вижу, как под масками, на которых нет ни глаз, ни лиц, шевелится что-то мелкое и растерянное. Я шагаю ещё и ещё, давлю их, топчу, и каждый хруст отзывается во мне чем-то мстительным и страшным, чего я прежде не знал, глаза перестают следить за происходящим вокруг, всей яростью обрушиваемой на меня я втаптываю их. Каждый раз боль пронзает всё моё тело, когда очередная булавка втыкается в мою ногу.

Я просыпаюсь оттого, что рву зубами воздух. Вокруг всё та же неизменное поле клевера и тихая деревня . Лежанка под спиной смялась и мокро холодит кожу, надо мной висит далёкий свод, перечёркнутый мерцающими пятнами, и ничего не горит. В обоих кулаках я сжимаю вырванные с корнем стебли.

- Ну и жуть я только что увидел - эти слова произнёс шёпотом. Дабы не разбудить дозорных, которые судя по всему тоже уснули. Мда, поговорка “Солдат спит, служба идёт” подходит под этот случай просто отлично. С этими мыслями я выбросил стебли клевера подальше и вытер руки от сока, о свою новенькую рубаху. Сон неумолимо забирал меня в свои крепкие объятия и я добровольно отдался ему. Последняя мысль что у меня было, это только не снова в этот чёртов кошмар.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге