Гидрономикон

1. ИНГА

Владеющий водой — владеет миром.

Китайская пословица

1. ИНГА

Миг половодья так недолог, а потому так сладок он.

И вот уже закончен волок, весла о камень слышен звон.

В шивере вал встает чугунный. Накроет — меркнет белый свет.

Не доверяйте деве юной весло, рюкзак и спасжилет.

Народная на мотив «Песенки кавалергда»

Гидрокостюм[1] не продувался, но лицо замерзло будто в родном городе поздней осенью. Инга снова повернулась спиной к ветру. Минуты три блаженствовала, ощущая, как расслабляются заледеневшие щеки. Потом ветер спохватился и в тысячный раз поменял направление.

Н-да… Здесь вам не равнина, здесь климат иной!

Казалось бы, в середине августа в Китае должно быть жарко и засушливо, а фигушки! Солнце-то светит, но не греет.

Инга переступила с ноги на ногу, вздохнула. Надоело быть женщиной-флюгером. Еще и в неопреновых ботинках! Все равно что босиком по скалам.

Взгляд на реку –– скоро он там? Только время зря теряем.

Оранжевое веретено каяка находилось где-то на середине порога. Извините, каскада, саркастически поправила сама себя Инга.

Когда добрались до места чалки[2], и она, стуча зубами от пробирающего до костей холода, поинтересовалась, последний ли это на сегодня порог[3], Горец в своей обычной манере, едва разжимая губы, поправил: «Каскад». Инга не стала уточнять, в чем разница. Не хотелось получить еще один презрительный взгляд и объяснения сквозь зубы. Но тут вмешался Герман, руководитель похода, и принялся многословно рассказывать, что порог это такое… локальное… в смысле, небольшое, препятствие, а каскад –– это целая цепочка порогов, идущих один за другим, без возможности зачалиться… Горец прервал его на полуслове:

–– Я пойду первым, посмотрю, что там и как. Если найду кусок попроще, встану на страховку внизу, а вы потихоньку двинете следом. Ждите отмашки, ясно? Сами не лезьте.

— Очень надо… — фыркнул Левушка. — Тут три километра смерти! Тебе камерамэн еще пригодится, небось, рекорды фикси…

Хмурый взгляд Горца заставил Левушку замолчать на полуслове. Похоже, хозяин оранжевого каяка не нуждался ни в зрителях, ни в рекордах, ни в каком-то фотографе.

— Колхоз дело добровольное, — смилостивился инструктор. — Хочешь снимать, ползи на тот выступ. Оттуда должен быть виден конец. И рацию не забудь.

Левушка, бесконечно шмыгавший носом, залился краской.

–– Нет, ну сколько можно?! Один раз, один единственный разочек оставил эту самую рацию на катамаране[4]! Что теперь –– всю жизнь меня шпынять?! Скажи ему, Сема!

–– Один на кате оставил, у другой батарея села, –– скривился Горец. –– Как в анекдоте, честное слово. А в результате я по скалам вверх пер как сайгак! Потому что вас за поворотом не видно, и связи нет!

Герман ткнул его локтем в бок.

–– Ребята стараются…Терпимее надо быть, Гор, и люди к тебе потянутся.

Жалкая попытка сгладить острые углы снова окончилась ничем.

–– Я пошел, –– не слушая, бросил Горец и легко запрыгал вниз по каменистому откосу.

Судя по тому, как раздувались ноздри Германа, хамские манеры напарника его тоже порядком достали. Он даже привычных «семь футов под килтом» не пожелал. Вообще-то, подумала Инга, как руководитель похода и владелец компании, давно мог бы объяснить, что такое поведение неприемлемо. Будь ты хоть трижды супер-пупер опытный экстремал и чемпион. А уж если вспомнить, какие деньги они отвалили за этот тур…

Инга в очередной раз отвернулась от ветра. Среди унылых скал с редкими кустиками растительности, невозможно потребовать жалобную книгу или компенсацию за моральный ущерб. Невозможно оставить язвительный отзыв на вебсайте турагентства, чтобы раз и навсегда испортить ему репутацию. Нормальная человеческая жизнь –– с интернетом и большой чашкой капучино по утрам, с престижной работой, ужинами в модных ресторанах, обязательным фитнес-клубом и маникюром –– осталась где-то в параллельном мире. Да что там говорить! Уже две недели, чтобы справить нужду ей приходилось, коченея от холода, корчиться среди камней.

Знала, что будет тяжело, но чтобы настолько!

Чего ради она притащилась в это забытое Богом место? Надо было послушать дядю Лешу. Он единственный был против этой затеи, а остальные… Давай-давай, будет интересно, говорили они. Приключение всей жизни, говорили они. Дочерний долг, память об отце и прочая чепуха...

Ладно Герман с Горцем. Для одного это просто бизнес, для другого — образ жизни. Им все равно, куда и кого вести. Они так на жизнь зарабатывают, что называется, заплати и лети. Они и не знают ничего, но «неразлучники»? Эти за каким лешим в горы навострились?

Она оглянулась на Семена с Левушкой, которые напряженно вглядывались в кипящие воды горной реки. Творческие, понимаешь ли, люди, им вдохновение черпать где-то надо. Наверняка сами уже не рады, что ввязались.

А Санька, гад, куда смотрел? Бойфренд называется. Почему он, прагматик, не сказал, что это бредовая идея? Что Инга гонится за тем, чего уже нет? Куда там: больше всех суетился, поездку проспонсировал, за тренировки взялся с невиданным энтузиазмом. А во время тренировок из-за бешеных нагрузок дала знать о себе старая травма колена. Да так, что пришлось ложиться на срочную операцию. Повезло, что и говорить! Он все еще надеялся, что успеет восстановиться, но инструктор был неумолим. В аэропорту Санька ковылял в фиксаторе и с тростью. Дулся, закатывал глаза и бросал испепеляющие взгляды на невозмутимого Егора. На Германа Санька отчего-то не смотрел вовсе, может, потому, что тот был на голову его выше и в полтора раза шире в плечах? Надо отзвониться ему, как только выберемся…

О чем она вообще думала? На что можно надеяться год спустя, если даже спасатели никого не нашли? Ни-че-го. Ни тел, ни палаток.

Папа-папа! Разве мифический долг и жажда познания, о которых ты всегда твердил, стоили этого? Слышишь ли ты меня? Скажи, что я не сошла с ума. Подай мне знак, как тогда в апреле…

***

Капли весеннего дождя превращали окно в калейдоскоп. Огни машин, фонари, вывески — все это дробилось, сверкало и образовывало загадочный, постоянно меняющийся узор.

Н-да, типичная «ночь, улица, фонарь, аптека», подумала Инга. И тут же поправила себя — какая там ночь, девять вечера, детское время. Да и назвать Московский проспект улицей как-то… Улица это что-то такое, уютное, тихое, а тут — сплошной поток автомобилей двадцать четыре часа в сутки, бьющая по глазам реклама и толпы людей. Вот насчет фонаря возразить нечего — что есть, то есть! Много. Ярко.

Сказочно мерцающие потоки воды на стекле дрогнули и сложились в… буквы? «К-А-П». Инга растерянно моргнула — ветер? Случайная флуктуация магнитного поля? Галлюцинация?

Она заворожено следила, как прозрачные ручейки изгибаются, меняют направление движения, образовывая чуть кривоватые, но вполне понятные слова. Инга дотронулась кончиками пальцев до стекла. В тот же миг на окно снаружи будто дохнул сказочный Дедушка Мороз — буквы подернулись инеем, застыли, расцвели причудливым узором.

«К-А-П-А»

Инга испуганно отдернула руку, спрятала за спину как нашкодившая маленькая девочка. Что обещал прогноз? Внезапные ночные, то есть, тьфу, вечерние, заморозки? В одном, отдельно взятом окне? Перевела взгляд левее — по второму окну бежали все те же водяные змейки — разноцветные и бессмысленные.

Шутка? Как говорится, при нынешнем уровне развития печатного дела на Западе… Дистанционный принтер надписей на окнах, компактный замораживатель воды… Ну и чушь лезет в голову! Да и кому бы так шутить? Санька на подобные безумства не способен органически, максимум, на что его хватило за год общения — первого апреля прислать смску «вы выиграли три миллиона рублей, позвоните прямо сейчас!» Со своего номера. Вот придурок, хоть и юрист!

Да и не стал бы он так шутить. Но, возвращаясь к нашим баранам, кто?.. И, черт возьми, как?!

Порыв ветра ударился в окно с такой силой, что Инга вскрикнула и отшатнулась. Зато морозная надпись исчезла, будто стертая ластиком.

Инга, не сводя глаз со стекла, вытащила из кармана мобильник, на ощупь придавила кнопку…

— Але… Дядь Леша? Да, это Инга. Здравствуйте!.. Да потихоньку… Спасибо, я вполне… Нет, что вы, это совершенно необязательно! Закрутилась как-то… Конечно, обязательно зайду! Дядь Леш, скажите, а есть такие приборы, чтобы… э-э-э… Ну чтобы из воды делать надписи как бы? Ну, например, на стекле. Нет, это… Надо, в общем. Думала знакомому сюрприз сделать. Подумала, вдруг вы знаете…

Пока стариный папин друг и коллега монотонным голосом читал ей лекцию об электромагнитных полях, кристаллической решетке, структуризации и прочих достижениях современной науки, Инга осторожно подошла к окну и потрогала стекло. Ничего особенного. Холодное, гладкое. Мокрое со стороны улицы.

— …никогда не слышал. Но, сама понимаешь, Ингуша, наука сейчас развивается такими темпами, что все возможно. Впрочем, по моему глубокому убеждению, использовать подобные технологии в, так сказать, бытовом масштабе… хм… нецелесообразно…

— Спасибо, дядь Леш, — невежливо перебила Инга. — Я поняла. Придется отказаться от этой идеи. Извините, мне бежать надо… Ага… Да, и тете Люсе тоже… Обязательно зайду… До свиданья!

Значит, кандидат технических наук считает, что такой фокус малореален. Инга зачем-то еще раз дотронулась до стекла и пробормотала: «Чушики, чушики… Совсем не фонит… И переливается…»

Зажатый в кулаке мобильник взвыл как бегемот, которому отдавили лапу. Санька. Сигнал был подобран специально — стоило пропустить звонок от молчела, как тот начинал обижаться, устраивать трагические сцены с заламыванием рук и скорбными взглядами. А безумный вой прищемленного дверью слона Инга слышала даже сквозь уличный шум.

— Але?.. Я помню, Сань… Уже одеваюсь! Нет. Ты не поверишь, но мне только глаза накрасить!.. Ну приезжай и убедись сам!

Инга сердито швырнула трубку на диван и заметалась по квартире — про «глаза накрасить» было наглым враньем, она совершенно забыла, что через полчаса уходить…

— Нюшка, солнце мое! — завопил Санька, вваливаясь в квартиру. — Вижу — глаза накрашены! Поскакали, зая, опаздываем неимоверно!

Инга поморщилась — что за манера орать по поводу и без? И кличка эта дебильная. Понятно, что Санька с детства без ума от «Смешугликов», но скажите, в каком месте она похожа на тупую мультяшную свинью?

— Куда опаздываем, Сань? Мы же, вроде, в клуб собирались. Или там как в театре — после третьего звонка не пускают?

— Елки-иголки, Нюшка… — молчел скорчил рожу, по его мнению, выражающую укор. — Я же тебя предупреждал: шоу начинается ровно в десять. Самое интересное пропустим! Да и перед ребятами неудобно — столик на меня заказан, они там будут торчать на улице...

— Ребятами?

— Да все свои, — забегал глазами Санька. — Я ж в курсе, что ты чужих… не очень-то. Гелька, Вован и «неразлучников» твоих позвал для оживляжу. Ну что ты сразу, Нюш?..

— Ничего. Все отлично, Сань, — Инга постаралась, чтобы по голосу было четко понятно, что вовсе не отлично, а совсем даже наоборот. Но не торчать же в пятницу вечером одной перед монитором. А суетиться, искать прямо сейчас другой вариант… Пф! Она вздохнула и скомандовала: — Поехали.

В клубе оказалось все «как положено» — темнота, грохот музыки, мерцание подсветки, колыхание тел на танцполе. Санька, рассекая толпу как ледокол береговой припай, довел компашку до заказанного столика и тут же закурил.

Инга брезгливо отодвинулась, полистала на встроенном дисплее меню. Рядом плюхнулась Гелька, защебетала в ухо, силясь перекричать музыку:

— Инга, вы здесь были уже да? Клевое место! И публика приличная! Оторвемся сегодня, да, Инга?!

К счастью, пока Инга листала виртуальные страницы и делала заказ, Гелька успела переключиться на своего нынешнего бойфренда.

Спустя два часа и шесть коктейлей раскрасневшаяся Инга хохотала, обнимая одной рукой Гельку, а другой одного из «неразлучников» — Сему Дежнева — и думала, как прекрасен этот мир! Люди вокруг собрались исключительно приятные. Музыка накатывала волнами, заставляя кровь пузыриться и приятно щекотать кожу изнутри. Левушка делился последними сплетнями, отпуская язвительные, но очень точные замечания. Сема благодушествовал. Санька брызжел… брызгал… в общем, фонтанировал анекдотами и был душой компании. Мультяшный голубой заяц на его футболке подмигивал и улыбался.

— Ингуль, пойдем?.. — заговорщически проорала на ухо Гелька.

— К-куда? — почему-то слегка заикаясь, удивилась Инга. — Тут х-хорошо!

— Носик попудрить!

— А-а-а… — сообразила Инга. — Ну, п-пойдем. Хотя я… А, ладно… Пшли!

Гелька ринулась в темноту. Пол слегка покачивался, как бы приглашая потанцевать, и Инга вдруг обнаружила, что скачет, бешено размахивая головой и выкрикивая что-то бессмысленно-восторженное. Это было классно! Но тут откуда-то вынырнула противная Гелька, схватила ее за руку и вытащила с танцпола.

В туалете оказалось тихо, прохладно и слишком светло — Инга зажмурилась, недовольно замычала. Моргая слезящимися глазами, подковыляла к умывальнику, отвернула кран. За спиной, в кабинке, весело материлась Гелька — похоже, ей никак не удавалось расстегнуть молнию на джинсах.

Инга плеснула в лицо холодной водой. Подняла глаза — из зеркала на нее смотрела растрепанная краснощекая девица. М-да… «И пьяницы с глазами кроликов «ин вино веритас» кричат». Зазеркальная Инга наморщила нос и высунула язык. Ах ты так, разозлилась Инга-здесь. Набрала полную горсть воды и швырнула прямо в наглое смеющееся лицо…

— Вау! — восторженно протянула выпавшая из кабинки Гелька. — Как ты это… Чего это… — и, подумав, с чувством добавила: — Ну ты ваще!

Она качнулась к зеркалу и потыкала пальцем в сложенную из капелек воды надпись «КАПА»

— Это не я, — ответила очень трезвая и очень испуганная Инга.

— А… к-кто? — Гелька всплеснула руками, оглядывая пустой туалет. — Тут больше никого н-нет!

Капой ее называл отец. Согласно семейной легенде, когда маленькую Ингу принесли из роддома, положили на стол и распеленали, папа задумчиво сказал: «Типичная капля — маленькая, но заключает в себе целый мир!» Мама, согласно той же легенде, страшно обиделась такому сравнению, но отец с самого первого дня иначе дочь и не называл. Когда Инга заговорила, сложное для ребенка слово «капля» превратилось в Капу, да так и осталось на всю жизнь.

Вот уже год, как Инга не слышала этого прозвища. С тех пор, как папа пропал в горах с нелепым названием Куньлунь…

***

Она старательно дышала ртом — пахло кошками, мокрой псиной и чем-то еще, тяжелым и неприятным. Может быть, временем, застывшим внутри этого дома как муха в янтаре?

Неужели это сюда она когда-то приходила с папой? Странно, что от тех визитов в памяти осталась только большая комната, которая казалось тесной, потому что от пола до потолка была забита книгами. Все остальное забылось. Мраморная, с вытертыми до ям ступенями, лестница; лепнина на потолке и стенах — ангелочки, листья, виноградные гроздья; кованые раздвижные двери лифта; перила, похожие на ограду Литейного моста… И двадцать три — Инга дважды пересчитала — двадцать три кнопки звонка у одной двери!

Но больше двух десятков звонков, больше вычурной лестницы и витых перил Ингу поразило то, что дверь в квартиру оказалась не заперта. Этого ее современный, воспитанный на передачах криминального канала мозг понять не мог. Стукнув костяшками пальцев в приоткрытую створку, Инга неуверенно шагнула внутрь и чуть не столкнулась с маленькой женщиной, с головы до ног закутанной в черные тряпки.

— У вас тут открыто, — попыталась Инга объяснить свое вторжение, но женщина, почему-то отворачиваясь, проскользнула мимо и исчезла.

А Инга отправилась по бесконечному коридору на поиски дяди Лешиной комнаты.

Неужели дядя Леша и тетя Люся всегда здесь жили? Современное благополучное дитя, Инга полагала, что таких коммуналок в реальности давным-давно не существует. Да, что-то подобное можно увидеть в кино про войну, про старые времена. Да, папа рассказывал, как его родители получили первую комнату на Ваське и месяц ходили точно пьяные от счастья, не замечая шесть соседских семей. Но сейчас, в двадцать первом веке, жить в таких адских условиях?!

Коридор все не заканчивался. Где-то глубоко в чреве квартиры звучала арабская музыка и шумели голоса. «Люди-и-и… — тихонько позвала Инга. — Здесь прошли люди. Я их найду!» Она засмеялась и тут же испуганно вскрикнула — слева открылась дверь, выпуская в коридор широкий луч света, ритмичные звуки барабана и человек десять азиатов-гастарбайтеров, которые молча уставились на Ингу. Женщина в цветастом платье вышла вперед.

— Ты кому ходыш?

— Из-звините, — промямлила Инга. — Я к… Артемьевым.

— А-а-а, профессор, — протянула женщина и махнула рукой. — Далше. Как велсапет пройдешь, там сразу евошная комната.

Дверь захлопнулась. Инга поморгала, опять привыкая к темноте — как они сами-то тут ходят? С фонарями что ли? Оглянулась — обратный путь выглядел ничуть не более привлекательным. Да и тетка сказала, что уже недалеко. Вроде бы…

Тот самый «велсапет», который должен был послужить опорной точкой, едва не оказался финишной чертой. Обогнув очередной угол, Инга задела плечом что-то твердое, услышала металлический звук и едва успела отпрыгнуть — со стены рухнула велосипедная рама, похожая на скелет гигантского железного насекомого.

— Гос-с-споди, — прошипела Инга, чувствуя, как проваливается куда-то…

Она навалилась на дверь, которая гостеприимно распахнулась под весом нежданной гостьи. Инга спиной вперед влетела в чью-то комнату, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие — сбоку зазвенело и посыпалось — и шлепнулась на пол, оказавшийся неожиданно мягким. Пол взвыл нечеловеческим голосом, полоснул по бедру острыми когтями и превратился в кота — огненно-рыжего и ужасно сердитого.

— Муська, успокойся!

Инга, моргая ослепшими от слез глазами, неловко заворочалась, пытаясь встать. Нога полыхала болью, а к горлу почему-то подкатывала тошнота.

— Сейчас помогу! — Чьи-то руки осторожно, но твердо ухватили Ингу подмышки, и поволокли вбок. — Сто раз Ибрагишке говорила: убери ты свой велосипед поганый! Ведь кто ни придет, все пугаются! Нет, коридор общий, что хочу, то и ворочу! Да еще Муська, зараза, вечно под ноги лезет!

Проморгавшись, Инга обнаружила, что сидит на крохотном диванчике без спинки. Перед ней стояла тощая встрепанная девчонка.

— Инга? Вот так сюрприз!

Когда резкость вернулась, а тошнота, наоборот, прошла, Инга разглядела лучики морщинок, бегущие от уголков черных глаз, пигментные пятна на руках, седые нити в туго заплетенной косе…

— Тетя Люся! А я думала — обозналась. Сто лет у вас не была. Вы извините, что без звонка, а дядя Леша дома?

— Что ты, мы тебе всегда рады. Леша на кухню пошел, чайник ставить. Мы как раз чай собрались пить. Как же здорово, что ты пришла! Располагайся, я сейчас его позову, — тетя Люся растворилась в темном коридоре.

Инга принюхалась. В комнате пахло сладковатым шоколадным запахом старых книг. Они тут были повсюду: возвышались башнями, облепив стены, как ракушки скалы, заползали на столы, шкафы, подоконники, облюбовали каждый свободный уголок пространства. Дядя Леша и тетя Люся Артемьевы чувствовали себя в этих бумажных джунглях просто замечательно. Они точно знали, где какая книга обитает и умело лавировали по узким тропинкам, проторенным между входной дверью, рабочим столом, кроватью и оттоманкой.

Раньше Инге нравилось бывать в этом мирке. Когда она была маленькой, они с отцом часто приходили сюда. Бывало, она засыпала где-нибудь в уголке над тяжеленным атласом с картинками под бесконечные разговоры папы и дяди Леши. Потом сквозь сон чувствовала, как папа несет ее на руках и укладывает на кровать, и беседа снова возобновлялась.

После того, как папа не вернулся, мама, пятнадцать лет назад переехавшая в Израиль с новым мужем, звала ее к себе. Но, во-первых, Инга представить не могла себя в другом культурно-языковом контексте, а, во-вторых, тут у нее была своя жизнь, работа, друзья, Санька. Дядя Леша и тетя Люся вполне заменяли ей семью. С кем было советоваться, если не с ними?

— Дядь Леш, а папа вам не рассказывал, зачем он вообще в этот Китай поехал? Что он там искал? — спросила Инга, глотнув обжигающего чаю, и поставила чашку на крохотный кофейный столик. Как они только такой горячий пьют?

— Доказательства.

— Чего?

Дядя Леш и тетя Люся переглянулись.

— Гм-м… В частности –– теории появления воды, — с опаской сказал дядя Леша.

Папе не удалось привить дочери любовь к точным наукам, как он ни старался. Наверное, Артемьев заметил замешательство в ее взгляде. Он крякнул и принялся объяснять:

— Видишь ли, точно неизвестно каким образом Земля, образовавшейся из камня и лавы, не имевшая ни атмосферы, ни озонового слоя, превратилась в планету, более чем на две трети покрытую водой. Многие считают, что молекулы воды уже содержались в камне и стали океанами, когда Земля остыла. Федор считал эту теорию ошибочной. Во-первых, по его мнению, воды, содержащейся в камнях, не хватило бы, чтобы наполнить океаны. Во-вторых, если она там и была, то испарилась бы из-за близости Солнца. А в-третьих, эта теория никак не объясняет появления Луны, которая так же содержит воду. Так вот, другие, в том числе и твой отец, считают, что четыре с половиной миллиарда лет назад Земля столкнулась с космическим телом, состоявшим не из камня, а изо льда и воды.

— Погодите, дядь Леш, а в Китае-то он что хотел найти?

— Обломки планетоида. Один из учеников Федора на основании кое-каких древних источников рассчитал, что ледяной гигант мог предположительно упасть в районе современного северного Тибета.

— Это какой ученик? Чернюшок что ли?

Артемьев кивнул.

Гришу Чернюшка папа любил, как родного, и все надеялся, что Инга проявит к нему благосклонность. Ну как же, молодой ученый, без пяти минут доктор геолого-минералогических наук с большими перспективами и золотым сердцем. Ага, застегнутый на все пуговицы зануда, который в тридцать два года жил с мамой. Отца это не волновало, у них-то всегда находились темы для разговора. Инга встретилась с Гришей разок, чтобы папа отвязался. Два часа Чернюшок, уставившись в чашку с кофе, картаво нудил о водных кластерах и динамической теории. За это время она успела початиться с Гелькой, просмотреть свежайшие работы Левушки и пару популярных роликов, ответить на новые письма и смертельно заскучать. Когда Инга больше не могла сдерживать зевоту, Гриша вдруг сделал ход конем: предложил ей руку, сердце и свой бежевый Рено. «Мама не будет нам мешать, — клятвенно заверил он. — У меня даже есть собственная двушка, пг’авда на окг’аине… Так что г’ешение за тобой». Инга его душевного порыва, увы, не оценила. Нет, а на что он вообще рассчитывал?!

Как же убивалась Гришина мама во время гражданской панихиды в Университете…

— В общем, один международный фонд выделил солидный грант на его изыскания. Не мог же он от такой чести отказаться…

— Да уж… А во-вторых?

— Что во-вторых?

— Ну, вы сказали, во-первых, значит должна быть и вторая причина…

Артемьев переглянулся с женой, но промолчал.

— Т-а-а-к! Это как-то связано с семейными легендами? Понятно, — сказала она, хотя ей было совсем не понятно.

— Ты же знаешь, как он увлекался фольклором.

— Не слушай этого старого скептика, — замахала руками тетя Люся. — Фольклор! Много он понимает! Куньлунь — это ось мира, там истоки жизни. Это не фольклор, это — история.

— А зачем ему понадобился этот… астероид или что там?

— Это связано с его экспериментами и, конечно, рукописью.

— Папа писал книгу?

— Он тебе не сказал?

— В последнее время мы редко виделись, — голос дрогнул.

— Не кори себя, Капа, — сказала тетя Люся. — Кто же знал, что вот так выйдет…

Выпей еще чаю, а то остынет.

Инга послушно взяла чашку, поднесла ко рту. И поставила на столик, так и не сделав глоток.

— Дядь Леш, а у вас этой рукописи нет?

Артемьев покачал головой.

— Распечатка была, ты же знаешь, мы с Люсиндой на цифре не читаем, только бумагу. А потом мы с твоим отцом поспорили немного, и Федор у меня рукопись забрал. У него, наверняка, должны были какие-то записи сохраниться или хотя бы файлы на компьютере.

У Инги руки так и не дошли разобрать отцовские архивы, хотя Санька обещал помочь с публикацией его работ и «увековечиванием наследия». Но она почему-то боялась касаться отцовской личной жизни, чтобы не узнать лишнего, способного отравить светлую память о нем.

— А из-за чего поспорили?

— Потому что мой муж — упертый консерватор, и дальше своего носа ничего не видит, — буркнула тетя Люся. Видимо это был давний их спор.

— Очень уж у Федора необычные идеи были, — поморщился Артемьев. — Я сказал, что если эту книгу кто-нибудь издаст, то это может серьезно повредить его репутации как ученого биохимика.

В детстве она любила отца так сильно, что даже слезы на глаза наворачивались. Семейные легенды, которые он рассказывал дочке перед сном, сблизили их еще больше. Отец показал ей древнюю тетрадку, переходившую из поколение в поколение и пачку старых фотографий. Инга гордилась, это был их большой секрет, о котором никто больше не знал, даже мама. В десять лет, когда родители разошлись, Инга заявила маме: пусть едет куда хочет, а она папу не бросит. Никогда!

А вот из-за Саньки они отдалились. На предыдущих ее мужчин папа внимания не обращал, а Саньку невзлюбил, хотя тот делал все, чтобы понравиться потенциальному тестю. «Будь он просто примажоренным инфантилом, я бы не нервничал. Ты у меня большая, — сказал папа. — Но он же проходимец, Капа, неужели сама не видишь?»

И вовсе не проходимец, а юрист! Да, напористый, пронырливый, иногда нагловатый... Между прочим, в наше время это плюс. А то, что с ума сходит по мультяшным героям, так это даже мило. Но папе этого не объяснить. Он всю жизнь был человеком долга, жил вприглядку. Ему кругом мерещились негодяи, посягающие на его научные труды и семейное наследие. Было бы на что посягать! Городские легенды и ничего больше.

Наверное, Инга и сама бы бросила Саньку через месяц, но тогда, дура, взяла и обиделась. Решила доказать отцу, что он ошибается. Потом папа пропал, а Санька остался. Без него она этот год не протянула бы.

— …живое существо. Понимаешь, как это звучит, Ингуша? — продолжал бубнить Артемьев. — В общем, он, конечно, не одинок был в этих взглядах. Еще в конце двадцатого века такие исследования проводились. И Федор считал, что любые физические и химические воздействия на воду приводят к изменениям, которые относительно устойчивы в течение некоторого времени. То есть вода меняется структурно и обладает «памятью». Правильнее будет сказать, является носителем информации. И, уже исходя из этого, делал вывод, что вода, попав на Землю вместе с планетоидом, принесла с собой из глубин Вселенной память о некоей живой материи. Ну или, скажем, зашифрованный код. А потом, благодаря своим уникальным физическим свойствам, создала благоприятные условия и породила жизнь. Гипотеза, несомненно, интересная. Я бы даже сказал, красивая. Только очень противоречивая. Не один ученый на ней погорел. А Федор ведь еще дальше пошел!

Тетя Люся легонько шлепнула его по плечу:

— Не заводись. Понимаешь, Ингуся, большинство у нас на это косо смотрят. Леша просто не хотел, чтобы у твоего отца были проблемы.

— Вот именно! — Артемьев уже не мог остановиться. — Реноме ученого, вещь, как говорится, нежная. Одно дело с нами за чаем такое обсуждать, потому как Люсинда у меня большая любительница теории невероятности. И совсем другое — выходить с этим на публику. Зачем? Чтобы одним неосторожным словом погубить все, чего достиг за долгие годы? Чтобы каждый неуч мог пальцем у виска крутить, мол, у Звягинцева крыша поехала.

— Леша!

— Прости, Ингуша. Не стоило мне… Ты только, ради Бога, не думай, что я считал твоего отца сумасшедшим, — добавил он извиняющимся тоном. — Просто у него слишком радикальные идеи возникали. Сама посуди, вода — инопланетное разумное существо. Солярис, понимаешь! Климатом сознательно управляет, с людьми на контакт идет. И все это на полном серьезе, с выкладками! Я ему говорил: «Ты, Федор, лучше художественную литературу пиши, если на то пошло». За фантастический роман точно никто не осудит. И Ефремов писал, и Саган, и Азимов...

— Дядь Леш, я вам хочу кое-что показать. Идите за мной.

Она неуклюже поднялась с диванчика — нога болела просто адски — и приковыляла к подоконнику.

— Можно? — Инга показала на опрыскиватель для цветов.

Люсинда молча кивнула.

Инга примерилась и несколько раз пшикнула на окно…

Водяные буквы получились были не такими четкими, как у нее дома, и гораздо быстрее теряли форму, но все равно легко читались.

— Не может быть, — выдохнул дядя Леша после долгой паузы. — Мистика… Да нет, не может этого быть. Ты нас разыграть решила? Это какой-то оптический обман?

Тетя Люся подошла ближе и вдруг резко мазнула ладонью по стеклу, стирая остатки надписи. Несколько мгновений она, прищурившись, смотрела на окно, потом с удовлетворением произнесла:

— Не восстанавливается.

Инга грустно хмыкнула и вновь надавила на курок распылителя.

«КАПА»

— Вон оно как… — протянула Люсинда, рассматривая водяные буквы. — И давно это?

— Три дня, — мрачно ответила Инга.

— Угу-угу…

— И что это такое? — спросил дядя Леша.

— Вот вы мне и скажите. Что это? Духи? Загробная жизнь? Разве можно всерьез в такое верить?

— А что в нее верить? — удивилась тетя Люся. — Ты веришь в лето? Или во вторник? Что тут непонятного? Я тебе, Леша, говорила, что у него получится. Федор его нашел, и научился управлять водой.

Дядя Леша нахмурился.

— Люсинда, ладно ты его поощряла, но девчонке-то голову чепухой не забивай.

— Тоже мне выискался, воинствующий материалист! У тебя глаза есть? Это тебе ни о чем не говорит?

— Погодите, вы о чем?.. — шанс вернуть происходящее в границы разумного стремительно таял.

Тетя Люся хотела ответить, но Артемьев посмотрел сердито.

— Цыц, Люсинда! Не надо, он не хотел…

— Что не хотел?

— Тебя во все это дело втравливать, Ингуша. Давай вот как поступим… Ты разрешишь мне покопаться в архивах отца? Может, я его рукопись сумею найти или наброски к ней. Глядишь, и пойму, как он этот фокус провернул.

— Конечно, дядь Леш, так будет даже лучше, — Инга вздохнула и поставила опрыскиватель на место. — Ладно, пойду я, извините за беспокойство.

— Тебе надо туда поехать, — буркнула ей в спину тетя Люся.

— Куда? — Инга отпустила дверную ручку и изумленно уставилась на Люсинду. — В Китай?!

— Угу.

— Зачем?

— Ну как зачем? — Люсинда показала на окно. — Зовет ведь...

***

Дорога в тысячу ли начинается с одного шага.

Спустя четыре месяца Инга торчала где-то посреди Кунлуньских гор, на выступе, с которого «виден конец каскада». В каскаде плясал каяк инструктора, отправившегося на разведку.

Отсюда с высоты, оранжевый лепесток казался таким крошечным на фоне отвесных скал. Вот он на мгновение задержался на гребне очередной волны, и тут же ухнул вниз, исчез в бешеном круговороте воды и пены. Инга затаила дыхание, отсчитывая секунды. Двадцать один. Двадцать два… двадцать пять… Вынырнул.

Несмотря на дикий холод, Инга была рада передышке. У нее болело все: голова, мыщцы, кости и, кажется, сердце. Хотелось лечь и больше никогда не двигаться.

Дорога в тысячу ли начинается с одного

шага, — гласит пословица. Жалко, что от него

не зависит дорога обратно, превосходящая многократно

тысячу ли. Особенно отсчитывая от «о»[5].

В первый день похода она надеялась во время сплава ухватить взглядом на берегу яркую точку спасжилета или клочок палатки. В душе трепыхалась глупая надежда, что отец выжил. Например, смог укрыться в пещере. Вода есть, кустики какие-то с ягодками растут. Наверняка мелкие животные встречаются. Пусть один шанс на миллион, но вдруг… Даже если предположить страшное, что ему пришлось питаться останками своих товарищей... Инга смотрела по сторонам, забывая выполнять команды.

— Не крути головой! — орал Горец. — Греби! Не видишь, нас лагом[6] несет?

Стремительно надвигалась гранитная стена, словно скала вознамерилась рухнуть и утащить их за собой в ледяную могилу. Инга взвизгнула, оказавшись по уши в воде, и едва не захлебнулась.

— Упрись веслом! Давай! ­— кричал сквозь рев воды Горец и яростно ругался.

Инга наугад ткнула в сторону веслом, навалилась всем телом…

— Давай! Еще! Еще!

И вдруг солнце вновь заиграло меж ресниц.

Уф-ф-ф, пронесло!

Перед отбоем Горец тронул ее за руку:

— Поговорить надо, ­— буркнул он и отвел ее за круг света от костра. Инга, слегка опьяневшая от выпитого спирта, горячего ужина и собственной сегодняшней храбрости, приготовилась слушать неуклюжие комплименты неотесанного инструктора...

— Будешь ворон считать, кильнешь[7] нас, — жестко сказал Горец.

— Что?

— Что-что… Перевернешь кат и ага… Это хоть и отдых, но активный, поэтому нужно сосредоточиться и грести, а не любоваться красотами. Понятно? В следующий раз, в случае неправильного выполнения команды или недостаточно быстрой реакции, буду бить веслом по чему попало.

Мужчины не позволяли себе так с ней разговаривать где-то с третьего класса. Инга не нашлась, что ответить.

— А…

— А для этого турью каски и выдаются.

Понижать голос Егор не считал нужным, и разговор слышали все, сидевшие у костра. Герман потом шепотом устроил партнеру выволочку.

— Клиент должен остаться доволен, — шипел он. — Хочет смотреть на красоты, пусть смотрит. Имеет право, за это они и платили. Твое дело сделать все, чтобы им понравилось.

— Знаешь что, Гермоген, развлекать — это, скорее, по твоей части.. А моя задача вытащить их отсюда живыми. Маршрут для новичков сложнейший, и она головой должна работать, а не глазеть по сторонам.

— Да что ты как с цепи сорвался? Нельзя то же самое сказать по-другому?!

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что по-другому они не понимают. И вообще, терпеть не могу жонглировать словами.

— Бирюк! Вот поэтому женщины тебя не любят. Злой ты, и прямой, как палка, Гор. Кому это понравится?

— Я не червонец, чтобы всем нравиться.

На следующий день Горец рассекал в каяке в гордом одиночестве, а слева от Инги сидел Герман.

А спустя несколько дней она не чувствовала ничего, кроме опустошения. Пришло тяжкое осознание — в одиночку отец не мог бы здесь выжить, даже если бы нашел убежище. Но тогда как? Как он донес до нее свое послание сквозь тысячи километров?!

Одна ли тысяча ли, две ли тысячи ли —

тысяча означает, что ты сейчас вдали

от родимого крова, и зараза бессмысленности со слова

перекидывается на цифры; особенно на нули.

***

Отблескивая на солнце, замелькали лопасти весел. Левушка резво защелкал камерой. Каяк[8] поменял направление, ящерицей скользнул в щель между двумя огромными валунами, обошел торчащий посреди потока клык[9]…

Ну, пройдем мы этот каскад, тоскливо подумала Инга, так вон еще сколько придется тащиться, чтобы выбраться отсюда. А папу так и не нашли.

По расчетам Германа, руководителя группы, выходило, что до точки выброски идти еще дня три. А может и все четыре. Все зависело от сложности предстоящих порогов. Горец с Германом без конца сверялись с электронным навигатором, просматривали проекции русла реки, что-то просчитывали и вымеряли.

Интересно, от человека здесь хоть что-нибудь зависит? А то Горец так «пальцы гнет», а посмотришь — его вместе с каяком несет течением куда придется.

Инга отвернулась. Подумаешь, порог шестой категории сложности[10]. Горцу просто хочется потешить раздутое самомнение. Только она в его фанатки не записывалась. Очень нужно!

–– Хорошо идет, — пробормотал рядом Герман.

— Красиво, — согласился Семен.

–– Нет, это все прекрасно, — тут же встрял Левушка, не отрываясь от камеры. — Но, по-моему, на такое решиться может или безрассудно смелый, или ну абсолютно глупый человек. То, что друг наш экстремальненький там прошел, это понятно, тем более, он на такой… м-м-м… компактной лодке плывет. Но я интересуюсь знать: каким образом мы там пройдем? Наши… м-м-м… каты вон в ту, к примеру, узость не пролезут!

–– По правому берегу пойдем, — не отрывая взгляда от пляшущего на волнах каяка, сказал Герман. — До середины каскада. Потом налево. Егор же все на пальцах показал…

Где он показал? Когда?

— А это не опасно? — спросил Семен.

Герман не ответил, бросился к самому краю и со свистом выдохнул сквозь зубы:

— Ох, черт! Куда ты лезешь? Черт бы тебя побрал с твоим киллерским духом! Лева, ты снимаешь?..

Фотограф кивнул, ни на секунду не отрываясь от камеры.

Каяк на несколько секунд задержался посреди реки, будто раздумывая, а потом решительно повернул направо, туда, где поток сливался в сплошную череду валов, завихрений и страшно вспухающих подводных гейзеров.

–– Пижон, –– проворчал Герман, и Инга не поняла, чего больше в его голосе — восхищения, зависти или злости. –– Чертов пижон! Думает, у него девять жизней?

До конца каскада оставалось совсем немного. Сейчас он доплывет и скажет, что теперь наша очередь, тоскливо подумала Инга. Не хочу! Руки болят. И колени, мои бедные колени… Кто придумал эту пытку — сидеть целый день с упором на колени?! А еще мне мокро, холодно, и страшно. К черту эту реку! И Горца с его каскадами! К черту!

Она зажмурилась, не пуская наружу подступившие слезы.

–– Ну, давай же! — яростно крикнул Герман.

Инга открыла глаза, несколько раз моргнула. Оранжевой запятой нигде не было. Прошел?

Она вопросительно оглянулась на руководителя маршрута и почувствовала, как в груди сжимается ледяной скользкий комок. Герман, козырьком приставив ладонь ко лбу, напряженно вглядывался в беснующуюся воду. На переносице у него залегла глубокая складка, и скулы торчали непривычно остро.

— Ребята, с ним же все будет океюшки? Да? — заволновался Левушка.

Ему никто не ответил. Инга тоже уставилась вниз. «Я не считала, — беспомощно подумала она. — Я не видела, как он скрылся под водой и не начала считать. Сколько прошло? Пять секунд? Десять?»

–– Где он? — хрипло спросил Семен. — Ты его видишь?

Герман оскалился и вдруг сорвался с места, побежал вниз по осыпи, туда, где были привязаны их катамараны. На бегу обернулся, махнул рукой непонятно кому:

–– Давай!

–– Нет, как хотите, а я туда не полезу! –– с надрывом крикнул Левушка. –– Я жить хочу!

Герман полоснул его бешеным взглядом.

Он собирается пойти следом, поняла Инга. Горца еще можно спасти. Надо за ним, но на катамаране нельзя плыть в одиночку. Что-то темное первобытное внутри нее — может, инстинкт самосохранения –– не давало сделать шаг. Будто во сне Инга видела, как мимо пробежал Семен, догоняя Германа. Рядом причитал Левушка.

Река внизу все так же бесилась.

Оранжевого веретена не было.

Следующие несколько часов превратились в череду стоп-кадров, выхваченных из течения реальности взбесившимся стробоскопом.

…Левушка висит на плече у Семена и, захлебываясь, вопит, что ни за какие коврижки не отпустит его на верную смерть. Дежнев молча и целеустремленно прет вниз по склону, будто не замечая партнера…

…Герман отвязывает катамаран –– дрожащие пальцы то и дело упускают мокрую веревку –– матерится сквозь зубы, бросает сердитые взгляды на «неразлучников». Потом вдруг выпрямляется и отчаянно пинает гладкий, серый баллон. Раз, другой, третий. Хватает вытянутый яркий мешок –– смешно называющийся «морковка»[11], вспоминает Инга –– бросает второй такой же Семену. И устремляется обратно, вверх…

…Они все бестолково бегут, перепрыгивая через камни, с трудом удерживая равновесие на крутом склоне. Герман с Семеном впереди. Инга смотрит в их спины, механически переставляя ноги: раз-два, раз-два… Левушка что-то тараторит за ее левым плечом, но слов не разобрать –– воздух с надсадным хрипом вырывается из легких, заглушая все. Каждый вдох кажется последним, горло все туже стягивает невидимая удавка. Предательская осыпь скользит под ногой. Инга падает. Боль прошивает ее навылет –– от левого бедра до правого плеча…

…Никого нет. Инга ковыляет, цепляясь разбитыми в кровь пальцами за что придется. Тропинка делает поворот, еще один, и вдруг Инга видит мужчин. Далеко внизу, у самой кромки беснующейся воды, суетятся три микроскопические фигурки в ярких квадратиках спасжилетов. Неужели нашли, думает Инга, и сразу же, без паузы: сволочь, какая же сволочь, во что ты нас втянул?! Она не понимает, к кому относится эта мысль: к отцу, Горцу или некой обезличенной высшей силе. Но почему-то заключенная в ней злость придает силы. И она снова и снова повторяет: «Сволочь! Сволочь! Сволочь!» пока слово не обессмысливается и не превращается в мантру, бьющуюся в пустоте черепной коробки в такт шагам…

–– Надо возвращаться, –– негромко сказал Семен.

Герман сжал кулаки.

–– Да ты!..

–– Темнеет, –– терпеливо пояснил Дежнев. –– У нас вещи там. И вообще. В темноте смысла нет. Еще кто-нибудь свалится в реку, завтра будем двоих искать.

Герман нахмурился, открыл рот, собираясь что-то сказать. Закрыл. И с явным усилием кивнул.

Левушка облегченно выдохнул:

–– Ну вот и ладушки. Завтра с утречка прямо, со свежими силами… Погоди, Сема, а-а-а… ты кого имел в виду? Хочешь сказать, что я или Ингушка… Не думал, что ты такой…

Задохнувшись от возмущения он надулся и демонстративно пошел вверх по тропе. Семен вздохнул и спросил:

–– Думаешь, еще есть шанс, что он… –– он сглотнул и все-таки договорил, умоляюще глядя на руководителя экспедиции: –– Что он жив?

— Шанс всегда есть, — пожал плечами Герман. И отвел глаза.

Обратный путь показался Инге бесконечным. Подстегиваемые выплеснувшимся в кровь адреналином, они умудрились уйти далеко за конец каскада. К тому же сгустились сумерки, а путешествие по горным склонам в полумраке –– не самое приятное занятие. Когда внизу мелькнули серебристые вытянутые тела катамаранов, Инга не закричала от радости только потому, что на это не было сил.

В угрюмом молчании они добрели до своих суденышек. Перетаскали наверх, на более-менее ровную площадку, рюкзаки. Пока мужчины ставили палатки, Инга начала готовить вечернюю пайку.

Синий огонек газовой горелки шипел и дергался, вода никак не хотела закипать, а серо-коричневые кубики сублимированного мяса вызывали тошноту. Желудок скрутило болезненным узлом, от которого слабели ноги и дрожали пальцы. Но она справилась. Когда из темноты вынырнул Герман, ослепив ее лучом налобного фонарика, в большом котелке пыхтела гречка, а маленький распространял терпкий аромат крепкого чая.

Ужин прошел в тишине, лишь изредка прерываемой короткими будничными фразами: «Соль передай, пожалуйста» –– «Кому добавки?» –– «Спасибо, очень вкусно»… В самом начале унылой трапезы Герман разлил по железным кружкам спирт и яростно выругался, когда Левушка дернулся выпить свою порцию не чокаясь. Ни к еде, ни к спирту Инга даже не прикоснулась. Кусок в горло не лез. Только чаю хлебнула, чтобы согреться.

Потом она долго лежала без сна в своей палатке, похожей на кокон гигантской гусеницы. Нервы были взвинчены до предела.

Полотняный купол палатки трепыхался, по нему гуляли диковатые, изломанные тени. Неподалеку вполголоса привычно ссорились «неразлучники». Левушка упрекал друга в том, что тот совсем о нем не заботится, что он бросил несчастного Левушку одного посреди этой глуши, ради гида, который довыпендривался и, вообще, сам виноват. А еще говорил, что если бы бесчувственный Дежнев хоть немного любил его, то немедленно отвез бы его домой, вместо того, чтобы искать труп. Семен оправдывался и успокаивающе гудел в ответ.

С другой стороны доносился богатырский храп Германа. Вот уж у кого железные нервы, думала она. Полкотелка каши выжрал, заполировал сверху кружкой разведенного спирта, и хоть бы хны. Как можно спать, когда твой друг где-то там?

Она снова вспомнила апельсиновую корку каяка, которую швыряло кипящим потоком. Представилось худощавое тело Горца, выброшенное на камни, безвольное и изломанное, словно тряпичная кукла. Но вместо небритой физиономии, окруженной копной непослушных соломенных волос, отчего-то всплывало в памяти лицо отца. Неужели и с ним такое случилось… Невозможно представить, что его больше нет. Совсем нет. Нигде!

В горле и груди сжало так, что вздохнуть больно. Ужасно хотелось, чтобы кто-то большой и сильный обнял или хотя бы подержал за руку.

Я больше никогда не смогу заснуть, подумала Инга отрешенно. И отключилась.

***

— У меня работа, Нюшка, — заявил Санька, когда она продемонстировала надпись из воды. — И вообще… Слушай, давай попа позовем, а?

— На фига? — не поняла Инга.

— Квартиру освятить. Или что там попы делают? Пусть это… экзорцизмом займется, прогонит злого духа, так сказать.

— Сам ты злой дух, — обиделась Инга. — Это, между прочим, мой папа!

Санька демонстративно приложил ладно ей ко лбу.

— М-да, ежа надо спасать. Он долго не протянет.

Инга недовольно дернула головой, стряхивая его руку. Молчел вздохнул:

— Елки-иголки! Какой папа, Нюш? Ты знаешь, я твоего отца всегда уважал, но… Его больше нет. Пора уже с этим смириться и жить дальше. Может все эти… — он помахал руками перед лицом. — Явления эти… Может, ты сама их и провоцируешь.

— Что-о?!

— А то! — бредовая идея явно понравилась ее автору. — Ты скучаешь по отцу и, сама того не желая, искажаешь энергоинформационное поле и моделируешь…

— Надписи из воды? — саркастически спросила Инга.

— Не хочешь попа, давай позовем голотерапевта.

— И этот туда же. Ты сам-то здоров, Сань? Короче, не хочешь мне помогать — без сопливых обойдемся!

— Елки-иголки! Ну почему сразу не хочу, — заюлил он. — Как раз таки, наоборот. Я только сказал, что не могу вот так все бросить и рвануть неизвестно куда непонятно зачем.

Инга обиделась. Выставила его за дверь, решив, что пора уже ставить точку. На следующий вечер Санька взял квартиру приступом. Притащил цветов, корзину с шоколадом, вином и прочими глупостями. Бил себя пяткой в грудь, чистосердечно раскаиваясь в содеянном и умоляя о смягчении приговора. И когда она дала слабину, заявил:

— Я знаю, кто может нам помочь!

Инга хмыкнула. Нам? Ну-ну…

— Неразлучники! — гордо объявил Санька, не замечая ее скептицизма.

— С чего это? — фыркнула Инга.

— У них знаешь, сколько знакомых? Посоветуемся с умными людьми.

— Да о чем с ними советоваться?

— Как о чем? Мы же в Китай едем искать твоего отца.

— Мы?

— Нюшка, я все решил! Это серьезное мероприятие, так что даже и не пытайся возражать. Сейчас я им звякну и…

Пока Санька тыкал в экран мобильника, Инга, страдальчески морщась, рассматривала подживающие кошачьи царапины на бедре. Ну почему она такая невезучая? Вечно с ней что-нибудь случается! То в лифте застрянет, то но равном месте рухнет, запутавшись в собственных ногах. Если в метро едет, так обязательно в ее вагоне свет выключится. М-да… Именно во глубину китайских руд и переться с такой кармой!

— Все! — объявил Санька, захлопывая мобильник.

— Что все?

— Они сейчас подъедут.

— Сдурел? На фига они мне тут сдались?!

— Какое тяжёлое у тебя настроение — никак не поднять! Просто кол с минусом ему за поведение! Ну, что ты в самом деле, Нюшка. Сядем, потрещим за рюмкой чая…

Кретин, устало подумала Инга. Только сладкой парочки мне сейчас и не хватает для полного счастья! Но заставить Саньку перезвонить и отменить встречу нереально, это она знала по собственному опыту. Так что пришлось отдирать измученное тельце от дивана и срочно приводить себя в божеский вид — жили неразлучники в пяти минутах езды.

— Круто! — восхищенно выдохнул Левушка, просматривая только что отснятые кадры.

— Что круто? Ничего крутого не вижу! — ощетинилась Инга.

Чувствовать себя гибридом дрессированного медведя с великим фокусником прошлого Гарри Гудини ей порядком надоело. Идиотская водяная надпись не вызывала уже ничего, кроме раздражения. И вообще — глупо все это! Как в третьесортном голливудском ужастике — загадочные буквы, сгущающаяся опасность… Чушь собачья.

Инга с грохотом швырнула в ванную распылитель душа, из которого минуту назад поливала кафель, создавая на стене обращение неизвестно от кого.

— Слушай, а если на пол плеснуть? — с любопытством спросил Левушка. — Ну просто — взять и из кружки шмякнуть.

Инга молча притащила из кухни бокал, налила воды и выплеснула на линолеум в коридоре.

«КАПА»

— Кру-у-у-уто… — опять поразился Левушка и снова принялся щелкать навороченной камерой. — А если…

— Лео, хватит, — пробасил Семен. — Не видишь, что ли — ей не нравится.

Инга испытала короткий, но острый приступ благодарности — впервые с начала всей этой фигни (по-другому и не скажешь!) кто-то отнесся к ней с сочувствием. Она даже не обратила внимания на некультурное именование себя в третьем лице. Но низкорослый вертлявый Левушка не желал сдаваться просто так.

— Сема, ты не врубаешься в тему! — пафосно заявил он. — Мы стали свидетелями реально необъяснимого явления! Ты сколько лет про всяких барабашек пишешь?

— Много, — угрюмо отозвался Семен и бросил на Ингу извиняющийся взгляд — мол, что возьмешь с дурачка…

— Вот! — Левушка воздел кверху палец с наманикюреным ногтем и спросил: — А хоть раз было, чтобы ты описывал то, что на самом деле не имело объяснения? Нет! Потому что… Э-э-э… Не знаю почему.

— Потому что нет ничего необъяснимого, есть необъясненное.

Фотограф его проигнорировал и повернулся к Инге:

— Так где он, говоришь, погиб?

— Пропал, — подсказал тактичный Семен и постучал пальцем по лбу. — Доказательств гибели нет.

Инга вздохнула:

— Они пошли на Аркатагский хребет, — и зачем-то пояснила: — Папа искал астероид какой-то. В районе реки… Не помню как называется.

— Интересненько. Короче, столкнувшись с реально нереальными силами, мы просто обязаны тщательнейшим образом изучить природу данного явления! Всесторонне, так сказать, обследовать…

— Зачем? — перебила Инга.

— А? — растерялся Левушка. — Что — зачем?

— Изучить зачем? Нобелевку хочешь получить, Подольский? Как первооткрыватель великого духа воды?

— Ну, нобелевку не нобелевку, а что-нибудь с этого поиметь можно. И потом — чтобы свести тебя с нужным человеком, мне сначала надо подготовить теоретическую базу. А то человек начнет вопросы задавать, а я ни в зуб ногой. Некрасиво получится, несолидненько…

— Ладно, изучай, — смирилась Инга.

Спустя сорок минут она печально обозрела загаженную ванную.

— Ладно, пожалуй, материала достаточно, — смилостивился Левушка. Бросил осторожный взгляд на Ингу и быстро добавил: — Сема, прибери тут, океюшки?

Инга всегда недоумевала, почему Дежнев, самодостаточный и зрелый человек, позволяет собой помыкать. Знала она его еще с университета, а вот подружились, когда он взял ее на работу. Журналистскую карьеру Сема начал еще студентом. Сначала писал для мужского глянца, через полтора года возглавил в том же журнале службу специальных проектов. Вскоре после окончания универа его пригласили работать на ведущий телеканал. Года три Дежнев подвизался редактором нескольких развлекательных программ, потом перешел в политические. Занимал не последний пост в предвыборном штабе известного политика, бывшего кандидатом в президенты. Ему прочили блестящую карьеру. А потом руководство канала узнало о его личной жизни. Конечно, Сема никогда свои предпочтения не скрывал, но и не афишировал. Официально его уволить не могли, но настоятельно предложили публично покаяться в грехах молодости и по возможности «предъявить бабу». Инга предложила подыграть и даже при необходимости оформить фиктивный брак. Сема растрогался, пустил скупую мужскую слезу на ее плече. Сказал, что ценит ее отношение и, не задумываясь, предложил бы ей руку и сердце, но лгать не станет даже ради карьеры. Закончилось тем, что он написал заявление по собственному желанию.

Через месяц Сема окончательно пришел в себя и устроился на развлекательный канал, где труба пониже и дым пожиже, зато никому нет дела до того, кто с кем спит.

Сема был чрезвычайно эрудированным, но никогда не грузил своими знаниями. Пару лет назад он привел в их компанию Левушку Подольского, которого подобрал где-то в юго-восточной Азии, во время одной из многочисленных командировок. Носился с болтливым фотографом, как с писаной торбой. Благодаря Дежневу, Левушка прочно обосновался в северной столице, обзавелся модным прикидом и кучей полезных знакомств. Впрочем, он умел очаровывать людей своей непосредственностью и харизмой. Даже Семина мама приняла его, не зная, что мелкий тиран и деспот изводит ее сына беспричинными вспышками раздражительности и бесконечными капризами. Семен тактично молчал и никогда не жаловался, хотя Инга знала, чего это ему стоит. За два года непростых отношений Сема утратил остатки некогда роскошной шевелюры и обрился наголо. Как-то раз Инга не утерпела и откровенно спросила друга, как он все это выносит. Тот смущенно улыбнулся.

— Знаешь, говорят, таланту можно все простить, не?

Инга фыркнула:

— Тоже мне талант. Подумаешь, пара мелких фотовыставок и несколько публикаций в глянце. Да и то благодаря твоим связям.

— Это вопрос времени и удачи. Просто его еще не заметили, — мягко сказал Дежнев и закрыл тему.

Пока невозмутимый Семен смывал следы экспериментов, Левушка прочно утвердился на табуретке посреди кухни и принялся вещать:

— Итак, что мы имеем с гуся? Загадочная надписеобразовательная сила действует везде. По всей квартире, на лестничной клетке и даже на улице. Проводить дальнейшие эксперименты по изучению дальности действия силы, ввиду позднего времени, считаю неразумным, так что…

— Я же говорила, что у дяди Леши все тоже прекрасно получалось! — не выдержал Инга.

Подольский взглядом выразил свое отношение к тем, кто перебивает оратора, и продолжил:

— Во-вторых. Фокус работает только с водой. Попытки создания надписи посредством томатного сока, чая, кофе и… Что там в кастрюльке было?

— Борщ, — подсказал Санька.

— Ага. И борща успехом не увенчались. Причем! Вода тоже подходит не всякая. Газированная и кипяченая образует обычные лужи. Таким образом, можно придти к выводу, что…

— Что? — нетерпеливо спросил Санька. — Чего замолчал?

В дверях кухни возник Семен, неторопливо вытирающий руки полотенцем.

— Инга, там телефон надрывается.

— Что?.. Ой, спасибо, Сема.

— Ингуша, — раздался в трубке голос Артемьева. — Рукопись я обнаружил. Плюс мемуары, может, они тебя тоже заинтересуют. Скину на ящик. Если тебе еще что-то нужно…

— Спасибо, дядь Леш. А материалов по экспедиции там случайно не было?

— Были… — он осекся и добавил после паузы: — Инга, ты что же, серьезно в Китай собралась?

— Да не то чтобы… Просто хотелось бы во всем разобраться.

— Даже не вздумай, и Люсинду мою не слушай!

— Дядь Леш! У меня тут народ сидит… В общем, если что, я могу на вас рассчитывать?

— Конечно, Ингуша, — вздохнул Артемьев. — Конечно.

На кухне кипел ожесточенный спор. Левушка и Санька, красные и взъерошенные, орали и размахивали руками. Семен, стоя к ним спиной, домывал последнюю тарелку. Инге стало неловко.

— Сема, ну, зачем ты?

— Да мне не трудно. Я люблю, когда в доме порядок, — пробасил он и, убрав тарелку в сушилку над раковиной, тщательно протер кухонную столешницу.

Спорщики продолжали орать.

— Очень просто объяснение, дубина! При кипячении в воде разрушается кристаллическая структура! Именно поэтому кипяченая вода — «мертвая»! — Левушка пристукнул кулаком по столу.

— Сам дубина! — выкрикнул Санька. — А сырая вода, по-твоему, живая? Елки-иголки! Давай, экспериментатор, набери в бутылку, и поехали в ближайший морг. Я устрою. Сбрызнем пару покойничков, сотворим чудо! Что, слабо?!

Инга вздрогнула. Рассказать им о папиных гипотезах или не стоит?

— Только полные идиоты все и всегда понимают буквально! — отрезал Левушка. — Ты вообще когда-нибудь слышал про четвертое агрегатное состояние воды? Ну конечно, это тебе не похабень с балалайками. Ну так спроси у Семы, он тебя просветит.

— А может дело не в кипятке с газировкой и не в борще с соком, а в тебе? Если ты напряжешь свой микроскопический мозг… или хотя бы мозжечок, за неимением другого органоида, способного думать внутри черепушки…

— Да ты… — Левушка стремительно побледнел.

— Давай, луноход, подходи! Сейчас ты узнаешь, что такое боевой кролик в действии!

Левушка вскочил и принял замысловатую позу, которую, видимо, считал оборонительной стойкой.

— А ну-ка, прекратили базар! Брэк! — Инга ловко вклинилась между скандалистами. — Сели все на места и успокоились. А ты чего молчишь? Не мог их остановить?

Семен усмехнулся — мол, пусть резвятся детишки.

— Слу-у-ушай, — протянул Левушка. — А может Санька прав, и надо было вместе с тобой экспериментировать? Повторим?

— Ну уж нет! Хватит с меня, наигралась. Давай мне координаты твоего человека и… спокойной ночи!

— Хм… Это… Тут такое дело… — неожиданно заюлил «экспериментатор».

— Что?

— Ну, в общем… Как бы тебе сказать…

— Ты что — все наврал? — с ужасом спросила Инга, понимая, что сейчас кого-то убьет.

— Ну что ты сразу, Ингушка… Зачем так… Я, действительно, хотел разобраться. Возможно, по ходу могли появиться какие-то…

— Скотина ты, Левушка! Катись отсюда! — голос опасно зазвенел, и Инге пришлось отвернуться — не хватало еще рассопливиться перед этим клоуном!

— Жжентельмены! — зашипел Санька, выпроваживая гостей из кухни. — В самом деле, поздно уже и… И говоря откровенно, свинья ты, Лев, порядочная!

— Это я просто выгляжу, как свинья, а в душе я — бабочка.

— Тигры бабочек не едят! — радостно заорал Санька и, тут же забыв обо всех разногласиях, с чувством пожал Левушке руку.

Боже, еще один смешугликофил?

— Инга, — позвал Семен.

— Что? — не поворачиваясь, спросила она. Совсем у людей совести нет!

— Я знаю, кто может помочь… Ну, в смысле, организовать поездку…

— Что?!

Она все-таки повернулась и уставилась на смущенного Семена с надеждой и недоверием.

— Только тут такое дело… — опуская глаза, протянул тот.

— Какое?

— Он… Как бы это… Деловар. У него компания, которая организует экстремальные туры. Параллельно антиквариатом вроде занимается и еще чем-то. Ну и знается со всякими такими людьми…

— С какими?! — нервно спросила Инга. — С бандитами, что ли? С уголовниками?

— Не, ну почему сразу с уголовниками. С экстремалами, с черными копателями да мало ли. Он вообще половину Питера знает.

— Ну и? — Санька ткнул замолчавшего Семена в бок.

— Он может помочь, но вряд ли на такое согласится.

Инга махнула рукой:

— Ладно, мальчики. И правда, поздно уже… Спасибо, Сема, что хоть попытался.

— Эй! — Левушка ловко проскочил мимо стоящего в дверях Саньки и, приплясывая от возбуждения, затараторил: — Ты Вайса имел в виду? Того самого, что пробил тебе доступ в Фукусимскую Зону?

— Его.

— Это же то, что надо! Что ж ты раньше не сказал, друг мой молчаливый?! Сейчас мы ему звякнем, и все будет в шоколаде.

— Левушка, — устало сказала Инга, — тебе же русским языком сказали — он на это не согласится.

— А зачем на это? Надо подкинуть человечку то, что он хочет! Помахать морковкой перед носом.

— В каком смысле?

— В прямом. Он, конечно, тип, склонный к авантюрам, но Сема прав, в такое мутное дело, как поиск пропавшего ученого, не впишется. Надо его как-то заинтересовать и желательно материально, — Левушка скривил рожу и уставился в потолок, прикидывая варианты.

Поправляя галстук, Санька, солидно сказал:

— Само собой. В этом плане можешь рассчитывать на меня, Нюшка.

— Спасибо, конечно, но…

— Придумал! — радостно воскликнул Левушка. — Пусть Вайс ищет сокровища.

— Какие сокровища? — окончательно растерялась Инга. — Зачем нам сокровища?

— Ну, не знаю как тебе, а мне бы пригодились, — ухмыльнулся Подольский и тут же посерьезнел. — Все просто. Не будем посвящать его в истинные мотивы нашего путешествия. Вообще про твоего отца рассказывать не будем. Что он там искал?

— Обломки астероида или планетоида, который столкнулся с Землей, — Инга поморщилась –– звучит ужасно глупо. Но Левушка даже глазом не моргнул. — Нет, это не прокатит. Чтобы Вайс купился, надо что-нибудь посущественнее. Скажем, что в тех краях спрятана сокровищница вымершей китайской династии Цинь.

— Цинь-минь. Сказки какие-то, — отмахнулась Инга. — Если он специалист, сразу поймет, что это ерунда полная.

— А мы реальную легенду сочиним! Сема же у меня ходячий гугл. У него таких историй воз и маленькая тележка. Что скажешь? Классненько? Сделаем все, как надо: с подтверждениями: картами, дневниками, свидетельствами очевидцев.

Семен нежно сгреб его в охапку.

— Каких очевидцев, Левушка? Сам сказал — династия вымершая.

— Придумаешь что-нибудь, ты же у нас голова. Главное –– сочини, а уж уболтать я его сумею.

Инга фыркнула:

— Разве нормальный человек в такое поверит?

— Нормальный, конечно, не поверит, — задумчиво сказал Семен. — Но… я бы не стал утверждать, что Герман с Егором — нормальные...

***

Во сне Инга снова и снова наблюдала за прыгающей по волнам оранжевой скорлупкой. И каждый раз, стоило на секунду отвести взгляд, каяк исчезал. Инга выныривала из сна в зыбкую ночную реальность –– тоскливые крики неизвестных птиц в вышине, далекий шум реки, храп Германа –– и снова проваливалась в сон, успев поклясться, что уж теперь-то ни на мгновение не оторвет глаз от пластиковой скорлупки. И снова отвлекалась в самый ответственный момент.

Когда серый рассвет неуверенно осветил внутренности палатки сквозь тонкую ткань, Инга поняла, что больше не вынесет этой пытки. С трудом выпуталась из спальника и на четвереньках выползла наружу. Встать в полный рост удалось только в три приема. Все тело ныло как подточенный кариесом зуб, колени отчаянно хрустели, а в глаза точно песку насыпали.

Спустилась к реке, цепляясь за что придется, и все-таки дважды упав. Поплескала в лицо ледяной прозрачной водой. Поняла, что забыла взять умывальные принадлежности и чтобы почистить зубы, нужно проделать весь этот путь наверх, а потом опять вниз.

«Надо, надо умываться по утрам и вечерам», –– пробормотала Инга. С надеждой глянула в сторону лагеря –– вдруг кто-нибудь из мужчин как раз собирается спускаться и сможет захватить ее «мыльное»? Как бы не так.

Она тяжело вздохнула, опускаясь на гладкий, обточенный водой валун у самого потока. Папа-папа… Неужели твоя вера в чудесные свойства обыкновенной воды оправдывает все жертвы? Егор уже шестой, кто не вернется с этих мрачных берегов.

Стоп, оборвала себя Инга. Еще не все потеряно. Герман считает, надежда есть. Как раз во время последнего перехода, перед этим злополучным каскадом, он рассказывал о группе русских, сплавлявшихся в этих же местах, только по другой речке. Выжили двое из всей команды. И нашли их… через неделю, кажется. Или через месяц. Неважно. Главное, что нашли и, причем, живых, только слегка похудевших. Ну, или не слегка...

Мда, Горцу худеть некуда, с мрачной иронией подумала Инга. Пока толстый сохнет, худой сдохнет, как говорится. Тьфу! Да что за слова-то в голову лезут! Все, хватит рассиживаться, надо завтрак готовить. Мужчины скоро проснутся.

Комковатую переслащенную овсянку сжевали молча. Запили слишком крепким чаем. С самого начала похода так сложилось, что готовку оставили за ней, хотя она и дома-то не слишком часто подходила к плите. Мужчины ставили лагерь, таскали воду, натягивали веревки, на которые потом развешивали вещи сушиться, и ждали, что она приготовит горячий ужин. Инга же, сдирая с себя мокрый гидрокостюм, думала, что и пальцем двинуть не сможет, не то что готовить ужин на толпу голодных мужиков. Только кого это интересовало? Шовинисты! А, собственно говоря, почему она?! Что за патриархальные гендерные стереотипы?

В первый вечер Горец, закончив с делами, распаковал гитару и лениво перебирал струны, глядя, как Инга мыкается с горелкой и котелками. Хмыкнул презрительно и пропел на мотив песни из старого фильма про декабристов:

— Зажав в руке половник с миской,

Ты смотришь преданно в глаза.

На завтрак будет только каша,

На ужин — только колбаса.

С котла потянет сизым дымом,

Его на углях повело.

Не доверяйте деве юной

Вы в этой жизни ничего.

И еще раз издевательски:

— Не доверяйте де-е-еве ю-ю-ю-юной

Вы в этой жизни ничего-о-о!

После этого, как ни в чем не бывало, отложил гитару и взялся за горелку: «Сегодня пайку я приготовлю, жрать очень уж хочется. Но с завтрашнего дня будешь кашеварить сама. Учись».

Но и в следующие дни он постоянно терся рядом, мешая непрошеными советами: «Хорош сахару уже! Водички еще плесни! Огонь-то убавь, не видишь, что ли?!» Инга огрызалась, но Егор в пререкания не вступал, пожимал плечами и сам доливал воды, помешивал, пробовал, что-то сыпал в котелок… И каша всегда получалась в меру сладкой и без комков, а мерзкое сублимированное мясо становилось похоже на настоящую говядину. Еда не пригорала и доваривалась, а добавки было всегда вдоволь.

Инга впихнула в себя еще пару ложек овсянки, понимая, что если она не поест, то дальше идти не сможет.

–– Если мы выживем, нам будет все нипочем! –– наиграно-бодро вдруг заявил Левушка.

–– Не каркай, –– буркнул Герман, пристально изучая размазанные по миске остатки каши.

Левушка моментально надулся:

–– Сема, что они все ко мне придираются? Я просто хотел слегка разрядить обстановку! Могу я вздохнуть спокойненько, раз уж наш угрюмый друг больше не…

–– Заткнись! –– рявкнул Герман, вскакивая.

Звонко брякнула о камни отлетевшая миска. Левушка испуганно съежился и попытался слиться с пейзажем.

Герман постоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Потом с видимым усилием взял себя в руки и опустился обратно на пенку. Жестко прищурился, вдруг став удивительно похожим на Горца, и заговорил, скупо роняя слова:

–– Каскад нам не пройти. Будем обносить[12]. Дальше пойдем аккуратно. Мы с Ингой первые, вы следом. Смотреть в оба.

–– Хренушки! –– с отчаянной храбростью смертника вякнул Левушка из-за спины Семена. –– Меня туда, –– он ткнул пальцем в сторону реки, –– больше и под пистолетом не загонишь! Я, можно сказать, только жить начинаю!

–– А что ты предлагаешь? –– окрысился руководитель похода. –– Я уже понял, что на Горца вам положить с прибором, но дальше-то что? Лечь на берег и ждать конца?

Инга зачем-то подняла руку, как школьница на уроке, и неуверенно спросила:

–– А телефон? У нас же был спутниковый телефон на крайний случай?

Герман отвел глаза.

–– Гор при себе все держал. В гермике. Вместе с документами.

–– А если…

–– Нет никаких если, –– оборвал он. –– По этой реке не ходят и искать нас никто не будет.

–– Вернуться можно? –– спросил Семен.

Герман покачал головой:

–– Десять дней на маршруте… Триста километров. По таким горам, с барахлом, без снаряжения… Нереально.

— А по берегу? — пискнул Левушка.

— Много ты тут берегов видел? Да вы поймите, осталось-то –– раз плюнуть! Главное, этот каскад обойти. И еще пара-тройка переходов до выброски. Как два пальца об асфальт!

Инга встрепенулась.

— Погоди, как это до выброски? А пещера? Мы так не договаривались...

Герман смерил ее тяжелым взглядом исподлобья. Да, она понимала, как это выглядит со стороны. Человек пропал, а бессердечная стерва вспоминает о каких-то глупых обязательствах. Только что же, выходит, все было напрасно? Месяцы ожиданий, боль, кровь, пот, слезы, лишения… Все зря? Что случилось с папиной экспедицией, они так и не узнали, и другого шанса уже не будет. Пусть считают ее чудовищем, бездушной тварью, но не спросить она не могла!

Герман отвернулся и заговорил скучным протокольным тоном:

— Вас предупреждали, что руководитель похода, то бишь я, имеет право прекращать движение по маршруту, изменять маршрут и график движения, возвращаться или поворачивать в ближайшие населенные пункты при резком ухудшении погоды, во время стихийных бедствий и при других обстоятельствах, делающих дальнейшее продвижение по маршруту опасным. Согласие на это вы дали в письменном виде. Сейчас именно такие обстоятельства, и дальнейший поиск пещеры я считаю нецелесообразным. Так что идем к точке выброски. Всем понятно?

― Я за, ― поддержал его Семен.

–– Ага, –– заныл Левушка, –– а если там еще один этот… каскад? Или не один!

–– Судя по картам, серьезных препятствий до конца маршрута больше нет, –– заверил Герман.

–– По ка-а-артам… –– не унимался Левушка. –– Знаем мы эти карты! Да у тебя ее, наверное, вообще нет. Думаешь, я не слышал, как пару дней назад вы с Горцем обсуждали, что это река с блуждающим руслом, и она вообще не соответствует лоции.

Инга переглянулась с Семой.

— Это правда?

Герман поднял руку и, не вдаваясь в подробности, отрезал:

–– Вы знали, что река сложная и по ней мало кто ходил, но вас это не остановило. Все, минутка демократии закончена. Я теперь не только руководитель похода, но и гид-проводник в одном лице, и...

Инга поднялась, собрала посуду и отправилась к реке. Был бы тут Санька, наверняка смог бы доказывать, что форсмажора никакого нет, и им полагается неустойка. Только, какой толк препираться? Герман прав –– теперь он за главного, ему и решать. И Левушка это понимает не хуже остальных. Просто страх сильнее разума. Так всех нас в трусов превращает мысль…

Она разложила на камнях миски, ложки, кружки. Посидела, бездумно глядя на бегущую воду. И заплакала.

***

Мокрая веревка дернулась как живая и выскользнула из рук.

— Я же сказал: держи! — рявкнул Герман. Досадливо поморщился: — Ладно, проехали. Извини. Сядь вон на камушек, отдохни, я сам закончу.

Инга послушно направилась к обломку скалы, валяющемуся на берегу. Села, принялась разглядывать ладони. Мозоли, подживающие и свежие ссадины, траурная кайма под ногтями... Зачем я здесь? Предки были хранителями тайны! Подумаешь! Тоже мне, тайна. Пара-тройка баек. У всех коренных питерцев есть такие семейные легенды. Как можно было поверить в тот бред, что несла тетя Люся и отправиться к черту на куличики?!

Отчего-то, после того как Герман принял решение, ей стало легче. Делай что должно, и будь что будет, говорил папа. Вот и буду делать что должно, строго сказала себе Инга. Если верить Герману, осталось всего два перехода. Сегодняшний день можно уже вычеркивать, самое страшное — обнос порога — позади, ходу до стоянки, по словам Германа, не больше часа. А завтра вообще не о чем говорить — полдня и мы в точке выброски!

— Ну что, всё забыли? — прервал ее размышления привычный окрик «адмирала». Она поперхнулась. Это был любимая присказка Горца. Он задавал этот вопрос, когда они собирались вставать на воду после очередной стоянки. На него следовало отвечать: «Ничего не взяли!», но сегодня все промолчали.

— Стартуем, — пробурчал руководитель похода, сообразив, что дал маху. — Давайте, шевелитесь! Раньше сядем — раньше выйдем.

На воде все оживились. Герман размеренно окунал весло, после каждого гребка делая странное обратное движение. Инга не сразу поняла, что таким образом он компенсирует ее слабое участие в поступательном движении их суденышка. На мгновение ей стало неловко, но... Солнце нежно гладило плечи и затылок, пронзительно-голубая вода легко несла яркие сдвоенные тела катамаранов, а главное — путешествие вплотную приблизилось к финалу! Можно расслабиться и получать удовольствие. Вон Левушка напевает себе под нос, да и на лице Семена расползается непривычная улыбка.

Будто подслушав ее мысли, Герман мотнул головой в сторону «неразлучников», усмехнулся:

— Втянулись твои подружки-то, а? Глядишь, сделаем из них настоящих водников еще!

— Не успеем, — пожала плечами Инга.

— Да ладно, — возразил Герман. — Знаешь, как Гор говорит: рано еще, ребята, сосать друг другу...

Он запнулся, мотнул головой, точно отгоняя назойливую муху. Инга сочувственно вздохнула. «Друг, оставь покурить! — А в ответ тишина...» Она и сама никак не могла осознать, что Горца больше нет. Казалось, вот сейчас, за следующим поворотом, закачается у берега оранжевая капля, резанет по глазам отразившийся от мокрого весла солнечный блик и знакомый голос недовольно спросит: «Долго еще кота за яйца тянуть будем, господа тур-р-ристы?! Шевелите булками, если не собираетесь на воде ночевать!»

Герман откашлялся и хрипло сказал, глядя в сторону:

— Ты это... Смотри по сторонам.

— Я смотрю.

— Сейчас река успокоится маленько, наверняка улова[13] будут. Только внимательно смотри, его могло... Ну, мало ли, под камни забить или еще что...

— Я смотрю, — повторила Инга.

Когда пришла первая телеграмма про отца, было такое же ощущение нереальности проходящего. Она выскакивала в коридор, едва заслышав чьи-то шаги на лестничной клетке; бросалась на телефонную трубку как сова на мышонка; каждый час бегала к почтовому ящику; вздрагивала, увидев в толпе сутулую мужскую фигуру в серой куртке. Поверить, что папы больше нет, Инга смогла лишь спустя несколько месяцев. Да и то, видимо, не до конца, раз ввязалась в эту авантюру.

Некстати вспомнилась легенда о пещере, рассказанная жуликоватым проводником Тахиром. Исполнение желаний, злобная и ненасытная богиня Си Ван Му, путь на Ту Сторону Мира...

Н-да, подумала Инга, привычно находя подходящие к случаю строки. Я не знаю кому и зачем это нужно, кто послал их на смерть недрожащей рукой...

— Что?

Она дернулась от неожиданности, чуть не свалилась с катамарана и поняла, что произнесла последние слова вслух. Герман смотрел вопросительно.

— Да так, — смутилась Инга. — Это просто... стихи такие.

— А-а... Стихи дело хорошее, — рассеяно проговорил Герман, вновь принимаясь обшаривать глазами берег. — Я, правда, в стихах не очень-то... А вот на гитаре мы в юности лабали, было дело. «И в беде, и в радости, и в горе только чуточку прищурь глаза-а-а» — фальшиво пропел он. Но Инга подхватила:

— В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса.

Герман покосился. Не поймешь как, благодарно или сердито, но ей стало неловко. Он друга потерял, какие уж тут песенки? Вчера, когда она заканчивала домывать посуду, ночь зазвучала вдруг перебором струн. Ингино сердце ухнуло в район желудка. Забыв о посуде, она пошла на звуки музыки, но это был всего лишь Герман. Он задумчиво перебирал струны, не замечая, что «неразлучники» смотрят на него как на привидение. Герман услышал Ингины шаги, поднял голову.... Прибил ладонью звенящие струны и излишне суетливо принялся упаковывать гитару обратно в драйбэг[14]. А на другой день Инга заметила, что их кат стал на один рюкзак легче. Гитара осталась сиротливо лежать на берегу, похожая на труп в черном полиэтиленовом мешке.

Его можно понять. Инга с «неразлучниками» скоро сядет в самолет и вернется в нормальную жизнь. А Герману еще в полицию заявлять, объяснения какие-то писать, наверное. Да и родным Егора сообщить надо. Интересно, кто у него есть? То есть, был. Нет, это Горец — был, а его близкие пока еще есть. Родители? Жена? Инга попыталась представить себе ту, которая могла бы жить с мрачным и колючим Горцем, слушать его песни, готовить ему еду, спать с ним, целовать, провожая в экспедиции... Вот и допровожалась, хмуро подумала Инга.

— А у Егора… — осторожно спросила она, — Горца... В общем, он женат? Был женат?

— Был. В смысле, разбежались они. А раньше времени Гора хоронить не надо. Мы с ним, знаешь, из каких передряг вылезали? Он мне как брат! Я бы почувствовал, если... Тьфу!

Он замолчал и принялся яростно грести. Инга тихонько вздохнула. Этот и еще один переход. Дотерпеть до завтрашнего вечера. Потом можно будет выкинуть эти две недели из головы, забыть как страшный сон. А «еще более потом», наверное, у нее получится даже вспоминать обо всем с улыбкой: помнишь нашу поездку в Китай? Как кашу горелую жевали и сухари в чае размачивали? А как я рюкзак плохо привязала, он с катамарана упал, и все шмотки промокли? А как Левушка чуть в порог не нырнул?.. И все в таком духе. Будет что вспомнить на свалке, как говорится.

Если мы до нее доживем, мрачно сказал внутренний голос. Молчи, вежливо попросила его Инга, просто молчи, пожалуйста!

— А куда это наши братцы-кролики запропали? — вдруг поинтересовался Герман. — Вроде за нами только что шли.

Инга оглянулась. Скалы, вода, редкие корявые деревья.

— За поворотом, может, — неуверенно предположила она.

Минут пятнадцать они молча гребли. Потом Герман негромко выругался и приказал:

— Суши весла! Подождем. Впереди спокойно, конечно, но... Подождем.

Инга пристроила весло в середине катамарана, потянулась, разминая ноющую спину. Прозрачная вода негромко журчала, закручивалась водоворотами, тут и там вспухала неожиданно блестящими гладкими пузырями. Это называется «поганка»[15], вспомнила Инга. А вон тот гладкий камень — обливняк[16]. В первые дни похода она не понимала половины того, о чем разговаривали между собой Герман и Горец. А сейчас и сама может изъясняться как заправский водник.

— Притабань-ка[17], — велел Герман. — Что-то нас несет. Если эти попугаи зачалились, так до ночи нас не догонят.

— Зачем им чалиться? — не поняла Инга. — Скоро же конец. То есть, выброска.

Герман дернул уголком рта, ответил ворчливо:

— Да кто их знает...

Инга возмущенно вытаращилась на него.

— Ну, в смысле, может им в кусты приспичило, — пояснил Герман. — А ты что подумала? Слушай, зацепись за скалу, а. Течение тут...

Каменный бок скалы оказался неожиданно теплым. Странно, подумала Инга, здесь же тень. Наверное, за день нагрелся. Пальцы сорвались и она чуть не нырнула в быстрый поток, пытаясь вновь уцепиться за какой-нибудь выступ.

— В упоры[18], быстро! — взревел Герман чужим злобным голосом. И добавил витиевато и непечатно.

От испуга Инга в мгновение ока продела колени в неудобные лямки. Поймала дрожащими руками весло, завертела головой: что происходит?

— Табань! — орал Герман. — Давай! Работай!

Катамаран, будто взбесившись, стремительно летел вперед. Сливаясь в серую пелену, проносились скалы, обжигали лицо колючие брызги. Порог? Откуда? Ведь по картам...

— Греби, мать-перемать!

Она опомнилась, наугад ткнула веслом. Руки едва не оторвало. Если бы не упоры, вылетела бы за борт. Тонкая аллюминиевая трубка весла мелькнула в потоке и сгинула.

— А-а, зар-р-раза! — Герман выгнулся каким-то немыслимым образом, чуть ли не по рукоятку погружая свое весло в бурлящую воду. — Запаску доставай! Живей! Шевелись!

Запаску? В мозгу Инги мелькнула безумная картина — черное колесо, крепко принайтованое к корме. Ох, нет, это он о запасном весле! Скотч! Оно же примотано! Инга беспомощно повернулась к Герману, но помощи от него ждать не приходилось — капитан отчаянно сражался с взбесившейся рекой. Нож. У меня есть нож, на спасжилете! Стропорез[19], подсказал призрачный голос Горца. Хоть кошкодав, отмахнулась Инга, главное — весло! Она успела достать этот самый стропорез. И больше ничего. Катамаран швырнуло вбок и крепко приложило об скалу. Мелкой рыбешкой нож вывернулся из мокрых ингиных пальцев и радостно прыгнул в реку — догонять весло, не иначе.

Потом стало темно. Катамаран по-прежнему швыряло и било обо что-то, непрерывно матерился Герман, шумела вода, и кто-то тонко кричал на одной ноте.

Это продолжалось целую вечность.

***

Грохот беснующейся воды остался где-то за спиной. Инга наконец-то осмелилась открыть глаза, но ничего не увидела. На какой-то миг ей показалось, что она ослепла. Темнота была такой густой, что она не видела даже своих рук.

Река под землей присмирела, словно пещера задавила ее тишиной. Катамаран больше не крутило, как белье в стиральной машине. Река спокойно несла его вперед, устав от бессмысленной борьбы. Судорожно вцепившись в весло, Инга гребла наугад, механически. Слева тяжело дышал Герман.

— Живая? — спросил он.

Она промычала что-то. Оглушенная падением, Инга не могла ни говорить, ни плакать. Даже думать толком не могла. В голове навязчиво, как испорченная пластинка, крутились некстати всплывшие в памяти строки: «Я в лодке Харона, с гребцом безучастным. Как олово, густы тяжелые воды»[20].

Самым главным казалось не уронить весло в жуткую чернильную реку.

«Туманная сырость над Стиксом безгласным. Из темного камня небесные своды».

Я в лодке Харона… в лодке Харона… Харона… Харона…

Это продолжалось целую вечность, пока слева не вспыхнул спасительный фонарь. Герман, ругаясь сквозь зубы, крутил головой и пытался разобраться, куда их занесло.

Луч налобника выхватил из темноты беловато-розовые струны натёков, волнами сбегающие со свода к основанию. Кажется, ещё секунда, они дрогнут, зазвучат, и по залам разольется чарующая музыка подземного органа. Золотисто-зелёными искрами вспыхнули стены и свод, словно кто-то зажег для них новогоднюю гирлянду. Пещера ожила и задышала в такт с людьми. Свет фонаря рассыпался на воде тысячей золотых бликов. Разглядеть эту красоту, вобрать ее в себя, не хватало ни глаз, ни воображения.

— Ребята! Это вы? — разделся сзади отчаянный вопль. Инга оглянулась, с удивлением вспомнив, что она тут не одна. В узкой полоске света, вырванной из темноты налобником, отчаянно размахивал веслом Левушка:

— Вайс! Ингушка! Эй! Здесь! Мы живые!

Она помахала ему. Левушка то ли рассмеялся, то ли зарыдал в ответ.

— Еще бы громче орал, — хмуро проворчал Герман. — Ладно, хотя бы нашлись. Инга, не зевай. Работай веслом. Держись за дядю Германа, и все будет тип-топ!

Она испытала острый приступ благодарности. Есть такие люди, который считают, что мир вращается вокруг них, причем только после отданной команды. Герман был из этой породы, из тех, кому проще отдаться, чем объяснить почему «нет». Самоуверенный, по-мужски красивый. Этакая смесь будьдозера с котом Базилио. В отличие от некоторых ее подруг, той же Гельки, Инге подобные ярковыраженные самцы никогда не нравились. Но сейчас квадратная челюсть с ямочкой и свирепо сведенные к переносице брови внушали уверенность.

Такое ощущение бывает во сне: вроде и страшно, но знаешь, что на самом деле ничего ужасного случиться не может, потому что рядом человек, который знает, что нужно делать. Здесь не имели значения ни ее внешность и связи, ни Санькины финансовые возможности, ни творческие амбиции Левушки, ни энциклопедические знания Семы. Все уперлось в личные качества того, кто работал веслом слева от нее. От него одного сейчас зависела Ингина жизнь и благополучие.

И вовсе не похож на Харона, подумала она. Очень даже участливый. С самого начала обо всех заботился, и старался сделать так, чтобы им было хорошо. Оттого и попросил своего приятеля пересесть на каяк, а сам занял место рядом с ней. Как хорошо, что Горец, а не Герман проходил каскад на каяке и…

Инга помотала головой. Нет, нельзя так думать. И вообще, нужно думать о позитивном, чтобы изменить реальность, так как тебе нужно. Никакой это не Стикс. И все идет по плану. Мы с самого начала собирались искать пещеру. Герман привел нас сюда, Герман нас отсюда выведет. Да, именно так!

А может… Может то, что нас сюда занесло и есть знак, о котором я просила? Папа-

папа, скажи, что это так.

Тихий плеск был ей ответом.

Впервые с того момента, как оранжевая скорлупка каяка растворилась в

белой пене, спазм, скрутивший внутренности тугим узлом, немного отпустил. Инга выдохнула, сжала зубы и навалилась на весло, стремясь попасть в такт с Германом. Раз-два, раз-два. Плевать, что руки и плечи налились свинцовой тяжестью. Плевать, что давно не чувствуются колени. Раз-два, раз-два.

Когда она окончательно выбилась из сил, Герман ткнул веслом прямо перед собой.

— Встаем на чалку здесь. Отдохнем и будем решать, куда двигаться дальше.

Уткнувшись в небольшой треугольник пологого берега, река раздваивалась, убегая в темноту.

Холодно. Стоит перестать двигаться, сухой прохладный воздух пробирается под одежду. Девять градусов по Цельсию –– не то что бы мало, но щеки стягивает холодной маской. Инга потерла ладони друг о друга, сунула под мышки, чтобы хоть как-то согреться.

Пещера была большой, но видно лишь то, что пападает в круг света от налобного фонарика, остальное скрывается во мраке. Подземный мир, чужой, одномерный, навязывал людям свои правила. Вверх-вниз, вперед-назад; можешь идти, можешь стоять. Вариантов не много.

Инга села на камень. Рядом, свернувшись в клубок, лежал на спальнике Левушка.

Как только Подольский почувствовал под ногами твердую землю, с ним случился нервный срыв. Он набросился на Германа с кулаками, колотил его по груди, возбужденно выкрикивая нечто нечленораздельное. Семен успел вовремя оттащить бойфренда, спася от неминуемого хука правой. Левушка забился в его руках, зарыдал. Потом обмяк, повалился в песок и перестал реагировать на окружающих.

— Все, сломался ковшик, — констатировал Герман.

Зрелище было ужасное. Левушка –– жалкий, похожий на мокрую мышь, –– глядел остановившимися глазами куда-то в темноту. Волосы слиплись сосульками. Руки у него тряслись, а губами беззвучно шевелились.

— Ты меня слышишь, Лео? — Семен тормошил друга, как тряпичную куклу, и сам был близок к истерике. Высокий лоб покрылся каплями пота, несмотря на холод.

— Бесполезно. Клаустрофобка, тут уговорами не поможешь, — Герман достал фляжку и, разжав фотографу зубы, влил немного спирта в рот.

Левушка жалобно застонал, но спирт проглотил.

Семен заботливо упаковал приятеля в спальник и длинно прерывисто вздохнул.

— Будем надеяться, что проспится этот… твой и придет в себя, а то… — Герман осекся, а затем сказал излишне бодро. — Ну что, силы еще остались?

— В каком смысле? — удивился Семен.

— Надо осмотреться. Решить, что дальше. Пойдешь со мной.

— А… Левушка как же?

— Инга присмотрит. Да? — Герман перевел взгляд на нее. Инга судорожно кивнула, чувствуя, как пересохло во рту.

— Вот и отлично. Значит, остаешься за старшую. С этого глаз не спускай, чтобы не отчебучил чего. Отсюда не шагу. Все понятно? Минут через пять выходим.

Изнутри поднимался черный как вода страх. Сейчас они уйдут. Растворятся в темноте. Она больше никогда их не увидит. Ее бросят. Они с Левушкой останутся одни в каменном мешке. Двум здоровым мужикам проще выбраться. Зачем тащить за собой женщину и хилого нетрадиционала…

Инга бросилась следом, схватила за рукав, прижалась всем телом к широкой спине. Слова накатывали изнутри, пузырясь на губах:

— Герман, возьми меня вместо Семы. Ну, пожалуйста! Не оставляй меня здесь. Я буду делать все, как ты скажешь. Я совсем не устала. Я заплачу, сколько нужно. Мы можем договориться. Вытащи меня отсюда, слышишь, Герман? Не бросай меня, пожалуйста. Я не хочу… Я не хочу умирать здесь.

Кровь стучала в висках и обжигала щеки. Инга ненавидела себя за липкий бабский страх, за трясущиеся руки и срывающийся голос. Ненавидела стоящего перед ней самца, свидетеля и виновника ее унижения. В обычной жизни этого бы никогда не случилось, а тут… Форсмажор. Ей нужен союзник, если она хочет выжить.

Герман повернулся, обхватил ее сильными ручищами, притиснул к намечающемуся животу. Квадратная физиономия расцвела плотоядной улыбкой.

Что я наделала, ужаснулась Инга…

…и вдруг обнаружила, что сидит на камне, рядом с «неразлучниками». Семен качал на руках завернутого в спальник Левушку, словно большого младенца.

— Всем понятно? — спросил Герман. — Инга?

Она через силу кивнула.

— Выходим минут через пять.

Инга встала, как во сне сделала несколько шагов за ним.

— Герман…

— Да?

— Вы… скоро придете?

— Как получится.

— А можно… можно я пойду вместо Семы?

— Зачем? — удивился он.

— Мы же с тобой вроде как напарники, столько дней на одном кате, –– Инга старалась говорить небрежно. –– Да и Семен просто так Левушку не оставит. Они же «неразлучники».

Герман хмыкнул:

— Ты в пещерах раньше была?

— Была, — не моргнув глазом, соврала она. — В Крыму. И еще в Малайзии.

— Значит, кое-какой опыт имеется. А друзья твои в такой ситуации, похоже, впервые.

— И что?

Герман взял ее за плечи, заглянул в глаза.

— А то! Держишься ты молодцом. Значит, не побоишься одна остаться. Справишься. Я присмотрю за одним, ты за другим, и все будет тип-топ.

Она раздраженно высвободилась.

— Издеваешься, да?

— Даже и не думал. Постарайся отдохнуть, хорошо? Силы нам еще понадобятся.

— Плевать я хотела на «неразлучников», — голос опасно зазвенел. Сейчас Инге было все равно, что ее могут услышать и как это звучит со стороны.

— Думаешь, я ничего не соображаю? Хочешь бросить нас с Левой? Не выйдет! Ты должен взять меня с собой! Слышишь? Ты должен… Должен!

В следующий миг она оказалась на песке. Левая щека взорвалась болью, словно к ней приложили горячий утюг.

— Прости, я не хотел… — вздохнул Герман, протягивая руку, которой только ударил ее...

— Все понятно?

Инга оглянулась. Что, черт побери, происходит? Она коснулась левой щеки, неприятных ощущений как не бывало. Она с ума сходит или спит на ходу?

Герман продолжал инструктаж:

— Выходим через пять минут. С этого пятачка никуда не отлучаться. Захочется по нужде — дальше того валуна не ходить. В воду не соваться. Инга, ты в порядке? Инга?!

Он озабоченно посмотрел на нее.

— Я… мне… нужно умыться, — она помотала головой, сделала пару шагов к реке и плеснула холодной воды в лицо.

— Постарайся отдохнуть. Силы нам еще понадобятся.

— Да я не устала совсем, — заверила она.

— Ага, то-то я вижу, носом клюешь и глаза мутные.

Инга еще раз дотронулась до щеки и быстро сказала:

— Слушай, у меня, конечно, туристического опыта мало, но мы же вроде как напарники. Возьми меня с собой.

Сомнение во взгляде Германа сменилось заинтересованностью. Впервые с начала похода Инга увидела в его глазах уважение вместо привычного мужского интереса.

— Не боишься? Для чайника, в смысле новичка, это большая редкость. Я сам-то первые три-четыре захода в пещеру трясся, как заяц.

— Мне не впервой, — сказала она, как можно увереннее, предусмотрительно умолчав, что весь ее опыт ограничивался благоустроенными пещерами с дорожками, лестницами и светомузыкой.

— Ладно. Я тогда скажу Семену и уложу в драйбэг самое необходимое. Готовься.

Она пошла к катамаранам, села привалившись спиной к скале, слушая, неразборчиво бубнящие мужские голоса.

И всё мне здесь кажется странно-неважным,

и сердце, как там, на земле, — равнодушно.

Инга не чувствовала радости от того, что удалось, не теряя лица, уговорить Германа. Самое ужасное, что она не была уверена в реальности происходящего. Что если это очередной выверт утомленной психики?

Я помню, конца мы искали порою, и ждали,

и верили смертной надежде... Но смерть оказалась такой же пустою…

И так же мне скучно, как было и прежде.

Луч налобника выхватывал из темноты стену на другом берегу подземной реки. Гладкую, темно-коричневую, как школьная доска из старых фильмов. Сверху из темноты струилась вода, стекала извилистыми струями по шоколадной глади. Хотелось прижаться щекой к отполированному веками камню. Или лизнуть, и он непременно окажется теплым и скользким, как шелковые простыни…

Вода на мгновение прекратила свой бег, а затем потекла снова, образовав затейливый узор.

Вспомнилось, как однажды, через пару лет после развода, отец надолго уезжал в экспедицию и условился с мамой, что она заберет Ингу к себе на все лето. Встретились в аэропорту Бен-Гурион. Пока отец передавал маме документы и скучным голосом рассказывал последние новости, Инга, разинув рот, смотрела на чудо-фонтан. С ниспадающего стеклянного купола лился дождь, складываясь в узоры, картинки и непонятные буквы. Потом объявили папин рейс, и пора было прощаться, но она никак не могла оторваться от рукотворного дождика. Это был последний раз, когда их семья собралась вместе. Теперь папы нет, а мама думает, что дочь отдыхает с друзьями на модном курорте в Китае.

Инга шмыгнула носом и вдруг заметила, как что-то неуловимо изменилось в водяном узоре. Он заблестел, словно кто-то включил дополнительную подсветку. Инга пригляделась. Каменная поверхность сдвинулась назад, между ней и стеной из воды появилась мужская фигура. Причудливо изломанная бегущими струями, но...

— Папа? — прошептала она.

Ей не ответили, словно тот, кто прятался за водным занавесом, не догадывался, что кто-то следит за каждым его движением.

Инга слышала, как Герман дает Семену последние наставления, и поэтому точно знала, что не спит. Она даже ущипнула себя за руку, чтобы убедиться в этом.

Она заворожено смотрела, как поток продолжает играть, складываясь в узоры. Прямые полосы, косые. В какой-то миг вода разошлась, как занавес и снова сомкнулась.

Сердце забилось так часто, что, казалось, сейчас выпрыгнет изо рта. Инга охнула, прикрыла рот рукой. Краткого мгновения хватило, чтобы узнать в сутулой фигуре… Гришу Чернюшка.

Бред! Этого не может быть…

Инга вдруг вспомнила все до мельчайших подробностей — бисеринки пота и веснушки на носу, нервные пальцы, перебирающие скатерть, монотонный голос...

— Мы хотим доказать, что водные кластег’ы служат ячейками памяти, на которыг’ые записывается все, что ощущает вода. Пг’ичем каждая из них контг’олиг’ует опг’еделенный вид реакции на окружающую среду. Это уникальный пг’иг’одный компьютег’ с собственным кодом, пг’едставляешь? И мы с Федог’ом Андг’еевичем пытаемся его расшифг’овать. Тебе совсем не интег’есно?

— Ну что ты, что ты, это так увлекательно. Продолжай, пожалуйста, — сказала она, набирая под столом очередное сообщение Гельке. Информационный шум ей никогда не мешал. Да и не сидеть же молча.

Неужели это в самом деле он? Но если Гриша выжил, то, значит… Есть надежда!

Чернюшок размахивал руками и шевелил губами, но Инга никак не могла уловить смысл. Вода дрожала, картинка ускользала и распадалась, превращаясь в несложный паттерн.

Рядом суетился Герман, перепаковывая рюкзак. Инга хотела позвать его, но боялась отвернуться. Вдруг Чернюшок исчезнет, как Горец в том каскаде? Нельзя отводить взгляд.

Гриша перемещался за водной стеной как рыба в аквариуме, не подозревающая, что за стеклом целый мир. Одичал? Сошел с ума? Конечно! Он не в себе. Если Левушка такое выкинул, не пробыв и пары часов в темноте, что говорить о человеке, который выживал тут почти год.

Инга пододвинулась чуть ближе к краю берега и тихо позвала:

— Гриша… Ты меня помнишь?

Чернюшок испугано втянул голову в плечи, прижался к стене. Беспорядочно замахал руками. Мельтешение струй стало сильнее. И вдруг из воды проступило лицо отца.

Ошибки быть не могло. Крупные черты. Высокий лоб с вечной вертикальной складкой. Даже когда он улыбался, казалось, что он недоволен. Старомодные очки, глубокие глаза, слегка обрюзгший тяжеловатый подбородок.

Изображение было недолговечным, но четко запечатлелось в памяти. Когда оно исчезло, Инга снова увидела Чернюшка. Он смотрел как тогда, когда она подробно объяснила, что ему ничего не светит.

Мысли, одна бредовее другой, проносились в голове. Неужели этим водяным шоу управляет Гриша? А что, если на самом деле никто никуда не пропадал? Просто отец со всей группой решили переселиться сюда, чтобы на практике проверить эту свою динамическую теорию? Может они расшифровали код и научились управлять водой?..

Гриша вновь замахал руками, и на сотканном из струй экране начали появляться новые картинки.

Река. Четыре человека стоят на утесе. Смотрят, как волны кидают каяк. Снова лицо, но совсем другое. Острое, опасное, глядящее хмуро и насмешливо.

Что все это значит? Зачем он ей это показывает? Они оба живы? Или оба мертвы? Что нужно сделать? И откуда Чернюшок знает Горца?

Или все это очередная галлюцинация? И не Чернюшок сошел с ума, а она…

Напряженные глаза щипало, слезы бежали по щекам, но Инга не моргала, боясь нарушить водяную магию.

Оба лица вместе на шоколадной стене. Четкие, словно вырезанные из камня.

Стоп-кадр.

Отец и Горец. Как живые, словно кто-то поставил их жизнь на паузу. Словно ей предлагали выбрать между ними. Но почему?

Отец. Горец. Отец. Горец.

Отец…

Когда ей позвонили и сообщили страшную весть, она не поверила. Все думала, что это чья-то злая шутка. Но о погибшей экспедиции раструбили по всем СМИ. Звонили друзья отца и родственники остальных пропавших. Одни приносили соболезнования, другие обвиняли отца в том, что погибли люди. Инга ничего не чувствовала. Ни через месяц, когда спасательно-поисковую операцию объявили завершенной, ни во время поминок. Осознание пришло гораздо позже, когда шумиха улеглась, и жизнь пошла своим чередом. Тогда ее и накрыло жесточайшим приступом депрессии. Хорошо, что рядом были Санька и Сема. Даже мама прилетела ненадолго. И, спустя какое-то время, Инга привыкла к мысли, что отца больше нет, хоть и продолжала мысленно разговаривать с ним.

Горец…

Поначалу она даже ощутила к нему симпатию. Оттопыренные уши придавали инструктору некоторую простоватость, но зато в нем чувствовались независимость. Он был настолько не похож на большинство ее прилизанных и приглаженных приятелей, что сперва Инга приняла его грубоватую манеру поведения за своеобразный мужской шарм. Ее всегда все любили. Друзья, учителя, сотрудники, многочисленные приятели и знакомые. И она хорошо относилась к людям. С Горцем не получилось. При более близком общении выяснилось, что его неотесанность совсем не так привлекательна, как показалось вначале. Это не было убежденностью опытного ловеласа, который твердо верит в принцип «чем меньше женщину мы любим…». Не было и завуалированной симпатией третьеклассника, который выбивает из рук понравившейся девочки портфель и дергает за косы. На ее женские уловки он смотрел с презрением и был непробиваем как стена. Даже улыбаться при встрече не считал необходимым, не то что сказать или сделать что-нибудь приятное. Во время тренировок она еще как-то терпела, но за неделю похода тощий асоциальный элемент умудрился взрастить в душе Инги жгучую неприязнь к себе.

Сейчас уязвленная женственность вновь всколыхнулась в ней. Но совесть кричала, что он пропал лишь вчера. Значит, шанс, что он жив, есть. Очень большой шанс.

Но почему она должна выбирать? Почему она? Разве это справедливо?

Экран стал прозрачным, и она прочитала по губам Чернюшка: «Ты готова!»

— Ты готова? — спросил Герман.

Она вздрогнула от неожиданности, но не потеряла угол зрения.

Герман нагнулся, озабоченно заглядывая ей в лицо. Инга, ни на секунду не отрываясь от призрачной тени, мелькающей за бегущей по стене водой, слегка толкнула его, чтобы не загораживал обзор.

— Нет!

Герман оглянулся, но ничего не заметил, потому что в этот самый момент Чернюшок слился со стеной.

— Передумала? Если ты хочешь остаться, я пойму.

«Г’ешение за тобой!».

Это тупик! Она не может взвалить на себя такой груз! Последние несколько месяцев она просыпалась и засыпала с одной мыслью — найти отца, но отнять у другого человека шанс на жизнь она тоже не могла.

— Я... я не знаю!

— Потерпи немного, лапуль. Все образуется, — Герман дотронулся до ее щеки теплой ладонью. — Ладно, я все-таки Семена возьму тогда. Вернемся через пару часов. У тебя все получится, ты сильная. Постарайся поспать. Да, и вот что... Налобник придется выключить, когда мы уйдем. Надо экономить аккумулятор.

Инга не отодвинулась от него, не отреагировала на пошлое, фамильярное обращение. Нужно сделать выбор.

Бриллиантовые брызги угасали, подтверждая, что время истекает.

«Г’ешение за тобой».

Шоколадная стена постепенно становилась обычной, мертвой, как прежде. Струи воды лениво сочились по ней, словно волшебного водного представления никогда и не было.

Да что со мной, сердито подумала Инга, пытаясь стряхнуть наваждение. Не нужно ничего решать. Все это стресс и сенсорная депривация. Нет ни Чернюшка, ни водяных картин. Ничего! Очередной выверт подсознания. Пора к врачу.

Она представила, как будет лежать на удобном кожаном диване и рассказывать обо всем своему психоаналитику в элегантном жемчужно-сером костюме. Та будет внимательно слушать, кивать идеально уложенной головой, и делать пометки в блокноте. За окном будет шуметь город, и постепенно ужасная река и пещера превратятся в кошмарный сон. Только и всего.

А раз это всего лишь сон, выбор очевиден…

«Как тебе будет угодно», — прошептал Чернюшок.

Когда Герман с Семой скрылись в чернильной темноте пещеры, Инга вскочила. Метнулась ко второму катамарану. Переплыть на другой берег, положить конец этому сумасшествию! Убедиться, что там никого не было! У самой воды она зацепилась ногой за что-то мягкое и упала. В свете налобника под камнем остро блеснуло что-то небольшое, четкой прямоугольной формы.

Откуда тут это взялось?

Инга протянула руку и извлекла желтоватый водонепроницаемый пакет, который практически сливался с песком. Расстегнула. Внутри лежала идентификационная карта-паспорт международного образца. С фотографии смотрел ее отец. Звягинцев Федор Андреевич, семидесятого года рождения.

2. ГЕРМАН

Удар!.. И не выдержал старый каркас.

Удар!.. Накрывает отбойной волной.

И если останемся живы сейчас,

По новой реке я пойду не с тобой.

Анатолий Зазнобкин «Байдарки»

Работаем! Есть цель –– все остальное побоку, эмоции сейчас ни к чему.

­— Семен, твой левый берег, мой – правый! — скомандовал Герман. — Смотри внимательно. Да не греби. Табаним, аккуратненько ползем по струе и смотрим, смотрим во все глаза.

Как он не старался себя занять, чтобы не думать, мозг непрерывно просчитывал варианты. Расклад выходил не очень.

У девки, похоже, с чердаком реальные траблы. Не вовремя, совсем не вовремя. Главное, вроде нормально держалась для чайника, а потом как расслабилась, так сразу и съехала крыша. Жаль. Какая девка была, эх… Хотя после многодневного похода Инга выглядела и пахла, как все — дымом, спиртом,известняком, да еще и хлопала глазами, как пластмассовая кукла. Кукла и есть, в смысле чайник женского рода. В общем, рассчитывать на нее нельзя. Впрочем, как и на этих…

Он покосился на Семена, сидящего слева. Тот судорожно крутил головой и вообще суетился почем зря. Вроде башковитый мужик, но толку не будет, если ему придется тащить на себе вялую тушку своего богом обиженного приятеля.

Нет, рассчитывать можно только на себя.

Впрочем, как и всегда. Прорвемся, не впервой.

Тихая вода усыпляла, плавно несла катамаран вперед. Герман рассматривал причудливый свод, сканировал мертвые скалистые берега.

— В пещерах всегда так? — тихо спросил Семен.

— Как –– так?

— Ну… Странно. Летучих мышей нет. Ни крыс, ни насекомых. Только мох по стенам. Я думал, тут жизнь кишеть должна.

— Обычная пещера, не хуже других.

На эту «стерильность» Герман тоже внимание обратил. И с каждой минутой она напрягала его все больше. Температура вроде подходящая, климат достаточно сухой. Какого рожна тут нет никакой живности? Что не так? Только обсуждать это с Семеном он не собирался. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Думаешь, это та самая, проклятая? Про которую Тахир рассказывал?

— Нет! — отрезал Герман. — Работай, Семен, не отвлекайся.

Не хватало, чтобы последний вменяемый член группы истерику закатил. Вот говорил же Гору, не надо узкоглазых нанимать! Не послушал, по-своему сделал, гад. Как всегда!

Злость и обида снова колыхнулись в груди. Герман терпеть не мог баек у костра про проклятые места и призраков. Полмира исколесил, везде одно и то же. Только детали и имена разные. А мораль у всех одна: если ты гад распоследний, то и тебе в беде никто не поможет. Ждет тебя лютая смерть от голода и мрака, страха и одиночества.

Ерунда это, фольклор. Все, что происходит в любой «проклятой» пещере, можно объяснить с научной точки зрения. Когда они с Гором только начинали, то и спелеотуры предлагали. Была в команде и парочка стукнутых на всю голову гидов-спелеологов. От них-то он и нахватался всякой ненужной информации, которая липла к нему, как пыль на клейкую ленту. Впрочем, мелкие энциклопедические факты, вовремя ввернутые в разговоре, помогали убалтывать клиентов.

Герман попытался вспомнить все, что когда-либо читал или слышал о «проклятых» пещерах...

Допустим, причиной всему углекислый газ, который иногда накапливается в нижних частях пещер. Человек хорошо приспосабливается к атмосфере, содержащей до трех процентов. Углекислый газ активирует нервные клеткии тонизирует кору больших полушарий, так что человек даже ощущает подъем и повышенную работоспособность. Ну, предположим. Но такая концентрация вряд ли бы отпугнула живность, как раз наоборот, говорят, это способствует развитию спелеофауны.

Если концентрация газа была бы от трех до шести, то все бы уже почувствовали легкую головную боль и разлившуюся во всем теле теплоту. Чего, к счастью, не наблюдается. При концентрации более семи процентов появились бы признаки отравления. Так называемый токсический эффект, требующий напряжения сил для сохранения работоспособности. Одышка, учащенный пульс, удушье. А вот это, кажется, было… но лишь у Левки. А что, если он как канарейка в клетке у шахтеров? Они вернутся, а фотограф лежит желтыми лапками вверх... Чепуха! И у него все прошло, когда спирта хлебнул. Отоспится и придет в себя.

Ну, а будь тут свыше двенадцати процентов, пиши пропало — быстрая потеря сознания и судороги. И рассуждать было бы не о чем.

Значит, не углекислый газ. И вряд ли сероводород.

Герман в очередной раз принюхался. Тухлыми яйцами не пахло. Глаза не слезились, в горле не першило. Воздух был холодным и сладковатым, казалось даже, что чувствуется легкое движение, точно из форточки тянет.

Гиды рассказывали, как опытные спелеологи-французы погибли от отравления сероводородом в воздушном куполе в одной из пещер на юге Франции. В России такие пещеры тоже были. Близ Сочи, в Мацесте.

Нет, поражение центральной нервной системы и паралич сердца им вряд ли грозит.

От этой мысли Герман даже повеселел. Перебирание в памяти незначительных фактов чудесным образом помогало взять себя в руки и снова ощутить контроль над ситуацией.

Что там еще осталось? Черная плесень? Та еще гадость, болезнетворный грибок, обитающий в мумиях, пирамидах и склепах, тысячелетиями остававшимися закрытыми.

Он задрал голову, внимательно изучая свод на предмет траурных кружев, которые могли спровоцировать лихорадку и сильнейшее воспаление дыхательных путей. Цвет стен каменной кишки, по которой он плыл, изменялся от нежного розовато-сливочного до темно-шоколадного. Мох вспыхивал искрами, будто осколки новогодних игрушек или сусальное золото икон. Как в храме. Чисто и радостно.

Еще несколько секунд Герман с изумлением смотрел на эту красоту, пока память услужливо не подбросила следующую ассоциацию.

Радон.

В карстовых полостях бывает радиоактивность. Например, в пещере Мраморной в Крыму, в пещере Илюхина на Кавказе, Кап-Кутан и Хашим-Ойик в Средней Азии. Основной источник ― радон. Бесцветный, не имеющий запаха и вкуса, образующийся при распаде изотопов радия. В ряде пещер за один рабочий выход можно получить предельную годовую дозу радиации.

Этого еще не хватало!

Во рту мгновенно пересохло. По спине побежал холодок. Вот черт! Как же он об этом не подумал?

Вспомнилось, некстати, как пару лет назад перед поездкой в Фукусимскую Зону он купил себе смартфон с встроенным дозиметром. Так на всякий случай. Гор тогда весь поход прикалывался и параноиком его обзывал.

После поездки он всю снарягу уничтожил, и смартфон тоже. А зря. Сейчас бы не отказался от такого гаджета.

Герман сжал зубы, давя растущую тревогу, и с остервенением принялся грести. Ну был бы у него дозиметр, что с того? Если не найти выход, какая разница от чего подыхать? От радиации или всплеска хрен-знает-какой энергии из геопатагенного разлома в коре, геомагнитной аномалии…

Стоп! Хватит думать о всякой дряни. Настраиваемся на позитив!

Нет летучих мышей и птиц, нет и гуано. Значит, гистоплазмоз точно не заработаем, уже хорошо. И вообще, решать проблемы надо по мере их возникновения. Должна же эта чертова река где-то выходить на поверхность? Течение, пусть небольшое, но есть, а значит…

Хрен его знает, что это значит.

Он так и не научился читать воду как Гор, других забот хватало. Разрешения, договора, закупки, пожарники, налоговая, полицейским отстегнуть… Это почище радиации и черной плесени. А разборки с конкурентами… Да что говорить — Гор и в ус не дул, гуляя по миру, пока он, Герман, с женой чуть не развелся. Из-за того что дома перестал бывать, и сын его дядей называть начал. На маршрут инструктором Герман сто лет не выбирался, вот навыки и подрастерял. Да и уровень тревожности у него всегда был выше. Слишком много вероятных ошибок замечал.

Нельзя сомневаться, нужно делать то, что умеешь, и не отвлекаться на вероятности, да, Гор? Так ты говорил? Я и делал. Но знал, чувствовал, что ты меня рано или поздно кинешь. Какой же ты все-таки гад, Егор!

***

Хлопнула дверь предбанника. Заливистый хохот секретарши Люды дал понять, кто пришел. Немолодая, битая жизнью тетка Горца обожала и реагировала на него как школьница на рок-звезду.

— Здорово, Гесер! Мне нужны деньги.

— К черту церемонии, называй меня просто — Великий, — отмахнулся Герман и привычно полез за бумажником. — Сколько? Учти, налички у меня немного. Можно, конечно, с карты снять...

Деньги у Горца никогда не водились. Герман никак не мог понять, куда он их девает. Вроде зарабатывает неплохо, а в карманах всегда пусто и дома шаром покати. Где оно все? Нормальная обстановка, костюм и туфли сшитые на заказ, элитная выпивка? Спросил как-то.

«Мои ботинки стоят четыреста евро. Что, не похоже? Это хорошо. Другие бы и носить не стал». ― «Пф, такое барахло на любом рынке можно купить». ― «Много ты понимаешь, они удобные». — «А машина?» — «Да на кой она мне? Я дома бываю не больше двух месяцев в году. Такси удобнее и с техосмотром не нужно париться».

Снаряга у него, естественно, была хайэндовая, а приличный костюм купить так и не удосужился. Ходил вечно в каких-то обносках.

Зато мог в середине января прийти в офис с мешком невероятных розовых персиков, размером с кулак. Половину тут же съедал, выкладывая пирамиду из косточек на рабочем столе Германа.

«Куда тебе столько?» ― «Захотелось». ― «Тут же килограммов пять, не меньше». ― «Не знаю, я штучно брал. Хочешь?» ― «Сам ешь». Оставшиеся Гор раздавал туроператорам. И в офисе еще долго пахло теплым августовским вечером.

Так во всем.

«На хрена ты бутылку коньяка открыл? Я ее для башлевых клиентов держал. Допивай теперь». ― «Не буду. Хотелось пригубить и все». На следующий день принес целый ящик.

Занимали у него все кому не лень, главное было поймать его с наличкой в кармане. Гор доставал бумажник и, не считая, мог отдать все до копейки. «Ты что, его не знаешь? Не вернет же». ― «Ну и ладно, не пропаду».

― Так сколько тебе надо? ― уточнил Герка.

Егор качнул головой:

— Ты не понял. Мне нужны мои деньги. Все.

— В каком смыс... Что?!

— Для Великого ты слишком туго соображаешь, — криво улыбнулся Горец

и уселся на край стола. — Я выхожу из дела. Забираю свою долю. Точка.

Герман поморщился –– он регулярно и безрезультатно шпынял партнера за несолидность, и все бестолку. Не глядя, выдвинул ящик стола, бросил внутрь бумажник. Задвинул. Потом опять открыл и заглянул внутрь. Будто там могли откуда-то появиться те самые деньги, о которых говорил Егор.

— Я понимаю, что это вопрос не одного дня, — невозмутимо продолжил Горец. — Недели тебе хватит? Лучше быстрее, но... Короче, неделя нормально будет.

— Погоди, Гор. Так дела не делаются! Что значит — выхожу из дела? Какие еще деньги?! Ты же знаешь, свободных бабок нет, все крутится. Откуда я тебе...

— Найдешь, — жестко сказал Горец. — Мне-то дурочку включать не надо. Я ж не следователь.

Он легко соскочил со стола и направился к двери.

— У тебя опять проблемы? — спросил Герман.

Горец взялся за дверную ручку. Помедлил. Не оборачиваясь, мотнул головой:

— Никаких проблем, Гроссмейстер. Просто... считай, что мне надоело.

Вечером, сидя в машине возле собственного подъезда, Герман думал. Жрать хотелось неимоверно, но идти домой в таком состоянии нельзя. Лелька сразу почует неладное, начнет приставать с вопросами. Объяснять что-то он сейчас был решительно не в силах. Да и, прежде чем объяснять, неплохо бы самому во всем разобраться.

Горцевского «надоело» он ни понять, ни принять не мог. Что значит надоело? А как же стратегические планы, партнеры, обязательства, наконец? Мы дети что ли? В игрушки играем? Шишел-мышел, взял да вышел, а потом опять зашел? А вот хрен!

Умные люди с самого начала предупреждали: нельзя делать бизнес с друзьями. Рано или поздно начнутся обиды и разногласия, а за ними непременно последует распил. Герка был уверен, что с ними это не случится. Он-то все продумал! Во-первых, контрольный пакет, по-любому, у него. Во-вторых, с самого начала определили расстановку сил. В бизнес партнер не вмешивался, доверив все ему. На воде-то Гор почти не ошибался, а в коммерческих вопросах чувствовал себя как рыба… выброшенная на берег. Удобно устроился, чего уж говорить. Гоняешь по миру, живешь в свое удовольствие, делаешь то, что нравится, и еще получаешь дивиденды. Не жизнь, а мечта!

Герману приходилось думать за двоих, как и куда двигаться дальше. Ни карт, ни навигаторов, ни компаса нет. Работай головой, крутись, рискуй. Хочешь оставаться в обойме –– иди вперед, постоянно расширяйся, иначе задавят.

У него был план на каждую вложенную копейку, и мечтать он умел по-крупному. Закрепился на рынке, подмяв под себя несколько мелких турагентств. Паралелльно, уже без Горца, стал компаньоном сети магазинов, торгующих снарягой, открыл мастерскую под кастом-заказы. Через пять лет, когда китайцы достроят лунную станцию с отелем и экскурсиями, планировал начать продавать туры на спутник. Первым в стране! Для этого пришлось изрядно попотеть, дергая за ниточки. Серьезные люди пообещали, что тендер он выиграет, но надо вложить в проект серьезную кучу бабла. Куда ж без этого? Зато обеспеченное будущее, считай, в кармане. Вытащить средства сейчас означало без боя отдать место под солнцем, расписаться в полной несостоятельности.

В общем, не ожидал он такой подставы от Горца. Хотя, нет. Чувствовал, что может такое произойти, но верил, что мужская дружба крепче всякой стали.

Изменился Гор, когда вышел из тюряги. Сильно изменился. Это стало понятно, как только он сел в машину. Герка встретил старого друга, как в старых американских фильмах про мафию ― с лимузином, шампанским и девками. Всю дорогу хохмил, хлопал его по плечу, вспоминал общие детские проказы. И с замиранием сердца заглядывал в глаза, пытаясь понять ― все как прежде? Простил?

Уж если Егор увлекался, то погружался с головой. Скалолазание и каякинг, стрельба и спелеология, парашютный спорт и бейс-джампинг... Чем экстремальней, тем лучше.

Гор всегда ходил по краю. И ему всегда везло.

Придумывать друг другу каждый день новые имена-клички тоже Егор предложил. Со временем детская игра превратилась в привычку, а с годами начала изрядно раздражать. Герману не хватало ни фантазии, ни терпения. Егор превратился сперва в Горе, потом в Гору и, наконец, в Горца. Да так и остался.

Когда им было по десять, Горец увлекся кладоискательством. Тогда Герка впервые увидел этот неистовый огонь в его глазах. Дрожа от нетерпения, Егор рассказывал о сокровищах, найденых в подвалах какого-то индийского храма. В новостях увидел. «Представляешь, Геракл, — говорил он, лихорадочно облизывая обветренные губы. — Там была потайная комната, забитая доверху золотом. Вот бы и нам найти такую!»

Тогда же они решили стать известными археологами, облазили все окрестные чердаки и подвалы с фонариком и саперной лопатой, и даже нашли жестяную банку из-под растворимого кофе, полную мелочи. Гор так и не узнал, что это была копилка, в которую Геркина мать складывала монетки…

― А помнишь? Помнишь, как мы на эти деньги три дня лопали мороженное от пуза?

― И в лазертаг еще играли, ― улыбнулся Егор.

Простил, обрадовался Герман. Жизнь вернулась в обычное русло.

Но, похоже, он просчитался. Друг детства ничего не забыл. И не простил. Хотя и не напоминал о том, что случилось.

Это Герка понял сейчас, когда Гор решил выйти из дела.

Но я же не виноват, так карта легла, мысленно оправдывался Герман перед самим собой. В тысячный раз. И в тысячный раз не верил самому себе. Потому что помнил — как все было на самом деле...

К пятому курсу Герману окончательно надоело ковыряться в земле и мыть черепки. После участия в паре летних экспедиций стало понятно, что не его это. Романтики нет ни на грош, и если не хочешь всю жизнь дышать музейной пылью и перебиваться на зарплату младшего научного сотрудника, надо переходить на темную сторону силы. Герка не любил бросать начатого и магистратуру все-таки закончил. Но параллельно получил второе образование, экономическое. Все пошло впрок. Он уже тогда вовсю занимался коллекционированием и коммерцией. Антиквариат, находки черных копателей. В основном ювелирка, немного нумизматика и оружие. Не золотые горы, но на жизнь хватало. И на квартиру с машиной заработал, и мог себе позволить регулярно сидеть в приличных кабаках и клубах с приятелями. С Гором пересекались время от времени, по старой дружбе –– пивка выпить и за жизнь перетереть.

― Расширяться собираюсь, — сказал Герка, сдувая пену. — Только свой человек позарез нужен! Ты подумай. Сколько можно по рекам на каяке скакать? Разве это карьера? Пацаны, небось, уже в затылок дышут? Еще год-два, а потом что? На тренерскую перейдешь? Лучше давай ко мне. Навыки у тебя есть, мозги тоже. Хоть деньжат заработаешь.

Вместо благодарности Гор поморщился, мотнул упрямой башкой:

― Да ну, мутная какая-то тема, а вот у меня реальная. Я к тебе с предложением. Поднимемся, как нефига делать. Только денег на стартап, сам понимаешь, нет.

Азартно размахивая руками, он принялся излагать.

Экстремальный туризм стремительно входил в моду. Свежеиспеченные нувориши, накупив яхт, вилл, футбольных команд и ресторанов, начинали скучать. Как в том анекдоте: шарики блестят, огоньки горят, елка пахнет, а радости нет. В какой-то момент их желания сходили с ума от их возможностей. И тогда подкрадывалась ностальгия. По настоящей, не покупающейся любви, песням у костра, нереально вкусным макаронам с тушенкой. По молодости. Нищей, аскетичной и такой счастливой.

−− И тут они видят нашу рекламу! — кричал Гор, вскакивая с места. — Нет, ты представь! Белая вода, брызги, вмордувинд[1]. Камни размером с автобус. Дальше перебивка: костер, искры на фоне черного неба, кружки — железные такие, мятые — стук-стук. И в финале загорелые мужественные парни обнимают друг друга за плечи и поют под гитару. Бинго! Клиент готов.

Герман недоверчиво хмыкнул, пожал плечами:

― Какие макароны, когда сублимата на любой вкус завались? На хрена нуворишам песни под гитару и твои барды? Они себе любого музыканта к ужину могут заказать.

— Дурилка картонная! — кипятился Гор. — Да у них все это поперек горла давно стоит! Вместе с черной икрой и домпериньоном! У них все есть, а атмосферы нет, врубаешься?

Звучало убедительно. Человек, пробившийся на вершину, по определению хищник, боец, монстр. Ему необходимо поддерживать определенный уровень адреналина в крови. Но после какой-то цифры деньги начинают делать себя фактически сами. Нет, руку с пульса снимать нельзя, но первоначального драйва уже нет. Роли распределены, приоритеты расставлены, место под солнцем обозначено раз и навсегда. Скучища!

― Ну, я не знаю. Подумать надо, — сказал Герка.

― Да что там думать? Разве что название для компании, так я уже придумал. «Дагон».

— Почему «Дагон»?

— Ну… Водное божество, да и вообще звучно.

— А чего мелочиться? Давай уж сразу «Ктулху»! В общем, так, Гор. Тут торопиться нельзя. Надо просчитать, бизнес-план составить. Связи наладить, партнеров присмотреть. Кредиты опять-таки…

— Да у меня контакты по всему миру! Давай, Геркулес, решайся! Не пожалеешь.

Как ни странно, при полном отсутствии предпринимательской жилки, Гор оказался прав. Герман прикинул, составил бизнес-план, посоветовался с умными людьми.

Раскрутиться и заявить о себе было непросто, но дело, хоть поначалу со скрипом, но пошло. «Дагона» Герман, конечно, забраковал. Решил, что в связи с патриотическими настроениями в стране и возвращению к славянским и православным корням такое название оттолкнет большой сегмент потенциальных клиентов. А это им надо? Нет. Поэтому компанию назвали заковыристо, но без претензий: «Альтурнатива».

Освоив пространство России и соседних стран, начали организовывать туры в дальнее зарубежье. Герка спал по четыре часа, но через десять месяцев вернул вложенные деньги и начал зарабатывать. Все что было, вкладывал в развитие, прибыль увеличивалась.

Года через три к Герману обратились старые знакомые, с которыми он общался, занимаясь антиквариатом. Серьезные люди были заинтересованы в сотрудничестве с гражданами, регулярно пересекающими границу РФ и вылетающими в разных направлениях. Снаряга, катамараны — да в этом сам черт ногу сломит. Разве будут таможенники каждую трубку просвечивать? А их в каждом судне два десятка! Главное, чтобы свой человек пронес «контрабас» через правильное «окно» и доставил, куда скажут.

Первый разговор закончился ничем. Герман, едва сообразив, о чем речь, вежливо попрощался и попросил у официанта счет. Серьезные люди не хватали за руки, не предупреждали о «неразглашении». Только уже в машине, сунув руку в карман за сигаретами, Герман обнаружил салфетку с аккуратно написанными цифрами. Смял, выбросил в окошко. Закурил.

Когда сигарета догорела до фильтра, яростно затушил ее в пепельнице и, открыв дверцу, подобрал с асфальта бумажный комок…

Серьезные люди все еще сидели за столиком. Ждали десерт. Или Герку.

Ему объяснили, что риска никакого и нет. Если «контрабас» очень дорогостоящий, то с вами отправится эскорт. В остальных случаях, если, не дай бог, что — уходишь в глухой отказ и ждешь помощи. Не видел, не знаю, подбросили, багаж без присмотра в камере хранения лежал, ничего не понимаю, дайте позвонить. Как только связываешься с «крышей», дело закрывается. Либо решается по телефону, либо к месту выезжает машина и ситуация разруливается. Главное, молчать, тогда, даже если и возьмут, вытащить из кутузки ―вопрос пары дней.

«Да, вот еще… –– напоследок бросил один из серьезных. –– Вовлечение в дело партнера — на ваше усмотрение. Компания у вас общая, конечно, но вникать каждому во всякие мелочи... стоит ли?»

Он сломался после четвертого рейса. Нажрался как свинья, пытаясь снять нервное напряжение, не отпускавшее ни на минуту с того самого разговора в ресторане. Паранойя разыгралась не на шутку. Казалось, что все разговоры прослушиваются, а на улице за ним следят. Дошло до того, что от каждого телефонного звонка и стука в дверь, он чуть ли не подпрыгивал. Чудилось, что вот-вот придут брать.

Гор сидел напротив, пил мало, смотрел странно. Когда Герка не смог попасть вилкой в огурец, спросил: «Расскажешь в чем дело? Или продолжишь в одиночку очком играть?»

Тут он и раскололся. Все выложил, как на духу.

Друг детства морали читать не стал. «Это тебе на цацки из курганов таскать, — бросил он. — Тут, брат Гелий, вариантов два: сидеть или лежать. За решеткой или в уютном деревянном ящике. Третьего не дано. Соскакивай, пока можешь. Ты же можешь?»

Герман кивнул, пообещал соскочить. Не вышло. И вовсе не потому что серьезные люди были против. Тот уровень жизни, что могла обеспечить «Альтурнатива» сама по себе, теперь, после нескольких удачных поездок с «контрабасом», казался нищенским. Как сказать Лельке, что надо отказаться от няни и прислуги? От спа-салонов и дома в коттеджном поселке, который он собрался купить?

Впрочем, после того как открылся другу, на душе полегчало. Страх потихоньку испарялся, пока не исчез совсем. С каждым новым удачным маршрутом, он все больше верил в свою неуязвимость. Пару месяцев спустя Гор поинтересовался, удалось ли соскочить. Герка ответил уклончиво и перевел тему. Разве кому-то от этого плохо?

Тут еще клиент пошел таким плотным косяком, что «Альтурнативу» пришлось всерьез расширять. Отлучаться надолго Герка больше не мог.

Пришлось вместо себя пристроить к делу Тинку –– рыжую девку, которая у них гидом-переводчиком работала. Та еще оторва. Сметливая, расторопная, из тех, у кого шило в одном месте. Свободно на пяти языках лопотала, лишних вопросов не задавала, инструкции исполняла в точности. Идеальный курьер.

Схема работала, как по маслу. Но тут Гор вдруг решил на рыжей жениться.

Вот на хрена, спрашивается? Герка его предупреждал. Тинка ― шальная. Служебный роман — это одно, а семейная жизнь совсем другое. Жена должна сидеть дома и детей растить, а не по миру шататься не пойми с кем. Но Гор уперся рогом. И, как обычно, все испортил.

От роли курьера Тинка после замужества отказываться не собиралась, хотя Герман честно дал ей такую возможность. Ну и через полгода после свадьбы, Гор узнал, что его благоверная мотается по миру с «контрабасом». Прибежал в кабинет взъерошенный, вытращенный, кулаками махал. Чуть до драки не дошло. Рыжая виновато лыбилась, кусала губы, понимая, что сама дура сболтнула лишнего. Нравилось ей, видите ли, представлять себя Матой Хари. Шпионские игры, кровь кипит, адреналин зашкаливает...

Гор поставил ультиматум: или Герка «сейчас же соскакивает с гнилой темы» или он выходит из дела. В тот раз удалось отбрехаться: еще разок, крайний, не могу уже отказаться, сам понимаешь, да и клиент едет, как раз, куда надо… «Эта поездка и все, ― стукнул Гор кулаком по столу. ― Я в эти игры не играю и жене не позволю». Тинка фыркнула: она не восточная женщина, чтобы разрешения у супруга спрашивать! На что Гор сказал, что одна она не поедет.

Герман проводил группу в аэропорт, а когда уже выруливал со стоянки, зазвонил телефон. «Нас сняли с самолета, — коротко сказал в трубке Горец. — У таможни есть вопросы».

В следующий раз Герка увиделся с ним в Крестах.

Мобильник грянул «Прощание славянки». Лелька. Наверное, увидела из окна машину, волнуется, куда делся муж. Герман машинально смял в пепельнице так и не прикуренную сигарету и отправился домой.

Черт его знает, почему «окно» в тот день не сработало. Была бы рыжая сама по себе, выпуталась бы как-нибудь. Проявить снисхождение к красивой женщине гораздо проще и намного приятнее, чем к мрачному подозрительному типу. Вмешавшись как руководитель группы, Гор все только усложнил. Использование должностным лицом служебного положения ― это уже намного серьезней. Хорошо хоть «деяние, совершенное организованной группой» не припаяли. «Крыша», конечно, сработала, но от дальнейших услуг серьезные люди моментально отказались. Прислали своего юриста, самого лучшего, и денег на него Герман не пожалел. Горец к советам адвоката прислушался, все взял на себя.

Да, штраф и срок, убеждал сам себя Герман, но ведь совсем небольшой! Могло быть до десяти и с конфискацией. А тут каких-то полтора года всего. Зато компания в стороне, а это значит что? Что есть куда вернуться.

Сколько раз он выручал Егора? Когда тот еще в школе пакостил, Герман всегда брал все на себя. Ну как же — Юрий Константинович, отец Егора ― директор школы. И потом у него сердце, ему нельзя лишний раз волноваться. Мы же друзья — один за всех и все за одного! Да уж, получали они точно все за одного. За Егора!

Не лез бы не в свое дело, и не случилось бы ничего.

Без вливаний серьезных людей первое время было непросто, но «Альтурнатива» удержалась на плаву. По странному стечению обстоятельств без Горца дела вообще пошли в гору. Всего-навсего полтора года! Не слишком большая жертва за связи и возможности, которые открылись ему благодаря сотрудничеству с серьезными людьми.

Герман честно высчитывал долю партнера за время его отсутствия, а едва тот освободился, принял с распростертыми объятиями на прежнее место. Не побоялся, между прочим, клиентов отпугнуть. Потом, правда, оказалось, что проводник с криминальным прошлым наоборот добавляет экстрима... Но, когда Гор только вернулся, — еще более тощий и злой, чем обычно — никто не мог этого знать.

Кстати, и родителей его Герман не забывал. Сразу позвонил и сказал: Юрий Константинович, если какие-то вопросы или проблемы — обращайтесь, не стесняйтесь. От собственной душевнойщедрости немного полегчало. Не навещал их, конечно, до того ли, когда крутишься каждый день как белка в колесе. Он свою-то мать, хорошо, если раз в месяц видел. Но денег из Горцевой доли подкидывал им регулярно.

Он даже Тинку заставил к мужу на свиданку съездить! Один раз всего, правда, больше не получилось. Да и не задалась та встреча, прямо сказать. Как развода рыжая потребовала, так и не задалась... Но тут уж его вины нет. Хрена ли на меркантильной стерве жениться?!

Опять завибрировал мобильник. К черту! Герка нажал сброс. Поднял голову, и вдруг оказалось, что он сидит на скамеечке у подъезда. У ног, утробно клокоча, толкались жирные голуби, косили на человека глупыми черными бусинами глаз. Герман хлопнул в ладоши, но наглые птицы лишь отбежали на несколько шагов и снова принялись толкаться и клокотать.

Снова вспомнился утренний разговор. «Я выхожу из дела. Забираю свою долю». Хрена тебе, а не долю, подумал Герка, наблюдая за голубями. Если бы не я, ты бы после тюряги разве что дворником устроился бы! Вот таких тварей метлой гонял бы за копейки и радовался.

Телефон снова зажужжал. Герка уставился на дисплей. «Семен Дежнев, Мистик-ТВ».

***

Своды стали ниже, и напоминали уже не дворцовые залы, а туннель метро.

Какие у Гора могли быть шансы, думал Герман. Если разумно прикинуть ­— почти никаких. Был бы в сознании — уже выплыл где-нибудь. Чудес, конечно, не бывает, но… Как-то раз Горца забило под валун. Минут пятнадцать, пока подмога не пришла, он дышал воздухом из шлема.

Более вероятно, конечно, что тушку на берег выкинуло. Если бы их в этот подземный карман не затащило, нашли, откачали бы, если б бог дал. Только теперь у них у всех шансов не слишком много.

С этим типом всегда все было странно. Гор легких путей не искал. Ему журавлей в небе подавай, да не поодиночке, а сразу клином! И каскад этот, если б он не был «вне категорий» — да никогда бы ему не сдался. Можно было обнести, как потом и сделали. Только Горцу без геройства жизнь не в радость.

А теперь я, как всегда, упираюсь, чтобы вытащить всех из задницы, в которую ты добровольно и с песней нас затащил, подумал Герман. Как же ты меня, скотина, подвел! Гадство, не могу больше. Ног не чувствую ни черта. И рук тоже. Сколько мы уже на воде? Часов шесть, больше? А Семену хоть бы что – знай себе, веслом машет. Не могу я сейчас сказать: «Давай бросим все к черту! Нет шансов, понимаешь, нет их! Горец давно труп, а я больше не могу грести».

За камнями мелькнуло яркое пятно. Резануло по глазам своей неуместностью.

— Ты это видел?

— Угу.

— Работаем, Сема! Ага, вот так… Кат разворачиваем и траверсом струю пробиваем наверх… Ага, ага… Почти… Есть!

Эх, везучий ты, Гор, всегда был везучим!

— Держу… Да держу, не бойся! Чалку давай! Сейчас к валуну привяжемся и глянем, что у нас тут…

Так и есть! Каяк! Каяк, подлюка.

Пустой. Все днище в завитках стружки. Вот ведь гадство. Трещина от носа до кормы. Пробоина, еще одна. Нехило его колбасило!

Сердце сжалось. Герман потрогал пальцами шершавое дно каяка, словно обработанное крупной теркой.

Это ж как его родного тащило? По дну что ли? Странно. По-любому должно наверх выплевывать — каяк легкий, Гор в спасике, в гидре… Странно.

— А где… тело? — спросил Семен.

Герман растеряно огляделся. Где-где? Да где угодно. От того самого порога и до места выброски, это если тушку тоже сюда не снесло. Он вдруг поймал себя на том, что впервые подумал о друге, как о неодушевленном предмете. Мотнул головой, чтобы отогнать липкую подлую мысль и крепко выругался.

— Прости, само собой вырвалось, — пророкотал Семен. — Я не в том смысле. Я имел в виду, что раз тела нет, значит, есть еще шанс. Надо только найти выход, добраться до точки выброски и вызвать спасателей. Ты же сам рассказывал, как на Юрунгкаше наших водников лет двадцать тому назад нашли. Одного через семь, что ли, дней, другого вообще чуть ли не через месяц. Живых…

Семен выдохся и замолчал.

Двоих нашли. А четверых нет. Вот ведь идиот, с вялым удивлением подумал Герман. Неужели он до сих пор думает, что это спасательная операция? Неужели у него еще осталась надежда? У меня уже нет.

Он презрительно сплюнул в реку, и некому было напомнить, что к воде нужно относиться с пиететом. Выругался сквозь зубы, Семен с видом побитой собаки отвернулся.

Ты, ты один виноват в том, что тебя больше нет, слышишь, Гор? Только ты!

***

Семена он помнил по Фукусимскому туру. Пробить пропуска для первой съемочной группы из России в закрытую зону было непросто, Герман извернулся, дергая за все ниточки. Бабла они на этом не срубили, едва покрыли расходы, но зато журналюги, пища от восторга, разнесли по сарафанному радио, что для «Альтурнативы» нет ничего невозможного. После этого вся эта богемная тусовка, жаждущая острых ощущений, потекла к ним в надежде на развлечения.

Обычно Герману хватало одного взгляда, чтобы понять к какой категории «турья» отнести потенциальных клиентов. Категорий было всего четыре: циничные и пофигистичные экстремальщики; высокомерные жлобы-катальщики; безалаберные и ленивые загоральщики; и восторженные идиоты-чайники. Горец с самого начала настаивал на том, чтобы работать исключительно с экстремальщиками, потому что те обладают навыками и понимают риски. Он и сам готов был мчаться в любую точку мира по первому требованию, лишь бы пощекотать нервишки. Только в бизнесе мало смыслил. Понятия не имел, что бабосики несут как раз другие, те, что мечтают почувствовать себя «настоящими экстремалами», не подвергаясь при этом особой опасности. Золотая молодежь, для которой нет разницы: в пещеру спускаться или гулять ночью по нью-йоркскому гетто. Зеленые всех мастей, готовые отвалить кругленькую сумму, лишь бы принять позу лотоса на фоне Кайласа. Крупные бизнесмены, которые урвали недельку свободы, и пустились во все тяжкие, чтобы снова почувствовать себя живыми.

Герману было абсолютно все равно, есть ли у туристов специальная подготовка. «Альтурнатива», агентство хай-энд класса, предоставляла коммерческие индивидуально разработанные туры, позволяющие совместить активный отдых, развлекательную, а иногда и театрализованную программу. Бизнес Герман вел очень жестко, вникая во все мелочи. Людей отбирал собственноручно и только проверенных, с рекомендациями. На вознаграждение не скупился, но и драл с работников три шкуры. Зато до сих пор у них, тьфу-тьфу, не было ни одного несчастного случая! Клиент был весел, доволен и шел косяком.

Новые клиенты, которых привел Семен Дежнев, были чайниками, корчившими из себя экстремальщиков. Герка назначил встречу у себя в офисе. Подумал, а вдруг Гор на такое предложение клюнет? Новая река, пороги повышенной сложности, гитара, романтика… Все, как он любит. А там, глядишь, и передумает уходить.

В предварительной беседе Герман намекнул Семену, что качественные экстремальные туры удовольствие дорогое. Мол, сам понимаешь: снаряжение, обучение, медицинское освидетельствование… Не говоря уж о получении недешевого разрешения на такой маршрут. Дежнев клятвенно заверил, что клиентура серьезная, платить готовы, лишь бы все было организовано на высшем уровне.

Спустя полтора часа общения с клиентурой настроение у Германа было хуже некуда. Запас анекдотов и забавных случаев из практики давно истощился. Мужская свита блондинистой фифы, состоявшая из двух журналистов, известных ему по богемным тусовкам, и юриста в цветастом мультяшном пиджачке, выжрала по две чашки кофе с дорогим коньяком и почти прикончила поднос с бутербродами и экзотическими фруктами. А партнер по бизнесу до сих пор не изволил появиться. Без него начинать серьезный разговор Герман не хотел. В общих чертах с запросами клиентов он ознакомился и решил, что надо брать.

— А вот был еще случай, — с натужной бодростью начал он, одной рукой отсылая Гору очередное гневное сообщение.

Дверь открылась, и на пороге наконец появился лучший друг и совладелец агентства «Альтурнатива». Рубцов Егор Юрьевич, собственной персоной. С нечесаной башкой, небритой рожей и в мятой рубашке. Даже галстук не додумался надеть. Хорошо хоть затрапезный камуфляж снял, скотина.

— Позже прийти не мог? Думал, ты меня уже того… кинул, — буркнул Герман, пожимая напарнику руку. Повернулся к клиентам и торжественно провозгласил, сияя, как начищенный сапог: — А вот и тот самый специалист!

Блондинистая фифа демократично поднялась с кресла и представилась:

— Здравствуйте. Инга.

— Горец, — буркнул тот, игнорируя протянутую узкую ладонь.

Девка недоуменно нахмурилась:

— Это… фамилия?

— Отчество.

Герман ловко вклинился между ними:

— Вы, Инга, не обращайте внимания на некоторую… хм… неотесанность, Егора Юрьевича. Сами понимаете — человек, больше времени проводящий на природе, чем в городе, — он закатил глаза и изобразил нечто расплывчатое руками в воздухе. Типа — что возьмешь с дикаря.

Зыркнул в сторону друга — что стоишь, дубина? Улыбайся, гад. Учишь вас учишь, а все без толку. Обслуживание клиентов должно быть на высоте, чтобы рассказывая о компании, они использовали только прилагательные в превосходной степени.

— Знакомьтесь — Егор Рубцов. Мастер спорта международного класса по гребному слалому. Чемпион России по экстремальному сплаву и фристайлу, призер крупных международных соревнований по бурноводингу.

— По чему, простите? — спросила фифа.

— Сплаву по быстрым рекам. Слышали, наверное: каякинг, рафтинг, гребной слалом. На Западе это называется whitewater — белая вода, а у нас — бурноводинг, он же беловодинг. Герка указал на «стену славы», увешанную дипломами и различными наградами. — Большая часть вот этого принадлежит Егору!

— Впечатляет, — кивнул Дежнев и потянулся к Горцу. Тот пожал всем желающим руки, продолжая угрюмо молчать. Хоть бы попытался улыбнуться для приличия. Бухал он, что ли, всю ночь?

— По образованию мы с Егором Юрьевичем историки, несколько лет проработали в археологических экспедициях.

Приврал, конечно. Но зачем клиенту знать, что Гор бросил университет, не доучившись до конца второго курса? С головой ушел в тренировки и соревнования. Мотался по всему миру, привозил медали и кубки с многочисленных престижных чемпионатов по экстремальному сплаву. Все заработанные деньги тратил на участие в новых соревнованиях. Так бы и остался без образования, если бы Герка не заставил его заочно закончить деревообрабатывающий, то бишь физкультурный.

— Что, в самом деле? — спросил коротышка отчего-то с опаской.

— По-другому не работаем. В нашей компании только профессионалы высокого класса. А еще Егор признан одним из лучших в Санкт-Петербурге –– да что там, во всей России –– режиссером по экстремальным турам. В общем, как раз тот человек, который нужен для вашего дела.

Герка намеренно вводил в оборот модные термины. Что такое гид-проводник? Вчерашний день. А режиссер индивидуальных туров или бренд-менеджер пространства звучит гордо. Как и бурноводинг –– слово, которым настоящие водники никогда не пользовались.

— Главный по тарелочкам, — непонятно сказала Инга и коротко рассмеялась.

Гор хмыкнул, словно понял в чем юмор, и сразу же вновь натянул угрюмую физиономию.

— Итак, поскольку вся компания в сборе, давайте перейдем к делу, — коротышка Лев полез в пижонскую сумку и вытащил навороченный планшетик. — Вайс, ты позволишь?

Германа бросило в пот, когда фотограф небрежно отодвинул стоявшую в центре кофейного столика статуэтку Будды работы Фаберже, но он смолчал и лишь приглашающее махнул рукой. Хрен с ним, с Фаберже, зато, если дело выгорит, можно будет не беспокоиться о том, что Горец решил свинтить.

Левушка тем временем включил планшет, развернул виртэкран и с энтузиазмом адвоката принялся втирать им историю про даосский монастырь, полный сокровищ.

Герман слушал вполуха, исподволь наблюдая за Ингой. Какая девка! Не то чтоб сногсшибательно красивая, скорее, с изюминкой. И с интеллектом в глазах, что в наше время редкость. При этом дорогая, ухоженная, упругая. Кожа едва ли не светится. Все остальное тоже на высоте. Маникюр-педикюр, нарочитая небрежность на голове и в одежде. И, главное, ноги. Ноги у Инги были стройные и гладкие как шелк. А еще когда она наклонилась, Герман углядел на пояснице вытатуированную кельтскую вязь.

Он хорошо представлял, сколько стоило это небрежное очарование. Даже Лельке, регулярно опустошавшей карточку мужа на всякие спа-процедуры, до такого было далеко. Кто еще из присутствующих, кроме него, мог бы оценить по достоинству эту изящную красоту? Не этот же щенок в цветастом пиджачке.

Герман незаметно втянул живот и как бы невзначай повернулся к Инге правым, лучшим своим боком. Ее хотелось облизать, как сливочное мороженое, с ног до головы, что, впрочем, он и собирался рано или поздно сделать. В том, что это обязательно произойдет, он не сомневался. Всегда происходило.

Но с девкой было явно что-то не так. Словно ей было неловко за своего приятеля, который трещал без умолку. Она ерзала, таращилась по сторонам, будто сокровища, вот уже полторы тысячи лет будоражащие умы сотен людей, ей были нисколечки неинтересны. Странно. Семен говорил, что именно дамочка заказывает музыку. А где же блеск в глазах? Где тремор конечностей? Где, наконец, элементарная заинтересованность в исходе беседы?

Он перевел взгляд на Горца. Тот, скептически скривив морду, слушал, как коротышка разливается соловьем.

Клиент подошел к делу серьезно. Слишком серьезно, явно пытаясь произвести впечатление, и это было шито белыми нитками. Над столиком разворачивались карты, тексты, снимки со спутника, фотографии и даже сканы каких-то древних на вид рукописных документов. Только полнейший идиот мог во все это поверить. Коротышка врал как дышал:

— Си Ван Му — архаическое китайское божество, образ которого был творчески переосмысленн даосами, — он оглянулся на приятеля, словно ища поддержки. Семен кивнул. Ободрившись, коротышка продолжил: — Имя переводится, как «Владычица Запада». По легенде, она живет в золотом дворце с девятью нефритовыми колодцами, девятью воротами и висячими садами, который находится в недрах священной горы Кунь-Лунь. Впрочем, вам, как историку, это должно быть и так известно. Нас интересует не столько фольклор, сколько культ этой богини и древний пещерный храм, где поклонялись Си Ван Му. Согласно старинным легендам, он находился где-то в этом районе, ― Лев ткнул пальцем в карту. — Добраться туда можно либо по воздуху, либо по воде. В общем, мы хотим сплавиться вниз по реке, найти комплекс культовых пещер и попытаться их обследовать.

— Значит, увлекаетесь историей Китая? — подозрительно вежливо поинтересовался Горец.

― Д-да.

— Куньлуньская система — место известное, мифологическое... А вы отдаете себе отчет, что этот, как вы изволили выразиться, «район» занимает площадь в несколько сотен километров? Это один из самых малоизученных и труднодоступных регионов на планете. И, кстати, река, по которой вы собираетесь сплавляться, как минимум четвертой категории сложности и требует серьезной физической подготовки.

— Сейчас не об этом, — остановил его Герман. — Это не просто сплав. Ты еще самого главного не услышал.

Коротышка согласно кивнул.

— Вы абсолютно правы, Егор… э-э-э… Юрьевич. Труднодоступность как раз и повышает наши шансы.

— На что?

— Видите ли, по традиции Си Ван Му управляла небесными эпидемиями и пятью наказаниями. Умилостивить ее можно было лишь богатыми подношениями. Некоторые специалисты считают, что по самым скромным подсчетам в этих пещерах может находится до тонны золота.

— Угу, –– Гор задрал брови и ухмыльнулся. –– Вы думаете, что местные черные копатели, которые ни черта, ни бога не боятся, и бабушку родную не пожалеют, не то, что древнюю богиню, до пещерного храма не добрались? И государство его не охраняет? Ладно, допустим. Но с чего вы взяли, что вам обязательно повезет?

— А вы на что? Мы же именно поэтому к вам и обратились, как к специалистам!

— Вот как! Ну-ну, как говорится, удача любит…

Герман ткнул его локтем в бок. Молчи, скотина. Кого интересует твое мнение.

— Вот именно, удача любит новичков, ― подхватил он.

— Ну, мы, естественно, берем на себя материальное обеспечение доставки на место, закупки необходимых продуктов и инвентаря, — зачастил коротышка.

— Естественно. И во сколько это обойдется, вы в курсе? — небрежно спросил Горец. — Ну, билеты и все прочее…

— В общих чертах Вайс нас уже просветил…

— Не сомневаюсь.

— В случае успешного окончания экспедиции… э-э-э… Я имею в виду, конечно же, обнаружение сокровищ. Так вот, в этом случае вы получите пятнадцать процентов от общей суммы…

— Пятьдесят, — твердо сказал Герман. — После вычета всех расходов на организацию поездки, разумеется.

— Э-э-э, — заблеял Лев. — Может, вас устроит двадцать?

— Кладоискательство не только требует профессиональных навыков и оборудования, но и связано с определенными рисками, — дожал Герка. Видишь лузера — надо доить, пока не опередили. Закон джунглей, ничего личного. Любой бизнес аморален по своей сути, а благотворительностью пусть жена занимается.

Тут встрял до сих пор молчавший парень в цветастом пиджаке:

— Нам рекомендовали вас, как профессионалов, которые не боится рисковать. Но думаю, найдутся и другие тур-операторы…

— Не найдутся, –– отрезал Герка. –– Это не туристический район. Как говорил Егор Юрьевич, маршрут сложный. За подобную коммерческую экспедицию, да еще и при наличии таких дополнительных условий, никто кроме нас не возьмется. Я же гарантирую стопроцентный успех. С нами вы точно не пропадете!

Он имел в виду, конечно, не то, что сокровища найдутся, а то, что вернет их домой живыми, но на девку его слова явно произвели должный эффект.

Фифа взяла цветастого за руку и мягко усадила рядом.

— Пятьдесят так пятьдесят, — невозмутимо согласилась она, глядя на Германа в упор. Он улыбнулся в ответ, происходящее нравилось ему все больше и больше. Клиент был неразборчив, уступчив и легковерен. Все шло как по маслу, только скептически настроенный партнер немного портил дело.

— Между прочим, то, чем вы собираетесь заниматься, противозаконно, ― заметил Горец с каменным лицом. ― Кража культурных ценностей, разграбление национального достояния и святынь… В Китае за такое сейчас вышку не дают, конечно, но лет на двадцать пять в местной тюрьме потянет.

— До этого, думаю, не дойдет. Пусть вас это не беспокоит, — многозначительно сказал цветастый пиджак. — Если что, юридическую поддержку я гарантирую.

Он достал из бумажника визитки и протянул им. Горец, не взглянув, сунул свою в карман.

— Ваше дело доставить нас на место, обеспечить безопасность, а об остальном мы позаботимся сами.

«Угу, «мы — Николай Вторый». Ладно, детали потом обкашляем», — подумал Герман, разглядывая шелковистый бумажный прямоугольник. Солидная контора, известная, и цветастый там не в секретарях-референтах подвизается…

— Значит, договорились? — спросила фифа. — У моего шефа сейчас горячая пора — предвыборная кампания в самом разгаре, но вот через месяц… Я думаю, мы сможем все вопросы решать удаленно.

Коротышка хихикнул.

— Мне вообще без разницы. Мы, фрилансеры, люди свободные. Рот захлопнул и пошел, верно, Сема?

Его немногословный партнер вздохнул, но возражать не стал.

— Месяц? — скривился Гор. — Да вы вообще соображаете…

Герман его перебил:

— Подобные экспедиции готовятся обычно в течение года. Сроки поездки зависят от многих факторов. Прежде всего, от условий оплаты, которая, конечно же, для вашего удобства производится в рассрочку. А также от того, как скоро нам удастся согласовать все с принимающей стороной. Регион сложный, не всех туда пускают. Необходимо получить не только визы, но и пермит, то бишь, разрешение. А также заручиться поддержкой властей, как вы понимаете…

— Го-о-од? — протянула фифа и решительно покачала головой. — Нет, мне это не подходит.

Словно лифчик в магазине выбирала.

Цветастый часто закивал:

— Согласен. Это несерьезно, Герман, мы же с вами не на Эверест собираемся. В общем так, крайний срок — конец лета. Или вы это сделаете, или кто-то другой.

Герман прикинул — до конца августа еще четыре месяца. Уложиться сложно, но вполне реально. Пожал плечами:

— С нашей стороны никаких проблем не возникнет. Стопроцентная предоплата за месяц до отъезда и…

Гор поднялся и, не попрощавшись, протопал к двери. Надо было как-то спасать положение.

— Вы нас извините, нам с партнером нужно обсудить пару технических моментов, ― выпалил он и бросился следом. ― Егор Юрьевич, на два слова.

Увидев, как он вылетели из кабинета, секретарша Люда вскочила:

— Что-нибудь нужно, Герман Васильевич?

— Нет! — рявкнул он.

Она бестолково схватила первую попавшуюся пачку бумаг и ретировалась в общую комнату, где сидели туроператоры, то есть эти… бренд-менеджеры пространств.

— Какие-то проблемы, Егор?

Горец положил ему руку на плечо и проникновенно сказал:

― Я вообще не понял, ты зачем меня сюда позвал, Герасим? Я же невыездной, забыл?

— Ах да, насчет этого, — Герман достал ручку и черкнул на разноцветной бумажке несколько цифр. — Позвонишь по этому номеру, скажешь, что от меня. Через две недели будет у тебя новый загранпаспорт. Максимум через месяц, мне обещали. Можешь не благодарить, брат, просто соглашайся на экспедицию.

Гор тяжело вздохнул:

— Да это же голимый блудняк!

― Тише, — прошипел Герман. В выражениях деловой партнер никогда не стеснялся, но после отсидки совсем с цепи сорвался.

— Не знаю, что за балаган тут творится, но мне твое новое му-му до лампочки.

— Почему балаган?

— Все это гон чистой воды. Нет никаких сокровищ! Иначе с чего бы она так легко отказывалась от доли?

— У меня тоже такая мысль мелькнула. Но что-то там все-таки есть, иначе зачем им туда идти и столько бабла тратить?

— Мне глубоко наплевать. Я с ними никуда не пойду и тебе не советую, родной. Все, Лельке и пацанам привет!

— Стой. Ладно, пусть там ничего нет. Так даже лучше! Хочет клиент сплавиться по реке, по горам прошвырнуться — его право. Хочет по-быстрому, в этом году, сделаем. Стопроцентная предоплата и вперед. Тебе-то какая разница?

— Согласен, мне все равно. Только я тебе еще неделю назад сказал: надоело. Завязал я с этой байдой, выхожу из дела.

Ага, так я тебе и поверил, подумал Герман. Кинуть меня решил, и к конкурентам свалить. Вынь да положь ему его деньги! Вот же зараза. А без него в Куньлунь идти –– себе дороже. Никто из нынешних гидов такое не потянет.

— Брат, если ты насчет проблем с законом переживаешь, так я хабар на себя возьму, у меня в Китае все схвачено.

Гор набычился еще больше.

― Не сомневаюсь.

— А этот Александр, между прочим, в очень серьезной адвокатской конторе работает, — Герман помахал визиткой. — Такие связи лишними не будут.

Гор скривился, словно хотел сказать «знаю я твои связи».

― Тебе и делать ничего не придется, –– продолжал давить Герман. –– На кого мне еще положиться? Разработаешь тур, проведешь клиентов по маршруту и все! Слово даю, это крайний раз. Сгоняем с ними в экспедицию, а потом… Если захочешь разбежаться, я тебе и слова не скажу.

— Погоди, а ты что, тоже в Китай намылился?

— В конце концов, надо из офиса иногда выползать, — он хлопнул себя по пузу. — Да и в отпуске уже два года не был. Совмещу, так сказать, приятное с полезным. Слава Богу, есть на кого дела оставить. У нас с тобой, брат, не работа, а мечта!

— Напомнить про сакуру?

Герман поморщился. Ну да, было. Всегда мечтал посмотреть на цветение сакуры. Оказалось, что у него аллергия на эту самую японскую вишню. От запаха слезились глаза и першило в горле. От соевого соуса, без которого местная еда не лезла в горло, началась дикая изжога, а от обилия риса — прочие желудочно-кишечные трудности. Местные девки как на подбор оказались кривоножками-плоскодонками, беспрерывно хихикали и говорили мультяшными голосами. И, в довершение всего, настоящее сакэ оказалось такой редкостной гадостью, что вспоминать не хотелось. В общем, сбылась мечта идиота.

— Это совсем другой случай! Соглашайся, Гор. Как раньше. Только ты и я!

— Угу. Ты, я и толпа дилетантов, которые ката в глаза не видели. Мы-то с тобой может и пройдем, — сварливо согласился Егор. — А вот эти… без нормальной физической подготовки, по порогам повышенной сложности… Хочешь, чтобы я за деньги подготовил реку для чайников? Только никакие деньги успеха не гарантируют. Случись что, кто их потащит? Ты? Забыл, что в Китае МЧС до сих пор нет?

— Каркать не надо. Команда уже подобралась, клиенты друг с другом ладят, что немаловажно. А девка, судя по фигуре, очень даже в форме. И остальные вроде тоже… Времени у нас в обрез, но… Пока будем оформляться, поднатаскаешь их. За отдельную плату, разумеется. В первый раз что ли?

— Брат, ты же понимаешь, что кукла сломается через пять километров.

— Я сам с ней на кате пойду.

— А эти двое?! Да я с заднеприводными на одном поле рядом не сяду, не то что на один кат.

— Тише ты, услышат! Кто тебя с ними на кат садиться просит? Пойдешь в паре с юристом. И вообще, давай, завязывай со своими блатными понятиями, — оборвал Герман. — Тоже мне, порядочный арестант.

— Я только одного не понимаю: тебе это на фига, Гермес? Скучно стало? Не собираешься же ты всерьез искать клад? У тебя-то образования хватает понять, что это чистой воды разводилово?

― Хватает.

― А, понял! Не зря же ты живот втягивал. Кого из них в спальник затащить надеешься? Дай, угадаю. Коротышку? Силен, брат!

Герман задохнулся, даже скулы свело от злости. Дать бы по наглой морде, да нельзя. По эту сторону предбанника клиенты, по ту подчиненные. Несолидно. Пришлось ходить с козырей.

— Знаешь что… Я тебе, невыездному, загранпаспорт, считай, выправил? Выправил. Думаешь, это просто было?

Гор побледнел, но промолчал, потому что крыть нечем.

— Башлевых клиентов подогнал? — продолжил Герман напористо. — Подогнал. А ты рожу кривишь! Тебе вроде деньги нужны были…

— Да причем здесь…

— А притом. Я им уже смету накидал. По-любому закупаться мы будем, так? Ну и чего ты дергаешься? Даже если все это — лажа полнейшая, мы в накладе не останемся! На этом направлении никто не работает, мы будем первыми, понял? «Альтурнатива» — в пятерке лучших компаний, работающих в сегменте экстремальных путешествий. Клиент показывает место на карте, мы его туда доставляем. Вот какая у нас репутация! И ее надо поддерживать, понял? Откроем новое направление, а журналисты нам еще и бесплатную рекламу сделают.

― Мне это неинтересно.

― Вот заладил: неинтересно, надоело. А раньше было интересно? Что изменилось, Гор? Я же помню, ты всегда хотел, чтобы каждый клиент совершил свой, пусть маленький, но подвиг. Сам говорил: неважно, почему человек оказался на реке, наше дело — настроить его на сплав! Помнишь? Ни обязательств, ни долгов. Мы с тобой, молодые дуралеи. Кат, река и гитара. Как там было? — Герка запел тихонько одними губами:

Нас ломало в прибрежных скалах, где свинцовые тучи низки,

И с обломками катамарана потащило по дну реки.[2]

— Хватит, — оборвал Гор. — С этим не шутят. Если ты на самом деле туда собрался.

Ага, проняло, обрадовался Герман. Вспомнил. Брызги в лицо. Ноющие мыщцы. Чай с дымком. Адреналин. Неповторимый, острый запах приключения. И то удивительное чувство, мощный прилив внутренних сил, который испытывает тот, кто взял порог, казавшийся непроходимым.

— Я не суеверный, ты же знаешь, — улыбнулся он. — Соглашайся. «Ведь без прочной надежной вязки, что еще на реке спасет?» Хочешь по-чесноку, Гор? Не могу я сейчас твою долю отдать, хоть режь. Раньше чем через полгода никак не получится. Вот вернемся из Китая… Когда я тебя обманывал? Мужик сказал — мужик сделал.

Гор помрачнел еще больше.

— Пойду проводником только при двух условиях.

— Излагай.

— Без аванса работать не буду, ― процедил он сквозь зубы.

Значит, дело все-таки в деньгах.

— Без вопросов. Сегодня же. А если чего найдем, получишь тридцать процентов от нашей доли.

— Пятьдесят.

— Кто хабар сбывать будет? То-то. Тридцать пять и точка. И только потому, что ты мне как брат, — Герман покровительственно похлопал его по плечу.

— Да нет там ни хрена! — дернулся тот.

— Так какого хрена ты за проценты торгуешься, если ничего нет?

— Делай что хочешь, ― процедил Гор сквозь зубы и двинулся к выходу.

— Вот и умница. А что со вторым условием?

— На реке я — главный. И тренировать клиентов буду сам, как посчитаю нужным. Держать их за руку на воде никто не будет, поэтому возьму только тех, кто сможет принимать решения и отвечать за себя. О готовности можно будет судить только после тренировочных сплавов в базовом лагере. Зачет не сдадут — едут домой. И это не обсуждается. Ты в процесс не вмешиваешься. Твое дело чеки подписывать, хвалить и водку разливать после удачного дня.

Давно бы так, а то ломается как девка... Герман вздохнул с облегчением:

— А когда было по-другому?

— Я не из-за тебя еду, и не из-за них.

— Само собой.

— Так что обносить будете без меня.

— Сплавляйся, где захочешь и как захочешь, я слова не скажу. Хоть вообще из воды не вылезай. Вот увидишь, тебе самому понравится, на будущий год еще раз попросишься сгонять.

Горец уже был у выхода из офиса.

— Я может быть вообще всю жизнь хотел побывать на Тибете, — крикнул Герман ему вслед.

— Ну и бывай, кто тебе мешает? Только не промахнись. Куньлунь, между прочим, отдельная горная система, к Тибетскому нагорью отношения не имеющая.

Сказал и ушел, оставив за собой последнее слово. Кто-то из гидов, тусивших у кофемашины с девчонками-туроператорами, захихикал, но быстро осекся под тяжелым взглядом начальства.

Никакой субординации. Распустились.

— Почему не работаем? — рявкнул Герка. — Люда, еще кофе гостям!

— Сейчас сделаю, Герман Васильевич.

В предбаннике он мельком глянул в зеркало, поправил булавку на галстуке. Если бы и уроненный авторитет так же легко восстанавливался. Ну, Гор, ты и скотина! Пора уже о душе подумать, пора. Даосы, просветление и все такое.

Герман сделал пару вдохов-выдохов, восстанавливая душевное равновесие. Натянул радушную улыбку и вернулся к клиентам.

***

Спустя еще полчаса свод резко пошел вниз. Между нависающей скалой и рекой оставалось не больше полметра. Река, ударяясь о слоистые каменные стены, слегка пенилась, но жемчужны пузырей не могли нарушить общей безмятежности бирюзовой воды.

— Приплыли, — вздохнул Герман.

— И что теперь? — растерянно спросил Семен.

Герман не ответил, разглядывая чистую, словно подсвеченную изнутри, воду.

Надежда на то, что из пещеры есть другой выход, призрачна. Только полные чайники могут в это верить, наслушавшись романтических историй о разбойниках или партизанах, уходивших катакомбами от погони и оказавшихся на другой стороне хребта. Пещера — это всего лишь большая разветвленная яма в земле, которая рано или поздно заканчивается тупиком. Даже сквозняки, гуляющие в коридорах больших пещер, не означают, что есть полноценный выход. Воздух может проникать под землю через узкую щель в горном массиве, где человек не протиснется. С водой та же ерунда. Она везде просочится, ей много не нужно. По-хорошему, надо бы возвращаться к входняку, в который их затянуло, и пытаться выбраться через него...

— Назад вернемся? — снова спросил Семен.

— Угу. Только не сразу. Хочу этот туннель для начала обследовать.

— Думаешь, Горца туда затянуло?

Герман пожал плечами и начал стаскивать спасик. Какая разница, что он думает. Как назло вспомнилось:

Cколько нас полегло на реках, это знает один лишь Бог

И стоит обелиск навеки, где вошел экипаж в порог.

На воде было все известно, нам всегда и везде везло

Но в какую-то черную бездну вырывалось из рук весло.

Черт! Не зря Гор эту песню никогда не любил. Будто предчувствовал.

— А мне что делать? — спросил Семен.

— Подождешь меня здесь.

— Герман, может, верёвку с собой возьмешь. Вдруг… Я вытяну, если что. — Ну, давай, — он достал из рюкзака веревку, опоясался и пристегнул

карабин. — Трави[3] помаленьку и, главное, не паникуй раньше времени. Если дерну один раз, значит все в порядке. Три или больше — выбирай наверх. Понял?

Семен сосредоточенно кивнул.

— Один — жду, три или больше — тяну. А если два?

— Два не будет, — хмыкнул Герман и соскользнул в бирюзовую воду,

принявшую его крупное тело в мягкие ладони. — Бывай, скоро увидимся.

Пара гребков и он оказался под нависшим сводом. Сквозняк тут ощущался еще сильнее. Герка медленно поплыл вперед, надеясь, что не придется наткнуться на изломанное тело Горца.

А кому, спрашивается, стало хуже от того, что Егор… ушел? Разве что его родителям. Черт возьми, а ведь это ему придется принести весть о гибели их сына! И в глаза смотреть. Хуже роли и не придумаешь. И как об этом сказать-то? «Нет больше нашего Егора». Нет, слишком сухо. Лучше вот так: «Простите меня, Юрий Константинович, не уберег я Егора». Черт! Как не скажи, а бывшего директора школы после таких слов по-любому инфаркт хватит. Может, лучше вообще не говорить? Просто посылать деньги, как раньше. Для них ничего особо не изменится. Они сына-то видели: хорошо, если раз в полгода. Привыкли, что он всю жизнь как перекати-поле. Детей не нажил, жена его кинула. Все, что у Гора было, к рукам прибрала и сбежала. Авантюристка. А я, между прочим, предупреждал. Хорошо хоть до его доли в компании не дотянулась.

«Альтурнатива» теперь целиком моя. Я-то, конечно, тоже в шоколаде. И это справедливо, между прочим. Я все поднял с нуля, а Гор хотел разрушить, потому что ему, видите ли, надоело. Глупость какая! Я столько лет убивался для того, чтобы Гору вожжа под хвост попала и он все сломал? Нет уж, дудки! Теперь все будет по-другому. Новые направления, большие перспективы, шикарные возможности. Уж на сколько я человек терпеливый, но Гор и меня за эту экспедицию достал. Все сделал для того, чтобы мне было проще принять решение. И принял бы, выкинул бы из компании, потому что нельзя быть таким мудаком, когда с тобой по-человечески. А так даже лучше… Когда тебе умные люди говорят, что бизнес на пике, не стоит упираться рогом и требовать свои бабки. А, если уперся, будь готов к тому, что рога-то тебе могут и обломать.

Грех, конечно, так думать, но… река все сама решила. За нас.

Он задел макушкой о свод. Дальше коридор шел вниз, превращаясь в сифон[4], трубу наполненную водой. Похоже, тут все-таки тупик.

Верёвка, стягивавшая живот, часто задергалась. Он дернул в ответ один раз. Все в порядке, Сема, не паникуй!

Герка сердито мотнул головой, задел каменный свод. Фонарик соскочил с каски и плавно пошел ко дну. Вот же, черт, как некстати! Хорошо хоть неглубоко. Метра три-четыре, не больше.

Герман сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, набрал побольше воздуха в легкие и нырнул. Фонарь, ударившись о камни, мигнул и погас. Пещера погрузилась в темноту, но Герка успел приметить примерное место падения. Не больше метра, рукой подать.

Спустя пару секунд, вслепую ощупывая дно, он вдруг понял, что различает очертания скал. Сперва расплывчато, точно в мутной воде, затем все четче. Глаза привыкли к темноте.

Фонарь лежал в расщелине между камнями, Герман видел его, но никак не мог подобраться. После нескольких бесплодных попыток удалось подцепить резинку пальцем. Он подергал, но фонарь застрял намертво, не желая покидать своего подводного убежища. Герман дернул изо всех сил, и ремешок остался в руке.

Он бросил его и всплыл на поверхность. Вдыхая влажный холодный воздух, он вдруг понял, что вода и впрямь светится изнутри. Как иначе он мог разглядеть в полной темноте очертания скал и фонаря? Вон, даже ноги немного видно.

Значит, есть какой-то источник света!

Неужели он нашел выход? Не может быть! Ай да Герман!

Он продышался, дернул на всякий случай веревку один раз, чтобы Сема от беспокойства с катушек не слетел. Подождал, пока напарник ответит, набрал воздуха и нырнул.

Мутное пятно света он увидел практически сразу, но определить расстояние до него было невозможно, ориентиров-то никаких.

Плавал Герман прилично. Бассейн при фитнес-клубе посещал регулярно, хотя беговую дорожку и другие тренажеры терпеть не мог. Прочно обосновавшись в офисе, он за какие-то полгода вдруг отрастил безобразное брюхо. Начал стесняться своего тела и скрывал полноту как мог. Хоть Лелька утверждала, что это вовсе не полнота, а благородная корпулентность, которая добавляет авторитета и внушительности. Шути не шути, Герман понимал, что наследственность ему досталась дурная. Мужчины из их рода отличались тучностью, предрасположенностью к сердечным болезням и умирали рано. Он решил стать первым, кто переживет отметку в пятьдесят лет, и взял за правило три раза в неделю, в любую погоду, перед работой заезжать на час в фитнес-клуб. Кубики пресса и сухое, словно свитое из стальных тросов тело, как у Гора, было, конечно, недостижимой мечтой, но плавание помогало избавляться от стрессов, и поддерживать мало-мальскую форму. Жаль только, что и в голову никогда не приходило заниматься фридайвингом, сейчас бы пригодилось.

Он не был уверен, хватит ли сил и кислорода в легких, но маячившее впереди пятно звало. Обычно сомнениями он не терзался, доверял интуиции, и до сих пор она не подводила, но сейчас отчего-то колебался. Это было настолько непривычно, что полностью сбивало с толку. Что-то внутри, интуиция или что другое, кричало: бросай все, спасайся! Вот он, выход! Беги, иначе сдохнешь!

Другой голос завалил вопросами: сможешь рассчитать силы? В бассейне в любой момент повернул голову и дыши себе, сколько влезет. А что, если дальше вдохнуть негде будет? На обратный путь тебя точно хватит? А если ты выплывешь, как же другие?

Третий убеждал: запасной вариант — это отлично, но обследуй для начала пещеру, не торопись. Время есть.

Горло сжалось, сердце бешено колотилось в груди. Герка всплыл на поверхность, судорожно вдохнул, словно хотел убедиться в реальности происходящего.

Каждый глоток воздуха не только вентилировал легкие, но и прочищал мозги. Нет. Торопиться и впрямь не стоит. Не спеша продышаться, сплавать на разведку. Вода не пугала его, напротив, расслабляла и приносила покой. Полтинник под водой он проплывал секунд за тридцать пять. Если учесть, что назад придется преодолевать течение, пусть не большое… Значит, туда у него есть порядка десяти секунд. Не густо, но попробовать можно.

Он окунул лицо на несколько секунд в холодную воду. Помассировал сонную артерию. Глубокий вдох — медленный выдох. Раз-миссисипи, два-миссисипи… еще раз… и еще. И напряжение уходит.Тело расслабляется, становится легким, звенящим.

Он набрал воздуха и нырнул.

Раз-миссисипи, два-миссисипи, три… Страха не было, только азарт. Смогу –– не смогу? Получится –– не

Получится?

Дойдя до семи-миссисипи, Герман почувствовал сильный тычок под ребра. Веревка, вспомнил он. Светлое пятно маячило перед глазами. Он уже мог разобрать, как в конце сифона бурлила и клокотала вода. Скованная камнем река вырывалась на свободу, сливаясь с другим потоком –– по ту сторону горы! Герман слышал отголоски ее радостной пляски. Еще немного, и он окажется там. Снаружи. Где солнце и много воздуха. И ветер. Свежий ветер с пряным запахом горных трав!

Герман увидел, как его река выносит его в пенящемся облаке наружу, выбрасывает как пробку, посреди потока, тащит все дальше и дальше… А дома ждут Лелька и пацаны...

Он заломил руку за спину и одним движением отстегнул ненавистный карабин, удерживавший его, как пса на привязи. Сделал отчаянный рывок вперед, потеряв счет времени, поддавшись соблазну речного течения.

«Не ерунди, Герка! — жестко сказал Гор. — Возвращайся назад. Сейчас!»

Голос был таким ясным, что Герман остановился и оглянулся, точно друг мог прятаться за скалой. Он чувствовал легкое головокружение. Кожу на лице начало покалывать.

Что ты чувствовал Гор, когда… Или ты был уже без сознания?..

Как он не старался, светлое пятно не стало ближе.

«Мурашки» побежали вниз, закололо в ступнях и кончиках пальцев.

Черт-черт! Похоже, он себя переоценил. Нужно найти эту чертову веревку.

Он развернулся против течения.

Спокойно, Герман. Спокойно! Держи себя в руках.

Легкие загорелись огнем. Он сделал несколько дыхательных движений при закрытой голосовой щели, стремясь обмануть тело. Этого трюка хватило на несколько мгновений, но потом мозг разобрался, в чем дело, и «закричал»: «Вдох! Сделай всего лишь один вдох!» Мыщцы взорвались болью.

Он попытался всплыть, но уткнулся в склизкий холодный свод. Зашарил руками наощупь. Один маленький воздушный карман! Пожалуйста!

Объятия воды уже не были наполнены нежностью. Она больше не расслабляла, а пыталась распалить его. Словно пылкая любовница покрывала щеки страстными поцелуями. Пыталась раздвинуть губы настойчивым языком. «Останься со мной».

Хрен тебе, рассердился Герман. У меня Лелька. И пацаны.

Нужно переключить внимание, сосредоточиться на веревке. Семен вытащит… если только не решил, что я уже утонул… Где же она?!

Течение прибило карабин к скале. Веревка слегка колыхалась и подрагивала, словно змея. Герман потянулся к ней. Онемевшие пальцы прошли мимо.

Не дышать! Не дышать!

Горло перехватил спазм. Он больше не чувствовал ни рук, ни ног. Глаза горели и пульсировали. Герман зажмурился, чтобы они не лопнули, излившись в холодную проточную воду. Пальцы нащупали что-то шершавее, похожее на старый корень. Веревка! Он сжал зубы и дернул из последних сил. Вытащи меня отсюда. Гор!

Го-ргл-гл….

Холод.

Мрак.

Женский смех рассыпался звонкими горошинами.

— Герочка, Герочка, какой же ты смешной!

Да уж, прямо обхохочешься. Что смешного может быть в успешном, стодвадцатикилограммовом волосатом мужике, подумал он, не открывая глаз. Но в женском голосе не было издевки или презрения, только нега. Значит, понравилось. А что смеется, так все бабы разные. На Лельку иногда после секса такой жор нападал, что за уши не оттащишь от холодильника. Некоторые плакали от счастья, другие принимались болтать без умолку. Эта вот смеется.

— Чего тебе хочется?

Говорить было лень. И глаза открывать тоже. Он и тела не чувствовал, словно лежал в теплой ванной с пеной. Внутри тонко звенело от удовольствия. Хорошо! Что еще нужно? Может только сигарету, но это надо вставать, искать…

Она наклонилась, прижалась губами к его губам. Дразнила, щекоча серебряным смехом.

— А я и так знаю все твои желания…

От женщины пахло песчаным пляжем и тропическим ливнем. Чистый аромат, но не простой. Знакомый запах. Кажется, такие духи был на Лельке в день свадьбы. Нет. На Тинке.

Народу в ресторане было немного, все свои. Он специально опоздал, чтобы пропустить официальную часть с идиотскими традициями. Пришел, когда веселье было в разгаре. Притащил огромный букет. Розы, лилии, герберы, листья какие-то, чуть ли не пальмовые, и такие мелкие беленькие цветочки, и еще что-то, похожее на гигантский укроп. В самом центре –– ключи от новенького Кайена. В холле столкнулся с невестой — копна рыжих волос над белым платьем. Тинка покрутилась перед ним, чтобы он оценил умопомрачительный вырез на груди и открытую спину. Герка выставил большой палец: «Во!»

«Хоть кто-то оценил!» — обрадовалась она. А когда брелок на ключах разглядела, то и вовсе запрыгала, бросилась к нему на шею. Завизжала: «Герочка, ты самый лучший!» Накинулась с поцелуями. Когда он оторвался от ее запаха, от ее губ и рук, увидел Гора. Тот стоял в метре от них с помертвевшим лицом. Белый, как его же рубаха. Надо было исправлять положение. Кое-как отцепив себя рыжую лахудру, Герка выдернул ключи из букета, смяв красоту, протянул другу.

«Ну, я так не играю, — сказал он, пытаясь перевести все в шутку. Чтобы Гор не сомневался и даже мысли не допускал. — Ты что, совсем не рад, брат? Поздравляю со свадьбой, это — тебе!»

Егор странно передернулся, будто сбросил лежавший на плечах плащ, и стал прежним.

«Рад, конечно, Гермоген, а Лелька где?!»

«Дома с малыми, где ж ей еще быть?»

Жена должна сидеть дома, тем более, если родила недавно. И так, пока беременная ходила, чуть весь мозг не выела чайной ложечкой. Может он хоть на свадьбе друга отдохнуть от семейной жизни?

Тут подтянулись подгулявшие гости: «Опоздавшему штрафную!» Герка тогда перебрал, что редко себе позволял. Но, танцуя с невестой, держался на расстоянии, хоть Тинка и льнула к нему. Ясно было, что, пожелай он, с легкостью мог бы зажать ее в какой-нибудь подсобке. Она не сопротивлялась бы, раньше же не возражала! Только, что бы там раньше между ними ни было, жена друга –– табу. Не возжелай жены ближнего и все такое. Да и на кой черт в ней яйцами вязнуть? Свободных баб много, а лучший друг — один-единственный.

Гор ни разу не упрекнул. Не напомнил. Да как бы и не было тогда ничего.

Не было? Не было!

Герман приоткрыл глаза. Пламя волос плясало над ним. Женщина стремительно встала, отвернулась. Белое платье, открытая спина.

Вот черт!

Настроение испортилось. Герман огляделся. На полу ничего, кроме тонких бамбуковых циновок. Гладкие стены, расписанные золотыми пагодами и драконами, светились изнутри молочно-белым светом. Ни окон, ни дверей.

Как же так вышло-то? И где одежда?

Наверху гремела музыка. Герман прислушался.

«Дай судьба вам нормально вернуться,

Где когда то мы не прошли.

И рукою опять прикоснуться

К изумрудному краю земли».

Странный репертуар для свадьбы. Что за?..

Тинка стояла у нарисованного дерева, усыпанного золотистыми плодами, собирая волосы в высокую прическу. У ее ног лежал тигр и, жмурясь, разглядывал ослепительную кожу, усыпанную родинками.

Справившись наконец с золотой заколкой в форме гребня, женщина обернулась. Облизнула чувственные губы:

— Хочешь моих персиков?

— Какие к черту персики, лапуль?! Где моя одежда? — он вскочил, внезапно ощутив острый приступ стыда от того, что лежит перед ней совершенно голый. А там, наверху, его лучший друг ищет свою жену среди пьяных гостей. И, возможно, догадывается. Персики у нее конечно ого-го какие, но как теперь Гору в глаза смотреть? Как вообще можно было так напиться, чтобы потерять над собой контроль? Когда рыжая успела затащить его в эту китайскую комнату?

Покончив с волосами, Тинка достала из клатча пудреницу. На лице не было и следа стыда или раскаяния.

— Впрочем, зачем тебе вечная жизнь, если можно все получить здесь и сейчас? Вечность ведь только для мудрых, а ты — эф-фек-тив-ный. Так, Герочка? — спросила она, пудря носик. — Ты же всегда берешь то, что хочешь.

Почему-то в ее устах это звучало как оскорбление. Вот ведь глупейшая ситуация. Не хватало только оправдываться. Тем более перед бабой, пусть и красивой.

— Верни мои вещи! — потребовал он.

— А то что? — игриво спросила Тинка и засмеялась, обнажив крупные острые клыки, придававшие ей неприятное сходство с хищником. Странно, что он раньше этого не замечал.

— Герочка, Герочка, какой же ты смешной!

Да она же подставила меня, вдруг понял он. Развела как кролика. Вот ведь сучка! Если Гор узнает… Зачем ей это? Будет из меня деньги тянуть?

— Чего ты хочешь, лапуль?

Она покачала головой.

— Гораздо важнее, чего хочешь ты?

Опять двадцать пять! Что за дурацкие бабские игры? Собралась шантажировать, скажи прямо. Или она вдруг сообразила, что совершила ошибку, выйдя замуж за Гора, и теперь решила поохотиться на более крупную дичь? На Тинку не похоже. Не дура же она набитая, должна понимать, что он человек безнадежно женатый и менять ничего не собирается — не по-мужски это.

— Просто отдай мои вещи, и я уйду. Продолжения не будет, не надейся.

Она обиженно повела плечами.

— Так я тебя не держу.

— А вещи?.. — начал было он, но вдруг понял, что полностью одет. Что за чертовщина? Вроде, не употреблял ничего? Может ребята-гиды решили поприкалываться над боссом и подсыпали что-то в водку? Он посмотрел на Тинку и заметил, как из-под подола на мгновение показался кончик пушистого рыжего хвоста. Он нервно поддергивался, как у раздраженной кошки. Герман моргнул. Точно подсыпали! Сначала было хорошо, а теперь начинает отпускать и… Герман потер лоб рукой. Ф-ф-ф-ух! Галлюцинаций ему только не хватало.

— Ну, я пошел?

— А как же Егор?

— Он никогда об этом не узнает. На хрена мне лишние проблемы? Да и тебе тоже. У Гора, сама знаешь, нрав крутой.

Ох, не зря он Гора насчет Тинки предупреждал. А тот уперся: она не такая… Да все бабы одинаковые!

У рыжей задрожали губы.

— А вот это? — нахмурилась она и взмахнула рукой. — Это тебе тоже не нужно? Разве ты не за этим ко мне пришел?

Комната изменилось в мгновение ока. Роспись на стенах задышала и обрела объем, цвет и блеск. Плоды налились тяжестью красноватого золота. Глаза тигра сверкнули желтыми огоньками топазов. Драконы зашелестели нефритовыми чешуйками всех оттенков от желтоватого до темно-зеленого.

Его до сих пор не отпустило или… Герман пробежался пальцами по узорам. Уж в чем-чем, а в ювелирке и драгоценных камнях он разбирался неплохо. Стены из цельного белого нефрита? Как он сразу не понял? Это же черт знает, что такое! Да тут сокровищ на…

Он обернулся к Тинке, которая тоже менялась прямо у него на глазах.

Герман еле удержался, чтобы не вскрикнуть. Черты искажались, приобретая выраженную восточность. Свадебное платье превратилось в льющиеся белые одежды. В ярко-рыжих кудрях появились темные пряди. Глаза превратились в две черные капли, а в них –– Вечность.

Ее голос журчал ласково, как ручей:

— Загляни в свое сердце, чтобы понять, зачем ты пришел ко мне.

Она протянула руку и тонким прохладным пальчиком коснулась его лба.

Вспышка. Боль, как от электрического разряда. Воспоминания обрушилась на него, словно кто-то раскрыл шлюзы беспамятства, и его закрутило водоворотом. Китай. Сплав. Клиенты. Последний порог. Карман. Пещера. Заплыв. Свет в конце тоннеля.

Он едва сдержался, чтобы не застонать. Потер лоб, глядя на женщину сквозь пальцы. Не галлюцинация.

— Ты ― не Тинка.

Потянулся к ней –– дотронуться, убедиться, что она реальна. Тигр рыкнул, настороженно следя за каждым его движением. Герман отдернул руку.

Смех рассыпался звонкими горошинами:

— Догадался наконец.

Кто она такая, спрашивать не стал. Ангел или черт, один хрен. Раньше надо было о душе думать.

— Я что, умираю? — хрипло спросил Герка. — Уже?..

— Каждый человек умирает с самого рождения. Но персиков моих ты не хочешь, поэтому я не держу тебя.

Он огляделся, выхода по-прежнему не было.

Женщина испытующе смотрела на него.

― Одни идут, другие следуют за ними; одни расцветают, другие высыхают; одни укрепляются, другие слабеют; одни создаются, другие разрушаются. Сделай свой выбор и тогда путь откроется.

Ее слова падали на пол, превращаясь в драгоценные камни. Топаз, яшма, рубин, нефрит, сапфир.

Он засмотрелся, не слушая, пытаясь понять, что означает эта россыпь самоцветов для него. Присел на корточки, покосился с опаской на тигра. Тот глянул равнодушно и отвернулся. Герман набрал полную горсть. Поиграл камнями, пересыпая из руки в руку. Они были теплыми, округлыми, словно бутылочное стекло, отшлифованное водой на пляже.

― Не тяни, Герочка, ― вздохнула женщина. ― А то будет слишком поздно.

Тоже мне, хозяйка медной горы, расседился он. Я тебе не Данила-мастер. Эффективный, говоришь? Сейчас увидишь, насколько я эффективный. Мы такие задачки на раз-два-три решаем. Раз уж моя жизнь не на кону, значит, я по-любому победил. А победителей не судят. Все мы люди здравомыслящие, в чудеса не верящие, и, раз уж меня эта баба отпускает, так может и Гор тоже... Наверняка, живой! Он-то уж точно мог тот сифон проплыть. Да точно живой, по-другому и быть не может. Нужно верить в лучшее. А раз так, то зачем желание зря тратить?

— Ну что, решил я твою задачку, лапуль?

— Решил… ― выдохнула черноглазая. Щелкнула хвостом, сверкнула тигриными клыками. ― Дай-ка я тебя напоследок поцелую.

Она властно схватила его за шею и прижалась жесткими мертвенными губами. Выдохнула –– холодный воздух, обжигающий легкие...

Вода хлынула горлом. Герман закашлялся, выплевывая остатки жидкости. Жадно вдохнул, захлебнулся уже воздухом. Бронхи скрутило болью.

Жив! Жив еще.

Кто-то перевернул его на бок. Герман открыл глаза. Пляшущий свет на камнях. Спазм в горле. Зажмурился, выкашливая с остатками воды куски горящих легких. Чьи-то руки бережно поддержали голову.

Выплыл. Живой! Еще живой… Я живой.

Горло саднило. Во рту металлический привкус крови. Но дышалось уже свободно. Герман перекатился на спину.

― Гор! ― выдохнул он. ― Гор, я…

Из темноты выплыло чужое лицо. На высоком лбу крупные капли пота. Губы прыгали.

― Это я ― Семен. Все будет в порядке.

Герман попытался подняться, но онемевшее тело не смогло справиться с навалившейся реальностью. Так и барахтался, как опрокинутый на спину жук, пока Семен не помог сесть. Выяснилось, что когда Дежнев вытащил его из воды, он крепко сжимал в руках веревку, но уже не дышал. Каким-то невероятным образом, от страха, наверное, Семен затащил его на узкую полуметровую отмель, и даже чалку умудрился за камень зацепить, чтобы кат не уплыл. А потом стоя по пояс в воде, целую вечность «дышал» его и «качал».

― Мама у меня полжизни в неотложке отработала. Все надеялась, что я тоже в медицину пойду. Вот уж не думал, что когда-нибудь пригодится…

Сема гудел над ухом что-то успокаивающее, сам еще в шоке от пережитого. Герман не слушал, думал только, как ему повезло, что не с Ингой сюда пришел. С какого перепугу он вообще в этот сифон полез? Неужели все-таки углекислый газ? Тьфу ты, привидится же всякая пакость. И баба эта с хвостом и клыками…

От воспоминаний о ее улыбке ― мороз по коже. Он передернул плечами.

Семен испуганно замолчал.

― Что?

― З-з-замерз, ― кое-как выдавил Герман. ― В-водки бы сейчас.

― Как же я не сообразил, ― хлопнул себя по лбу журналист. ― У меня есть, в рюкзаке. Я быстро.

После пары глотков тепло потекло по телу.

― Спасибо, брат…― прохрипел Герка.

― Еще?

― Нет.

― Как скажешь, ― Дежнев тоже приложился к фляжке, аккуратно завинтил крышечку и отвернулся, убирая ее в рюкзак. ― Надо возвращаться. Ты как, грести сможешь?

Герман утвердительно промычал, прислушиваясь к себе. Ноги и руки еще были ватными, но тело постепенно оживало. Тепло разлилось по груди и животу. Еще пара минут и… Кончики пальцев закололо, Герман вдруг понял, что до сих пор крепко сжимает что-то в кулаке. Гладкое, словно бутылочное стекло. С трудом разжав онемевшие пальцы, поднес ладонь к глазам, силясь разглядеть хоть что-то в полумраке.

― У меня все готово, если ты, конечно, в состоянии, ― бормотал Семен. ― Герман, я хотел попросить… Пусть это останется между нами. Я был бы очень тебе признателен.

Дежнев неуклюже повернулся, могучий локоть снес россыпь цветных камешков, сверкнувших в свете фонаря. Черная вода, удовлетворенно булькнув, проглотила самородки один за другим — зеленоватые, желтые, синие...

— Боюсь, Левушка, как всегда, все поймет неправильно, — извиняющимся тоном закончил Семен, даже не заметив, что натворил.

***

Под завязку наевшись гречки с тушенкой, Герман с наслаждением выдул несколько кружек горячего крепкого чая с сахаром. Несколько часов сна и горячая еда вернули способность думать. Даже фотограф отоспался после острого приступа клаустрофобии и вроде как пришел в себя. Беспокоило только, что за весь ужин он не сказал ни слова... Вообще-то, новая версия Подольского нравилась Герке гораздо больше прежней, но расслабляться не стоило.

― Как самочувствие, Лева? ― осторожно спросил он, наливая очередную кружку.

Тот кивнул.

― А поподробнее?

Левушка вдруг вспыхнул:

― Почему сразу я? Что, кроме меня, здесь больше никого нет?!

― Я всего лишь пытаюсь оценить психологическое состояние группы. Длительные нагрузки, посттравматический стресс, клаустрофобия ― это не шутки. Все может серьезно сказаться на здоровье. Слуховых или зрительных галлюцинаций у тебя не было?

― Да пошел ты, Вайс, знаешь куда!

― Значит, были?

Левушка вскочил и, задев ногой котелок, расплескал остатки чая. Ч-черт!

Инга обреченно вздохнула и пошла за водой.

― Лео, он вовсе не хотел тебя обижать, ― примирительно загудел Семен.

― А чего все ко мне цепляются? Сперва тот докапывался, теперь этот! Что я вам, мальчик для битья?

Семен вздохнул.

― Никто так не думает, поверь мне. Просто он беспокоится о тебе. Мы все беспокоимся? Ты же слышал про так называемый «ганцфельд эффект», не? ― он попытался усадить Левушку рядом.

― Не трогай меня!.. ― голос сорвался.

― Так, мужики… Давайте без этих ваших… семейных разборок, ― остановил их Герман. ― Лева, я задал простой вопрос. И хочу услышать простой ответ. «Да» или «нет».

Подольский картинно закатил глаза и шлепнулся на свое место:

― Нет! Не было у меня никаких галлюцинаций! Доволен?

― Вполне. Так бы сразу и сказал, ― отозвался Герман и обвел взглядом своих спутников: ― Что с остальными? Я должен знать, и стыдиться тут нечего. Недомогания, головные боли, кашель, проблемы с желудком, апатия, другие необычные симптомы?

― Ничего такого, ― сказал Семен.

— Лапуль?

Инга, колдовавшая над горелкой, молча качнула головой.

«Какой же ты смешной, Герочка! Давай, расскажи им…»

Он стиснул челюсти, мотнул головой, прогоняя наваждение. Не могла эта хвостатая ему привидеться. А, если и привиделась, легенда о сокровище все равно походила на правду. Отоспавшись, он снова прокрутил все в голове. Камни ведь были на самом деле! Если бы не Семен... Нет уж, теперь он назад не повернет! Горючки, батареек и жратвы хватит, он все проверил. Исследование пещеры было в плане, значит, несколько дней в запасе есть. Китайский контакт забьет тревогу, только если они не выйдут к точке выброски через неделю. Так почему бы не попробовать? Осталось убедить остальных. Зря он, что ли через полмира сюда перся и в это дело бабки вкладывал. А вот хрен!

Вода закипела. Герман бросил горсть заварки, достал из драйбэга личный стратегический запас шоколадных батончиков. Клиенты встретили сладости радостными возгласами.

― Ну что? ― сказал Герман преувеличенно бодро, щедро одаривая спутников. ― Кто тут собирался искать даосскиий монастырь?

Повеселевший было Левушка снова вскочил с места и заорал:

― Сема! Ты это видишь? Это нормальненько, что он меня все время шпыняет? Ну я... Я собирался искать монастырь. Дальше что?

― Остынь, Лева. Какая муха тебя сегодня укусила? Я лишь хочу сказать, что все идет по плану.

Фотограф так и остался стоять с открытым ртом:

― В смысле?

― Сядь. В ногах правды нет. Хочешь по-чесноку? Когда вы впервые об этом рассказали, мы с Гором… в общем, мы не поверили. Но теперь думаю, зря. Ты был прав.

― Что же ты раньше молчал? –– подозрительно спросил Подольский.

― Погоди, Левушка, ― остановил его Семен. ― С чего ты это взял, Герман?

― Во-первых, это единственная пещера, которую мы нашли, так? Так. Во-вторых, насколько я понимаю, местные проводники, нанятые Егором, вашу легенду подтвердили…

― Ну, не совсем…

― Расхождения не существенные. И, если в вашей легенде есть хоть капля правды… Система, по всей видимости, большая. В ней может быть несколько входняков. Должны же были люди как-то ходить в храм этой… как ее там…

― Си Ван Му, ― подсказал Семен.

― Вот-вот. Сколько, вы говорили, во дворце ворот?

― Девять, ― хмуро отозвался Левушка.

― Сюда мы попали через один входняк, сегодня я нашел второй. Он, правда, затоплен, но велика вероятность, что есть и другие. А в-третьих, вы были правы насчет чёрных копателей. Они сюда явно не заглядывали. Бытовухи — мусора, жестянок, бычков — нет. Маркеров на стенах я тоже не видел. А это уж как пить дать, чтобы кто-нибудь черкнул «Здесь был Вася». Ну, ладно, не Вася, а какой-нибудь Ван Донг. Хоть закорючку, да оставил бы. Поэтому предлагают сделать так. Продолжим обследовать пещеру. Дальше пойдем все вместе по второму рукаву. Мы с Ингой впереди, вы за нами. Глядишь, там и отыщем ваш даосский пещерный храм. Что скажете?

― А как же Егор? ― спросил Семен.

― Ты же видел каяк, ― голос разом охрип. ― Скорее всего, его выкинуло через сифон на ту сторону горы. Мы там точно не пройдем. Ну что, все согласны?

Гора здесь нет, значит, и возражать больше некому.

― Нет, ― сказал Семен. ― Я против. Ты сам говорил, что поиск пещеры нецелесообразен, и надо идти к точке выброски. Может, лучше вернуться к тому карману, через который мы сюда попали и попробовать выбраться наверх?

Будь тут Гор, он бы, наверняка, тоже так сказал. Только не спрашивал бы, а просто принял решение. Один за всех. Но его больше нет.

― В таком случае каты придется бросить, –– объяснил Герка. –– Мы их просто не вытащим. Будем скакать по горам, как сайгаки. Место выброски в паре переходов. Пешком, конечно, путь не близкий, но попробовать можно. Берега, вы сами видели, крутые. Не факт, что везде удастся пройти.

― А если не пройдем, что тогда? ― подала голос Инга.

― Тогда будем тупо сидеть на берегу и ждать, пока мой связной не поднимет тревогу.

― Уж лучше так, ― отрезал Семен. ― Нам нужно выбираться отсюда, и как можно скорее. Да, Левушка?

Тот скривился, точно собирался заплакать, и часто закивал.

Герман зло куснул батончик. Зря он демократию разводил. Надо было просто поставить их перед фактом и все. Хотя… может так даже лучше. Даже если клиенты забили на поиски сокровищ, он теперь не отступится. Вернуться-то он всегда сможет. Сам. И делиться не придется. Никуда от него хвостатая теперь не денется. А эти… Хрен с ними. Клиент всегда прав. Леди с фаэтону ― пони легче.

Помощь пришла, откуда и не ждал.

― Простите, мальчики, но я за то, чтобы остаться. Папа здесь.

― Чей папа, лапуль? ― не понял он.

Сбивчивые объяснения девки Герман слушал вполуха. Напряженный взгляд из-под челки, закушенная губа. Она достала из внутреннего кармана блестящий прямоугольник и протянула ему. С карточки смотрел хмурый чувак. Звягинцев Федор Андреевич. Семидесятого года рождения.

Некрасиво растягивая рот, Инга лепетала о том, что ее отец в прошлом году не вернулся из экспедиции. Его и остальных членов экспедиции искали три недели, а потом объявили без вести пропавшими, а ей надо знать… Из недоступной фифы она вдруг превратилась в напуганную, растерянную девчонку.

Он понимал, каково это. Его отец умер, когда Герману было восемь. Отец был тихим человеком, работал аудитором в какой-то конторе. Вечером шел с работы через парк, почувствовал себя плохо. Присел на скамейку, а встать уже не смог. Разрыв аорты.

Отец ушел слишком рано, Герка его толком и не запомнил. Ни лица, ни голоса. В памяти остался лишь устный счет, которым отец с ним занимался каждый вечер. Благодаря этому, к первому классу Герка играючи складывал и вычитал в пределах сотни и таблицу умножения тоже знал наизусть. Вещи отцовские остались, книги, фотографии, пузырьки с таблетками, а его больше не было.

Мать долго не разрешала ничего трогать, чтобы все оставалось, как при нем. Тряслась над единственным сыном, чтобы с ним, не дай бог, ничего не случилось. И ему привила эту повышенную тревожность. Звонила ему с работы по пять раз на дню. Запирала в четырех стенах, и не разрешала даже гулять после уроков.

Став немного старше, Герка решил, что это несправедливо. Умер отец, а отдуваться приходилось ему. Это он понял, познакомившись с Егором. Новый друг был на удивление свободным человеком. Родители ему не то чтобы ничего не запрещали, скорее считали, что у ребенка должно быть право выбора. Егор и сам ничего не боялся, и Герку везде за собой таскал. Поначалу он жутко трусил, но Гор относился к нему не как к маменькиному сынку, а как к независимому человеку. Рядом с ним Герка был таким же. Взрослым, неукротимым, и, главное, по-настоящему живым. И мир вокруг становился более ярким и выпуклым. Ощущалось все гораздо острее. И когда его наказывали в школе за чужие проказы, и когда они в поисках «клада» лазали по подвалам, и потом, когда Гор учил его эскимосскому перевороту, а он нахлебался воды и чуть не утонул… Это и была жизнь. Опасная, но настоящая. Мама, понятно, Егора невзлюбила, считала, что он учит ее сына плохому. В общем-то, права по-своему была, но рядом с ним Герка перестал наблюдать мир со стороны и раз и навсегда решил, что не позволит матери похоронить себя заживо в этом склепе.

Вон отец берегся, таблетки глотал, во всем себя ограничивал, и чем закончилось? Что он видел, чего достиг? Жизнь в полнакала ― это, считай, та же преждевременная смерть.

Годам к пятнадцати Герка понял ― надо торопиться, чтобы все попробовать и успеть. Оттого и несся по жизни как скорый поезд, сметая все и всех на своем пути. И женился слишком рано, чтобы успеть завести детей и поднять их. Это чувство пустоты, оставшееся после смерти отца, он до сих пор иногда ощущал, и своим детям такого не желал.

Так что Ингу он понимал. Захотелось даже обнять ее, утешить что ли, но обстановка к сантиментам не располагала.

― Приплыли, ― вместо этого протянул он. ― Теперь колитесь, какой такой «монастырь» ее отец тут искал? Лева?

— Метеорит или еще какую-то хрень, ― фотограф неуверенно пожал плечами. ― Вайс, друг мой недоверчивый, ты считаешь, что я это все придумал?

— А что я должен думать? ― Герка медленно встал, нависая над мелким проходимцем, который всю эту кашу заварил. ― Почему сразу не сказали? Зачем было по ушам ездить: золотые колодцы, нефритовые ворота?

Коротышка испуганно отполз в темноту, прячась за широкую спину Семена. Тот нахмурился, встал напротив Германа, сложив руки на груди.

— Ну хочешь, подерись со мной. Левушка не причем, ― сказал он. ― Это я все придумал. И к тебе обратиться тоже я предложил. По-другому ты бы не согласился, не? И никто бы не согласился.

С этим поспорить было трудно.

― Понятно, ― протянул Герка. — То есть, нет никакого золота? Я правильно понял?

— Мне ужасно жаль, Герман. Я просто не хочу, чтобы из-за меня еще кто-то пострадал.

Горошины издевательского смеха рассыпались по пещере. «Какой же ты смешной, Герочка!»

Спасатель чертов! Сказочник хренов! Ганс, ч-черт бы его побрал, Христиан Андерсен…

Кислый дым от горелки разъедал глаза. Воздуха не хватало. Герман судорожно глотнул и едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. Так больно ему еще никогда не было. Словно кто-то проткнул его раскаленным прутом от грудины до плеча, и медленно поворачивал, как вертел.

Ч-черт! Вот уж не думал, что тут загнусь… Таблетки… Давно на них забил… Ч-черт… В каком драйбэге нитроглицерин? Хрен знает… Значит, скоро догоню тебя, Гор. А все она… Хвос-та-та-я…

— А моего мнения никто не спрашивает? Так, Сема? ― прозвенел над ухом женский голос.

― Инга…

― Хотите, возвращайтесь назад. А я просто так не уйду, ― отчеканила она. ― Папа здесь, я должна знать, что с ним случилось. Никто вас сюда не тащил. Сами эту кашу заварили, а теперь хвосты поджали? Ну и валите! А мы будем обследовать пещеру дальше. Да, Герман?

Она заглянула ему в глаза.

― Герман?

Что-то хищное мелькнуло в ее лице. То ли прищуренные глаза, то ли раздувшиеся ноздри, то ли неестественно белые зубы.

Он отвернулся. Сейчас баба нужна ему меньше всего.

На счет десять медленно, очень медленно выдохнул. Боль начала растворяться.

Осторожно втянул влажный холодный воздух. Вроде, отпустило. Не сердце. Мышечный спазм на фоне переохлаждения и стресса. Значит, не сегодня. Не здесь.

Герман задышал нормально. Со стороны, наверное, выглядело так, будто он пытается справиться с гневом. Но ярость ушла сама собой вместе с острой болью, уступив место кристальной ясности и рационализму. На кого тут злиться? Разве что на себя. Проигрывать не хотелось, но нужно признаться самому себе ― затея была провальной с самого начала. Пора завязывать со всей этой эзотерической лабудой, мистическими переживаниями и не идти на поводу у чувств. Время подводить баланс. Нет никакой хвостатой, нет никаких сокровищ.

― Герман, чего ты молчишь? Скажи им, ― потребовала Инга.

Хотел бы он верить, что все будет хорошо. Но целая экспедиция, пропавшая в этой пещере год назад, оптимизма не внушала. Предположим, они ее обнаружат — в чем он лично ой как сомневался — то, что станет с девкой, когда она увидит труп своего папаши? То-то же. Идиотская была затея, с самого начала провальная.

― Мы сделали все, что могли, лапуль. Извини…

***

Клик-клик-клик.

Камера беспрерывно щелкала, и даже рев падающей воды не мог ее перекрыть. Левушка пытался поймать в кадр водную взвесь, облаком висевшую в размытом солнечном луче. Свет пробивался в пещеру через входняк, находившийся под самым сводом. Герман прикинул высоту –– метров семь-восемь. М-да, казалось, что меньше.

Справа от водопада натеки образовали каскад, «лесенку», по которой можно попробовать добраться до входняка.

Он оглянулся на туристов. Инга по-прежнему дулась. Вчера она заикнулась было о неустойке, но быстро сообразила, что козырей у нее никаких. Умная девочка. Формально условия договора были соблюдены, ведь о поисках пропавшей экспедиции там ничего не говорилось. Герман не сомневался, что его юристы с легкостью выиграют дело, если фифа вдруг соберется качать права. Ничего, еще благодарить будет, когда он их отсюда вытащит. Обычное дело. Все чайники истерики закатывают и на безжалостных инструкторов бочку катят. Только потом, по окончанию маршрута начинают понимать, что к чему. Расстаются обычно лучшими друзьями.

Вспышка ударила по глазам, и на мгновение он ослеп.

― Лева, два весла тебе в рот и якорь в…

― Ты хамло, Вайс.

― Убери свою пукалку.

— Это пыха.

— Плевать. Спрячь от греха подальше, пока я ее случайно в воду не уронил.

Когда красные круги рассеялись, Герка промерил веслом дно и спрыгнул с ката. Вода доходила до пояса.

― Я пойду первым, ― сказал он, надевая рюкзак. ― За мной Инга и Лева. Семен ― страхуешь их снизу, идешь замыкающим. Вопросы есть? Вопросов нет.

― Тут слишком высоко, ― уперлась девка. ― И я… я не умею.

― И что ты предлагаешь? ― чуть не ляпнул: «сдохнуть тут, как твой папаша», но вовремя прикусил язык. ― Смотри, куда я пойду. Семен тебе поможет, подсадит, если что.

Он вцепился глазами в луч света, проникавший в пещеру, ис каждой минутой становившийся все ярче и сильнее. Должно быть, снаружи взошло солнце.

Герман мысленно проложил ход наверх. Наметил зацепки, желоба и углы. Провел рукой по волглой холодной поверхности. Камень гладкий, словно отполированный. Трудновато, но не безнадежно. Стиснул зубы, мотнул головой, отгоняя ненужные мысли, и пополз наверх.

Первые две ступени проскочил легко. Ухватился, закрепился, подтянулся. Выдохнул, пошел дальше. Не прошло и десяти минут, а он уже был наверху, мокрый от пены и брызг. До входняка оставалось не больше пары метров.

Лямки рюкзака впились в плечи. Он инстинктивно вжался в скалу. Тяжесть за спиной тянула назад. Черт, надо было выкинуть половину, не геройствовать. Лучше поголодать неделю, чем свалиться. От напряжения заломило в спине.

Герман дотянулся до новой зацепки, бросил тело на полметра влево, закрепился. Посмотрел вниз, как там туристы.

Левушка продолжал щелкать своей дурацкой камерой, снимая, как он корячится на стене.

― Оставляйте все. Берите по минимуму, только самое необходимое! ― крикнул он.

― Что? ― Инга помотала головой, давая понять, что не слышит.

Черт! Сами ведь не додумаются рюкзаки облегчить. Потащут наверх и сломаются. Чайники! Гор бы не забыл им напомнить.

Злость неожиданно придала сил. Да и осталось всего ничего. Герман подтянулся на руках, перевалился, заглядывая в разверстый зев. Перевел дух, огляделся.

Если закрепить репшнур там и вот там… Он представил, как перебирается с валуна на валун. Пожалуй, без веревочной переправы не обойтись. Придется навешивать.

Турбулентность тут была ого-го какая.

Когда их сюда затащило, все произошло настолько быстро, что падение совершенно не зафиксировалось в памяти. Как они вообще умудрились не перевернуться на этом водоскате? Категория сложности тут, как грудь у его напарницы ― твердая тройка. А может и вообще четверка. Категория в смысле, а не грудь.

Смутно припомнилось, как он упирался веслом в камень. Ладно, они с Ингой прошли, а как «неразлучников» не кильнуло?

В который раз он мысленно поблагодарил Горца. Его бешеные тренировки не прошли даром.

Снаружи наливалось золотом утро.

Еще немного. Упор на руки, рывок. Герман перевалился за край скалы и с усилием втащил тело на валун.

Заглянул вниз. Чайники казались совсем маленькими. Он помахал Инге. Та покачала головой. «Я так не смогу!» ― угадал он по губам. Нашла время упираться, чертова кукла!

После недолгих препираний, Левушка махнул рукой и сунул любимую камеру в маленький рюкзачок. Как заправский акробат, взобрался на плечи партнера, уверенно перескочил на каменную стену. Юркий фотограф полз по стене грамотно и легко, как ящерица. Очень рационально, компенсируя низкорослость мудреными позами. Не прошло и пяти минут, как его белый шлем с налобником показался над каменным краем. Герман протянул руку.

― Сам, ― прошипел Левушка. Примостился рядом. Ишь, даже не запыхался, только щеки раскраснелись. Он был похож на нахохлившуюся птаху.

― Лева, это было… ― Герман пытался подобрать правильное слово.

Лицо Подольского страдальчески перекосилось.

― Я знаю, неаккуратненько вышло. Хоть и положилово, а вот, ноготь сорвал, ― он продемонстрировал окровавленный палец и сунул его в рот.

― Как раз наоборот! Ты что, скалолазанием занимался?

Левушка подозрительно нахмурился.

― Немного, еще в школе. В ДДТ скалодром был. А что?

― Да нет, ничего. Просто не ожидал от тебя такой… повышенной лазучести.

Подольский усмехнулся непривычно зло.

― Не ты один, Вайс. Все так думают ― раз ростом не вышел, значит беспомощный. Шибздик. Пацан. Никто всерьез не относится. Даже Сема… А я не разубеждаю. Так проще, ― он презрительно сплюнул розовой слюной и снова стал прежним манерным Левушкой. ― Ну чего они там копаются? Когда мы уже выберемся из этой противной дыры?

― Выберемся, — пообещал Герка. — Только мне понадобится твоя помощь. Инга, похоже, высоты боится, и сама вряд ли с зажимом справится. Я поднимусь выше, закреплю страховочный трос. Сумеешь ее сверху подстраховать? Удержишь?

Губы Подольского сжались в тонкую полоску, он кивнул:

― Не вопрос.

Герман сорвал голос, пока внизу Сема соображал, как закрепить трос и подсадить девку на вторую ступень каскада. Инга ползла медленно, подолгу зависая в одном положении, теряя силы и время.

― Давай, давай! У тебя все получится, лапуль. Хорошо идешь, не останавливайся!

Девка задрала голову, пытаясь разглядеть их сквозь поток воды. Что-то крикнула в ответ, но он не расслышал.

― Лева, снимаем нагрузку. Медленно... Медленно! Так. Упрись ногами в камень…

Он не успел договорить. Инга оступилась, повисла, раскачиваясь и пронзительно крича на одной высокой ноте. Левушка захрипел от натуги.

― Слушай меня, Инга! Закрепись на скале. Хватайся за выступ! Ногу ставь. Теперь вторую. Закрепилась?

― Да! ― прорыдала она.

― Умничка. Молодчина, лапуль! Вот так. Теперь отдышалась и пошла наверх.

― Я не мо-гу!

― Можешь! Только не останавливайся. Вот так. Осталось совсем немного. Давай!

― Пошла-пошла-пошла, ― выдохнул Левушка.

― Молодец! Еще чуть-чуть…

Ее голова показалась из потока. Сумасшедшие глаза, перекошенный рот.

Раздался скрежет, будто кто-то этажом выше двигал тяжелую мебель. Краем глаза Герман увидел, как валун, казавшийся таким прочным, дернулся и застыл. Сантиметров пять не больше. Воздух костью застрял в горле. Герка уперся ногами в валун, спиной в стену, понимая, насколько бессмысленна попытка удержать каменную глыбу от падения. Лямки рюкзака давили немилосердно. Черт! Черт!

― Быстрее. Не останавливайся. Камень двигается!

Левушка помог девушке выбраться из воды, обнял ее за плечи.

― Как ты?

Она кивнула, тяжело дыша.

― Потом, все потом! ― рявкнул Герман. ― Двигайте наверх!

― А Сема?

― Чем скорее вы выберетесь, тем быстрее он поднимется. Наверх, я сказал! Пошли!

Подольский открыл рот, чтобы возразить, но тут же захлопнул. Сообразил, наконец, что никто не собирается бросать его партнера, просто места на уступе для всех не хватит. По-обезьяньи ловко взлетел на валун, протянул Инге руку. Она вцепилась мертвой хваткой, всхлипнула, бросила тело на склизкий камень…

Глыба заскрежетала и подалась вперед еще сантиметров на десять. Инга, потеряв равновесие, рухнула вниз, увлекая за собой Левушку.

― Нет! Нет, нет…

Герман напрягся, изо всех сил стараясь удержать ожившую каменюку. Если рухнет вниз –– прихлопнет всех и не заметит. Он изогнул шею, пытаясь разглядеть, что происходит внизу. Так и не начавший подъем Семен шарил руками в бурлящей воде, пытаясь выловить друзей. Живы?

Пот застилал глаза.

Черт! Живы или нет?

Он ничего не мог разглядеть. Перед глазами полыли малиновые круги, точно Левушка сверкнул в лицо своей «пыхой».

Герман сосредоточился на каменюке. Нужно дать течению отнести их подальше. Поджилки тряслись уже не на шутку, причем буквально. Каменная глыба, веками стоявшая на своем месте, рассудила, что под лежачий камень вода не течет, и ее день наступил. Медленно но верно она прижимала кряхтящего от натуги Германа к скале. Выбор был небольшой. Сдохнуть тут, зажатым между двумя каменюками или, оттолкнувшись как следует ногами, прыгнуть вниз и в сторону. И молиться, чтобы кусок скалы размером с джип не похоронил его под собой.

Герман помотал головой, отгоняя круги, застилавшие глаза. На зернистой поверхности камня на мгновение проступило выгравированное имя. Его. Даты через черточку.

Выдохнул. Засмеялся. Не сегодня, дрянь клыкастая! Не здесь.

Круги превратились в пузыри и лопнули.

Камень заскрежетал, выдавливая человека как пасту из тюбика. Герман напружинил колени, оттолкнулся и упал спиной вперед, видя, как гаснет ослепительно белый столб света.

Интермедия

Капли дождя, бьющиеся о подоконник, отмеряли секунды. Им вторила вода из подтекающего крана. Там. Там-та-там. Там. Та-та-та-там. Тайный код хляби.

Инга оглянулась. Сон или явь?

В чашках на столе стыл чай. Настоянные в кипятке листья были скорее ритуалом, приглашающим к беседе, чем потребностью восполнить дефицит воды в организме. Папа и дядя Леша –– друзья и вечные оппоненты –– сидели на кухне, не обращая внимания на морзянку небесной слякоти.

Она их окликнула, но ее не заметили и не услышали, словно ее здесь не было. Спорили, еще не зная, что слова не исчезают, сотрясая воздух.

***

— Сомнительно все это, Федор, — возразил Артемьев, глотнув горячей жидкости. — И спорно. Так и до реинкарнации договориться можно.

Звягинцев неприязненно пожал плечами:

— Причем здесь это?

— Разве твои китайцы не в это верят? Бессмертие, реинкарнация…

— Отнюдь, нет. Это более позднее упрощение и даже, я бы сказал, вульгаризация. В древних даосских трактатах жизнь и смерть рассматривались, как две непременные фазы единого процесса трансформации. Другими словами, смерть была лишь одной из множества метаморфоз, которые, собственно, и составляют сущность жизни. Не достижение просветленного состояния и бессмертия путем бесконечного цикла перерождений, а круговорот энергии ци, которая развивается и трансформируется в новые формы. Ничего не напоминает?

Артемьев обреченно кивнул и плеснул себе еще чаю в кружку, мысленно собираясь с духом. Прежде чем высказать Звягинцеву все, что он думает о его рукописи, нужно дать ему выговориться.

— Но мы сейчас говорим не о философских взглядах, а о научных. Вернемся к нашим баранам. Даже традиционная наука признает аномальные качества воды. Например, большую величину константы диэлектрической проницаемости, благодаря которой в живых клетках создаются электрические поля. Ты же не станешь этого отрицать?

— Нет.

— Так почему бы не сделать следующий шаг? Почему бы не признать квантовые аспекты воды? Ановитц давным-давно дали обоснование аномальным явлениям. Но, даже спустя столько лет, никто всерьез не относится к его модели. Если бы фундаментальная наука приняла наконец-то тот факт, что вода является проводником электромагнитных и биополей, которые влияют на нее посредством когерентных доменов, то возможно, мы вышли бы на новый виток развития науки о жизни.

— Теория, конечно, красивая, но, насколько мне известно, без серьезной экспериментальной базы. А это, сам понимаешь…

— Мы с Чернюшком как раз над этим работаем. И наши китайские коллеги тоже, со своей стороны.

— Что-то новенькое? Или по-прежнему пытаетесь доказать, что вода обладает памятью?

Звягинцев поморщился.

— Ты опять все упрощаешь. Точнее будет сказать, что она самоорганизуется и структурируется, благодаря чему сохраняет и передает информацию.

— А, это очень сильное колдунство!

— Не иронизируй, Леш. Я уверен, что жизнь зародилась в информационной водной среде и существует лишь благодаря квантовым качествам воды, на основании сцепленности между клетками отдельного организма и всеми живыми организмами в целом.

— Ну-ну… Успехов. Но ведь до сих пор никто не смог в лабораторных условиях воспроизвести результаты подобных экспериментов без кивков в сторону эффекта наблюдателя.

— Леша, ну ты-то должен это понимать. Даже в физике это никого уже не

удивляет, а уж в биологии... Сколько бы раз Галилей не бросал камень с Пизанской башни, он в любом случае полетит вниз. Вероятностный разброс результатов будет небольшой, как ни крути. Но если с этой самой башни бросить не камень, а живую ворону, то предсказать, куда она полетит, невозможно. А если экспериментатор приручит ее? Или начнет палить по ней из ружья? Это совсем другое. Здесь мы должны рассматривать несопоставимо большее количество привнесенных факторов, чем обычно принято рассматривать в науке.

Если воду сравнивать с живым существом, то конечно… — развелруками Артемьев. Взял бы и воспроизвел эксперименты хоть того же Ямомото.

— Да что ты прицепился к Ямомото, старик?!

— Потому что факт есть факт, а вот интерпретация его может быть разной. Вспомини нашу студенческую шутку. «Водопроводная система заражена опасным химикатом! Дигидрогена моноксида, который используется как растворитель и охладитель в ядерных реакторах, в производстве, в химических и биологических лабораториях, и ежегодно убивает тысячи людей». Эту листовку потом едва ли не вся желтая пресса страны перепечатала.

— Д-да, было дело. Меня тогда чуть из универа за провокацию не отчислили, — Звягинцев засмеялся. — Так вот… С Ямомото я встречался. Эксперименты его, конечно, не отвечали научным критериям и были поставлены некорректно. Но он был удивительный фантазер, и неплохой бизнесмен.

— Ну, хоть в этом мы с тобой сходимся.

— Но это отнюдь не значит, что теперь надо ставить крест на подобных исследованиях. Наука не бывает абсолютно ложной или абсолютно истинной. Сегодня мы смеемся над представлениями древних ученых о плоской земле, но, когда тебе надо участок на даче разметить, ты какой моделью пользуешься? Коперниковской? Нет, моделью плоской Земли, потому что ничего другого для решения этой задачи не нужно.

— А если мне нужно спутник запустить?

— Коперниковская система тоже несовершенна. Она не объясняет строения Вселенной. Мы должны создать новую науку на стыке дисциплин. Другую методологию, другой язык и другие средства оценки. Старая наука нам тоже нужна — чтобы было, от чего оттолкнуться. А потом пойти дальше. Как мы с Чернюшком, — папа возбужденно размахивал руками. На носу выступили мелкие бисеринки пота. — Наши предварительные эксперименты подтверждают теорию Дель Джудичи.

— Ты сейчас не шутишь?

Папа покачал головой и залпом допил остывший чай.

— И что дальше? –– Артемьев скептически поднял брови. –– Ты, Федор, конечно, имеешь полное право на собственное мировоззрение. Ученый, он тоже человек. Только не забывай, пожалуйста, что если ты собираешься выступать публично, то обязан понимать свою ответственность перед публикой. Нельзя злоупотреблять ее доверием. Нельзя выдавать за последнее научное достижение собственные непроверенные, ничем и никем не подтвержденные концепции.

— Вот за что я тебя, Леш, и люблю. За честность и принципиальность. При всех наших разногласиях, мы с тобой, старик, оперируем на одинаковых частотах и резонируем, веришь ты в это или нет. Я как раз работаю над тем, чтобы проверить и подтвердить свои, как ты выражаешься, концепции, поэтому в следующий раз мы с тобой увидимся только после Нового года.

— Куда это ты собрался?

— Сперва на междисциплинарную конференцию воды в Токио. Я там делаю доклад. Потом мы с Чернюшком встречаемся в Китае. Они заинтересовались результатами нашей работы и пригласили к себе на три месяца. Будем проводить опыты на их базе. А еще… я даже нашел финансирование под экспедицию.

— Неужели в России не перевелись еще состоятельные идеалисты, не требущие немедленного практического результата?

— Представь себе, Леша, есть такие. Частный международный фонд по поддержке научных исследований. Сами на меня вышли и предложили солидный грант, когда ознакомились с моей работой. В общем, дел невпроворот. Поэтому я к тебе и приехал, не терпится узнать твое мнение по поводу рукописи.

— Погоди-погоди, ты сказал экспедицию? Ты, в самом деле, собираешься искать камень, о котором было написано в какой-то древней китайской книге, которая даже не сохранилась?

— Я даже знаю, где его искать… Китайские коллеги оказали содействие и согласились помочь.

— Они знают, о чем идет речь? А эти… спонсоры?

Пауза.

— Они знают лишь то, что им следует знать.

— Ох, Федор, с огнем играешь!

— Я должен сначала сам во всем убедиться. Исполнить свой долг. Кроме Чернюшка, да вас с Люсиндой, об этом никто не знает. Я, ребята, очень ценю вашу поддержку. В одиночку такое сделать невозможно. Понятия не имею, почему моим предкам не приходило в голову создать свой Круг Нептуна?

— Кружок, Федор, кру-жок! — хмыкнул Артемьев. — Какой из нас, к черту, Круг? А Инга? Ты так и не рассказал ей? А как же семейная традиция?

— Я всегда хотел для Капы лишь одного, чтобы она была счастлива.

Изображение, как огромная мозаика, начало распадаться на фрагменты — слова и смыслы, половину из которых она не могла понять. То, что связывало их воедино, начало испаряться, и слова терялись во времени как слезы в каплях дождя. Инга обняла отца за шею, как в детстве ---- удержать хоть еще на мгновение... Звягинцев замолчал, словно почувствовал что-то. Поднес руку к вороту рубашки, оттянул его, словно он вдруг стал ему тесен.

— Традиция — дело десятое, — сказал он осипшим вдруг голосом. — Это, знаешь ли, совсем не весело, когда вся жизнь с самого детства подчинена исполнению некоего мифического долга, особенно, если ты совсем не чувствуешь призвания. Как мой отец. Мне в этом отношении повезло больше. А Капа пошла в мать, наука ее никогда не интересовала. Да и семейные легенды тоже. Впрочем, может все именно так, как и должно быть. Может, на мне все и закончится…

«Нет, папа, нет! Не надо!»

— К-хм… — кашлянул Артемьев.

— В том смысле, что ей и не придется нести это бремя, если я найду камень… Нет, когда я его найду. А ты что подумал?

***

Были ли это странный сон или выверт воображения, спровоцированный отцовской рукописью, в которой она мало что поняла? Или она и в самом деле, каким-то неведомым образом очутилась на этой кухни? Инга не знала. Лишь одно поняла — слова не исчезают, сотрясая воздух. Они запечатлеваются в каплях дождя за окном, в частицах пара, вырывающихся из носика чайника, в воде, в сточных трубах, в чае, в поте, в слезах, в крови…

И за каждое придется дать ответ.

3. СЕМЕН

Все перекаты да перекаты -

Послать бы их по адресу, -

На это место еще нет карты,

Плыву вперед по абрису.

Александр Городницкий «Перекаты»

Он в жизни не испытывал большего страха, чем когда увидел, как белый шлем искрой мелькнул в воздухе и исчез в бурлящей воде.

Время растянулось.

Несколько мгновений Сема стоял как парализованный, в обнимку с драйбэгом — как раз перекладывал вещи из Левушкиного рюкзака в свой. В голове пулеметной очередью пронеслись последние два года: скандалы, ревность, любовь, упреки, отчаяние, нежность, стыд, снова любовь, и даже одна драка… Все нестерпимо жгучее счастье, ворвавшееся в его жизнь. Ничего этого больше не случится, если ты так и будешь стоять столбом, сказал он себе.

Заметался, отшвырнул драйбег, чтобы дать свободу рукам. Зашарил под водой наугад. Яркие упаковки с сублимированной едой кружились в водоворотах. Течение подхватывало их и уносило прочь.

Пальцы ткнулись в мягкую ткань гидрика. Ухватился крепко, притянул к себе. Оранжевый как апельсин шлем выскочил из воды. Инга больно вцепилась ему в руку, словно боялась, что бросит. Семен заглянул в выпученные, полные ужаса глаза.

— Как ты?

Оглушенная падением и нахлебавшаяся воды Инга кивнула, промычала что-то нечленораздельное.

— Лео?! Где он?! Ты его видела?

— Нет…

Он покрутил головой, но разглядеть белый шлем в кипящей пене... Надо было брать оранжевый, как у нее.

— Вон… — Инга ткнула пальцем. — Вон там!

Белый шлем упругим поплавком выскочил метрах в пяти от них. Рядом всплыл фоторюкзак. Левушка, не двигаясь, лежал на воде лицом вниз.

В подвздошье заледенело от ужаса. Семен принялся отдирать от себя цепкие ингины пальцы, но тут Левушка дернулся, поднял голову. Ушел под воду. Вынырнул, беспорядочно заколотил руками.

— Сема-а-а!

— Я здесь! Я сейчас! — крикнул он и зашвырнул Ингу на ближайший кат. Презирая себя за все эти бессмысленные метания и умирая от отчаяния, Семен бросился вплавь, боясь не успеть. Левушка отчаянно боролся с течением. Блестящие брикеты сублимата один за другим засасывало меж двух огромных валунов, в подбрюшье каменной стены.

Время снова сжалось.

— Лео, берегись! — крикнул Семен. — Сзади.

Тот услышал, оглянулся и забился с удвоенной силой.

Сзади заскрежетало, рухнуло в воду. Треугольник света погас.

Разбираться некогда.

Тонкий луч налобника, как умелый режиссер монтажа, резал темноту на кадры.

Раз. Левушку прибивает к карману.

Два. Растопырив руки, он висит на мокрых камнях, как на кресте, сопротивляясь течению.

Три. Крупный план. Лицо смято болью, бешеные глаза закатываются.

Четыре. Поток утаскивает безвольное тело меж двух валунов.

Пять. Семен, ткнув наугад рукой в расщелину, в последний момент, успел ухватить Левушку за ногу…

Притянул тщедушное невесомое тело. Прижал к себе одной рукой, другой удерживая голову в белом шлеме над водой. Он еще не понимал, как они будут отсюда выбраться, но пережитый ужас схлынул, унесенный рекой в темные внутренности пещеры. Горло сжало спазмом, как несколько лет назад, когда он впервые увидел этого тщедушного мальчишку, маленького и беззащитного. Сейчас Сема мог бы подмять, поломать и даже, наверное, убить любого, кто попытался бы отобрать у него Левушку.

Вода, доходившая ему до груди, напирала. К счастью, расщелина меж двух валунов была слишком узкой, чтобы поток мог затянуть туда Семена. Он осторожно закинул Левушку на плечо. Сделал шаг, второй. Закрепился, боясь поскользнуться. Течение толкало обратно к камням, не желая отпускать. Хочешь помериться силой, давай! Посмотрим кто кого. Семен сделал еще шаг. Нога соскользнула с камня, и он едва не ушел с головой в воду. Их отбросило назад к камням. Левушка очнулся и застонал.

— Что, маленький? Как ты? — Семен ткнулся носом в мокрую холодную щеку, крепче прижимая Лео к себе.

Тот забился, взвыл:

— Больно! Пусти…

— Тут глубоко и течение сильное.

— Ай! Ты делаешь мне больно!

— Где болит? Опять плечо? Дай посмотрю, я осторожно. Тише, Лео, тише.

Тот зашипел, но подчинился. У Левушки был привычный вывих. Семен давно научился его вправлять.

В этот раз сустав выскочил, когда Лео пытался зацепиться за камни. Чтобы вправить, нужно добраться до отмели, встать на ноги. И желательно сделать это, как можно быстрее, пока не начался мышечный спазм.

— Давай выбираться отсюда. Забирайся ко мне на плечи, так будет легче сохранять равновесие.

Он подставил руку, и помог Левушке залезть. Но не успел сделать и двух шагов по скользкому неровному дну, борясь с бурлящей водой, как услышал женский голос:

— Вот они! Вот!

Сема поднял голову и уперся взглядом в глянцевый бок катамарана.

— Живы! — выдохнул Герман.

— Я же говорила, — просияла Инга. — Держитесь, мальчики, мы вас сейчас вытащим.

***

С Левушкой он познакомлся благодаря королю Тайланда. Буквально. Когда снимал документалку о мистических местах Юго-Восточной Азии. Вместе с оператором и продюсером в пятницу прилетели в Бангкок и отправились в посольство получать визу в Мьянму. Только не учли, что в в Тайланде отмечают день рождения короля. «Приходите в понедельник», — сказали им. Оператор Серега выяснил у каких-то русских туристов, что на Пхукете в эти дни проходит вегетарианский фестиваль и предложил махнуть туда, чтобы не тратить время даром.

А там, среди пышного многоцветного безумия, вдали от отелей и туристических мест, среди шумной процессии с хлопушками, барабанами и истязающими себя в религиозном экстазе медиумов, Семен наткнулся на мальчишку-европейца лет шестнадцати. Худющего, с живым подвижным лицом и лихорадочно блестящими глазами, в дранной майке и шортах. Он смерил Семена оценивающим взглядом и спросил по-английски: не желает ли мистер развлечься. Все есть, выпивка, дурь, девочки. Дешево, всего пять баксов. Можно и мальчика, если мистер предпочитает мальчиков.

Семен отказался. Парень презрительно плюнул в пыль и пошел прочь.

— Чего хотел? — поинтересовался оператор Серега.

Семен не успел ответить, как парень завопил по-русски:

— О, наши! Земляки, у вас сигаретки не будет? Курить с самого утра охота, аж живот от голода сводит.

Серега достал пачку. Парень вытащил сразу две штуки, одну сунул за ухо, второй со вкусом затянулся.

— Журналисты? С какого канала? — кивнул он на Серегин кофр. — Вы не думайте, я вообще-то фотограф. Обожаю стрит фотографию. Кстати, здесь уже все. Сейчас они обратно в храм пойдут, а завтра с утра по-новой. Слушайте, а хотите я вам тут все достопримечательности покажу? Не пожалеете! Могу в местный храм сводить или в бордель... Наркопритон еще есть. Только с аппаратурой вас туда точно не пустят. Давайте мне камеру, я вам такого материала наснимаю… Реалистичненько будет. И недорого… С соотечественников много не возьму.

— Ага, разбежались, — лениво сказал оператор.

— Да я и просто так могу! За еду.

— Вали давай, соотечественник. Нам работать надо, — нахмурился продюсер.

— Ну хоть ассистентом возьмите, оборудование носить. Я свет нормальненько ставлю, приходилось.

— Много вас таких попрошаек ходит, а потом бумажники пропадают. А ну пошел…

Продюсер замахнулся, словно собираясь ударить парнишку. Тот съежился, но не отскочил, а лишь поднял руки, защищая голову. Оператор засмеялся, а у Семена от этого беззащитного движения что-то оборвалось внутри.

Улица пришла в движение, потащив их за собой. Под звук литавров медиумы начали сбиваться в кучи. Трясли головами, резкими высокими голосами, точно обезумевшие чайки, выкрикивая пророчества на древнем непонятном языке. Им подносили фрукты и сладости. Они одаривали ею толпу. Один из медиумов, чей подбородок, словно бородой, был украшен острыми крючками, сунул Семену в руку огромный желтый плод, отдаленно напоминающий грушу. Показал жестами: ешь.

«Благословение!» — возбужденно зашелестела толпа и двинулась дальше, к храму. Праздничная церемония на сегодняшний день подходила к концу, чтобы завтра снова выплеснуться на улицы.

А Семен так и остался стоять столбом с «грушей» в руке, сам еще не зная, какое счастье ему привалило. Оглянулся, ища глазами оборванца. Парень выбрался из толпы, сел в пыль, прислонившись к стене лачуги, и сквозь сложенные прямоугольником пальцы принялся смотреть в небо, где развевались воздушные змеи. Выстраивал кадр.

Семен подошел и присел перед ним на корточки. Грязное лицо, подбитая скула, на ключице ссадина. Худые, как два карандаша, ноги в синяках. Парень взглянул исподлобья:

— Чего?

— Как тебя зовут?

— Лео.

— Леонид?

Тот поморщился и процедил нехотя:

— Лев.

Семен сунул ему «грушу», тот вгрызся в гладкий бок, словно не ел несколько дней. Струйки сока бежали по подбородку, оставляя грязные дорожки. Семен усмехнулся — тоже мне лев, скорее, львенок. Достал из кармана первую попавшуюся купюру, протянул:

— Этого хватит?

— Умгу, — кивнул Лео. Огрызок груши полетел в пыль. Он утерся и, взяв деньги, криво ухмыльнулся. — Еще одна такая же, и на троих хватит.

— Каких троих? — не понял Семен.

— Только усатому скажи, пусть руки не распускает. Не люблю.

— Да я… — Семен выругался в сердцах. Чтобы скрыть смущение, достал из рюкзака цифровую мыльницу, протянул мальчишке. — Это просто аванс. За съемку. Покажешь, на что способен?

— Серье-е-езно? — Лео оживился, аккуратно свернул деньги трубочкой, спрятал в прорезь на поясе шорт. Тщательно обтер руки о штаны, вцепился в камеру. — Океюшки! Что снимать?

— Все, что захочешь. Ну как, по рукам, Лео?

— Прикольненько. Спасибо, — расплылся в улыбке пацан и неожиданно крепко-крепко пожал Семену руку.

— Да не за что... Ну давай, удачи!

— Эй, как тебя там, — крикнул ему вслед Лео, нежно прижимая фотоаппарат к груди. — Когда работу смотреть будешь?

Семен не ответил, он не собирался возвращаться. Подумаешь, мыльница...

Через две недели, накануне отъезда, они с продюсером отсматривали снятый материал. В кадре мелькнул Лео, и Семен вдруг ясно понял, что если сейчас просто уедет, будет казнить себя всю оставшуюся жизнь. Придумал какую-то отговорку, взял неделю отпуска, сдал билет. Он понятия не имел, где искать бродягу. Там ли он до сих пор? Поехал на удачу.

Рыбацкая деревушка была небольшой, праздник закончился, и туристы схлынули, вернувшись на другую сторону острова, к пятизвездочным отелям и чистым пляжам. Где обитает «рашн», ему показал первый же встреченный местный. Лео тут все знали.

Длинная низкая хижина напоминала слепленный из прутьев и соломы барак. За пять баксов миниатюрная китаянка проводила Семена по длинному коридору с рядами дощатых дверей по обе стороны. В крохотной комнатушке, на ворохе тряпья, лежащем поверх топчана, спал маленький оборванец, крепко сжимая в руке его мыльницу.

«Не подцепить бы какую заразу или насекомых», — брезгливо подумал Семен, боясь к чему-нибудь прикоснуться. Рассмотерл аляповатые плакаты и календари на стенах, скользнул взглядом по тонким ниточкам шрамов на запястьях Лео, говоривших о нескольких решительных попытках распрощаться с жизнью. А вот вены были на удивление чистые — не наркоман.

Стукнула дверь соседней клетушки. Лео вздрогнул, открыл глаза и молниеносно свернулся клубком, как испуганная многоножка. Опасливо выглянул из-под руки. Узнав Семена, расслабился, заулыбался:

— А это ты! Думал, больше не придешь.

— Я тоже…

Лео протянул ему камеру.

— Вот, смотри. Выжал из нее все, что смог.

Семен начал листать черно-белые кадры. На первый взгляд они казались небрежными, словно парень понятия не имел о композиции и свете. В некоторых случаях даже фокус не мог навести. Но чем больше он смотрел, тем четче вырисовывалась общий жутковатый, предельно откровенный замысел серии. Фотограф балансировал на тонкой грани между дилетантом и запредельным профессионалом. На вкус Семена серия была несколько чернушной, но при этом небанальной. Проститутки с клиентами и своими детьми. Сосредоточенно помогающие друг другу наркоманы. Дети-попрошайки, копощащиеся в грязи с собаками. Подростки, играющие в футбол, а потом дерущиеся стенка на стенку. Женщины за домашней работой. Рыбаки, застышие в джонках, словно экзотические божки, заклинающие рыбу. Верующие в молитвенном экстазе.

Ни пошлых красных закатов над морем, ни пальм, ни красот природы. Много деталей и крупных планов. Слабых или проходных кадров практически не было, словно грамотный редактор уже отобрал лучшее. Каждый снимок безжалостно показывал действительность в ее наиболее ярком, хоть и довольно уродливом проявлении. Лео не смаковал грязь, а позволял взглянуть на нее совсем иначе, увидеть красоту в уродстве. Это был свой уникальный взгляд. Пронзительный.

У Семена перехватило в горле.

— Ну как? — поинтересовался Лео и улыбнулся так, что ему вдруг стало ясно, что он не нуждается ни в чьем-то мнении, ни в похвале.

— Годится, — кивнул Семен, кое-как справившись с собой. — У кого учился?

— Ни у кого. Не хотел, чтобы на меня кто-то влиял. Вырабатывал свой стиль. Сначала снимал то, что видел. По несколько тысяч кадров в день, пока карточка не заполнится. Лучшее оставлял, остальное стирал и начинал заново. Я всегда так работаю. Для себя же снимал, не для других. Только стрит-фотографией на жизнь заработать у нас нереальненько, поэтому подрабатывал ассистентом, где мог. Ну и сам снимал, когда просили. Свадьбы, ивенты... Ох и не люблю всю эту похабень с балалайками! Думают, если они мне платят, значит, могут указывать, что и как снимать. Как проститутке…

Семен вспомнил его кривую ухмылку, когда предлагал Лео деньги и почувствовал, как кровь прилила к щекам. Тот даже не заметил, погладил камеру рукой, словно прощаясь.

— У меня, конечно, лучше была, но… жаль отдавать. Ничего, когда-нибудь у меня будет «Лейка»!

— Оставь себе. И… знаешь что, собирайся, я отвезу тебя домой.

Выяснилось, что у него даже паспорта нет.

Ему было двадцать два. В Тай Лео прилетел с приятелями, которых нашел по переписке в сети. Вскоре они в пух и прах разругались, и он отправился путешествовать в одиночку. Добрался до Пхукета. Какие-то случайные знакомые его ограбили, оставив без денег и документов и, самое главное, без фотоаппарата. Бросили умирать в канаве с переломанными ребрами и отбитыми внутренностями, где его нашел китаец, содержатель местного наркопритона и борделя. Жена китайца, та самая, что привела сюда Семена, выходила Лео, и он больше года проторчал в этой дыре.

Он не давил на жалость. Рассказывал о своих злоключениях неохотно, будничным скучным голосом. Каждое слово надо было тянуть клещами.

«Почему в посольство не обратился?» — «Туда еще доехать надо, а у меня денег нет». — «А друзья есть?» — «Нет». — «Родители, братья-сестры?» — «Ну… есть». — «Можно же домой позвонить, попросить помощи, не?» — «Мы не общаемся». — «Почему?» — «Потому что я… не оправдал их ожиданий». — «Ну и что?» — «Ну и все. Похрен им, понял? Для них я умер, а они — для меня».

Он внезапно разрыдался как ребенок, вздрагивая и бурно всхлипывая. Семен растерялся. Похлопать по плечу — слишком покровительственно, обнять — вдруг не так поймет и еще обидится.

— Все образуется, — фальшиво-бодрым голосом сказал он и протянул носовой платок.

— Не надо, — буркнул Лео, так же внезапно успокоившись. Утерся замызганной футболкой, шмыгнул носом и выдохнул с облегчением:

— Уф-ф, никому об этом не рассказывал. Идиотичненько, да?

— Что же мне с тобой делать, Левушка? — спросил Семен, уже понимая, что влип окончательно и бесповоротно.

Лео широко улыбнулся и вскочил с топчана:

— Может, пожрем чего-нибудь для начала?

***

Мягкая обрезиненная кнопка фонарика издавала еле слышный щелчок при нажатии. Щелк — пучок света падает на живую, текучую поверхность реки и моментально тонет, идет ко дну, вспыхивая холодными искрами воздушных пузырьков. Щелк — наваливается темнота, обнимет мягкими прохладными руками, ерошит волосы на затылке, шепчет что-то, а что — поди разбери. Щелк — свет. Щелк — тьма. Черный с белым не берите, да и нет не говорите... Как в детстве –– выбирай, но осторожно. Только выбор остался небольшой.

Оказавшись на берегу, Сема всех осмотрел и выдохнул с облегчением. Серьезно никто не пострадал. Левушкино плечо он вправил, Герман лишь слегка ободрался о камни при падении. Правда, в Инге Семен не был уверен. После того как сдвинувшийся валун отрезал путь наверх, она оживилась. Возбужденно уверяла, что «папа хочет, чтобы они его нашли». На лице у руководителя экспедиции было написано, что он тоже обеспокоен ее психическим состоянием.

Вернувшись к развилке, обследовали второй рукав. Путешествие оказалось недолгим. Рукав заканчивался обширным залом, в котором подземная река мельчала и разливалась, образовывая неглубокие озерца и несколько десятков мелких ручейков, сочившихся сквозь камни на нижние уровни.

Чтобы собраться с мыслями и силами, сделали привал. Замерзшего, обессилившего от боли в плече Левушку Семен натер перцовой мазью. Тот принял таблетку обезболивающего и отключился, как только голова коснулась рюкзака. Спать Лео мог когда и где угодно, так его щуплое тело справлялось со стрессами. В отличие от него, Семену заснуть не удалось. Он достал походный дневник, в который ежедневно заносил впечатления, но после пережитого внутри было совсем пусто. Вымучивать из себя слова не хотелось, и запись получилась совсем короткой. Узелок на память. Ничего, при желании можно будет потом раскрутить.

Это только кажется, что тьма – отсутствие света. Она живая, совсем не похожая на обычную земную ночь. Когда Семен остался с ней один на один, тьма, как заправский хирург начала вспарывать его душу, наполняя изнутри звенящей, оглушающей тишиной, выворачивая наизнанку страхи. Он прислушивался к дыханию Левушки, а когда не мог уловить, прикасался к бьющейся на запястье жилке.

Живой. Самое главное, живой.

Фонарик помогал справиться с беспокойством, грозящим перерасти в паническую атаку. Щелк — свет. Щелк — тьма.

Каменный мешок наполнился тихим назойливым шепотом. Слов было не различить.

Щелк.

Это всего лишь капель, напомнил себе Семен, или ветер.

Щелк.

«Хуньдунь», — выдохнула темнота. Или вода. Или ветер.

Щелк-щелк.

Хуньдунь. Смешное для русского уха слово. Совсем не пустой звук для даосов. За годы работы на мистическом канале Семен проштудировал не одну книгу по религии и философии. Ему, человеку западного мышления, китайская мифология всегда казалась нелогичной и излишне вычурной. Она не желала укладываться в стройную систему. Мифы противоречили друг другу, в разные эпохи трансформировались до неузнаваемости. Высокие философские концепции благополучно соседствовали с народной религией.

Хуньдунь. Изначальный водный хаос. Пустота, заключающая в себе всю тьму вещей. Вот где они оказались. В космическом яйце. Во всепорождающей материнской утробе.

Мысль была довольно бредовая, но безотчетная тревога отчего-то начала

растворяться, уступая место покою.

Темнота вежливо, негромко кашлянула.

— Мы с Ингой собираемся обследовать пещеру.

Щелк-щелк.

— А смысл? — тускло поинтересовался Сема, не открывая глаз. Это не темнота пришла говорить с ним. Человек. Живой, обычный человек. Но у каждого человека внутри — тьма. Хаос. У каждого свой хуньдунь. То есть, даже сейчас я разговариваю не с каким-то там руководителем экспедиции, а…

Было их трое. Быстрый Шу, Внезапный Ху и Хуньдунь — желтый мешок с шестью ногами и крыльями. Не было у него ни глаз, чтобы видеть, ни ушей, чтобы слышать, ни носа, чтобы обонять, ни рта, чтобы есть. Был он добр и всегда приветливо принимал друзей, но сам к ним никогда не ходил, потому что не знал, как это делается. Долго думали Шу и Ху, как бы отплатить Хуньдуню за его доброту и решили сделать его жизнь по-настоящему прекрасной. Взяли они сверло и топор и сделали в нем семь отверстий за семь дней, чтобы он мог видеть, слышать, обонять и есть.

На восьмой день они пришли, чтобы посмотреть, какой прекрасной стала жизнь Хуньдуня. Бедняга Хуньдунь вскрикнул горестно и умер. Жизнь вытекла из него, и превратился он во Вселенную со звездами и планетами, навсегда разделив Шу и Ху...

Скрипнули камни под резиновыми подошвами — хаос переступил с ноги на ногу. Протянул руку — Семен почувствовал тепло — но, так и не дотронувшись, опустил. Хаос засмеялся:

— М-да, забавно. Надо же такое придумать — хуньвдунь. Завязывал бы ты со своими байками.

Семен удивился и открыл глаза.

Щелк.

— Я что, вслух?

— Нет, это я умею мысли читать, — хмыкнул Герман. — Ох уж мне эти творческие личности… Вы остаетесь здесь, я правильно понимаю?

— Левушка еще не проснулся. Не могу же я его бросить.

— Пусть спит. Тебе тоже не помешало бы, кстати. Чтоб всякая чушь в голову не лезла. И вот еще что, запаску не расходуй зря. Пригодится еще.

Сема кивнул и выключил фонарь. Подождал, пока они отойдут подальше. Когда плящущие светлячки налобников стали совсем крошечными, щелкнул кнопкой. Резкие угловатые тени поспешно отпрыгнули. Мысли текли неспешно, как поблескивающая в свете налобника вода. Изгибались, закручивались водоворотами.

***

— Ты с ума сошел, Лео? — спросил он, вернувшись домой после встречи с Вайсом. — Хоть бы посоветовался сперва! У меня на это времени нет. Одно дело помочь Инге сочинить историю, и совсем другое –– вот так срываться почти на месяц. Тренировки еще эти… Кому это нужно?

Левушка закатил глаза.

— Ну почему ты такой...

— Какой?

— Занудненький, вот.

— У меня работы по горло. Проекты, сроки, планы, не? Еще чуть-чуть и меня назначат замом главного редактора канала. Да и потом, такая поездка в копеечку влетит.

— Ну, началось! Ты еще про маму и сестру с племяшками вспомни, которых тебе нужно кормить.

— Ты же сам все прекрасно понимаешь.

— Сема, пожалуйста, ну, ради меня. Будет интересненько, ты не пожалеешь, — Левушка заплясал вокруг. — Ты еще не отдыхал в этом году, а так много работать вредно. Возьмешь отпуск и еще недельку отгулов. Наверняка у тебя накопится к тому времени.

— На отпуск у меня были совершенно другие планы, маленький. Как ты думаешь, Италия или Испания? Только представь: ты да я, да мы с тобой... Никаких знакомых, а уж тем более Вайса с этим… Егором Юрьевичем.

Семен потянулся, чтобы обнять его, но Левушка вывернулся и обиженно засопел:

— Я с тобой со скуки сдохну.

— Ничего, переживешь как-нибудь.

— Вот объясни мне, почему? Почему мы все и всегда должны делать по-твоему? А я? Я что, бесплатное приложение?

И вовсе не бесплатное, а очень даже дорогое, подумал Семен и тут же устыдился своих мыслей.

— Мое мнение тебя вообще не интересует? — продолжал скандалить Левушка. — Ты же сам говорил, мне нужен прорыв. Новые впечатления, а где их тут взять? Ты же меня никуда не отпускаешь!

Семен вспомнил о куче неотвеченных писем, двух заявках, которые нужно было отослать еще вчера, и об очередном начатом, но так и не дописаном сценарии, который валялся уже больше недели. Мало того, что пришлось потратить драгоценное время на то, чтобы набросать более-менее правдоподобную историю для Вайса, так еще и Левушке не сиделось на месте. Каждый вечер тащил его на очередную выставку, презентацию, премию, или просто в клуб. Без общения и внимания, Лео хирел и начинал чахнуть. Становился нервным, дерзил, жаловался по поводу и без. Семен не понимал, зачем ехать куда-то за выпивкой, когда дома полный бар приличного алкоголя. Теперь вот собрался сорваться к черту на кулички. Мало ему было тайландских приключений. Занимался бы настоящим делом, некогда было бы скучать!

И дело совсем не в деньгах. Семен зарабатывал достаточно, чтобы обеспечивать себя и свою семью. Да и Левушка подрабатывал, когда подворачивалось что-то ему интересное. Изредка продавал свои работы, но чаще просто шлялся с фотоаппаратом по выселенным домам, где ночевали бомжи, по околобогемным тусовкам и общался со всякими подозрительными типами. Это-то и пугало.

— Ну, раз у тебя работа, океюшки. Сам поеду. Я уже почти договорился с «Аутдорз эдвенчерс», им как раз нужен такой материал. Заодно составлю Ингушке компанию, не отпускать же ее одну с этим… Горцем, — заявил в конце концов Лео. — Он правда в тюряге сидел?

— Кто? Компаньон Вайса? Не уверен.

— Отличный проект получится. Все по-настоящему. Скалы, небо, вода, огонь. Человек один на один с природой. Заметил, какая у него рожа колоритненькая?

Семен вздохнул. Левушку как магнитом тянуло к асоциальным типам. Хоть бери его за руку и веди к психоаналитику. Спустя несколько месяцев Сема начал подозревать, что с Левушкой что-то не так. Импульсивность, склонность к риску и бродяжничеству, отсутствие привязанностей, инфантильность в житейских вопросах. На всякий случай проконсультировался с приятелем-психологом, в общих чертах обрисовав проблему. Тот сказал, что заочно диагноз не поставишь, скорее всего, имеется синдром дефицита внимания и гиперактивности, но нельзя исключать и биполярное расстройство. Посоветовал специалиста, сказал, что, если диагноз подтвердится, выпишут таблетки, которые придется пить всю жизнь.

Левушке он, конечно же, ничего не сказал. Потому что, с одной стороны, представлял, как тот отреагирует, а с другой, не был уверен, что отношения с новым, «нормальным» Лео останутся прежними. Копать глубже было страшно, все равно что без конца расковыривать незаживающую рану. Легче сунуть голову в песок, списывая все на тяжелое детство и травмирующий опыт со всеми вытекающими. Относиться снисходительно, прощать с поправкой на индивидуальные особенности… Находили же они до сих пор общий язык.

Приятель, кстати, сказал, что это не смертельно. Некоторые годами живут с такими диагнозами, ни о чем не подозревая. И ничего –– делают карьеру, семьями обзаводятся.

В последнее время Левушка все чаще жаловался на скуку, недостаток свободы и самовыражения. Не отпустишь, опять сбежит. Семен тяжело вздохнул, представляя, чего ему это может стоить. И в материальном, и в моральном плане. Когда он не видел и не слышал Левушку хотя бы несколько часов, начинал задыхаться. Буквально. Лео был нужен ему как наркоману доза. Если он не отвечал на сообщение, у Семена начиналась ломка. Он не мог сконцентрироваться, не мог ни работать, ни думать. Пару раз отменял важные встречи и летел на другой конец города, чтобы просто увидеть его и убедиться, что все в порядке. С Ингиной легкой руки их стали звать «неразлучниками».

Она говорила, что это ненормально, нельзя вот так с головой растворяться в человеке. Семен и сам понимал, есть в этом что-то болезненное. Он всегда жил по принципу, что настоящая любовь, если и придет, то никуда не денется — ни через неделю, ни через месяц, ни через год, поэтому к расставаниям относился спокойно. С Левушкой сохранять самообладание не получалось. Сема ничего не мог с собой поделать. Да и не хотел. До встречи с Лео он понятия не имел, что способен на такие чувства. Он вдруг обнаружил в себе такую бедзну нежности, которая прежде была ему неведома…

— Ты преувеличиваешь, — сказал Семен. — Мне Егор Юрьевич показался вполне интеллигентным профессионалом. Ничего с Ингой не случится.

— Для сценариста ты слишком плохо разбираешься в людях.

— Зато ты у нас все про жизнь понял. В конце концов, я ж не сериалы пишу, не?

— Одна фигня.

— Давай поговорим о чем-нибудь более приятном. Я устал. Выбирай, что закажем сегодня — пиццу или суши?

— Все равно.

— Тебе чего-нибудь налить, не?

Лео обиженно повел плечами.

— Не надо.

— Что, опять?

— Ничего, ты же уста-а-ал! Думаешь, я совсем тупой и намеков не понимаю?

— Снова-здорово. И на что я, по-твоему, намекаю?

— Нет, этот бандит, понимаешь ли, интеллигентный и профессиональный. А я — ноль без палочки. Вот прямо так и скажи, что из меня никогда ничего путного не выйдет. И что ты никуда ходить не хочешь потому, что тебе со мной на люди показаться стыдно.

— Лео…

— Что Лео? Надоел тебе? Так и скажи, — он сердито уставился в окно. — Заодно можешь позвонить Горцу и поинтересоваться, какие у него планы на вечер.

— Ну что ты ерунду несешь? Сам придумаешь, черт знает что, а потом веришь, —улыбнулся Семен. Внезапная Левушкина ревность была приятна.

— Только имей в виду, это агрессивное быдло коктейльчики твои любимые пить не будет. Четкие пацаны спиртягу гасят и чифиряют вдобавок, а таких как мы с тобой, люстрируют одним ударом ноги. Заметил, как он на меня волком смотрел?

Заметил. И Левушкин ответный взгляд тоже видел. Искрило так, что отпустить его одного на край света было немыслимо. Лео обладал феноменальной способностью находить проблемы на свою тощую задницу.

— Хватит дуться, маленький, слышишь?

— Я тебя сто раз просил, не называй меня так.

— Не буду. Иди сюда.

— Тебе надо, сам и подходи.

Семен сгреб его в охапку. Левушка извернулся, умильно протянул:

— Семочка, ну, пожа-а-алуйста... Поехали! Потом сможешь написать цикл очерков для «Аутдорз», я их редактора уболтаю. Или даже новую документалку состряпаешь… Вот увидишь, будет очень креативненько!

Отказать в чем-то Левушке было невероятно трудно, особенно когда тот называл его Семочкой, что бывало очень редко. А еще он был упрямый, как осел, и брал измором.

— Я подумаю, — пообещал Сема, хотя все для себя уже решил.

***

Спустя триста сорок два щелчка Левушка проснулся. Завозился, сел рядом, касаясь плечом.

— Как ты, маленький?

Тишина. Даже не спросил, где остальные. С того момента, как их занесло под землю, Лео почти все время молчал. Герман говорил, что это нормально, лучше молчание, чем истерика.

— Плечо все еще болит?

— Ноет.

Чумазое Левушкино лицо с остро выпирающими скулами и обветренными, искусанными губами страдальчески кривилось. Время от времени он длинно прерывисто вздыхал. Взгляд стал жестче. Похоже, он невольно копировал Горца.

Семен потянулся пригладить его спутанные волосы, но дотронуться не решился, уронил руку. Спросонья Левушка и дома-то бывал невыносим, а уж после всего пережитого...

Хорошо, что не отпустил его одного. Сейчас бы с ума сходил от неизвестности. Где искать? Куда бежать?

Лучше уж так, вместе. В болезни и в здравии, пока смерть …

Он помотал головой. Ерунда в голову лезет из-за недосыпа.

— Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется? — наигранно-бодро спросил Сема. — Здоровенный такой стейк. Прожаренный, с аппетитной корочкой.

Воображение быстро дорисовало картинку. Он даже шкворчание и запах мяса на гриле почувствовал. Есть захотелось еще сильнее. После того как большую часть припасов унесла река, всем пришлось затянуть пояса.

— С голландским соусом, большой тарелкой салата, печеной картошкой и спаржей. Пойдешь со мной в «Стейк-бар», мясо есть?

В последнее время Левушка увлеченно играл в вегетарианца, и Семена затаскал по салат-барам и модным сыроедческим органик-ресторанам, где какой-нибудь крем-суп из водорослей, ложка зеленой чечевицы, пять листиков зелени и пара кедровых орешков политые бальзамическим уксусом стоили столько же, сколько хороший кусок мраморной говядины. Левушке с его желудком как у котенка, этого, понятное дело, хватало. А Семе по возвращению домой приходилось доставать из морозильника пачку пельменей или приготовленных мамой котлет. Эх, хорошо бы сейчас кинуть на сковородку пяток больших, обваленных панировочными сухарями, шкворчащих… М-м-м!

Если согласится, значит, точно выберемся, загадал Семен.

Лео не ответил, и его молчание начинало тяготить.

«Нет, не так надо было начинать, — понял Сема. –– Какая разница, чего мне хочется? У меня и так в жизни много хорошего. Возможность заниматься нестыдным делом и жить, как нравится. Любимый человек. Мама и сестра, наконец. Они, может, и не всегда понимали меня, но принимали и поддерживали. Левушке повезло меньше. Рос как сорняк, на улицах маленького рабочего поселка. Изгой и объект насмешек даже для своей семьи. Что он видел кроме грязи и насилия? Ничего».

Нет, его собственные желания вообще сейчас не имели значения. Важно растормошить Левушку, вывести из этого кататонического состояния, пока он снова не замкнулся, превратившись в колючего звереныша.

Семен нащупал его ладонь, сжал покрепче ледяные пальцы.

— Лео, чего тебе сейчас больше всего хочется?

— Сема, отстань, а? Я уже сделал свой выбор, что тебе еще нужно?

— Ты о чем?

Левушка раздраженно вырвал руку и отодвинулся.

«Вот так всегда, — подумал Семен. — Хочешь, как лучше, а получается, как в легенде у Шу с Ху. Быстро, внезапно и бестолково! И с чего я взял, что знаю, как сделать Левушкину жизнь «по-настоящему прекрасной»? Может ему и так хорошо».

Трогать его сейчас или пытаться что-то объяснять было бесполезно. С самого первого дня Лео умел вот так, одним словом или жестом, провести между ними черту. Эту границу Семен никогда не переступал без его разрешения, не давил, не требовал. Просто пережидал очередной Левушкин заскок.

Прошло еще четыре тысячи пятьсот восемнадцать щелчков, и Лео завозился рядом, часто задышал.

— Что это? — хрипло спросил он.

Возникли новые звуки. Равномерные звонкие всплески. Хуньдунь, подумал Семен. По спине побежали мурашки. Он будто наяву увидел идущий по реке желтый мешок без глаз и рта: пульсирующая водяная пленка мягко прогибается под мощными лапами, легкие крылья шелестят от ветра. Есть ли смысл искать выход? Выбраться из утробы Хуньдуня –– нарушить цельность мира, потерять себя и умереть. Отождествить себя с ней, остаться — выйти за пределы пространства и времени, в беспредельность. Достичь состояния «нерожденности». Вскормленый самой жизнью, обещали легенды, обретет совершенное здоровье и телесное бессмертие.

Левушка не унимался.

— Что это?!

Тише, маленький, мысленно ответил Семен, спугнешь. Левушка вскочил, дернул его за рукав.

— Да посвети же!

Он перевел луч туда, откуда приближалось это, всплескивающее. Затаил дыхание, готовясь к встрече...

— Эй, собирайтесь! — крикнула Инга. — Мы нашли выход.

Они дошли до конца колонника, который сужался настолько, что превращался в узкий наклонный колодец. Ручеек, тихо журча, убегал под розоватую натечную глыбу. Семен посветил фонарем в дыру, пытаясь хоть что-то разглядеть, влез по пояс. Лаз был узким, высотой не более метра. Передвигаться в нем можно было только на четвереньках и то с трудом.

— На мой взгляд, наиболее перспективный вариант, — сказал Герман. — Ты что, предлагаешь лезть в эту задницу? — спросил Левушка. — Э-э-э, можно и так сказать. А что? Нормальный ракоход. Мокроватый

немного, но вам же не привыкать. Кхм… В смысле нам, водникам. Вы с Ингой вообще без проблем пройдете. Это нам попыхтеть придется. Ну что, Семен, первым пойдешь?

— Я? — удивился он. — Не, я пас.

— Шучу, — Герман хлопнул его по плечу. — Не бойся, если я пролезу, ты, скорее всего, тоже. Пойдешь замыкающим. Рюкзак к ноге привяжи на всякий пожарный.

После того как Левушка скрылся за поворотом, Сема выждал несколько секунд и забрался в лаз.

Тяжелый запах сырой земли. Хлюпающая вода.

Было не страшно и даже уютно, если не думать, что над тобой несколько километров породы.

Сделав несколько крутых поворотов, лаз сузился. Семен лег на живот, пополз по-пластунски, с трудом протискиваясь. Тюлень неповоротливый. Шевели ластами, увалень. Левой-правой, левой-правой, левой… Уф… Еще немного…

Глиняная жижа заполняла все пространство тоннеля, не занятое человеком. Заливала глаз, попадала в нос и рот. Тьфу, гадость! Семен жмурился, тряс головой, как конь и отфыркивался.

Он понял, что больше не может продвинуться вперед, сколько бы не изворачивался. Узкая каменная кишка сдавила, нависла сверху, навалилась со всех сторон. Сведенные судорогой плечи заныли.

Семен уперся ступнями. Дыхание участилось.

Спокойно, спокойно. Без паники. Сделай выдох. Так. Еще раз попробуй вперед.

Острый каменный выступ как бритва распорол эластичную ткань гидрокостюма и плечо. Алые капли крови бусинами выступили на саднящей коже, заблестели в свете налобника. Царапина — ерунда. А вот то, что он тут застрял — совсем нет. Может, получится назад?

Минуты барахтанья в жидкой глине тянулись бесконечно долго. Впереди запрыгал свет фонарика. Из темноты появилось чумазая радостная физиономия.

— Там… там такое! Нет, не буду спойлерить. Ты должен это сам увидеть… Эй, ты что, застрял?..

Семен виновато улыбнулся.

— Как Винни Пух. Придется теперь две недели худеть, чтобы вылезти, не?

— Вот ведь медведь… — довольная ухмылка медленно сползла с Левушкиного лица. — Ты что, серьезненько? Не пугай меня, Сема. Давай руку.

— Я ее не могу вытащить. Плечо свое пожалей, у тебя все равно ничего не получится.

— Так значит?! По-твоему, я вообще ни на что не гожусь? — Левушка насупился, вцепился в него как клещ. Спустя пару минут сопения и отчаянных усилий, удалось выдернуть из-под Семена одну руку, потом другую. На большее сил не хватило. Левушка запыхался, смотрел сердито, словно Сема нарочно застрял, чтобы досадить ему.

— Давай уже, ползи вперед! Совсем немного осталось.

— Никак.

— Выдохни или живот втяни. Ты что, прямо тут помереть собрался, как Горец?

— Лео…

— Тогда делай хоть что-нибудь!

— Лео, успокойся. Ты мне сейчас… не помогаешь.

Тот сжался как от боли, зажмурился. На худощавом подвижном лице попеременно отражались самые разнообразные чувства. Семен заторопился, пытаясь загладить свою бестактность.

— Все будет хорошо, вот увидишь. Просто иди к Вайсу и скажи...

Левушка резко выдохнул, словно приняв ответственное решение. Открыл глаза, с чувством сжал его руку.

— Океюшки, я согласен! — торжественно объявил он.

Семен поперхнулся. Под ложечкой сжалось и засосало. Он иногда представлял, как все могло быть просто и красиво. Играла бы гитара, а он вместо клятвы прочитал бы Лео свои любимые стихи Халиля Джебрана:

Я хотел бы заботиться о тебе, не желая тебя изменить;

Любить тебя, оставляя тебя на свободе;

Принимать тебя всерьез, ни к чему не принуждая;

Приходить к тебе, не навязывая себя.

Незадолго до поездки он предложил Лео смотаться на пару дней в Европу и оформить отношения официально. Тот принялся нести какую-то чушь, старательно съезжая с темы. Семен иллюзий уже не питал, поэтому даже не обиделся. В конце концов, можно жить по Джебрану, даже если Лео о нем никогда не узнает. Дарить, не ожидая ничего в ответ, прощаться, не боясь потерять главного, говорить о своих чувствах, не возлагая на партнера ответственности за них. Никогда и ни с кем ему этого не хотелось, а с Лео… Но в глубине души Семен всегда знал, что шансов нет. Как только он заводил разговор о чувствах, Левушка уходил от ответа, притворялся дурачком или начинал демонстративно зевать. К семейной жизни Лео был неприспособлен, и мечтал совсем о другом. Все ждал, что его заметят, оценят, пригласят в агентство «Магнум»…

Ради маленького эгоиста Семен давно поступился многим, в том числе и своими собственными мечтами, но сейчас, увидев горящую в его глазах решимость, вдруг поверил, что Лео передумал, и все может быть совсем по-другому.

Кровь ударила в виски.

«Какая нелепая ситуация! Дичайшая, — лихорадочно думал Семен. — Мы вдвоем в идиотском тоннеле. Я застрял, а Лео… Как же глупо. Я все представлял по-другому!»

Лео нахмурился и строго погрозил пальцем:

— Только обещай мне, что ты вылезешь! Вот прямо сейчас. Тогда я согласен…

— На что?..

— Пойду с тобой в Стейк-бар! — сказал Левушка с таким видом, будто собирался, как минимум, отдать Семену почку. — Так и быть, посмотрю, как ты будешь жрать мертвечину, раз уж тебе так хочется. Только не уговаривай меня проглотить даже кусочек.

Горло перехватило. У Семена даже живот заболел от хохота, и слезы навернулись на глаза. Жидкая глина полетела брызгами. Смех безудержно накатывал волнами изнутри, сгибал его пополам, словно тело извергало из себя страхи и пережитой стресс. Левушка вытаращился испуганно.

— Ты чего? Чего я смешного сказал.?

— Ничего… Аха-ха-ха… Вот я дурень, не? У-ха-ха-ха…

— Хватит!

— Тебе понравится, вот уви... Бха-х-ха…

— Перестань… Ну, пожалуйста, Сема. Ты меня пугаешь! — Левушка начал отползать. — Я… я за Вайсом…

Смех все еще щекотал под ложечкой, пузырился, стремясь вырваться наружу, но зато Семену удалось перевернулся на спину и отдышаться. Его слегка отпустило. Оказалось, что лежа на спине легче отталкиваться ногами. Извиваясь как уж, он сантиметр за сантиметром отвоевывал пространство тоннеля.

Запрокидывая голову, он вскоре смог разглядеть край дыры, наполненный легким невесомым светом. Ох ты, мы выбрались, подумал Семен. Выбрались… Ненавижу темноту!

В дыре появилась круглая голова Германа.

— Семен?! Помощь нужна?

— Уже нет, — выдохнул он.

— Вот и молодчина! — одобрительно ухмыльнулся Герман, и рявкнул в сторону: — Все с ним в порядке, Лева, не суетись зря!

Семена подхватили под мышки и вытянули из мерзкой подземной кишки.

Туннель выходил к озеру с хрустально чистой водой, образованному множеством маленьких ручьев, вроде того, что привел их сюда. Прямо в середину озера сверху падал столб света, наполняя пещеру легкой переливчатой дымкой. Стены, как и в первом зале, поблескивали искрами мха. Его зеленоватое свечение растворялось в льющемся сверху невесомом свете.

— Что скажешь, Сема? Классненько, а? — Левушка восторженным бесом скакал вокруг, беспрерывно щелкая фотокамерой. — Отойди в сторону, не порть кадр. Какой же тут офигенненький свет!

Семен отступил на пару шагов. Посмотрел вверх и зажмурился от нахлынувшего ощущения неправильности размеров. Все было чрезмерно большим. Над озером нависал огромный каменный колодец, в котором мог бы уместиться целый железнодорожный состав. Верхняя часть колодца была окутана туманом и слоем облаков, через которые зияло свинцовое небо. Небо!

Оглушенный этой суровой, непостижимой красотой Семен покачнулся, заворожено уставившись на стремительно падающее сверху небо. Перед глазами все плыло, ноги дрожали и подкашивались. Он тяжело опустился на камни, боясь быть раздавленным невероятным объемом воздуха и пустого пространства.

— Там, где похоронен старый маг, где зияет в мраморе пещера, мы услышим робкий, тайный шаг, мы с тобой увидим Люцифера, — продекламировала Инга.

Левушка взмолился:

— Вот только не надо про Люцифера, океюшки? Только не здесь.

Семен принялся отвязывать рюкзак от ноги. Руки не слушались. Сердце колотилось комом в горле.

«Мы выбрались! Невероятно»…

Он заткнул рот грязным кулаком, чтобы не завыть в голос.

Потом вдруг вскочил, сбежал вниз, схватил в охапку недовольно пискнувшего Левушку. Обнял Ингу, притянул к себе Вайса. Заплясал, закружил их по берегу озера с дикими воплями. Чувствовать человеческое тепло, дыхание, слушать голоса — протесты Левушки, радостный смех Инги, пыхтение руководителя группы. Родные, близкие, свои. Команда. Да что там, семья!

Он глотал горько-сладкие слёзы. Жизнь не закончилась в холодной мрачной дыре. Они живы! Выбрались…

— Ребята, как же я вас всех люблю! — Семен тыкался губами в обветренные щеки и пахнущие дымом волосы. Плакал и смеялся одновременно, едва держась на ногах. — Мы выбрались! У нас получилось, не?

— Полегче, Семен! — Вайс хлопнул его по плечу и разомкнул круг.

— Поставь меня сейчас же на место! — потребовал Левушка. — Медведь неуклюжий. Я из-за тебя чуть камеру не уронил. То хохочет как сумасшедший, то целоваться ко всем лезет. Да ну тебя!

Легко прыгая с камня на камень, Левушка поскакал на другую сторону озера.

Инга, все еще обнимавшая одной рукой Семена, а другой Вайса, весело крикнула ему вслед:

— Не поскользнись.

Левушка повернулся, с досадой махнул рукой.

— Идите все в задницу! Достали.

Она звонко и легко засмеялась.

— Рано радоваться, — буркнул руководитель группы, не переставая обнимать девушку. — Выбраться-то мы выбрались, а вот дальше куда?

— Как куда? Туда, не? — Семен ткнул пальцем в туман наверху.

— Ты летать умеешь? И я нет. Без соответствующей подготовки и альпинистской снаряги — это нереально. Тут метров двести пятьдесят, не меньше.

— И что же делать? — растерянно спросил Сема, закидывая голову, чтобы разглядеть кромку провала. Можно было увидеть скудную растительность, ползущую по камням наверху. Не может быть, чтобы не было способа…

— Будем искать. Такой же, но с перламутровыми пуговицами, — отрезал Вайс. — Что нам еще остается.

— Мальчики, а что это там? — спросила Инга.

— Где?

Она шагнула к самому краю озера, ткнула пальцем:

— Вон, на дне. Видите? Такие сероватые, вроде больших бильярдных шаров.

Семен подошел ближе. Из-под толстого слоя ила проглядывали черепа, берцовые кости, ребра... Много. Все дно с этой стороны было усеяно ими.

— Что это? — Инга дернула Семена за локоть, требуя ответа. — Это что, человеческие кости?

Он промычал что-то невнятное.

— Ты же не думаешь… Ведь всего лишь год прошел... Нет, не верю, не может быть, — она отвернулась, уткнулась лицом ему в грудь.

Очень даже может быть, тоскливо подумал Семен, что там внизу нашла последнее пристанище экспедиция ее отца. Еще со времен работы над циклом программ про доморощеных ясновидящих, которые соревновались, разыскивая пропавших без вести, он помнил, что, согласно правилу Каспера, гниение в воде происходит в четыре раза быстрее, чем в почве. Скелетирование трупа в земле происходит за два-четыре года... Все сходится.

— Ингушка…

— Только не говори, что тебе очень жаль, — отрезала она. — Ты же своими глазами видел надпись!

Он вздохнул:

— Видел.

— Какую надпись? — поинтересовался Вайс, напряженно вглядываясь в воду.

— М-м-м… сообщение от ее отца, — расплывчато ответил Сема, надеясь, что Герман не станет вдаваться в детали. Чудес не бывает. Сталкиваясь по работе со всякой мистикой на протяжении многих лет, он в этом вполне убедился. Он лично беседовал с несколькими сотнями кандидатов, верящих в свои исключительные способности. Ни один из них не прошел всех испытаний до конца. Рано или поздно они начинали юлить, говорить, что им мешают конкуренты, магнитные бури или скептическая аура съемочной группы… Кстати, зарабатывать на этом большие деньги им ничто не мешало. Его воспринимали как специалиста, часто просили порекомендовать «настоящего экстрасенса». Он всегда отвечал — нет. Не верьте, не ходите. Это всего лишь шоу. Развлечение для отчаявшихся и легковерных пенсионерок и домохозяек.

И для Ингиной водяной надписи, наверняка, существует какое-нибудь прозаическое и скучное объяснение. Не нужно было поощрять ее фантазии.

— Сообщение — это хорошо, — рассеянно сказал Герман, разглядывая что-то на дне. Глаза его сузились, заблестели. Ноздри задрожали, как у взявшей след овчарки.

— Вот! — возбужденно затараторила Инга. — Значит, его там нет. А кости… какая разница, откуда они взялись? Может сюда самолет упал. Да точно! Помнишь, несколько лет назад пропал малазийский самолет, который так и не нашли.

Семен крепче прижал ее к себе, не находя слов. Самолет так самолет.

— Кажется, там что-то еще есть кроме костяка, –– пробормотал Герман. –– Семен, видишь, блестит что-то.

— Вода бликует.

— Сейчас посмотрим.

— Ты же не собираешься…

Вайс неожиданно легко нырнул в озеро и заскользил вниз. Вода искажала его фигуру, превращая в маленького нелепого моллюска. Как только он коснулся дна, взбаламученный ил клубами начал подниматься вверх, скрывая человеческую фигуру.

Сероватая взвесь вихрилась, ширилась, захватывая зеркальную гладь подземного озера, пока не поглотила ее окончательно. Спустя несколько долгих минут, Герман вынырнул чуть ли не на середине озера. Поплыл к берегу, Неуклюже подгребая сжатой в кулак рукой, другой держа над водой что-то серое, округлое… Череп? Вылез, отфыркиваясь и трясясь от холода и возбуждения. — Смотрите! — он разжал кулак. На ладони лежал тяжёлый витой браслет, треугольная серьга с красным глазком, перепачканная сероватым илом, и длинная зеленая нитка водорослей. Поднял череп повыше, покрутил. — Ну и вот… Я их штук двадцать насчитал. Зрелище не из приятных, конечно. Этот метров с пяти поднял, а есть и глубже. — Маленький какой, — ахнула Инга. — Неужели детский?

— Или женский.

Повисла неловкая пауза. Вайс покрутил в руках череп, словно не знал, что с ним теперь делать. В конце концов водрузил его на камень. Затем взял Ингу за руку и нацепил на запястье выловленный браслет.

— Зачем? — запротестовала она.

— Там еще много. Все дно усыпано, — сказал Герман внезапно осипшим голосом. — Мы здесь, вроде как, благодаря тебе оказались. Так что оставь на память.

— Я тут при чем? Это же все Сема придумал.

— Нахватался у своих экстрасенсов? — широко улыбнулся Вайс. — Вангуешь в свободное от работы время? Скажи, Дежнев, это что, реально правда?

— Что именно?

— То, о чем на твоем канале вещают. Про голографическую вселенную и материализацию чувственных идей.

— Не думаю.

— Да ладно. Ты вон байку про сокровища сочинил, а оно — бац! — и появилось. Ты теперь, главное, наколдуй, чтобы мы выбрались. Слушайте, ребята, у меня гениальная мысль появилась. Давайте мы с вами общее дело откроем под эту тему? Дежнев — персона популярная, к нему народ потянется. Я организую лекции. Сначала бесплатные, а тем, кто заинтересуется предложим персональный коучинг. Будешь учить людей сочинять байки, чтобы их жизнь менялась.

— Так и до секты недалеко, — криво усмехнулся Семен. — Ну какой из меня гуру?

Вайс не успел ответить, увидел, как Инга стаскивает браслет, схватил ее за руку.

— Оставь, я настаиваю. Вещь дорогая, это я тебе как профессионал говорю. И он тебе очень идет, лапуль!

Инга сдалась под натиском Вайса, клюнула его в щеку. Тот расплылся, начал распускать хвост от осознания собственной безмерной щедрости. Строил планы, нес какую-то околесицу. Про то, как Семен сочинит пару-тройку книжек или даже целую серию! Инга займется маркетингом и мерчендайзингом. А он будет возить сюда народ, чтобы просветлялись.

Череп безмолвно взирал на них пустыми глазницами.

Семен на мгновение испытал неловкость от того, что прыгал тут и кричал, как ненормальный. От того, что они вообще пришли сюда и потревожили братскую могилу. От откровенного цинизма происходившего. Равнодушная к побрякушкам и легко распознающая фальшь Инга, за что он ее всегда безмерно уважал, восхищенно любовалась манящим красноватым блеском, сковавшим ее тонкое запястье. Смеялась над грубоватыми шутками Вайса. Точно ее подменили.

По правде говоря, Сема и себя временами не узнавал. Резкие изменения настроения, от экзальтированной восторженности до угрюмого отторжения, были ему совершенно несвойственны. Прав был Лео, когда шарахнулся от него, как от сумасшедшего.

Он вдруг почувствовал себя здесь лишним. Так уже было однажды, когда его жизнь сделала крутой поворот, и вместо карьеры политического журналиста он выбрал отношения с тогдашним своим партнером. Многие из тех, что называли себя друзьями, попросту исчезли из жизни. Другие одобрительно хлопали по плечу и призывали бороться за свои права. А Семен просто жил. Так как ему хотелось. Он не собирался ни ввязываться в какую-то борьбу, ни позволять другим спекулировать его именем. И остался в вакууме. Казавшиеся стабильными отношения тоже разладились. Так и не смогли они друг другу простить сломавшейся жизни: Семен — крушения надежд, бывший партнер — отсутствия желания бороться и сопутствующих перемен. Плохо им стало друг с другом.

Десять минут назад казалось, нет никого ближе этих людей. А теперь и Вайс, и даже Инга стали бесконечно чужими и насквозь фальшивыми. Как и он сам.

До сих пор правда его мало заботила. Студентом он часами водил завистливыми пальцами по строчкам популярных авторов, пытаясь вывести теорему совершенства текста, расколоть код, заставляющий читателя вживаться в текст. Играл с ритмом, аллюзиями и скрытыми цитатами, работал над красотой слога, вкладывал второй и третий смыслы. Позже понял, что текст может быть любым: простым или высокопарным, искренним или завиральным. Правда никого не интересовала. Ложь, впрочем, тоже. Главное, гнать занятный контент так, чтобы тебе верили. Неважно о чем ты пишешь: о политическом курсе страны, очередном кандидате в президенты или о «барабашках». В какой-то момент ложь стала правилом его жизни, ложь привела его и всех остальных в эти пещеры. А расплачиваться за нее пришлось другому. Дома, в Санкт-Петербурге, среди высоток, машин и толп людей, история с поисками сокровищ казалось невинным мистическим розыгрышем. Сценарием для очередной передачи. Только в его сценарии гибель Горца не предусматривалась.

Обидное ощущение. Собственной мягкотелости. Глупости, которую можно было не совершать. Если б он только мог уничтожить черновик и переписать все по-другому. Набело, пусть и в ущерб занимательности.

Рвущиеся наружу слезы жгли глаза, щекотали гортань. Он поднял лицо, чтобы загнать их обратно, внутрь.

Облака клубились, изредка открывая свинцовую заплату неба. Семен вдруг увидел четкую картинку, цветную, слегко замыленную, как часто делают в исторических фильмах для большей достоверности. Панораму сурового горного пейзажа с высоты птичьего полета.

Падение метеорита. Взрыв. Потоки кипящей лавы. Древние рукописи.

Закадровый текст (ЗК): Согласно легендам, давным-давно богиня Си Ван Му яркой звездой пролетела по небу и упала в горах Куньлунь. Провалилась до самого сердца Земли и решила построить себе дворец. Разогрела горячим дыханием землю, пока камни не расплавились и не запылали, как огонь. А потом плюнула и из земного чрева потекли потоки вод и наполнили землю. От жара земли и воды появились существа, у которых лицо было как у людей, а тело как у рыб. От них-то и произошли люди.

В самых древних мифах матушку Си Ван Му или Цзин Му считали грозной владычицей Страны мертвых. Согласно китайским верованиям, узнав о существовании людей, она очень рассердилась и начала насылать с небес на землю проклятия, карала людей болезнями и стихийными бедствиями. Си Ван Му была злым и кровожадным существом, отпугивала тех, кто приближался к ее дворцу громким рыком, а иногда даже пожирала. Если люди селились поблизости от священной горы, то за одно поколение вымирал целый род. Женщины становились бесплодными, мужчины ослабевали и умирали, не дожив до седин. Горе было тому человеку, который оказывался поблизости от дворца Си Ван Му. Будь он воином или крестьянином, старцем или ребенком, женщиной или мужчиной, никого не жалела Си Ван Му…

«Надо записать в блокнот, чтобы не забыть», — подумал Семен.

Драматизация.

НАТ. УТРО.

Юная дева — Инга, не слишком юная, и давно не дева, но пойдет — в синих одеждах с пришитыми по подолу колокольчиками. Вокруг женщины –– оплакивают ее, готовят в последний путь. Подводят глаза черным, вплетают в волосы сотни жемчужин, надевают золотые подвески, серьги и браслеты.

ЗК. Чтобы задобрить богиню, вымолить у нее дожди и оградить бедствующих от напастей, ей начали приносить в жертву богатые подношения и самых прекрасных девушек, должных стать ее служанками — синими птицами, в окружении которых ее часто изображали на старинных полотнах.

НАТ. УТРО.

Жертва готова. К ней с трепетом приближаются жрецы древнего жестокого культа — Семен и Вайс — в шафрановых балахонах, вроде одеяний буддистских монахов. Семен подносит ей чашу ягучего красного напитка, Вайс — обкуривает травами. Страх ушел, жертва покорна и счастлива. Еле слышно звеня золотыми колокольчиками на платье, в сопровождении жрецов, она безропотно и радостно идет вверх по горной тропе, готовая служить матушке Сиванму. Вековая пыль под ногами заглушает звук шагов. У камня жрецы останавливаются. Дальше Инга идет одна. Жрецы провожают ее взглядами, пока земля под ногами не разверзается, и жертва не исчезает мгновенно, не успев ни вскрикнуть, ни осознать, что с ней произошло. Туман проглатывает ее.

ИНТ. ПЕЩЕРА. УТРО

«Синяя птица» стремительно падает вниз. Хрустальные воды смыкаются над головой жертвы.

Затемнение.

К реальности его вернул истошный вопль с другой стороны озера. Мгновение спустя из-за скалы выскочил Левушка.

— Помогите! Сюда!

Когда они прибежали, он сидел у самой кромки воды, бледный, всклокоченный, с трясущимися губами, и рассматривал свои руки так, словно только что зарезал кого-то.

— Что, Лео?! — Семен рухнул перед ним на колени. — Что случилось?!

Левушка мотнул головой и провозгласил трагическим голосом:

— Я… я камеру п-посеял…

— И ты из-за этого орал как резанный? — презрительно спросил Вайс. — А я-то уж думал…

К неубиваемой «гоупрошке», Лео, конечно, не относился с тем же пиететом, как к вожделенной «Лейке», полученной от Семена в подарок на свой двадцать третий день рождения. «Лейка» была для него почти живым существом, он никому не разрешал к ней прикасаться и в первые дни даже спал в обнимку. Вообще-то, Левушка ничем в своей жизни особенно не дорожил — ни отношениями, ни мнением других, ни собственными работами. Но на камеры его пренебрежение к людям и вещам не распространялось. Любая из них, даже «гоупрошка», была не просто рабочим инструментом, а продолжением самого Левушки, как глаз, рука или почка.

Конечно, Вайсу этого не понять, подумал Семен и коротко спросил:

— Где?

Левушка ткнул пальцем в ближайший валун.

— Хотел отлить, а он там…

— Кто?

— Мужик какой-то. Сидит и… смотрит.

— В смысле –– смотрит? — удивился Вайс.

Левушка выпучил глаза.

— Вот так!

— Он что, живой?!

— А я знаю? Некогда мне было его разглядывать. Я за секунду столько кирпичей наложил, на целую стену хватило бы, китайскую.

— Ладно, разберемся. Ты — за мной, — распорядился Вайс, кивнув Семену. — Инга, пригляди за этим паникером.

— Не надо, я в порядке, –– огрызнулся Левушка. –– Сема, ты, главное, мою камеру найди.

— А вдруг это папа? –– Инга закусила губу и полными слез глазами уставилась на Германа.

За валуном, в естественном и довольно просторном кармане пещеры, который невозможно было увидеть с той стороны озера, обнаружился лагерь. Левушка его не упомянул –– то ли не увидел, то ли забыл со страху. Пара палаток, спальники, рюкзаки, горелки, разбросанные сублиматы. Даже натянутый гамак в укромном уголке. Словно группа только что была здесь. Еще не отзвенел в воздухе смех, не затихли слова.

Вайс выругался.

У подножия скалы, прислонившись спиной к камню и подтянув колени к груди, сидел мумифицированный труп мужчины, одетый в современную штормовку. Он прикрывал уши руками, как на известной картине Мунка. Рот был открыт в безмолвном мучительном крике. Глаза, вернее то, что от них осталось, широко распахнуты. Серая, шелушащаяся кожа туго обтягивала крупный череп со светлыми волосами и едва наметившейся лысиной. Похоже, мужчине было не больше сорока лет. Хотя, как вообще можно определить возраст мумии, изрядно подпорченой влагой?

Рядом с трупом валялась Левушкина «гоупрошка». Семен присел, чтобы поднять ее, и оказался прямо напротив черных дыр зрачков. Он быстро отвел взгляд, но понял, что выражение отчаянья и безраздельного ужаса еще будет долго стоять перед его глазами, впечатанное в сетчатку. Проклятая мумия!

— Я его знаю, — ахнула Инга, вглядываясь в искаженные смертью черты. — Это же Гриша! Чернюшок. Бедный!..

Герман быстро осмотрел палатки.

— Опаньки, тут у нас еще один труп, — констатировал он. — Только женский и тоже э-э-э… засушенный. Что тут, черт возьми, произошло? Семен, может, приведешь своего папарацци?Хорошо бы зафиксировать все это дерьмо. Во избежание, так сказать...

— Лучше я сам, — хмуро ответил Семен, не желая подвергать Левушкину тонкую душевную организацию повторному потрясению.

***

В командировки Сема мотался по нескольку раз в год, всю Юго-Восточную Азию объездил, но в Китай, как ни странно, его занесло впервые. Теоретически он понимал, что — крупнейшая держава, богатейшая страна мира, лидер в области передовых технологий и все такое, но… Знать это одно, а увидеть — совсем другое. Самолет пробил стену облаков и завис над Кашгаром. Семен бросил взгляд в иллюминатор и восхищенно присвистнул. Лес небоскребов, тянущийся до самого горизонта, пронизанный ажурной сетью высотных дорог с нанизанными на них бусинками-машинами. Заполонившие небо вертолеты напоминали пчел, роящихся над цветочным лугом. А блики закатного солнца, отраженные в миллионах стеклянных стен, превращали город в сказку.

Вайс был прав, попасть в Китай оказалось непросто. Визы давали неохотно, после трехэтапного собеседования в консульстве и предъявления сотни документов, начиная от справки о зарплате за последние три года и заканчивая заверенным в ПИБе планом жилплощади, находящейся в собственности желающего посетить Поднебесную. Те самые китайцы, которые раньше как тараканы расползались по всему миру в поисках лучшей жизни, теперь отчаянно сопротивлялись хлынувшему в их страну потоку эмигрантов. Только из Америки, так и не сумевшей оправиться после Йеллоустоунской катастрофы, в Китай ежегодно выезжали около полумиллиона беженцев.

Группу русских туристов никто не встречал. Хотан, в котором должен был пройти первый этап похода, оказался большой деревней. Пыльной и вонючей. Единственный современный небоскреб, торчащий в центре города, смотрелся инородно, точно кто-то ткнул гигантским карандашом в заштатный городишко, да так его и оставил.

Они прибыли в Хотан на неделю раньше Вайса, утрясавшего в Питере последние детали. Горец должен завершить подготовку к сплаву и дать возможность обкатать навыки управления катамараном на горной реке. За каким-то лешим он потащил всех на центральный рынок. Появление их компании вызвало заметное оживление. Здесь европейские лица все еще были редкостью. Беженцы в основном оседали в столице и крупных мегаполисах. На Семена, возвышавшегося над толпой низкорослых китайцев как тот самый небоскреб, торговцы особенно заглядывались, кричали «ой-ой-ой» и восхищенно цокали языками. Некоторые снимали на мобильники. Нагруженный покупками он чувствовал себя как слон в посудной лавке. Суета, экзотические запахи, базарная грязь и чужие липкие взгляды начинали тяготить.

— Чего это они? — спросил Левушка, заметно нервничая.

— Спроси у них, Лев. Ты же полиглот, — поддел Горец.

Тот вспыхнул.

— Я же уже объяснял… Сема, скажи ему!

Горец Семену нравился. Нравилась его прямота, простота и надежность. Встреться они при других обстоятельствах, вполне могли бы подружиться. Но взаимная неприязнь, возникшая между инструктором и Левушкой еще при первой встрече, постепенно начинала перерастать во вражду. Горец смотрел на всех свысока, точно не его наняли, а он их. В каждом его движении сквозила угрюмая враждебность.

Семен не успел заступиться за Левушку, помешала Инга.

— Много еще покупать? — нетерпеливо спросила она.

Горец проверил список.

— Осталось нанять проводника.

— Тогда мы к машине пойдем. Да, Сема? — обрадовался Левушка, подхватывая кульки.

— Стоп! А кто будет объясняться с местными? Ты же говорил, что знаешь китайский.

— Знаю пекинский диалект. Мандарини. А у этих туземцев какой-то совсем другой, его даже в переводческих дивайсах нет.

— Все ясно, — буркнул Горец. — Идите, сам справлюсь.

Группа разделилась. Семен остался стоять как столб, окруженный зеваками. Слишком резко его выдернули из нормальной жизни. И не просто выдернули, а переместили в какой-то цирк Монти Пайтона, где градус абсурда зашкаливает и перестаешь понимать, что вообще происходит кругом.

Инга с Левушкой уже растворились в толпе, и ему ничего не оставалось, как тащиться следом за «бандитом».

— Подождите, Егор Юрьевич, — крикнул он в обтянутую «защиткой» спину. — Я с вами.

Тот слегка замедлился, и когда Семен догнал его, бросил через плечо:

— Просто Егор.

— Хорошо.

Они пошли рядом.

— Егор, вы зачем к нему цепляетесь?

— Ненавижу, когда врут, — прямо и без обиняков ответил инструктор.

— А-а-а, хм… — Семен хотел объяснить, что Лео больше года прожил в доме китайского сутенера и наркобарона, и наверное, может кое-как изъясняться на китайском, но промолчал. Он и сам подозревал, что партнет если не врет, так преувеличивает.

Идти молча было неловко. И Сема попытался завязать беседу.

— А зачем нам проводник? Разве вы не можете нас по карте провести до места выброски?

— Ага. И тяжести я таскать буду, и кашеварить...

— Все вместе можем, не?

Горец усмехнулся:

— Трудностей захотелось? Успеется еще.

— Погодите, но ведь Вайс говорил, что его… ваши местные партнеры предоставят все необходимое, в том числе и ботов-носильщиков.

— Человек обойдется дешевле. Местных можно нанять три на рубль. Да и горы они лучше знают, чем боты.

— Какие местные? — не понял Семен. — Там, куда мы едем, никто не живет.

— Неужели? — деланно удивился Горец. — Это вам тоже Вайс сказал?

— Нет, я погуглил заранее.

— А-а-а, так это ж совсем другое дело…

Горец проходил сквозь толпу, как иголка сквозь ткань, и вскоре они оказались у западных ворот, где собиралась босота, готовая на любую работу. Горец бесцеремонно расталкивал галдящую толпу, ища кого-то глазами.

— Нам сегодня определенно везет, — сказал он удовлетворенно, затем сунул в рот два пальца и по-пацански свистнул: — Эй, Тахир! Здорово, чертяка уйгурская!

Мелкий, чернявый человечек с бегающими глазками и плоским как блин лицом, обернулся и полез обниматься. Одет он был в драную куртешку, из которой клочьями висел синтепон, мешковатые треники и кеды. От прочих местных он выгодно отличался умением кое-как объясняться по-русски. Тахир вежливо пожал Семену руку, цокнул языком, оценив его рост, и потащил нанимателей в соседнюю кафешку под навесом пить зеленый чай. Сидя за накрытым липкой клеенкой столом, Горец сунул проводнику планшет с картой.

— Вот сюда идем. Знаешь где это?

За двадцать юаней в неделю плюс жратва Тахир готов был вприсядку плясать, но разобравшись в карте, поскучнел.

— Знаю, но не нада, — замахал он руками. — Деньги, жратва. Ничего не надо. Сейчас нельзя туда. Ташлык знаешь? У меня мама-папа там живет. Куньлунь рядом. Десять дней ходу. Они говорит, нельзя дырявый гора ходить. Там Си Ван Му, — для наглядности проводник закатил глаза, вывалил язык и схватился обеими руками за горло.

Сидящие за соседним столом мужички покатились со смеху.

— Ташлык говоришь? — Егор победоносно посмотрел на Семена. — Не хочешь идти, ну и хрен с тобой. Я в кишлаке десять таких найду. Еще и дешевле обойдется!

— Не найдушь, — уверенно сказал Тахир. — Никто с тобой не ходить. Си Ван Му не пускать. Там Ямансу — плохой река. Следущий весна приходи или начало лета. Сейчас нельзя. Поздно.

— Ямансу? — переспросил Семен, разглядывая карту в своем планшете. — Что-то не вижу такой.

Проводник кивнул.

— Это по-нашему Ямансу. Китаис говорит Жошуй.

Семен и раньше слышал о мифической реке, границе между миром живых и миром мертвых. Легенды о явлении, во время которого даже самые легкие предметы теряли свойство плавучести и начинали тонуть, встречались у многих народов. Этим объяснялось падение могущественной цивилизации Атлантов. Перед тем как экспедиционную армию Атландиды разбили древние греки, вода якобы стала легкой и судоходство прекратилось. В реальности на территории Китая тоже существовала река под названием Жошуй, но совсем не в том районе, куда они собирались идти.

— Погодите, — возразил Сема, тыкая в карту. — Он что-то путает. Река Жошуй гораздо севернее, на границе с Монголией… Вот же!

Горец усмехнулся.

— Что ты мне мозги пудришь, Тахир? Видишь, умный человек подготовился, погуглил, а ты тут сказки рассказываешь. Нехорошо. Двадцать пять юаней или я найду другого.

— Не сказки, — запростестовал проводник. — Плохой вода, слабый. Уходит в земля. Вчера нет, сегодня есть, потом опять нет. Уходит. Иногда деревяшка тонет. Птичкин перышка даже тонет. Я свой брат такой вода водит не буду.

— А к горе Си Ван Му? Сможешь нас туда отвести?

— Могу. Только нельзя туда ходит. Никто не ходит, — горестно сказал он и, выдержав эффектную паузу, добавил: — Я ходит писят юань.

— Тридцать.

— Четыресят.

— Тридцать пять, — сказал Горец. — И точка.

Тахир довольно покивал головой.

— Еще можно ишак брать. Писят.

— Пятьдесят ишаков?!

— Адын ишак писят.

— Хорошо ты хоть слово «сто» не знаешь, — хмыкнул Горец.

Оказалось, знает.

— Сто — два ишак, — Тахир широко улыбнулся, выставляя напоказ редкие желтые зубы.

Всю ночь гнали по пустыне на джипах и к рассвету высадились на окраине кишлака. Проводник велел ждать здесь –– он приведет ослов, чтобы не тащить на себе груз до лагеря, где им предстояло пройти тренинг. Не успел Тахир раствориться в рассветной дымке, как сонный Левушка заявил, что проголодался и никуда не пойдет, пока не позавтракает. Пришлось распаковывать рюкзаки.

Семен протянул Горцу бутерброд:

— Угощайтесь, Егор. С сыром и ветчиной. Чаю налить? Или кофе?

— Не голоден, — отрезал инструктор и уселся на землю, доставая планшет.

— Ну и дурак, — пробурчал Левушка так, чтобы Горец не услышал. — И вообще, слишком много чести… Лучше дай мне еще с сыром.

— Лео! –– укоризненно протянул Семен, стараясь не улыбаться.

Глухо звеня колокольчиками, мимо прошло стадо баранов, направляясь по тропе в горы. Двое пастухов-подростков подозрительно косились в сторону туристов. Один из пацанов достал мобильник, быстро возбужденно затараторил. Скоро к месту стоянки потянулись любопытные. Сначала приехал парень на мотоцикле. Отчаянно газуя, нарезал пару кругов, крикнул что-то и рванул обратно. Через четверть часа группу окружало уже человек тридцать. Покрикивая на односельчан, сквозь толпу протолкнулся пузатый мужичонка в темно-зеленом кителе и высокой барашковой шапке. Смерил пришельцев взглядом и, вычислив самого представительного, чуть ли не вплотную придвинулся к Семену, залопотал быстро и неразборчиво.

— Чего ему нужно? –– растерялся Сема.

— Судя по форме и пузу — перед нами местный представитель власти, — сказал Горец. — Этот уж точно должен по-китайски понимать. А, Лев?

Левушка сразу помрачнел.

— Сейчас проверим, — он помялся и кое-как выдавил: — Ни хой шуо джуньгуо?

Мужичонка хмуро покосился на него и вдруг просветлел лицом. Приказал что-то одному из односельчан, и тот растворился в толпе. Пузатый авторитет переключился на Левушку, экспрессивно размахивая руками и тыча в него пальцами.

Левушка опасливо отодвинулся.

— Друг мой барашковый, ну не понимаю я тебя. Во бу джидао. Кто же знал, что вы в Китае по-китайски не говорите? Честное слово, ребята, я себя чувствую, как Миклухо-Маклай среди аборигенов. Они нас сожрут. Мы бусы случайно не прихватили?

— Бред какой-то, — нервно сказала Инга. — И куда провалился этот чертов проводник?

После этих слов, словно по команде, появился Тахир, расталкивая толпу локтями. Он с разбегу ввязался в спор с пузатым и минут пять они орали друг на друга, не замечая ничего вокруг. В конце конов представитель власти развел руками и умолк, тяжело дыша. Тахир повернулся к Горцу и деловито сказал:

— Это Борат, милисия наш. Просит куда ходить будем. Я сказал, туда-сюда гулят, на лодка плават.

— А чего он орал?

— Пасапорт ваш хотет. Говорит писать имя нада. Когда вы умер, он бумага писать нада. Давай сюда пасапорт.

Пока проводник собирал паспорта, вернулся посыльный вместе со стариком, похожим на засохший стручок перца. Селяне уважительно расступились. Оказалось, что старик –– бывший учитель в местной школе, единственным человек в селе, знавший государственный язык. Через него Борат и стал вести переговоры с Левушкой, очевидно не доверяя скандальному односельчанину Тахиру.

Проводник набычился, ходил кругами красный и злой, потом махнул рукой и подвел к Горцу молодого лопоухого парня. Из-за высокой черной шапки он казался на две головы выше Тахира. Несмотря на теплую погоду, парень был одет как капуста. Клетчатое полупальто поверх потрепанного пиджака, под ним белый вязаный джемпер и фланелевая рубаха, из-под которой выглядывал ворот замызганной футболки.

— Это Саидэ-Курбан, мой брат, — важно сказал проводник. — Ишак его. Давай мне сто писят юань.

— Ты же говорил сто за двух ишаков.

— Саидэ-Курбан тоже ходит с нами. Ишак мне не дает. Хороший ишак, много вещи кладем.

— Он хоть в экспедициях раньше бывал? –– скептически поинтересовался Горец.

Проводник неопределенно мотнул головой:

— Зуб даю.

— Ладно, хрен с ним, пускай тоже идет. Под твою личную ответственность, брат! Одним ишаком больше, одним меньше… Только деньги получите в конце маршрута, перед тем как на воду встанем.

Проводник попробовал еще поторговаться, но быстро сообразил, что Горец от своего не отступится. Поворчав еще немного, Тахир с братом со знанием дела принялись навьючивать животных.

Солнце давно взошло и пригрело землю. Большинство жителей кишлака, утолив любопытство, разбрелись по своим делам, а Левушка все еще объяснялся с местными властями. Наконец он повернулся к Горцу:

— В общем, если я все правильно понял…

— Хорошо бы, — съязвил тот. — Иначе придется другого переводчика искать…

Левушка поджал губы и посмотрел на Семена, ища поддержки.

— Все хорошо, продолжай, — мягко сказал Сема, оторвавшись на секунду от блокнота-дневника. Его переполняла гордость –– маленький утер-таки нос инструктору, довольно бойко лопоча на местном наречии.

— Они говорят, что места тут заповедные, –– начал Левушка, подчеркнуто обращаясь к Семену. –– Горы считаются вроде древней неприкосновенной святыни. В общем, сами они туда не дходят, а с прошлого года доступ официально запрещен властями. Особенно для иностранцев.

— Не проблема. — Горец достал из рюкзака водонепроницаемый пакет с документами. — Скажи, что у нас есть пермит.

Милиционер долго разглядывал бумагу. Тщательно переписал в замусоленную клеенчатую тетрадку данные членов группы и потребовал, чтобы каждый член группы расписался внизу.

— Это еще зачем? — поинтересовался Горец.

— Вроде расписки, что мы официально предупреждены о том, что наше разрешение распространяется исключительно на сплав по горным рекам, –– объяснил Левушка.

— Предупрежден, значит, вооружен, — Горец поставил размашистую роспись и передал тетрадку по кругу. — Еще какие-то проблемы?

— Ну… Он упомянул про то, что несанкционированное проникновение в священные пещеры карается тюремным заключением до двадцати пяти лет.

— Что и требовалось доказать! — удовлетворенно кивнул Горец. — Скажи ему, что мы только сплавляться собираемся.

— Сема, думаешь, все будет океюшки? –– тревожно спросил Лео.

Он пожал плечами:

— Что они, проверять нас будут?

— Не будут, — сказал Горец. — Формальности соблюдены, и это главное. Правда, если с нами что-то случится, помогать они тоже не будут. Это ж Синьцзян-Уйгурский автономный округ. Государство в государстве, можно сказать. Та еще глубинка, отсюда до Пекина, как до Луны пешком.

— Так ты знал? Знал, что они по-китайски не говорят! — догадался Левушка.

Горец ухмыльнулся, не удостоив его ответом, и окинул взглядом группу.

— Если кто хочет соскочить, как говорится, велкам. Самое время. Тут, наверняка, рейсовые автобусы до Хотана ходят. Лев?

— Почему чуть что, сразу…

— Спасибо за перевод.

Левушка покраснел, не глядя, черкнул в тетрадке, бросил ее Семену и заорал:

— Сема, чего ты тут расселся со своим блокнотом? Подписывай скорее, и так из-за этих аборигенов полдня потеряли.

В последний день тренировок на открытой воде, за ужином они сидели у костра в радостном предвкушении завтрашнего дня. От напряжения у Семена дрожали руки и ноги, но ощущение было такое, точно он уже совершил подвиг.

Завтра приедет Вайс, их ждет выброска на точку. Вот тогда и начнутся настоящие приключения! А не бесконечная муштра вперемешку с бранью.

Все эти дни группа отрабатывала технику гребли, преодоления перекатов и порогов, страховки и спасения утопающих. Горец гонял «учеников» по воде и прибрежным скалам, пока они не начинали валиться от усталости. За их мучениями инструктор наблюдал с неизменной ухмылкой, словно ему доставляло удовольствие измываться над людьми за их же деньги. Придирался к каждой мелочи, орал и грозился, но в итоге допустил к походу всех, даже Ингу, которую неоднократно доводил до слез.

— На рафты вас надо было сажать! — орал Горец. — Для катамарана мозги нужны, ясно?!

— Вы же сами выбрали двойки, — примирительно сказал Семен. — Вайс предлагал взять четверку — мы с ним сзади, Инга с Левушкой — первыми номерами...

— Не на Вуоксу идем, — рявкнул Горец.— Четверка хрен пролезет там, куда дружище Гарсиа подписался вести толпу чайников.

Потом все успокаивались и снова садились в упоры. И все повторялось.

Кто такой Гарсиа, Семен так и не понял, но думать об этом было некогда. Он никак не мог приноровиться грести, как следует. После месяца регулярных тренировок на базе гребного клуба в Питере, казалось, что ничего сложного в этом нет, главное не перегребать Левушку. Но когда вышли на открытую воду, с реальными порогами, он впервые ощутил страх.

На течении катамаран будто взбесился. Его то разворачивало на сто восемьдесят градусов от слабого гребка, то наоборот, точно держала за днище невидимая сила, стараясь к тому же вырвать весло из рук. «Учитывайте течение! — твердил Гор. — Все же ясно: вот поганка, вот слив, а здесь под берег забивает! Учитесь читать воду[1], если собираетесь выжить и шибздика своего вытащить».

Как можно «читать» воду, Семен не понимал. Она была непредсказуемой, изменчивой, коварной. Откуда ни возьмись, высовывался острый каменный клык или на ровном месте без предупреждения вспухала та самая поганка. В одних порогах катамаран легко проскакивал сквозь кошмарные волны, а в других, с виду гораздо менее страшных, останавливался и начинал медленно сдавать задом, затаскивая людей прямо под падающую сверху массу воды. Как можно все это предугадать?!

Левушка же, хоть и был пару раз близок к истерике от физического напряжения, в целом держался неплохо. Помалкивал, понимая, что сам напросился.

У Семена ныли плечи, колени и спина. Сводило от холода пальцы и ступни, несмотря на гидрокостюмы. Хотелось взять проклятое весло, размахнуться и — об колено. С хрустом! Украсть осла, сгрести в охапку Левушку и бежать до ближайшего кишлака. Рейсовый автобус до Хотана и...

Но Семен видел закушенную губу Инги, ее горяшие решимостью глаза. Видел, как Левушка азартно машет веслом и радуется каждому пройденному порогу. После того как в качестве зачета они прошли «котел» третей категории сложности, Горец нехотя процедил сквозь зубы: «Ну, может, сразу и не потонете» и допустил к походу всех.

Все! Закончились их мучения.

Солнце уже спряталось, только верхушки скал еще облиты спокойным, розовым светом. Затренькали струны.

Все перекаты да перекаты —

Послать бы их по адресу, —

На это место еще нет карты,

Плыву вперед по абрису.

Плавник трещал и стрелял в огне, котелок уютно булькал, с разрешения инструктора разлита была по кружкам теплая водка[2]…

Ух, гадость!

Горец, неожиданно подобревший после зачета, начал рассказывать о том, как его затянуло под валун, и он дышал воздухом из каски, пока не вытащили, и прочих подвигах. Цедил слова с деланной небрежностью, а сам — видно – кипит, трясется внутри, адреналин из ушей брызжет. Уж чего-чего, а харизмы у него хоть отбавляй.

—…закусило меня, и держит, сволочь, мертво! Я туда-сюда — кранты! Воздуху нет, пена кругом — не за что зацепиться! Ну, я весло туда — ух! Закололся. Еле вытащил по донной струе… В жизни мало удачи, ее на всех не хватает. В тот раз мне досталась чужая.

Надо слушать, восхищаться, поддакивать радостно: «Да вы что?! Обалдеть! Ну, вы даете!» А думать можно все что угодно. Например, о новом сценарии. Или о том, как коллеги будут смотреть с уважением и завистью, когда он будет с соблюдением соответствующей лексики рассказывать об экспедиции. Кстати, надо записать несколько слов! А вот по порогам в будущем скакать, ну уж нет. Не мальчик.

В следующий раз он на уговоры Лео не поддастся, возьмет его под мышку и махнет… да в ту же Испанию хотя бы. Море теплое, пляж, сангрия, паэлья… Красота. И не нужно терпеть лишения и подыгрывать этому... «бандиту».

А где-то бабы живут на свете,

Друзья сидят за водкою.

Владеют камни, владеет ветер

Моей дырявой лодкою.

Проводник Тахир сидел смурной и энтузиазма не проявлял. В разговорах участия, как обычно, не принимал. К водке не притронулся даже когда подняли кружки за удачную заброску[3].

— Ты чего от коллектива отрываешься? — удивился Горец.

— Нельзя сейчас туда ходить. Си Ван Му злой будет. Плохая гора. Никто не живейт. Ни человек, ни зверя, ни птица. Только Зверь Света охраняйт гора.

— Ну вот! Опять свою шарманку завел, — скривился Егор. — То совсем никакой нет зверь, то какой-то зверь Света. А зверя Маши нет?

Все покатились со смеху. Когда отсмеялись, Горец предложил второй тост:

— Есть две причины, из-за которых женщин берут в поход. Первая –– чтоб мужики родную речь не забывали. А во-вторых, чтобы прямо из палатки не ссали! Так выпьем за прекрасных дам, и чтобы они никогда не менялись. А то вечером вроде красивая, а утром глядишь –– у нее клыки тигриные и хвост.

— Очень остроумно, — сказала Инга и демонстративно поставила кружку на землю.

— Будем!

Чокнулись.

— А что это за зверь такой? — спросила Инга. — Сема, ты о нем что-нибудь знаешь?

Он кивнул –– придумывая легенду, много информации перелопатил.

— Местный Змей-Горыныч о девяти головах. С туловищем тигра и человечьими лицами. Его зовут Кайминшоу, что в переводе значит «Зверь, открывающий свет». Он стоит на священной горе Куньлунь, оборотившись к востоку, и охраняет вход во дворец Си Ван Му.

Проводник согласно закивал:

— Вот, он знайт! Эх, хороший вы люди, толка Си Ван Му всех вас убивайт, — будничным голосом сказал он. — Когда слышишь, как она свистит, значит смерт близко. Ничего уже не поделайш.

Горец хмыкнул:

— Заладил! Не удивительно, что тебя твои однокишлачники недолюбливают. Лучше выпей с нами, Тахир.

Тот махнул рукой:

— А-а-а-а, давай, меня тоже наливай.

Китайская водка, хоть и гадость, но шла на удивление хорошо, особенно под жирную наваристую уху. Дрова потрескивали в костре. Мыщцы расслабились, а щеки полыхали от жара. Левушка уютно примостился под боком. Тело налилось приятной дремотной усталостью, и на сердце было легко. Сема поймал себя на мысли, что впервые полностью оторвался от городской действительности и перестал думать о работе. Можно было смотреть на звезды, слушать анекдоты, пьяные ни к чему не обязывающие разговоры, смеяться над всякой ерундой…

И если есть там с тобою кто-то,

Не стоит долго мучиться:

Люблю тебя я до поворота,

А дальше — как получится.

Тепло и весело было. Потом Тахир брякнул кружкой об камень и ткнул в Ингу пальцем:

— Девка первый умерет.

Инга поперхнулась ухой, зашлялась. Впрочем, скорее не от мрачного предсказания, а от хамского обращения да еще и в третьем лице.

— Опять? — дернулся Левушка. — Как в пионерском лагере, честное слово! Вы сегодня сговорились, что ли? То один, то другой. Больше тем для разговора нет? Сема, друг мой эрудированный, хоть ты про барабашек больше не рассказывай, океюшки?

— А почему это я первая? — откашлявшись, поинтересовалась Инга.

— Си Ван Му девка нужна, чтобы персик собират.

— Далась вам эта богиня, — заканючил Левушка. — Лучше анекдот какой-нибудь расскажите.

— Действительно, не смешно уже, –– хмуро бросил Герман.

— Погодите, — завелась Инга. — Мне интересно, что еще за персик? Сема, ты в курсе?

— У-мгу. Персик бессмертия — это такой небесный камень, который плохо приживается на нашей земле.

— Метеорит?

— Инга, это просто местный фольклор. Если кратко, то раз в три тысячи лет этот чудо-камень все-таки прорастает, начинает ежегодно цвести и давать плоды.

Тахир замахал рукой:

— Каждый осен урожай. Потому ходит сейчас нельзя! Си Ван Му с девкам персик собирает и делает «желтый вода».

Левушка хихикнул:

— Компот варит? Или пиво? Нормальненько.

— Нет, это что-то вроде магический отвара, — пояснил Семен. — Она угощает избранных мужчин, те становятся бессмертными «сяни» и живут в правом крыле дворца богини. Согласно мифам, Куньлунь — это своеобразный канал перехода между небом и землей. Человек либо становится небожителем, либо…

— А почему только мужчин? –– перебила Инга.

— Тетки ее, Ингуша, привлекают исключительно в качестве служанок, –– растягивая гласные, сказал Левушка. –– Как я ее понимаю! Давай сюда бутылку, ты же все равно больше пить не будешь. Китайская водяра крепенькая оказалась. А мы… выпьем за Куньлунь. За Ку-у-унь-лу-у-унь…

— Лео… может на сегодня хватит?

— Левушка, а сфотографируй меня на память с ослом, — попросила Инга.

— Легко. С которым из этих четверых?

— Э-э-э, полегче на поворотах, — предупредил Горец. — Эти ослы тебя завтра в порогах страховать будут. Или не будут.

— А… так Инга имела в виду тех ушастеньких и черненьких? Про них я и забыл совсем.

Когда они вернулись, сделав, судя по времени отсутствия, не меньше сотни фотографий, Тахир со своим кузеном уже прикончили бутылку.

— Уходыт вам нада, а не водка пит, — сообщил он, занюхивая обглоданным хвостом.

— Какого рожна, ты тогда с нами согласился идти? Сидел бы дома, — огрызнулся Горец, похоже, начиная жалеть, что нанял проводника.

— Деньга нада, бабла нада, семья кушать хотеть. Дети много. Меня Си Ван Му не трогать будет. Си Ван Му может хороший мужик пожалейт и все желаний исполнит. Деньга даст, здоровя даст, жить долго даст, если… — озорные глаза Тахира превратились в две узкие щелочки.

— Если что?

— Если мужик сильно ее любит будет, так что даже гора трясется, — для верности он проиллюстрировал свои слова неприличным жестом. Это вызвало новый взрыв хохота.

Инга презрительно закатила глаза:

— Тьфу ты! Шовинистические троллюги! — и ушла в свою палатку.

— Эй, я шутка говорил. Си Ван Му меня не убивайт патамушта папа-мама тут жил. Мой кишлак много лет ей девка давать, она нас не трогайт.

Левушка открыл очередную бутылку водки и чуть не расплескал от удивления.

— Э, они тут человеческие жертвоприношения, что ли, устраивали?! Сема?

— Вы чего, мужики? Какие могут быть девки, если это даосский пещерный комплекс? Они же эти… как их… монахи, во! — удивился Горец.

О жертвоприношениях, по крайней мере, человеческих, в источниках ничего не говорилось. Надо было что-то срочно придумать, чтобы объяснить расхождения, но одурманенный алкоголем мозг факты еще выдавал, а вот компилировать их или сочинять новое напрочь отказывался. Зная за собой такое, Семен никогда не садился работать подшофе. Он беспомощно развел руками, мол, почем мне знать, чем там монахи в свободное от благочестивой жизни время занимались, глупо улыбнулся и поднял кружку:

— Разливай, Левушка. За нас, мужики!

— Будем!

К счастью, посиделки как раз плавно перешли в такую стадию, когда факты уже никого особо не волновали.

На следующий день появился Вайс, а вместе с ним «официальные» партнеры с китайской стороны. Неотличимо похожие друг на друга, прилизанные, вежливые, услужливые, говорящие по-русски и по-английски.

Незадолго перед посадкой в вертолет Семен стал невольным свидетелем разговора. Выяснилось, что Горец должен был связаться с китайскими партнерами еще в Хотане, но в аэропорту протопал мимо встречающего их группу.

— Зачем? — спросил Вайс.

— Меня от твоих «дроидов» в дрожь бросает. Это же не люди, ты посмотри на них! Знаешь, что они думают? «Ты белая обезьяна и я тебя обману».

— С какой это стати. Я их партнер.

— А еще они думают: «Ты мой партнер, но ты белая обезьяна, поэтому я тебя обману».

— Эти «дроиды», между прочим, должны были с первого дня организовать клиентам комфортные условия пребывания в тренировочном лагере. А не это вот безобразие, которое ты устроил.

— Это, как ты выразился, безобразие является частью интегральной подготовки, — отрезал Горец. — Чтобы жизнь маслом не казалась.

— Ты неисправим. Кстати, а твой чурка не думает, что ты «белая обезьяна»?

— Нет. Он думает: «Ты — мой друг и я сделаю для тебя все, что смогу».

— На хрена тебе вообще понадобился этот баран?

— Для полного погружения в культуру и…

— А-а-а, байки, значит, травили. Правильно, больше он ни на что не годится.

— …и создания благоприятного психологического климата в группе.

— Ага, давай, расскажи мне про воспитание выдержки, душевной чуткости и повышения живучести экипажа. Зря, что ли, диплом на эту тему защищал.

— Это само собой.

— Ну и как успехи?

— Кто-то жаловался или домой попросился?

— Пока нет.

— Жаль…

— В любом случае, Гор, мы так не работаем. Мы сотрудничаем только с проверенными партнерами.

— Забыл уже, как мы с Тахиром тебя из реки вылавливали?

— Тю, когда это было?

— Если ты что-то имеешь против, мог бы все бросить и нянчиться со своими чайниками. У меня свои методы, брат. Они мне еще спасибо скажут, когда домой живыми вернутся. Тяжело в учении, легко в бою.

— Значит так, Суворов. Рассчитаешь своих ишаков, и пусть катятся на все четыре стороны. Расходы удержу из твоей доли. С этого момента никакой самодеятельности. Строго придерживаемся утвержденного плана, а то…

— Что? Уволишь меня? Давай. Чего ты ждешь, Герундий?

— И прекрати называть меня глупыми кличками!

Горец шутовски раскланялся:

— Слушаюсь, Герман Васильевич. Чего еще изволите? Прикажете Адмиралом[4] величать?

Так точно, боцман[5].Будь сделано, Ваше Адмиральшество!

***

— А вот этот крепко сидит, можно зацепиться.

— Хватит. Побереги плечо, — напомнил Сема, с замиранием сердца следя, как Левушка ловко подтягивается на руках и запрыгивает на уступ.

Отсюда, снизу, он казался букашкой, которую каменная громада могла прихлопнуть в любой момент. Вайс был прав, без снаряжения и подготовки задача соершенно невыполнима, как бы хорошо Левушка не лазал по стенкам. Даже если предположить, что у него хватит сил и опыта выбраться из пещеры, что дальше? Сможет ли он один добраться до людей и позвать на помощь? Кажется, Тахир говорил, что до человеческого жилья отсюда, как минимум, неделя хода.

Левушка извернулся, вытащил из рюкзака камеру и пристроился поудобнее, чтобы сделать пару кадров. Мимо просвистел камень размером с голову ребенка. Семен вздрогнул и крикнул:

— Эй, поосторожнее там, человек-паук!

Вместо ответа сверху шмякнулся очередной булыжник.

Нет, нужно искать другой выход. Но, кажется, кроме них с Левушкой, это никого больше не интересовало. Последние несколько дней Вайс провел, ныряя в ледяные воды священного озера. Инга же подвергла брошенные палатки тщательной инспекции, в поисках ответов, что случилось с экспедицией отца. И только Семен с Левушкой занимались более прозаическими вещами. Сволокли мумифицированные тела подальше от палаток. Как смогли, завалили камнями, чтобы устроить более-менее приличное погребение. Проверили запасы провизии, батареек, медикаментов и забрали из мертвого лагеря все, что могло пригодиться. Благодаря этому они могли протянуть тут какое-то время, а дальше-то что?

Семен вдруг отчетливо услышал тихий приглушенный звук. Будто кто-то дудит в детскую глиняную свистульку. Оглянулся. Никого. Свист растворялся в воздухе, становился громче, все отчетливей вызывая неясное чувство опасности. Звук заставил натянуться кожу на затылке и тонким ручейком холода скользнул вдоль позвоночника. Семен посмотрел вверх, на Левушку. Тот торопливо спускался со стены. Спрыгнул, заскользил вниз по склону, размахивая руками:

— Валим, Сема, валим!

В толще камня раздался глухой протяжный стон. Стена вдруг пришла в движение. Левушка быстрее заработал ногами, сопровождаемый растущей лавиной каменных обломков. Это был не свист, понял Сема, а шелест рушащихся камней.

Небольшой булыжник угодил ему прямо в макушку. Он не удержался на ногах, рухнул и пропахал носом борозду в пыли. Рядом плюхнулся матерящийся Левушка. Ругается, значит живой.

Все стихло.

В воздухе плясала густая пыль, разглядеть ничего было невозможно.

Семен поднялся на ноги, сделал пару шагов в сторону склона. Хотел сделать. Потому что склон теперь начинался гораздо раньше, чем прежде.

— Куртка твоя там осталась, — медленно сказал он. — Говорил же, надо в лагерь отнести.

— Нормальненько?! — закопошился в пыли Левушка. — Я тут едва не погиб, героически спасая его жизнь, а ему, видите ли, куртку жалко. Жлоб! Это что у тебя, кровь?

— Где?

— Да вот же, на виске.

Семен потер ушибленное место, взглянул на пальцы, испачканные горячим и липким вперемешку с пылью.

— Просто ссадина. Ничего серьезного.

— Тоже мне, Халк Великолепный. По кумполу каменюкой чпокнуло, вот и несешь всякую ерунду. Не хватало еще, чтобы ты у меня на глазах кровью истек.

— Не надейся.

— Ты хоть рукой рану зажми что ли, а то я сейчас блевану… — пообещал Левушка, но не успел исполнить обещанное.

Послышался топот. Семен повернулся — сквозь завесу пыли пробивался свет приближающегося фонаря. Спустя несколько мгновений появились Вайс с Ингой.

— Что тут у вас? — задыхаясь, спросил Герман.

— Обвал, — мрачно отозвался Семен.

Вайс подошел к разросшемуся склону и долго осматривал его, водя лучом фонаря туда-сюда. Потом длинно выругался и сплюнул сквозь зубы.

— Живые и то ладно. Просил же — не лезьте! Хорошо еще, всю систему не обвалили! Я же сказал — не дергайтесь, я найду выход.

— Ага, не дергайтесь! — Левушка подбежал к Вайсу и, чуть ли не подпрыгивая от возмущения, принялся орать: — С какого перепуга мы должны тебе верить? Мы тут уже три дня тут сидим, как проклятые. На сколько нам еще еды и батареек хватит?

Семен довольно улыбнулся — правильно, Лео, пора немного сбить гонор с этого подземного короля. Пусть даже в тебе говорит страх и напряжение последних дней. Зачем Вайсу сокровища, если он не сможет их отсюда вытащить?

— Хорош трещать, малохольный! — взревел руководитель группы, придя в себя. — Есть у меня кое-какие соображения. Пошли в лагерь, там все и обкашляем.

— А чего ходить-то? — воинственно спросил Левушка. — Мне и здесь нормально.

— Ну и оставайся, — Вайс пожал плечами. — А я жрать хочу как из пушки. На шоколадных батончиках долго не протянешь, особенно, когда крысы их из моего рюкзака тырят. Вчера пять было, сегодня уже три.

Левушка открыл было рот, но тут же стух.

— Тут разве крысы есть? — не понял Семен.

— Есть один, паршивец. В следующий раз увижу, собственными руками придушу. Короче, я иду в лагерь, а вы как хотите.

Герман развернулся и зашагал назад.

— Погоди, ты серьезно нашел выход?

— Пока не поем, ничего не буду обсуждать, — отрезал Вайс. — А, судя по тому, что мы все тут, в лагере нет ни жратвы, ни чая. Так?

Семен хлопнул себя по лбу.

— Сегодня же моя очередь кашеварить, не? Простите, ребята, совсем из головы вылетело.

Он двинулся следом за Вайсом. Вспомнил о Левушке, обернулся:

— Ты идешь?

— Погуляю еще. — мотнул нечесаной головой Лео.

— Обещай, что без меня никуда не полезешь. Слышишь?

Тот ничего не ответил, демонстративно вытащил камеру и начал фотографировать обвал.

Пока Семен обрабатывал рану на голове, Инга набрала в котелок воды и вернулась к своему прежнему занятию. Они с Вайсом занимались подсчетом выловленных из озера драгоценностей. Куча на берегу выглядела внушительно.

— Кольца — девять штук. Пять из них с камнями. Золотые пуговички с ушками – одиннадцать. Браслеты — пять. А, еще серьга, — перечисляла Инга. — Жаль только непарная.

— Найдём, — пообещал Вайс. — С мелкими предметами всё. — Отлично. Что у нас с крупными? — Монисто из семидесяти семи монет — одно. Подвесок — четыре, пояс — один.

— Итого — тридцать два предмета за сегодняшний день. Ну, если, конечно, монисто считать как один предмет. Хороший улов, черт побери! Дно практически усыпано драгоценностями, — Вайс, склонившись над кучей золота, любовно гладил перемазанные глиной украшения. — Я только золото брал. Серебро и бронзу даже не трогал. Он оглянулся. — Дежнев, иди, глянь на эту красоту.

Семен отрицательно мотнул головой. Всыпал в закипевший котелок крупу и сублимированное мясо, размешал ложкой.

Возбуждение прошло, уступив место тупой усталости и апатии. Стало все равно, какую новость собирается сообщить Вайс. И разглядывать то, что руководитель группы отобрал у озерных покойниц, совершенно не хотелось. Сема плотнее завернулся в спальник и привалился к драйбегу.

Огонек горелки весело плясал. Голоса то приближались, то уплывали, будто Семен уходил от них по узкому извилистому лазу…

Кто-то пихнул его в бок, словно рядом ворочалось большое животное. Семен открыл глаза. Столитровый оранжевый драйбег шевельнулся, поднялся на лапы, расправил крылья. Потянулся. У него не было ни глаз, ни ушей, ни носа, ни рта.

— Что уставился? — неприветливо спросил он. — Да, это я. Он самый.

— Ты же вроде умер, не? — удивился Семен.

— Да ну! Откуда ты это узнал? А, наверное, погуглил?

Семен рассмеялся. Забавный сон, яркий, как в детстве. Чем старше он становился, тем реже ему снились сны, особенно такие, сюжетные. Или это не сон, а что-то вроде «ганцфельд эффекта», возникшего из-за сенсорной депривации. В студенческие годы некоторые Семины друзья увлекались подобными опытами, но он понятия не имел, что галлюцинации могут быть настолько яркими.

Хуньдунь отряхнулся от воды и уселся перед человеком.

— И долго ты тут торчать собираешься? — поинтересовался он.

— А что я могу?

— Как что? Выбирать! С вами людьми всегда так, мысли контролировать не умеете. Обрушиваете на метасознание все свои противоречивые желания и страхи, чем приводите его в замешательство. А потом страдаете и удивляетесь, почему жизнь случайная и неуправляемая.

Слышать такое от Первичного Хаоса было, по меньшей мере, странно. К тому же он был похож на большого пса, только что хвостом не махал. Семен осторожно протянул руку, чтобы погладить. Хуньдунь с готовностью подставил гладкий оранжевый бок из ПВХ. Торчащие в разные стороны застежки напоминали собачьи уши. Семен хотел по привычке достать блокнот, чтобы записать забавный сон, но рука застыла в воздухе. Сквозь расстегнутый верх драйбэга он увидел космическую бездну. Заворожено наблюдая за тем, как плывущая в мерцающей межзведной пыли Галактика закручивается в тугую спираль, Сема рассеяно спросил:

— Я вроде не жаловался, не?

— Да ну?! «Зачем я только согласился? Зачем я только выдумал всю эту историю?» — передразнил драйбег. Беззвучный голос звучал издевательски. — Вокруг бесконечное число возможностей, а ты ворон ловишь. Вместо того чтобы сожалеть о прошлом, загляни в свое сердце и определись уже с желаниями. Глядишь, и в самом деле научишься контролировать приходящие события. Будешь плавать в океане, вместо того чтобы сидеть в грязной луже на берегу.

— Метафора так себе.

— Скажи это тибетским мистикам-тантристам, — фыркнул Хуньдунь.

— А-а-а, так вот я откуда это знаю! Помню, читал. Хочешь сказать, что мне придется сидеть здесь семь лет в полном одиночестве, как буддистскому монаху школы кагъюпа, «пребывая в блаженстве самого себя и не засоряя концентрацией чистую мысль?

— А куда спешить?

— Как куда? Домой. У меня семья — мама, сестра с племяшками. Соскучился по ним. Да и в монахи я вроде не записывался, не?

— Не хочешь, как тантристы, будь как суфисты.

— Суфии, — автоматически поправил Семен.

— Те же яйца, только сбоку. Они, между прочим, тоже верили, что реальность состоит из тонких мембран, и та, что граничит с настоящей жизнью, представляет собой нечто вроде шаблона реальности, в которой материя мыслей трансформируется в идеи-образы. А те, в свою очередь, определяют курс жизни. А процессом этим управляет сердце — «химма». Научишься понимать его и одержишь верх, сможешь управлять своей судьбой.

Разговор перестал казаться забавным. Семен вспомнил –– все это были разрозненные куски начатого за неделю до экспедиции сценария. Он даже мог процитировать первый абзац.

Закадровый текст (ЗК). Во многих духовных источниках встречается учение о том, что в каждом из нас заложена некая духовная сила, способная определять не только нашу судьбу, но и судьбы других людей. «Мы — то, о чем думаем, — говорил Будда. — Все, чем мы становимся, — результат наших мыслей. Нашими же мыслями мы творим мир». В индуистской Брихадараньяка-упанишаде, одной из самых древних частей Вед, говорится: «Как человек поступает, таким он и становится. Каково желание человека, такова и его судьба». «Просите — и дано будет вам… Если вы будете иметь веру… ничего не будет невозможного для вас», — говорится в Библии. Несмотря на серьезные различия в религиозных практиках, древние соглашались с тем, что на очень глубоком подсознательном уровне наше сознание взаимодействует с реальностью…

Дальше было и про шаманов-кахуна, и про суфийских мудрецов с тибетскими монахами-мистиками.

— Нахватался ты много, — кивнул Хуньдунь, словно подслушав его мысли. — Только все бестолку. Перестань цепляться за свой ум, может тогда и увидишь, что находится за его пределами. Кстати, никогда не думал, что жизнь возможна лишь тогда, когда яйцо разбивается изнутри?

— Банальнее ничего придумать не мог? Вселенский Хаос, а ни одной оригинальной мысли.

— Зато жизненно, — обиделся Хуньдунь. — Вылезай из своего яйца, Сема. Не жди, пока кто-то другой провертит в тебе семь дыр.

— Если ты такой умный, что ж ты свое будущее не визуализировал? Никак не ожидал он такого вот конца?

— То, что не имело начало, разве может иметь конец? Откуда человеку, беседующему с драйбегом знать, о чем думал предвечный Хаос, — бока Хуньдуня заколыхались от смеха. Семен брезгливо отпихнул его ногой, но тот снова прильнул к нему, доверчиво положил на колени лапы-лямки, заворчал:

— Визаулизируй, Дежнев. Надежды, страхи, планы, беспокойства, раскаяние, сны и грезы не исчезают после того как покидают твое тело, а превращаются в мыслеформы — нити, из которых связано будущее. Тки паутину будущего, Дежнев. Тот, кто творит изменения, не может быть побежден ни вещами, ни временем, ни пространством. Кому как ни тебе, творящему миры и умеющему с легкостью переступать грань между настоящим, прошлым и будущим, знать это?

— Да что ты привязался? Я и так знаю, чего хочу!

— Ну-ка, удиви меня!

— Хочу, чтобы все это оказалось просто сном. Бредовым сном.

— Что именно?

— Вся эта затея с походом. Чтобы я проснулся у себя дома, выпил кофе, проверил почту и пошел на работу. И больше ничего. Никакого хаоса в моей жизни. Лео говорит, что я самый скучный человек в мире. Да я такой. Обычный скучный человек, и хочу вернуть обратно свою обычную скучную жизнь.

Хуньдунь склонил то, что было у него вместо головы, точно посмотрел искоса. Задумчиво почесал лапой-лямкой около застежки, где могло бы быть ухо.

— Ладно, я понимаю другим, но себе-то зачем врать?

— Затем, что это всего лишь сон, не?— тихо спросил Семен.— Глупый сон, который все равно не исполнится. Горец не воскреснет, и Лео никогда не изменится. Как бы сильно мне этого не хотелось.

— Может, стоит попробовать? Только выбрать придется что-то одно.

— Я бы все отдал ради этого, но чудес не бывает. Жизнь случайна и непредсказуема, а мои желания не имеют ровным счетом никакого значения.

— Приплыли, — озадаченно сказал Хуньдунь…

— Эй, ты спишь что ли? — прокричал Левушка над ухом. — Ха! А у тебя каша сгорела.

Семен вздрогнул и выпал из сна. Или видения. В пещере сгустились сумерки. Голова была тяжелой, во рту стоял противный вкус, точно грязных носков пожевал. Присниться же всякая чушь! Он брезгливо оттолкнул оранжевый драйбег, с которым сидел в обнимку. Заглянул в котелок. Горелка потухла, и сублимированная каша превратилась в почерневший оплавленный комок.

— Я что, так долго спал?

— Не знаю, я только сейчас пришел.

— И где ты был?

Лео неопределенно пожал плечами и спросил:

— Как голова?

— Нормально, жжет до сих пор немного.

— А тебе даже идет со шрамом. Вид такой — брутальненький, — Левушка мимолетно коснулся его лба ледяными кончиками пальцев.

— Замерз?

— Есть немного.

— Надо чаю… или лучше глоток спирта и укутаться, пока не простыл.

— Да ну тебя. Лучше посмотри, что я нашел.

Сперва ему показалось, что Левушка держит в руках карманное зеркальце. Даже в тусклом свете фонаря предмет отблёскивал так, что глазам было больно. Небольшой булыжник. Круглый, черный, блестящий. Ровный скол с одной стороны обнажал слоистую структуру внутри.

— Что за камень? — спросил Сена, разглядывая находку.

— Прикольненький, да? На кусок антрацита похож, только гладкий.

— Наверное, минерал какой-то. Спроси лучше Вайса. — Я хотел, но они там с Ингой… трахаются в палатке, как кролики. Я думал, ты в них разбираешься.

— В кроликах? — Семен потёр лицо руками, пытаясь окончательно стряхнуть с себя липкий, обморочный сон.

— Да в каких кроликах? В камнях! Слушай, а это не… как его… ну, помнишь, ты рассказывал... А-а! Персик Бессмертия.

— Никакого персика не существует.

— А послания из воды у Инги дома ты тоже не видел? Все сходится,Сема! Ее отец стал этим… бессмертным мудрецом. Как ты их называл?

— Что ты, в самом деле, как маленький. Это просто легенда.

— Подумаешь, а мне нравится, — протянул Лео, разглядывая камень. — Как думаешь, за него много дадут?

— Тебе что, деньги нужны?

Семен потянулся и хлопнул его по ладони снизу. Камень, описав плавную дугу, шлёпнулся в пыль. Левушка сел по-турецки, с интересом разглядывая его. Поднял, снова положил.

— Ты это видел?! Под ним вода появляется, а когда поднимаешь — высыхает. Смотри-смотри. Чудеса, как у Ингушки дома. Точно Персик Бессмертия.

Семен поморщился.

— Чудес не бывает. Где ты его вообще взял? Тоже в озеро нырял?

— Нет. Он в песке валялся рядом с рукой.

— Что?! С какой рукой?

— Я там еще один труп нашел, — сообщил Левушка. — Хочешь посмотреть?

— С этого и надо было начинать. Сфотографировал?

— Угу.

Семен взял камеру и начал листать кадры. Потемневшая высохшая рука, черные скрюченные пальцы касаются черного камня. Линия раздела проходила по плечу. Дальше шел оголившийся костяк. Скелет с остатками волос и одежды. Погибший тянулся к камню, как утопающий к спасательному кругу.

Семен пролистал еще несколько кадров, и вдруг наткнулся на очертания двух тел, притянутых друг к другу животной страстью.

Левушка ойкнул и торопливо отобрал «гоупрошку».

— Ты за ними подглядывал что ли? –– нахмурился Сема.

— Подумаешь, пару кадров всего сделал. Они меня даже и не заметили, у моей камеры такая светочувствительность, закачаешься.

— Сейчас же удали!

— Что тут такого? Что естественно, то не безобразненько.

— Ты правда не понимаешь или прикидываешься?

— Хроника и хроника, я ж их не заставлял. Какая разница, что снимать? Вот, зацени, как тут графичненько получилась.

— Лео! Я сказал: сейчас же!

— Все-все, не ори, удаляю, — тыкая в монитор камеры, Левушка пробурчал под нос: — Они хотя бы трахаются, не то что некоторые.

— Вы с ума все посходили, что ли? Идем, покажешь труп.

— Сейчас? Я есть хочу…

— Шоколадными батончиками обойдешься.

Инга не плакала, только лихорадочно кусала губы, уставившись в одну точку.

— Ты уверена? — спросил Вайс.

Она кивнула.

— С чего ты взяла? На нем ни документов, ни брелока. Если бы были какие-то особые приметы… Это может быть кто угодно.

— Приметы есть. Сема, посвети, — Инга легонько коснулась высохших, скрюченных пальцев. — Вот тут, видишь?

Семен направил луч фонаря на кисть. На сгибе между средним и указательным пальцами, на фоне темно-коричневой кожи едва заметно чернела тонкая округлая линия. Левушка влез со своей камерой, засверкал вспышкой.

— Что там? — спросил Вайс.

— Татуировка. Как у меня.

Семен и раньше видел этот рисунок у Инги на руке, но никогда не спрашивал, что он означает.

— Папа ее сделал после того как я родилась. Когда мне было больно или плохо, он всегда делал вот так, — Инга согнула палец, приложила к щеке и медленно опустила руку вниз. Нарисованная капля скатилась по ее печальному лицу. — Как будто он плачет вместе со мной. И мне сразу становилось легче. Так что… это точно он. Но, как же так, Сема?! А надпись? Это какая-то шутка была?

— Мне жаль, Ингуша. Мои соболезнования.

— Что тут произошло? Я… я ничего не понимаю, — она судорожно вздохнула, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Вайс потянулся обнять ее.

— Не надо, — сказал Семен. — Не сейчас.

Инга терпеть не могла, когда посторонние люди нарушали ее личное пространство, тем более, прикасались к ней. Принятые в их кругу панибратские отношения она переносила с трудом, и из-за этого ее считали холодной и неприступной. За глаза называли «снежной королевой».

— Много ты понимаешь, — хмыкнул Вайс, отпихнул его и по-хозяйски притиснул Ингу. — Иди сюда, лапуль. Все образуется как-нибудь. Время, оно, знаешь, лечит. Ты поплачь, тебе же легче будет.

Она не отреагировала, продолжая смотреть потухшими глазами на то, что осталось от ее отца. Тяжелое нехорошее ощущение висело в холодном воздухе пещеры. Что-то странное и страшное произошло здесь год назад. Но картинка упорно не желала складываться. Семен не мог связать между собой факты, не мог найти нормального логического объяснения ни водяной надписи, из-за которой они предприняли этот поход, ни тему, что случилось с Ингиным отцом и его товарищами.

Происходящее, казалось таким же странным и нереальным, как бредовый разговор с Хуньдунем во сне. Сема осторожно потрогал заклеенную рану на голове. Должно быть объяснение! Потому что его не может не быть. Вот как сегодня, когда случился этот обвал. Не Си Ван Му же в самом деле свистела, предупреждая об опасности. Просто Лео что-то задел по неосторожности. Не было никакого свиста, только шорох камней.

Мумификацию трупа можно объяснить каким-нибудь явлением природы. А высохла только рука потому что… попала в зону действия неизвестного пока явления. Хм, что если оно происходит регулярно? Тогда именно поэтому в пещере нет ни животных, ни растительности. И легенды о Си Ван Му на самом деле не легенды, а художественное переосмысление реально существующих процессов! То есть, чем дольше они остаются в пещере, тем выше вероятность…

Левушка первым нарушил тягостное молчание.

— Ну что, долго так будем стоять? Может, быстренько прикопаем профессора и жрать пойдем?

— Лео!

— А что такого-то? Разве что-то еще непонятно было, после того как мы тех нашли?..

— Заткнись, пока я тебе не врезал, — по выражению лица Вайса было понятно, что он не шутит. — Это не тебе решать.

Инга вздохнула:

— Не ссорьтесь, мальчики. Левушка прав. Не оставлять же его тут. И вообще, глупо было надеяться…

— Давай-ка я отведу тебя в лагерь, лапуль.

Она вдруг рассмеялась ломким визгливым смехом.

— Я так сильно хотела найти папу. Найти. Просто найти! И нашла. Это все из-за меня. Все сбылось… — она испуганно прикрыла рот рукой. — Боже мой! Какая же я дура… Помнишь, Сема, мы с тобой всегда спорили. Ты говорил, что главное — не новое сказать, а найти единственное верное слово. А я…

— Инга, послушай меня, пожалуйста…

— Нет, это ты меня послушай. Вы ничего не понимаете. Мы здесь оказались не просто так. У меня был шанс спасти Егора, а я… я его, кажется, убила.

Вайс взял ее обеими руками за виски, заглянул в глаза.

— Инга, успокойся. Не было у тебя никаких шансов, лапуль. Как у Гора на последнем пороге. Для него последнем. Нет в этом ничьей вины, а уж, тем более, твоей. Просто несчастный случай. Гор был профессионалом, он знал, чем рискует...

— Я тоже знала, когда выбирала, — серьезно ответила она. — И самое гадкое, что сейчас я жалею лишь об одном. О том, что неправильно сформулировала свое желание.

— Э-э-э… Сейчас мы с тобой пойдем в лагерь. И больше не будем об этом говорить. Хорошо, лапуль? Парни тут и без нас управятся.

Инга промолчала.

— Тихо шифером шурша крыша едет не спеша, — мрачно изрек Левушка, когда Вайс с Ингой отошли на приличное расстояние. — Сема, а вот если бы тебе предложили спасти человека или… ну, не знаю… исполнить твое самое заветненькое желание, ты бы что выбрал?

Обычно Левушка подобными вопросами не задавался. Он всегда жил сердцем, а не головой, не задумываясь о смысле жизни. Когда Семен пытался вывести его на серьезный разговор, начинал откровенно скучать и съезжать с темы.

— Да кто такое может предложить? –– Сема пристроил возле тела пару крупных булыжников, наклонился за следующими.

— Ну, чисто гипотетически. Тебе трудно ответить что ли? Только честно.

— Сам как думаешь?

Левушка закатил глаза.

— Типа ты такой правильный, да? А если ты этого человека терпеть не можешь? Вот прямо ненавидишь. Тогда бы ты что выбрал?

— Ничего. И вообще, что за дурацкие вопросы? Ты мне помогать собираешься, не? Или так и будешь языком чесать?

Левушка вспыхнул:

— А что ты разорался? Чуть что, сразу орет. Я, вообще-то, в могильщики не нанимался. Нет, ну почему всегда так? Кому-то и цацки, и секс, а мне одни трупаки. Достали!

Он досадливо пнул камень, но, под укоризненным взглядом Семена, нехотя принялся за дело.

Когда они вернулись в лагерь, Вайс в одиночестве сидел у горелки и помешивал кашу.

— Как Инга? — спросил Семен.

— Хотел дать ей снотворного, у этих в аптечке нашел, — Герман мотнул головой в сторону брошенного лагеря. — Поспи, говорю, легче будет. А она уперлась, вцепилась в планшет. Читает чего-то... Похоронили?

— Угу. Следующих будешь сам прикапывать, — сердито сказал Левушка. — Я пас!

— Следующих не будет, — пообещал Вайс. Достал из рюкзака сладкую плитку. — На, Лева! Заслужил.

— Ты хамло, Вайс. — буркнул тот, но шоколад поймал и спрятал в карман.

— Что значит –– следующих не будет? — спросил Семен.

— Расскажу, когда поедим. Ужин готов, налетай, братцы.

Выпили найденного у предыдущей экспедиции спирта за помин души Ингиного отца. Молча выскребли котелок до самого дна. Даже Левушка не жаловался на наличие мяса в каше.

— Воды стало меньше, не заметили? — спросил Вайс, отставляя миску и утирая рот тыльной стороной ладони. — Когда мы сюда пришли, она вон до тех камней доходила, а сейчас сантиметров на тридцать пониже будет. Я еще вчера обратил внимание, а сегодня точно убедился.

Семен скептически хмыкнул:

— Это ж не океан, приливов-отливов нет, куда воде деваться?

— Понятия не имею. Возможно, все дело в том валуне, который мы на входняке обрушили. Поток уменьшился, уровень понизился. А может и в чем-то другом…

— И что? — спросил Левушка.

— Надо вернуться в тот рукав, куда мы с тобой, Семен, в прошлый раз ходили.

— Куда это вы ходили? Что-то я не припомню… — встрепенулся Левушка.

— Не мельтеши, — перебил Вайс. — Сделай-ка лучше чаю.

— Сам делай, — нахохлился Лео. — Сема?!

Вайс встал, взял пустой котелок и хмыкнул:

— Играйтесь, играйтесь, мужички. Не буду вам мешать. Ку!

— Куда это вы с Вайсом без меня ходили? –– не удостоив его ответом, продолжал наседать Лео.

— Давай потом, — нахмурился Семен. — Обещаю, я все тебе объясню.

— Так значит! Ну ладно…

Левушка обиженно засопел, схватил спальник и ушел в палатку. Сема не стал его останавливать. Левушка отчего-то всегда выбирал для разборок самое неподходящее время и место. Вот и сейчас Семену просто хотелось напиться чаю и уснуть без всяких сновидений.

Вода закипела. Вайс щедро сыпанул заварки. Сема зачерпнул из котелка темной жидкости, бездумно уставился в кружку. Подгоняемые ложкой чаинки крутились как маленькие каяки, отдавая кипящей воде свои души. Вспомнилось вдруг:

К большой реке я наутро выйду,

Наутро лето кончится,

Но подавать я не должен виду,

Что умирать не хочется.

Не хочется умирать! Проснуться бы и чтоб все как раньше…

4. ЛЕО

А там над порогом, на самой высоте

Сидят, свесив ноги, довольные те,

Кто с фотоаппаратами готовятся снимать.

Как будем мы корячиться и маму поминать.

Олег Перов «Осталось метров пятьдесят»

— Думаешь здесь? — спросил Вайс. — В прошлый раз вроде спокойно стояли, а сейчас — прямо несет.

Течение было сильным. Вода с веселым журчанием убегала в открывшийся тоннель.

— Я тоже не поверил сначала, –– согласно кивнул Сема. –– Думал, мы просто не дошли до того места. А потом камень узнал! Я, пока тебя ждал тогда, скалу эту, за которую держался, как свои пять пальцев изучить успел. Видишь, тут рисунок такой приметный — ну, породой — на значок доллара похож. Четкий такой. Ты был прав, воды стало меньше.

—Поныряем?

— Можно…

Нырять они собрались, ишь! Лео скептически хмыкнул, но его, естественно, проигнорировали. Его мнение никогда никого не интересует! Настроение было препаршивеньким. И не просто так.

Когда Лео проснулся, жаворонка Семы, как обычно уже не было рядом. Лео высунул голову из палатки и обнаружил, что эти двое собрались свалить. Вдвоем. Снова!

«Мы на разведку!» –– «А я? Я тоже хочу». Вайс скептически хмыкнул, словно хотел сказать, с такими как ты в разведку не ходят.

«Мы быстро, одна нога здесь, другая там». Ага, сейчас! Так он и поверил. Ладно, Вайс, но Сема!

В общем, отделаться от него им, конечно, не удалось. Как миленькие разбудили Ингу, свернули лагерь и пошли все вместе. Но настроение уже было испорчено.

Лео наклонился, проткнул веслом призрачную поверхность реки. Ледяная вода с готовностью уперлась в пластиковую лопасть, надавила, радуясь игре… И вдруг выдернула из рук, потащила в тоннель.

— Ой!

Вайс ругнулся, сделал пару гребков, извернулся, но весло из пены выловил.

— Лева, черт! Аккуратнее надо быть, запасных больше нет.

— Оно само.

— Ну-да, ну-да. Я не упал, меня уронили. Смотри, сам не упади, ловить не буду.

Лео хотел ответить, но напоролся на укоризненный взгляд Семы и промолчал. С самого пробуждения невидимая пружина внутри закручивалась все туже и туже, причиняя почти физическую боль. В такие дни у него все валилось из рук. Буквально. Вещи падали и разбивались. Иногда он их даже не трогал, а они все равно разбивались. В детстве ему сильно доставалось и от бабки, и от отца, и от братьев, потому что никто не верил, хоть он и пытался объяснить. Вот и сейчас, оно ведь само выскочило!

На него больше никто не смотрел, планы обсуждали. Инга тревожно заглянула в тоннель.

— Низко как. Это ж макушкой за потолок будем цепляться.

— Макушкой это ерунда, — сказал Вайс. — А вот что там дальше? Надеюсь, тоннель вниз не пойдет.

— Хренушки мы обратно выгребем с таким течением! — сказал Лео громко, чтобы на него наконец обратили внимание. — Не-е-ет, вы как хотите, а я на такое не подписывался. Сема, что ты молчишь?

Семен открыл рот, но Вайс задушил дискуссию в зародыше:

— Значит, так. Вы двое остаетесь здесь. Мы вяжем чалку к раме и идем. Будете стравливать помалу. Из упоров не вылезать, свою чалку проверить — если что, она должна два ката выдержать.

Лео всплеснул руками:

— Ну, отличненько! Вы уплываете неизвестно куда, а мы будем торчать тут как два тополя, ожидая непонятно чего! А если ваша чалка порвется?! А если там тупик?! А если...

— Мы остаемся, что тут говорить, — перебил Сема. — Удачи!

Дежнев коротко кивнул Вайсу и подмигнул. Инга бледно улыбнулась в ответ и ничего не сказала. Когда она потянулась за веслом, Лео заметил, что руки в неопреновых перчатках заметно трясутся. Должно быть, ей тоже не особо хотелось соваться в этот водоворот. Сема тоже это увидел. Тронул ее за плечо:

— Инга, если хочешь, оставайся здесь с Левушкой. Я пойду вместо тебя.

— Вот еще! — возмутился Лео. — Жжентельмен, блин. А меня ты спросил? Ты вообще соображаешь, что говоришь? Случись что, мы с Ингой вас, двух хряков, обратно против течения точно не вытащим.

Вайс одобрительно кивнул.

— С тобой, Семен, было бы, конечно, надежнее, но Лева дело говорит. Оставайтесь тут, — приказал он и с вызовом добавил, обращаясь непонятно к кому. — Я вам не Гор, без страховки в разные задницы не лезу. И, между прочим, до сих пор живой, в отличие от некоторых! И даже при хабаре.

— Кстати, об этом. Может, оставим тут? — предложил Сема. — Оба катамарана в воде по самые продолины.

— Я лучше жратву выкину чем… Дураков нет — золото выбрасывать. Дойдем уж как-нибудь. Если, конечно, выход действительно есть. Вы мне потом еще спасибо скажете. Все, пошли! Нечего сопли жевать, работаем!

Лео заторопился, доставая камеру. Только бы и ее в воду не уронить. Успел снять, как Вайс отталкивается от скалы. Река тут же подхватила катамаран, игриво тряхнула. Инга вскрикнула, вцепилась в обвязку.

— Работаем! — рявкнул Вайс. — Табань!

Она послушно воткнула весло в воду, только один взгляд бросила на них — будто хлестнула наотмашь. Это Лео тоже успел поймать в объектив. Ни трудности, ни стресс на его реакции не сказались. Нормальненько!

— Эй! А нам что? — крикнул он, снимая, как их затаскивает под свод тоннеля. — Нам-то когда за вами плыть?

— Связь прежняя: один раз — все в порядке, два — двигайте за нами, три… — успел проорать Вайс.

Туго натянутая веревка, скрипнув, поехала вбок по титановой перекладине. Разве так должно быть?

— Что? Почему она так?

— Там, наверное, поворот, — неуверенно сказал Сема.

Лео покрутил головой. Размытое световое пятно скользнуло по мокрым каменным сводам. Еще вчера тут была вода. И, судя по гадкому склизкому налету, была всегда. Не было на стенах тоннеля следов, указывающих на регулярные «приливы-отливы». Равномерно черный, волглый камень. С чего ей уходить? Сотни, а то и тысячи лет текла себе...

— А из-за чего вода могла уйти?

Сема промолчал. Как обычно. Эта медлительность Лео всегда бесила. Неужели так трудно сразу ответить? Иногда казалось, что Сема нарочно его игнорирует. Лео ждал. Потом ждал еще немного. Потом еще чуть-чуть. В такие дни как сегодня, терпелка быстро подходила к концу, и он взрывался. Сема лишь удивленно поднимал брови — а что я такого сделал?

— Не знаю, — наконец выдал Дежнев. — Подвижки породы из-за землетрясения. Внезапно образовавшаяся трещина, в которую ушла часть потока. Хотя вряд ли. В таком случае, мы бы почувствовали толчок, и тут бы половина пещеры, наверное, рухнула.

Левушка, не отрываясь, смотрел на веревку. Казалось, что прошла уже вечность. Он перегнулся через баллон, пытаясь поймать Сему в кадр. Вышло, как обычно, уныло, как и все фотографии с ним. Даже Вайс смотрелся бы лучше.

Пружина внутри закрутилась еще на полоборота, в животе неприятно похолодело.

— Расскажешь, чем вы тут с Вайсом занимались?

Пауза.

— Выход искали.

— Ты чего-то не договариваешь. Почему я ничего не знал?

Долгая пауза.

— Вообще-то у тебя был нервный срыв, ты ни с кем разговаривать не хотел. И Вайс упоминал, что входняк нашел. Забыл?

Забыл… Но у Семы как-то так выходило, что Лео, что бы ни делал, всегда сам был во всем виноват, а он, Сема, действовал только в его интересах. Иногда, приходя домой, Лео начинал чувствовать себя виноватым, даже не успев ничего сказать или сделать. Похоже, с точки зрения Семы, он был ходячим недоразумением, а его жизнь — бессмысленной чередой косяков. Вот и сейчас: сам виноват, что слетел с катушек. Прямым текстом интеллигентненький Сема этого, конечно, не говорил. Но Лео без труда читал в его укоризненном взгляде, что он опять все портит.

— Значит, тогда-то ты с ним общий язык и нашел?

Пауза.

— Почему тогда? Мы с тобой Вайса уже сто лет знаем, не? С чего вдруг?..

Лео растерялся, не зная как ответить. В груди натянулось и противно зазвенело, отдаваясь в голове, словно вот-вот должно было лопнуть.

Ему было все равно, есть ли у Семы кто-то другой. Даже лучше было бы… Проще. Когда Лео самому чего-то хотелось, он ни о чем не думал, а просто делал то, без чего жизнь в этот момент казалась совершенно бессмысленной. Все — ради краткого мига удовольствия. Сема жил скучно. По расписанию. Работа, семья, уборка, оплата счетов. Лишал себя выбора и врал самому себе, что это и есть счастье. Лео в отсутствии выбора испарялся как вода из стакана. Жизнь в рамках «должен» и «надо» пугала его до истерики.

Он попробовал один раз сказать Семе, что хочет свободных отношений. Тот распсиховался так, что он вынужден был позорно капитулировать.

А теперь прилип к этому дурацкому Вайсу!..

— И вообще, у него жена есть и дети, — выдал вдруг Сема.

— Это кому-то мешает? –– огрызнулся Лео.

— Мне. Слушай, не начинай. Если ты хочешь, мы обязательно поговорим об этом. Но не здесь и не сейчас.

Лео и сам хотел бы прекратить этот бессмысленный разговор. Но уже не мог. Пружина лопнула. Слова сами выскакивали изо рта, а он мог лишь наблюдать со страхом, куда его несет.

— Что я совсем тупой, что ли? Он тебе твоего бывшего напомнает, да? Уверенный, успешненький, самодостаточный. Тебе ж такие всегда нравились, сам говорил…

— Лео, это смешно, честное слово.

— Тогда почему ты не смеешься? И почему твой Вайс не подает сигналов? Где он там застрял?

Семен спохватившись, дернул веревку. Один раз — все в порядке? Ответного рывка не последовало.

Да там же поворот! Лео представил веревку, плотно прижатую к неровной скальной поверхности. Только бы выдержала. Он явственно увидел, как острые каменные грани перетирают волокна — одно за другим — как те лопаются с неслышным сквозь шум воды звуком — чпок, чпок — как чалка не выдерживает, течение подхватывает катамаран, уносит в безжалостную темноту...

Натяжение вдруг ослабло. Семен дернул еще раз и чалка подалась. Спустя несколько минут они разглядывали разлохмаченный конец веревки.

Лео почувствовал ржавый привкус во рту. Прокусил губу и даже не заметил. Размазал черную в свете фонаря кровь по подбородку.

— Он нас бросил? Бросил, да?

— Нет, — неподвижное лицо Семена заледенело и заострилось.

— Кинул нас, чтобы не делиться.

— Нет, он бы никогда...

— Можно подумать ты в людях разбираешься. Да твой Вайс мать родную продаст за золото! Неужели ты до сих пор не понял? Ему даже на Горца плевать было, а уж на нас…

— Лео!

— Что Лео?

— Пожалуйста, остынь.

— Ты его защищаешь?

— Нет. Просто помолчи минуту. Дай мне подумать, что нам делать.

— А-а-а! Что тут думать? Ты же собирался бросить меня и уплыть с Вайсом. Думаешь, я не видел, как вы перемигивались да переглядывались? Только оказалось, что золото он любит больше, поэтому ты и злишься.

— Прекрати.

— Давай, заткни меня, может тогда легче будет представить, что меня не существует! Что я ничего не вижу и не понимаю.

Что-то страшное и до боли знакомое мелькнуло на лице партнера, и Лео машинально съежился, ожидая удара.

Ничего.

Пару мгновений спустя он услышал тяжелое дыхание Семы, словно тот только что пробежал стометровку. Открыл глаза.

— Потом тебе будет очень стыдно, Лео, — выдохнул Дежнев, разжимая кулаки. — Сам послушай, что ты несешь. Нам сейчас нужно собраться и пройти это испытание. Проверку на прочность, не?

— То, что мы случайно вляпались в эту авантюру никакая не проверка, понял?! Неудачное стечение обстоятельств. Как и наши отношения. Нам с тобой давно надо было...

Сема не дал ему договорить.

— С тобой в пещере что-то произошло... странное?

Откуда он знает, испугался Лео. Нет-нет, ему нельзя об этом говорить. Сема тогда окончательно решит, что он сошел с ума и потащит его в дурку к своему приятелю. Он отвернулся.

— Значит, произошло, — сам себе ответил Семен и тронул его за плечо. — Что, Лео? Что ты видел?

Он дернулся, сбрасывая тяжелую жесткую руку, глянул исподлобья:

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Между ними повисла тишина, склизкая и слоистая, словно тьма хлынула сквозь древние камни, разрослась, превратилась в хаос, пожирающий не только звуки, но даже время –– прошлое, настоящее и будущее. Тонкая нить прежних отношений, снова протянувшаяся между ними за дни похода, окончательно перетерлась и лопнула, как страховочная веревка. Лео ясно видел сейчас разделяющую их бесконечную пропасть. Так было всегда, не только сегодня. Да у него с дохлым Горцом больше общего, чем с Семой!

Семен это тоже почувствовал. Крепко выругался, тщетно пытаясь отпугнуть пустоту, разносящую их в разные стороны. Отчаянно дернул чалку и ткнул веслом в камень. Течение радостно подхватило кат и начало затягивать в тоннель, словно вода только и удобного момента, чтобы самой решить их судьбу. Семен попытался зацепиться, но они соскользнули с влажного каменного бока пещеры.

Поздно. Слишком поздно что-то делать.

Лео судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы, будто всхлипнул. Семен бросил на него короткий взгляд и снова уставился вперед, высматривая что-то за границей вязнущего в темноте бледно-голубого луча.

Каска звонко шкрябнула по камню.

Потолок стал заметно ниже.

Семен лег грудью на баллон. Лео тоже пригнулся, одной рукой держа бесполезное весло, другой крепко вцепившись в обвязку.

Тоннель резко изогнулся. Катамаран дернуло. Поворот.

Лео оттолкнулся веслом и едва не выскользнул из упоров. Река бесилась и бушевала вокруг, катмаран несся сквозь темноту как взбесившийся конь, то и дело ударяясь о стены.

Черный камень вокруг засверкал, искрясь нестерпимым золотым блеском бескрайнего космоса. Лео вжался грудью в баллон и зажмурился, но и под закрытыми веками плясали разноцветные огни, вспыхивали и гасли звезды и целые галактики. Вселенная кружилась в безумном танце. Время то растягивалось как резиновая лента, то сжималось в крохотный тугой шар...

А потом мир взорвался. Нестерпимый свет залил все вокруг, обжигая сетчатку плотно зажмуренных глаз.

Густой, сладкий воздух наполнил легкие. В нос ударило горьким запахом разнотравья.

Лео попытался открыть глаза, чтобы понять, куда тащит их течением, но не смог разлепить век даже на мгновение. Слезы катились градом. Сквозь рев воды что-то кричал Семен.

Вдруг все закончилось. Успокоившаяся река лениво крутанула катамаран раз, другой и потеряла интерес в человеческой игрушке.

И стало слышно пение птиц.

Проснувшись, Лео первым делом привычно нашарил фонарик, включил и только затем открыл глаза. Палатку заполнял предрассветный сумрак. Ох ты, подумал он, мы же выбрались! Ненавижу темноту! Даже в кладовку больше никогда не зайду, не включив свет. Он засмеялся от нахлынувшей радости и тут же испуганно придушил смех — Сема спит. Начнет сейчас ворчать, как обычно: «Ты можешь заткнуться хотя бы на минуту?»

Он осторожно повернулся на другой бок, но вместо Семена обнаружил аккуратно скатанный спальник.

Лео схватил камеру и выбрался из палатки. Раскинул руки, точно собираясь взлететь, набрал полную грудь свежего холодного воздуха. Задержал дыхание, растягивая удовольствие, медленно выдохнул. Вот вам всем, мысленно крикнул он непонятно кому, не дождетесь! Мы выбрались!

У костра над котелком колдовал Сема, чуть слышно напевая. Па-пам. Па-ра-рам. Фальшивил, как всегда, безбожно. Всыпал крупу в закипевшую воду, бухнул сгущенки. Щедро сыпанул заварки в другой котел. Слегка раскидал костерок, чтобы жар был поменьше, сел на удобный гладкий валун и принялся смотреть в воду.

Обиженно, почему-то подумалось Лео. Что бы Дежнев ни делал, работал или отдыхал, читал книги или выпивал в компании, у него всегда было одинаково сосредоточенное унылое выражение. Лео никогда не мог угадать, что Сема думает или чувствует. Злится или радуется, нравится ему что-то или раздражает? Лео как-то провел эксперимент, надеясь уловить нюансы. Целую неделю специально разводил Сему на разные эмоции и втихаря фотографировал. В конце концов, плюнул на эту дурацкую затею. Не было у Семена нюансов. От его постного лица у Лео сводило скулы.

Увидев его, Дежнев махнул рукой. Он сделал вид, что не заметил и пошел отлить. Все должно быть по-другому. Жизнь ведь дана не для того, чтобы взять кредит и выплачивать его тридцать лет. И не для того, чтобы смотреть один сериал десять лет, а иногда по выходным еще и пересматривать все серии подряд. И не для того, чтобы все «френды» завидовали тому, где ты проснулся и что ешь на завтрак. Жизнь должна быть похожа на сплав по горной речке. С резкими спусками в саморазрушение и стремительным взлетам к удовольствиям.

Здесь, снаружи, это ощущалось особенно остро. Даже такая мелочь, как ходьба приносила физическое удовольствие. Не надо всматриваться в прыгающее пятно света — иди куда хочешь, каждый камешек на виду, каждая ямка. Сероватое небо, которое в прошлой, допещерной жизни, он счел бы сумрачным и депрессивненьким, сейчас давало столько света, что и не снилось никакому солнцу.

Для Лео, прожившего несколько лет в Питере и научившегося различать до ста оттенков серого, пейзаж был вполне сносным. Серое небо, серые скалы, серая река... С самого детства мир казался ему черно-белым. Он не страдал отсутствием цветового зрения, просто умел его отключать, когда цвета казались неуместными, отвлекающими от главного — формы, перспективы, игры света и тени. Вот как сейчас. Попавшие в видоискатель светофорноцветные палатки — красная Вайса, желтая их и кислотно-зеленая Ингина — нарушали монохромное величие ущелья. Чуть ниже по течению реки Лео заметил еще одну яркую точку — оранжевую. Разглядеть что это, мешал большой валун, нависающий над предметом, да и объектив не был рассчитан на такое расстояние. Ну и ладненько. Можно забраться выше и чуть левее. Ну, если и оттуда рассмотреть не удастся, сбегать вниз… Далековато от лагеря, конечно, но топографическим кретенизмом он не страдает так что не заблудится. За полчаса можно обернуться.

Отсюда река казалась изжеванной видеолентой, вроде тех, которые Лео с братьями жег когда-то в костре.

Когда гора, не сумев переварить их катамаран, выплюнула его наверх, внешний мир, как гопник с битой в руках шарахнул ослепленного Лео звуками и запахами. Сема еще умудрился каким-то образом зачалиться. Лео, как куль с мукой, свалился с катамарана на берег. На ощупь, тихо поскуливая, прополз несколько метров, и лег, накрыв голову руками, пытаясь защититься от сошедшего с ума светила. Перед глазами плыли малиновые и фиолетовые круги, как после долгой болезни.

Рядом рухнул Сема. Не было и слов, ни восторгов. Целую вечность они тупо лежали на выжженной земле, впитывая жужжание насекомых и терпкий запах камней — кто мог подумать, что земля пахнет солнцем?

В пещере звенящая тишина одиночества перемежалась разнообразной капелью. Вода булькала, чавкала, шлепала, хлюпала, звенела. А здесь, снаружи, свободная и яростная, она победоносно ревела, и ей вторили шмели и сверчки, птицы и ветер. От шума закладывало уши. Вайс и Инга, причалившие на противоположном берегу, сорвали голоса, пока докричались до них.

На верхушки свинцовых скал упал первый солнечный луч, расцвечивая невзрачные камни золотисто-розовым, и волна света стремительно потекла вниз, к реке, пробуждая и оживляя серый застывший мир. Небо налилось такими нежными оттенками, что у Лео первый раз за долгое время дрогнуло сердце, и к горлу подкатил ком. «Почему я раньше не замечал, насколько это красиво? — удивился он. — Почему я не видел цвета?»

Словно кто-то сдернул с головы мешок, в котором он проходил всю свою жизнь. В глазах зарябило, и Лео плюхнулся на землю, придавленный пронзительным ощущением своей неуместности и ненужности в этом красивом до слез, огромном пространстве.

Он сделал несколько кадров, и остался недоволен. Никакая матрица не в силах передать той динамики, которую видит глаз. Люди прибегают к визуальным редактором, чтобы хоть немного приблизиться к идеалу. Манипулировать изображениями Лео, при необходимости, умел, но не любил. Чудилась ему в этом какая-то неискренность. Он хотел научиться снимать жизнь такой, какая есть. Без приукрашивания. Порой до бешенства доходил, не в силах передать, то, что видел. Сейчас ему впервые в жизни хотелось впитывать свет, формы и цвета глазами, а не сквозь окошечко видоискателя. И он смотрел, зная, что унесет этот день с собой и не поделится им ни с кем другим. Он снимал всегда только для себя, и сейчас смотрел для себя.

— О-о-о! Ле-е-е! О-о-о! — прогудел ветер. Внизу около палаток, размахивал руками Семен.

Лео шмыгнул, утерся рукавом и легко поскакал по камням.

— Доброго китайского утра! — гаркнул он, спустившись вниз. — А эти что, дрыхнут до сих пор? Всю красотищу пропустили.

Зеленая палатка заколыхалась, из нее наполовину высунулся Вайс и довольно улыбнулся, глядя на залитые солнцем скалы.

Лео засмеялся.

— Что? — подозрительно спросил Вайс? — Чего ржешь?

— Когда я маленький был, — объяснил он, давясь хохотом, — у нас во дворе сторожевой пес жил, Буськой звали. Вылезет утром из будки, смотрит на меня и лыбится. Точно как ты.

— Ну, спасибо, — проворчал Вайс. Выполз наружу, вжикнул молнией и с кряхтением распрямился в полный рост. — Вот она, людская благодарность! Я вас, можно сказать, из царства Аида вывел на белый свет, и на меня же собакой ругаются. Да еще имя-то какое дурацкое! Бакся?

— Буська. Отличненький пес был, так что...

— Лео! — укоризненно сказал Сема, помешивая кашу.

Искрящаяся, переливающаяся яркими красками утренняя радость лопнула, как мыльный пузырь.

— Все, заткнулся!

Молния взвизгнула еще раз, и зеленый тряпичный домик выпустил наружу заспанную Ингу.

— Ссоритесь, ма-а-альчики? — сладко зевая, поинтересовалась она. — А чем пахнет вкусно?

— Это сгущенка. Целую банку бухнул. Вчера никто есть не хотел, так сегодня надо подкрепиться как следует. Нам же совсем немного осталось, не?

Вайс кивнул:

— По моим расчетам, сутки до то того как этот приток сольется с основным руслом реки. А там до точки выброски уже рукой подать. К черту экономию!

Позавтракали быстро, всем не терпелось поскорее закончить поход.

— Слушай, Вайс, а метеорит за сколько продать можно? — спросил Лео, допивая чай.

— Смотря какой. Каменный вообще копейки стоит, железные чуть дороже при наличии вкраплений оливина.

— Чего?

— Полудрагоценный камень такой. Если грамотно нарезать и отполировать, получается красиво. От двухсот до четырехсот юаней за грамм можно толкнуть.

— Их что, на вес продают, как картошку?

— Ну… все зависит от формы и размера… В общем, смотреть надо.

Лео помялся, но все-таки достал из рюкзака круглую каменюку, найденную в пещере. Самому не терпелось взглянуть на него при дневном освещении. В руке камень быстро нагревался, становился теплым и гладким, почти шелковым на ощупь. Правда, спустя какое-то время кожа на ладони становилась сухой как пергамент и начинала покалывать иголочками, но это было даже приятно.

— Смотри. Я его назвал Персик бессмертия.

Вайс повертел камень в руках.

— Так это не метеорит.

— А что?

— Жеода — полый камень с кристаллами внутри. Такие, в принципе, стоят дороже, особенно с кристаллами висмута, как у этого,— Герман передал камень Инге. Она ахнула:

— Какое-то космическое яйцо. Красивый какой!

— Красивый, только не слишком большой, –– сказал Вайс. –– Больше чем на пару тысяч узкоглазиков можешь не рассчитывать.

Лео приободрился.

— Серьезно? Нормальненько.

— А эта штуковина точно не из космоса прилетела? — спросила Инга.

— Насколько мне известно, нет. Хотя, я, конечно, не специалист, могу и ошибаться. Слышь, Лева, у меня коллекционер есть знакомый, хочешь, сведу тебя с ним, как вернемся? Форма у камня интересная, так что может он заинтересуется.

— Форма? Ты еще вот этого не видел!

Лео выплеснул остатки чая из котелка. Отобрал у Инги «персик», положил в котелок и присыпал сверху песком. Секунд через десять вместо песка на дне плескалась грязноватая жидкость. Немного, пару чайных ложек, но влага была.

— Не понял, — удивился Вайс. — Это фокус что ли?

Лео повторил, для наглядности обтерев каменюку краем свитера.

— У нас все по-честному. Никакого мошенства.

— Ну-ка дай сюда, — в глазах Вайса загорелся интерес. — А если наоборот?

Он сбегал в реке, зачерпнул в котелок немного воды и, вернувшись, аккуратно двумя пальцами опустил булыжник. Спустя несколько мгновений дно было покрыто тонким слоем праха.

— Вот это да! — ахнула Инга. — Чудеса…

Сема нахмурился:

— Чудес не бывает. Нет ничего необъяснимого, бывает необъясненное. И вообще, сворачиваться пора. Кто посуду сегодня моет?

— Сема, какая посуда? Ты это видел? — протянула Инга.

— Жрать все горазды, а как мыть — один я, аки перст, не? Вот это точно никакому объяснению не поддается, — проворчал Дежнев. Брезгливо, словно паука, вытряхнул каменюку из котелка и потопал к реке.

— Где ты ее нашел? — спросил Вайс.

— Да там, валялась… — Лео неопределенно махнул рукой. Подобрал «персик», любовно обтер.

Угу, так я вам и раскололся, что вытащил артефакт практически из руки дохлого профессора. Инга еще претендовать начнет, или Вайс скажет, что его нужно сдать в общак. Ну уж нет, друзья мои ушлые. Не обломится вам. И вообще, у меня на него другие планы.

— Продай жеоду мне, Лева. Чего тянуть? Я тебе хорошую цену заплачу. Четыре штуки тебя устроят?

— Юаней?

— Ну не евро ж с баксами. Как только до цивилизации доберемся, так сразу и переведу на твой счет. Соглашайся, Подольский, купишь себе новую пукалку и камеру, и запас шоколадных батончиков на пару лет.

— Я подумаю.

— Давай запакуем с остальными находками. А то вдруг кильнетесь…

Ага, счас, разбежался!

— Вайс, друг мой заботливый, я, конечно, ценю твое участие, но не пошел бы ты со своими предсказаниями?

Лео аккуратно положил каменюку в пластиковый пакетик и спрятал в карман рюкзака. Эх, зря он показал Вайсу свое сокровище. Четыре штуки сумма, конечно, огромная, но торопиться не стоит. Если даже Вайса зацепило, найдутся и более серьезные покупатели. Тот же Боевой кролик, например. Тут, главное, не прогадать. Цену взвинтить. Торговаться жестко и стоять на своем. Уж чему-чему, а этому он в Тае научился. И пусть эти двое бодаются.

Лео не смог сдержать ухмылки, представив, как столкнет их лбами. Вайс понял по-своему.

— Больше все равно никто не предложит. Семен, скажи ему.

— А я тут причем? — пожал плечами Сема. — Он нашел, ему и решать.

— Ох, уж мне эти творческие натуры, ни черта в коммерции не смыслят. Ладно, а через границу ты его как потащишь?

— Придумаю что-нибудь.

— Ну-ну, посмотрим. Только из кутузки тебя доставать не буду, даже не проси.

Лагерь свернули в рекордно короткие сроки. Семен закинул на спину упакованный драйбэг, в одну руку подхватил его рюкзак, в другую Ингин и зашагал к реке. Возле катамаранов уже суетился Вайс — подкачивал баллоны, подтягивал упоры. Семен сгрузил поклажу, хрустнул спиной, потягиваясь. Пристроил рюкзаки на катамаране и принялся тщательно крепить.

Лео спустился к воде.

— Э, я в бурлаки не нанимался вообще-то! Может, надо было каты сперва ближе к воде стащить? — спросил он. — Как мы эту бандуру груженую до воды дотащим по-вашему? Пупок же развяжется!

Семен затянул очередной узел и только потом миролюбиво заметил:

— Полторы недели как-то дотаскивали, не?

— Да ты на воду посмотри! — возмутился Лео. — Ее опять меньше стало! Мы катамараны вчера где оставляли?

— Где?

— У самого края! А сейчас?

От баллона до серой воды было не меньше пяти шагов.

Семен нахмурился:

— Действительно… Кстати, а почему вода такая мутная?

Они вопросительно уставились на Вайса.

— А я знаю? — пожал плечами тот.

— А кто должен знать? Ты же руководитель похода, –– поддел его Лео.

— Может, глиняный пласт где-то размыло...

— Да уж, глины тут — просто завались! Мечта гончара, а не местность.

— Странно все это, не? — вклинился в разговор Сема. — Разве вода может так быстро упасть?

— Она все может. Упасть, подняться, смыть лагерь, унести каты... Это стихия, ясно?! Мы на воду сегодня встанем или будем до ужина трындеть?! — раздраженно рявкнул Вайс. — Турьё, мать вашу. Клоуны! Гребибля и Гребубля!

Кровь ударила Лео в голову, но Сема был как всегда начеку. Он крепко схватил его под руку и потащил наверх.

— Идем, Лео, лагерь проверим... Не забыли ли чего.

Вырываться из его захвата было себе дороже, только синяков нахватаешь.

— Нет, что он себе позволяет, — возмутился Лео, когда они оказались вне слышимости Вайса. — Да, мы туристы и что?! А они взяли на себя определенные обязательства, между прочим! В том числе доставить нас от старта до финиша без проблем и, на минуточку, живыми и здоровыми!

— Ну что ты, в самом деле... Ты же сам хотел ехать. И нас сразу предупредили, что гарантий никаких, маршрут опасный, не?

— Опа-а-асный?! — задохнулся Лео. — Да я этого экстремала-любителя по судам затаскаю! Он мне замучается моральный вред компенсировать. Да я на него Саньку натравлю. Как до работающего телефона доберусь, так сразу его и вызвоню. Пусть узнает, что такое Боевой Кролик в действии. Пусти ты, чего вцепился?!

Семен послушно разжал пальцы и миролюбиво пробасил:

— Ну что ты придумал? Никто не будет ни с кем судиться. Потерпи немножко, маленький. Еще пару дней и все закончится.

— Сема, как ты можешь защищать этого агрессивного хама. Я третью неделю вынужден терпеть нетерпимое отношение, а ты... Что ты ржешь? Ничего смешного не вижу!

— Терпеть нетерпимое — сильно сказано.

— У меня нервная система расшатана как коленвал у маршрутки, а ты хочешь чтобы я тут высоким штилем изъяснялся, — надулся Лео. — Скажи спасибо, что вообще дар речи не потерял.

— Спасибо.

— Ты издеваешься?!

— Нет. Еще я на тебя наорал вчера... –– вздохнул Сема. ––Ты не сердись…

Лео непримиримо скрестил руки на груд, представляя, как они вернутся домой, и их снова затянет в скучненькую привычную рутину. В то болото, которое Сема считает нормальной жизнью. Где все размеренно и продуманно, где нужно планировать, ждать и терпеть, где все всегда в будущем. Сема не понимает, что жизнь –– вот она. Самое интересное происходит здесь и сейчас. В будущем только болезнь, старость и смерть. Лео открыл рот, чтобы выплеснуть все, что копилось в нем последние несколько месяцев, но за спиной послышался окрик Вайса:

— Эй, вы двое! Чего стоим, кого ждем? Вперед, рабы, на галеры. Если будем работать, а не сопли жевать, к вечеру выйдем в основное русло.

И они пошли спускать каты на воду.

— По сторонам смотрим внимательно, — сказал Вайс. — Мы с Ингой идем первыми, вы следом. Не отставать.

Лео оседлал баллон, Семен столкнул их кат и запрыгнул на свое место.

— Поехали с богом, — скомандовал Вайс.

И тут Лео вспомнил про оранжевую точку под валуном, к которой хотел сбегать этим утром, но было уже поздно. Кат разворачивался –– медленно, словно ему тоже не хотелось снова отправляться в путь. Семен отталкивался веслом от берега, и нужно было помогать ему. Поток подхватил их и потащил вниз по ущелью. Утреннее, еще не вошедшее в полную силу солнце аккуратно подсвечивало сбоку, а не било в глаза. Сиди себе, плыви за лидирующим катом, иногда подгребай веслом.

Лео крутил головой, пытаясь разглядеть то место под валуном. По его прикидкам оно было не слишком далеко от стоянки.

Не прошло и двух минут, как кат начало трясти вверх-вниз, словно они неслись по кочкам.

— Сидим нормально, — крикнул Сема.

Их швырнуло вправо к огромному скальнику, развернуло на сто восемьдесят градусов и потащило спиной вперед.

— Телемарк[1], — заорал Семен. — Вправо-вправо-вправо!

Что вправо-то? Грести или поворачивать? Мудреное слово «телемарк» повергло Лео в панику –– никак не удавалось вспомнить, что оно означает. Единственная ассоциация была с «Магазином на диване», который обожала смотреть его бабка. Он тыкал в воду наугад, щурясь и отплевываясь. Катамаран крутнуло раз, второй. Лео на мгновение увидел впереди красный шлем Вайса, а потом снизу ударило, кат накренился. Лео, судорожно вцепившийся в весло, вылетел из упоров и оказался в бурлящей воде.

Его закружило, завертело, завихрило потоком пузырей, потащило куда-то. Он и не пытался сопротивляться. Бессмысленно и без особой надежды отталкивался ногами, не представляя где верх, а где низ, и вдруг почувствовал, что больше не тонет. Река выплюнула его на банку –– небольшую отмель, образовавшуюся под огромным валуном.

Отплевываясь, Лео вывернул шею. Перевернутый кат, за который держался Сема, несло дальше по течению. Это был далеко не первый их оверкиль, но один Лео остался в первый раз. За ним не вернутся, это факт. Придется ползать по скалам с дурацким веслом, искать, где они зачалились.

Семена уносило за поворот. Лео проводил его взглядом, крепко выругался и встал.

По ту сторону валуна лежало изломанное человеческое тело в апельсиновом спасжилете. Третье, найденное им за поход. Та самая яркая точка, которую он видел сверху.

— Да вы издеваетесь что ли? — спросил Лео у равнодушных скал.

Очередной труп не вызывал ничего кроме глухого раздражения.

К тому же Лео сразу узнал его –– по жилистой фигуре в истерзанном гидрике, по соломенным, иссушенным солнцем волосам, которые нежно трепал ветер. Горец лежал на животе с неестественно заломанными руками и вывороченными ступнями. По заострившемуся подбородку и впалой щеке ползала муха. Перебралась на нос, нацеливаясь забраться в ноздрю.

— Кыш, пернатая.

Муха тяжело, как грузовой вертолет, поднялась в воздух и полетела на другой берег.

Утопленника Лео однажды видел. Вернее утопленницу. Ему было лет пять или шесть, когда старший брат Леха влетел во двор и сообщил, что в речке тетку нашли. Все пацаны рванули на берег и его с собой прихватили. Прибежали как раз, когда ее вытаскивали. Тетка была вся в тине, зеленоватая, страшная. Тело раздуло раза в два, кожа, особенно на руках, висела отслоившимися лоскутами. Мальчишек прогнали. Но Леха, тогда уже подросток, подобрался поближе, и позже, смеясь, рассказывал, что у нее изо рта лягуха вылезла. Ни густой трупный запах, ни безобразный лик смерти так не отпечатались в памяти Лео, как эта лягуха. Он стал бояться их до истерики. Братья над ним смеялись. Леха ловил головастиков, подбрасывал в кисель или компот, и говорил, что теперь у Левки в животе заведутся лягушки и горлом полезут.

— Леха, — кричала бабка. — Оставь малого в покое, пока я тебе уши не оторвала. Он из-за тебя заикой станет.

Старший брат громко ржал:

— Ничего, это ему полезно. Клин клином вышибают.

— Вот придет, отец, он из тебя дурь-то повышибает, свинота, — грозилась бабка.

Сколько раз в бессильной детской злобе он желал, чтобы Леха сдох от крепкой отцовой руки, от которой им всем доставалось.

Горец –– при жизни ––был похож на старшего брата-опера, своим неудержимым стремлением причинять людям добро и наносить пользу. А сейчас он совсем не походил на утопленника. Избит и изранен, точно теркой по нему прошлись, но кожа до сих пор не изменилась и запаха не было, словно и не прошла неделя с того момента, как он сгинул в пороге. Только неестественная поза говорила, что его принесло сюда водой, когда уровень был выше. Не сам выполз. Сохранность тела Лео, впрочем, не сильно удивила. Ночи стояли холодные. Ветер, не сильный, но постоянный, не позволял воздуху прогреваться даже днем, да и валун укрывал тело от прямых солнечных лучей.

Но третий труп! Не к добру все это. Паршивенькое предзнаменование, как камень на распутье. Куда не пойдешь, все равно в дураках останешься. Уйти и бросить Горца сейчас как-то неправильно. А там Сема, наверное, с ума сходит. Ну и пусть!

Лео сел в песок рядом с телом. Вспомнилось, как в последний вечер на тренировочной базе Горец достал гитару.

— Сейчас спою, — пообещал он. — Свою любимую.

Лео скривился, выключил камеру и собрался идти спать. Бардовские «солнышки», «снежинки» и прочую туристическую лабуду он на дух не переносил. Хуже только русский шансон, который обожали его братья.

Горец взял первые аккорды, запел тихим, уставшим голосом, и Лео остался. Песня была, как не странно, про войну. В памяти остались лишь какие-то обрывки:

Жаль, подмога не пришла, подкрепленье не прислали.

Нас осталось только два, нас с тобою на*бали.

Лео привычно шмыгнул носом. Именно так он сейчас себя чувствовал. Казалось бы, радоваться надо, что не ты лежишь мордой в песок. И, вроде, все хорошо — завтра будешь лететь в вертолете, послезавтра лежать в горячей ванной и попивать холодненькое шабли. А ощущение отчего-то, что тебя именно что на*бали, или ты сам себя каким-то образом на*бал… Еще бы знать в чем.

Пушка сдохла — все, пи*дец, больше нечем отбиваться.

Что ж, закурим, брат-боец, нам от смерти не съ*баться!

Жаль подмога не пришла, подкрепленье не прислали.

Вот такие, брат, дела!..

Снова прилетела муха. Лео махнул рукой, но она не испугалась, села на порыжевший от лишайника валун и принялась деловито умываться.

Лео отстегнул с пояса гермик, достал камеру. Хотел ведь на каску прицепить утром и поставить в режим видеозаписи. Можно было бы вытащить пару прикольненьких кадров с кильнувшегося ката.

— Какого хрена тебя вообще на тот каскад понесло? — спросил он Горца. Устроили тут пост-мортем сообщество. Извращенцы. Тошнит уже от вас. Ну кому будет интересно на твою небритую рожу смотреть?

Он сделал несколько крупных планов, отсмотрел кадры и с отвращением сплюнул в песок. Вот же блин! Живой Горец на фотках выходил ужасно. Не было в нем фотогеничности. Пока он двигался, говорил, морщил лоб и хмурился, наблюдать за ним можно было часами, но на матрице отпечатывалась бледная невыразительная копия, как Лео не старался. Зато сейчас на безжизненном лице проступил характер, внутренняя сила и какое-то обаяние. Даже муха на лбу была к месту. В изломанных линиях мертвого тела была жуткая, но притягивающая гармония. Нет, бывает же такое!

Это вообще нормальненько?

Внутри пеной поднималась непонятная обида. Лео отошел на несколько метров, взял общий план с нескольких точек.

— Ненавижу! Как же я тебя ненавижу. И прикапывать не собираюсь, даже не проси.

Горец не о чем и не просил. Он стал частью ландшафта, естественной как песок, валун или бурлящая вода. В этом мире, наедине со стихией, ему было лучше, чем с людьми. Он тут свой. Природное явление, как гроза или ледяной дождь. Или лавина. Оттого вся его сущность — уверенная безмятежность и понимание своей силы — наружу и полезла. А мелкая человеческая возня, разборки и обиды значили для него так же мало, как для цунами человек, грозящий ему кулаком. Наверное, если слишком долго воюешь с кем-то, становишься похожим на своего врага…

Сквозь рев воды и рокот перекатывающих камней, Лео услышал человеческий голос. Нашли.

Постояв с минуту над телом, Вайс решил, что Горцу тут не место.

— С собой заберем. Тут осталось-то всего нечего, — спокойно сказал он. Будто речь шла не о погибшем участнике похода и его друге, а о чем-то неодушевленном. Еще об одном драйбеге. Остальные переглянулись, но промолчали. Говорить не хотелось, да и эмоций особых не было. За время, прошедшее с того дня, когда Горец ушел в поток, все успели смириться с мыслью о его смерти.

Горца упаковали в спальник, закрепили веревками к раме поверх груза на лидирующем кате. Еще один большой мешок, вот и все.

Вайс тронул Ингу за руку:

— Если хочешь, пересаживайся к Левке. Что скажешь, Подольский, справишься?

Справится — не справится… Какая разница, что это изменит-то?

***

С его мнением никогда никто не считался. В своей семье Лео был белой вороной. Китайское выражение «журавль среди кур» нравилось ему больше, хотя английское «черная овца» подходило лучше. Полная противоположность братьям. Тощий, смуглый, чернявый, слишком впечатлительный, неспособный терпеть боль. Да и имя ему дали…

Когда отец пришел получать свидетельство о его рождении, он был настолько упорот, что не стал заморачиваться с именем. Ткнул в календарь наугад и попал пальцем в день рождения бородатого классика русской литературы. В общем, могло быть и хуже.

Лео вырос под бабкиным крылом. Бабка его жалела, как жалеют хромую собаку или одноглазого котенка. Отец и братья щедро отвешивали маленькому Левке тычки и затрещины. Бабка защищала, не позволяла старшим дразнить его, отбирать конфеты и жвачки. Хотя при случае могла и сама дать крепкий подзатыльник, а то и ремня. Когда становилось совсем уж невмоготу, Лео прятался от мира в закутке между бабкиным диваном и стенкой и плакал, пока не засыпал.

Когда он пошел в школу, легче не стало. Кто вообще придумал такую пытку — сидеть за партой без движения? Буквы скакали перед глазами, не желая скалдываться в слова, издевательски подмигивали плюсы и минусы, криво ухмылялись со страниц учебника Пушкин и Драгунский. Но ужасней всего было рисование по клеточкам и прописи. Скучища! Казалось, голова сейчас взорвется. Лучше отцовский ремень, чем это мучение. На переменах Лео носился по коридорам, чтобы выплеснуть накопившуюся энергию. Не прошло и месяца, как училка пришла к бабке жаловаться на его поведение.

Лео спрятался за диваном и старался не дышать. Хотелось узнать, о чем они будут говорить.

«Мальчик, несомненно, способный, схватывает на лету, — сказала училка. — Но такой непоседливый. Мешает другим детям, без конца разговаривает, не может ни на чем сосредоточиться, не выполняет простейших указаний».

Бабка сразу перешла в наступление и поведала слезливую историю, как нелегко ей приходится с четырьмя пацанами. «Вы войдите в наше положение. У старших мать от рака умерла. Сын второй раз женился, детей-то надо как-то поднимать. Так она шизанутой шалавой оказалась. Простите за откровенность, только и слова другого не подберешь. Мало того, что за старшими не смотрела, так еще, кукушка, родила малого и на меня бросила. Сбежала с залетным хахалем в неизвестном направлении. Левка тогда еще и ползать не начал. Вы уж его сильно не ругайте, ему и так от отца достается. Он ведь не со зла, — жалобилась бабка. — Не повезло пацаненку, точь-в-точь в мамку свою уродился. Такой же вольтанутый, с шилом в заднице. Ничего из него путного не выйдет».

Лео сидел в своем убежище, придавленный тяжестью открытия. Правду говорит бабка или пересказывает сюжет одного из своих любимых сериалов? Он-то думал, что мама умерла, а оно вон как... Это объясняло его непохожесть и ненужность.

Какое-то время он еще пытался вписаться в общество, стать таким как все. Старательно копировал старшего брата Леху, которым так гордилась бабка. А с кого еще брать пример? Не со средних же близнецов-гопничков. Этих интересовало только пиво и телки, а Леха был положительный. Голубоглазый, русоволосый, мускулистый. После армии пошел работать в полицию, и быстро стал в поселке уважаемым человеком. Не спился, как отец, не стал наркоманом, как многие его ровесники. Выбился, как говорится, в люди. Бабка всегда ставила его в пример, да и остальные тоже

Но Левка везде был чужим. Успел поучиться в обеих школах, которые были в их поселке городского типа. И нигде не мог продержаться дольше двух лет. Его гоняли из класса в класс, из школы в школу, туда и обратно, но непохожесть лезла из всех щелей.

Иногда, устав воевать с миром и самим собой, он возвращался в убежище за бабкиным диваном и думал, что застрял в нем навсегда.

***

Через два часа весло первый раз шаркнуло по дну.

— Аккуратнее можно, — скривился Лео.

— Как могу, так и гребу, — огрызнулась Инга.

Однако противный скребущий звук повторился — теперь уже с его стороны. А через пятнадцать минут они уже не столько гребли, сколько отталкивались веслами от дна.

— Кажется, приплыли, — озадаченно констатировал Вайс и от души выругался. — Не понос так золотуха в этом походе! То бочка[2], теперь вот это. Зараза!

— Что делать будем? — после долгой паузы осторожно спросил Семен.

— Я почем знаю?! — огрызнулся Вайс. — В водные походы без воды мне еще не случалось ходить. Что делать, что делать… Сидеть, ждать пока вода вернется или пешком идти. Какие еще варианты?

Лео демонстративно вздохнул. Вайс бросил на него злобный взгляд и повысил голос:

— Другие предложения есть? Нет? Тогда так... Каты здесь оставим. Повыше только надо поднять — вдруг вода вернется — и привязать как следует. Барахло тоже. Берем только самое необходимое. Дойти осталось всего ничего, — он запнулся, — если верить описанию, конечно.

— Пещеры в нем не было, — тихо сказала Инга.

— Не было, — согласился Вайс. — Но по итогу она оказалась проходимой, так? Я понял в чем фишка — когда вода падает, вот как сейчас, пещера насквозь без проблем проходится. Просто не повезло, что мы на высокую воду попали.

Лео перестал вздыхать, выбрался из упоров и спрыгнул с катамарана.

— Можно больше не дискутировать, — объявил он, притопнув ногой в гидроботе. — Все равно вода кончилась.

Все дружно посмотрели вниз. На голые, мокрые камни. Воды совсем не осталось.

— С ним… с Егором что делать будем? — спросила Инга.

— Здесь оставим с катами. Потом я за ним с китаезами слетаю на вертолете.

— Прямо так?

— Зачем так? Положим в мою палатку. Она красная, с воздуха будет легче найти. Обойдемся как-нибудь твоей, до сих пор обходились же, — криво улыбнулся Герман.

Вайс закрепил катамараны немного ниже по склону, так что они не портили гармонию.

Красная палатка на серых камнях. В ней синий спальник с горцем. Лаконично. Но чего-то не хватало...

— Прощайтесь и пойдем, — сказал Герман. — И так столько времени потеряли.

Сгрудились у входа в палатку. Постояли молча, зная, что больше его не увидят. Растерянные изнуренные лица, потухшие глаза. Потрескавшиеся закушенные губы Инги. Сжатые кулаки Семена. Пустые глаза Вайса. Полутона, оттенки эмоций. Тонкие, но такие настоящие.

Лео сделал еще несколько кадров. Незаметно, чтобы не испортить момент. И вдруг понял, чего именно не хватает в кадре. Черной точки на синем спальнике, ставшим погребальным саваном. Он заломил руку за спину, дотянулся до рюкзака, пошарил внутри, но камня не нашел.

Стащил рюкзак со спины. Карточки лежали в герметичном целлофановом пакете, а каменюки не было. Он точно помнил, что, когда доставал из рюкзака гоупрошку под тем валуном, черная полусфера лежала в уголочке, а сейчас ее не было.

Лео отошел в сторону и вытряхнул все из рюкзака на землю. Запасные аккумуляторы, карточки, документы, последний шоколадный батончик, нож, пилка для ногтей. Все.

— Эй, вы мой камень не видели?

Они оглянулись.

— Нет, серьезно. Вайс, это ты его взял? — тот посмотрел, словно раздавить хотел взглядом. Отвернулся и вжикнул молнией на палатке, не удостоив ответом.

— Не надо, — закудахтал над ним Семен. — Лео, не сейчас. Ты же понимаешь…

— Сема, он пропал!

— Ну и пусть. Это неважно, подумаешь, камень.

— Как неважно? Кадр пропал, такой кадр пропал… Точка. Не просто какой-то камень, а мой... Мой! Я же все придумал — красное, синее, черное и Горец. А он его стырил…

— Левушка, ты совсем уже? — испуганно спросила Инга. — Неужели камень может быть важнее? Что ты за человек такой?

Как они не понимают?! Дело же не в том, что камень пропал, хотя наверняка Вайс его спер. Суть в том, что время так неуловимо, так призрачно. Слова забудутся, лица сотрутся. Этот миг безвозвратно исчезнет, а вместе с ним и Горец. Уже исчез! Яркая звезда, прочертившая небосклон и упавшая на землю. Никто его больше не увидит, так пусть хоть в памяти останется. А эти кретины вели себя так, будто собирались жить вечно.

Лео не мог найти слова, чтобы объяснить. Всплеснул руками:

— Как же вы не видите? Да что вы такие тупые-то?!

— Уйми его, Дежнев! –– взревел Вайс. –– Или вместо одного двоих тут оставим. Я за себя не ручаюсь.

Семен растопырил руки и встал между ними.

— Это просто стресс, не обращай внимания. С ним такое бывает.

— Ты меня что, за умственно отсталого держишь? — обиделся Лео.

— Честное слово, ребята, Левушка наговорит всякой ерунды с три короба, а потом жалеет.

— Вот еще! Да я вообще никогда ни о чем не жалею. А если кто-то не в состоянии выслушать правду о себе, так это его проблемы, а не мои.

— Лео!

— Ладно, проехали, — сказал Вайс и сплюнул между зубами. — Не ссы, Дежнев, не трону я его. На убогих и пришибленных на голову обижаться грех. Ту-р-ристы, мать вашу. Шире шаг, таким темпом еще неделю по горам тащиться будем. Не отставать! — и пошел как танк, вперед, выискивая тропу между камнями.

***

Сема то и дело оборачивался, словно боялся, что он отстанет и затеряется меж валунов. Лео нарочно плелся в хвосте группы. Обдумывал, как бы исхитриться обшарить вайсовский рюкзак. Лучше всего ночью, пока все спят. Но рюкзак будет в палатке. Если бы Вайс спал один, можно втихаря залезть и не только в рюкзак заглянуть, но и по карманам пошарить. Если что, объяснить очень просто: вышел ночью по нужде, спросонья палатки перепутал, думал это Сема. Вайс, как и все стрейты боящийся, что кто-то посягнет на его мужественность, шума бы поднимать не стал, Выкинул его из палатки и все. Но Ингушка все портила. Лезть в одноместную палатку третьим — та еще задачка. Не развернешься. И Сему ведь не попросишь на стреме постоять, пока он будет рюкзаки потрошить. У-у-у, предатель!

Лео сердито шмыгнул носом, так и не придумав решения. Камень надо было возвращать. Кадр, конечно, уже пропал… Жалко. Но без денег, которые можно выручить от продажи артефакта, вообще беда... Лишь бы Сема ни о чем не догадался, а то опять начнутся допросы. Дежнев был хорошим журналистом. Вопросы задавал так, что язык сам собой развязывался. Вот как он догадался про то, что случилось в пещере? Еще чуть-чуть и расколол бы его. Лео не хотел вспоминать об этом, и обсуждать даже с Семой. Потому что произошло странное.

Он помнил, как причалили к берегу. Едва Лео вылез из упоров, стало светлеть, и темная пещера превратилась в бабкину комнату. Он сидел в маленьком закутке между потертым боком дивана и стенкой, как всегда. Ощущение было настолько привычным, что Лео (нет, уже не Лео, а Левка) даже не удивился. Сплав по горной реке и последние семь лет сами собой отодвинулись в небытие.

Полуденная августовская жара вплывала в комнату сквозь открытое окно. Мухи, лениво жужжа, выписывали круги над пустым трехлитровичем из-под кваса.

На руке болталась цифровая мыльница. Первая его камера. Маленькая, компактненькая. Левка привычно уселся, вытянув ноги, и принялся просматривать отснятое за вчерашний день. Хорошего было до обидного мало. В смысле, того, что можно показать Артему и не выслушивать потом язвительную едкую критику.

Артем был художником, вел кружок рисования и фотографии при Доме детского творчества. Бабка с малолетства таскала туда внука, не зная, куда направить неуемную Левкину энергию. Он перепробовал все кружки и секции, но нигде надолго не задерживался. Пока ему в руки не попала камера. Левка и сам не ожидал, что новое занятие настолько его увлечет. С камерой в руке было гораздо проще сосредоточиться, и пружина, закручивающаяся внутри, на какое-то время отпускала. Артем скоро заметил старательного мальца и разрешил помогать в студии. Так у Левки появилась первая работа. Он фотографировал клиентов на паспорт, распечатывал фотки с флешки и делал ксерокопии.

Кое-как отсидев ненавистные уроки и пережив издевки одноклассников, он несся в студию. Когда клиентов не было, большую часть времени они с Артемом проводили в фотолабораториию Эксперементировали с амбротипией, тинтипией и прочими альтернативными фотопроцессами. У Артема было несколько старинных камер и объективов. Он обожал работать по старинке, вручную и руки его отдавали кисловатым запахом химикалиев.

Так изощренно как он, над работами Левки никто не издевался. «Пойми, Левка, концентрироваться, слушать меня, смотреть — да, это надо уметь. Но чтобы стать хорошим фотографом, этого мало. Нужно уметь и деконцентрироваться, случайно отвернуться, взглянуть туда, куда никто не смотрит. Да вон хоть в окошко, на ворон. Тогда ты будешь единственным свидетелем, а в фотографии это ценность. Ты не должен ничего хотеть, ты должен быть готов!» В выражениях Артем не стеснялся, если снимок был дерьмовым, так и говорил: «Говно!» Левка на него не обижался, потому что Артем подарил ему фотик, а еще потому, что остальным до него вообще не было дела. Как-то брат нашел на своем компе папку с лучшими его снимками. «Что это за хренография? — спросил Леха, пощелкав по фоткам. — Лучше бы себе нормальную работу нашел. Машины на трассе мыл или еще чего… А это баловство».

Когда Левка со слезами на глазах рассказал Артему, что брат удалил папку, тот лишь поржал: «Всегда найдется тот, кто будет говорить, что тебе делать или не делать. Учись игнорировать. А вообще, он тебе услугу оказал». — «Чего-о?» — «В следующий раз не будешь хрень снимать». — «Там была не хрень! Тебе же нравилось». — «Подумаешь! Кто я такой? Ничье мнение не имеет значения, кроме твоего собственного. Ни мое, ни Лехи твоего, понял? На облаке хоть сохранил?» — «Нет». — «Ну и дурак. В следующий раз умнее будешь. Да ладно, не жалей ни о чем, Левка».

По Артему выходило, что быть не таким как все — круто. «Если все будут такими, как Леха, кто тогда будет таким как ты? Главное, что бы ты ни делал, не будь как все. Жить надо вразрез со вкусами и нравами толпы. Выделяйся, противоречь ей, пусть даже это выглядит иногда нелепо».

За стенкой раздался шум.

— Где эта мелкая мразь? — перекрывая бабкин сериал, загремел голос брата.

Левка вжался в стенку.

— Что, Лешенька? — запричитала бабка. — Случилось что?

— Он дома?

— Да тут был вроде.

Леха ворвался в бабкину комнату, прямиком направился в угол и выудил его из-за дивана.

— Это правда, что пацаны говорят?

— Что?

— Что х-х-художник этот п*дор гнойный? И вы с ним, мать твою, пупками третесь?

У Левки похолодело внутри.

— Да что ты такое говоришь, Лешенька? — попыталась встрять бабка.

— Не лезь! — брат тряхнул его, как щенка. — Мало мне было, что эти двое из ларца — утырки конеченные. Еще и ты, сука, меня на всю округу опозорить решил? Скоро весь поселок будет знать, что брат Лехи Подольского — чушок, и любой его может, как давалку дешевую, поиметь во все дыры. Как мне теперь друзьям в глаза смотреть? Урод!

Леха швырнул его на пол. В голове все смешалось. Дыхание перехватило. Ботинок брата угодил под ребра. Левка попытался вдохнуть и захлебнулся горячей соленой кровью. От медного привкуса во рту затошнило, и он сплюнул вязкую красную слюну прямо на половик.

— Сколько ты уже туда ходишь? Говори, тварь! — страшный, почерневший от злости Леха повернулся к бабке. — Сколько?

— Куда?

— В Дом, мать его, детского творчества? К фотографу!

— С той весны, — пролепетала она.

— Так ты знала? Знала, что он уже полтора года таскается туда, и молчала?

— Клянусь тебе, Лешенька! Откуда мне было знать, он же в кружке... Его там фотографии учат.

— Хрен сосать его учат! — Леха схватил его за шиворот и приложил еще пару раз. — Убью гада!

— А-а-а, не виноват он, — запричитала бабка и повисла у старшего внука на плечах. — Заставили его, растлили. Не убивай малого.

Леха стряхнул бабку с себя как дохлое насекомое.

— Да не его, а педрилу этого убью.

Но страшная ярость его уже выдохлась и пошла на убыль. Леха взрывался быстро, но и остывал сразу. Он рухнул на диван, тяжело дыша.

— Убьешь — в тюрьму сядешь, — заныла бабка. — Да и не отмолишь потом греха. Себя хотя бы пожалей, Егорушка.

Егорушка? То, что бабка не призывала Леху пожалеть младшего брата, дело обычное. Но то, что она назвала его чужим именем…

— Значит, так, — сказал ему Леха. — Поедем в отделение, напишешь заявление об изнасиловании. Все понял? Так и укажешь, что преподаватель Дома детского творчества такой-то заманил тебя в свою квартиру по такому адресу под предлогом частных уроков… Или где это происходило?

Никто его не заманивал.

Мир казался странным и волшебным в цвете красного фонаря. От резкого запаха проявителя, фиксажа, смешанного с запахом пота, мутилось в голове. Мерные стаканы, кюветы и весы дребезжали. Каждая капля, падающая в эмалированную мойку из подтекающего крана, отзывалась звоном в ушах. Левка просто хотел понять, как это –– быть с тем, кто небезразличен. Он был готов. Зажмурился и шагнул в пропасть.

Артем не ударил и не обругал. Отдодвинулся, посмотрел не насмешливо, как обычно, а серьезно и сказал, глядя в глаза: «Ничего из этого не выйдет, Левка, поверь. Только не стыдись себя или того, что сделал. Принял к сведению и иди дальше. А стыдиться — это как грызть ногти, дурная привычка, понял?» И вернулся к реактивам, словно ничего не произошло: «Ты куда большую кювету в прошлый раз убрал?»

Работа в студии, съемки, едкая критика. Ничего не изменилось, и это отчего-то было обидней всего. Левка ушел во все тяжкие. Садился в попутку и ехал в ближайший город, где слонялся до позднего вечера в поисках новых кадров и случайных встреч. Доказать чего-то хотел то ли себе, то ли Артему. Наверное, его кто-то увидел, потому что по маленькому рабочему поселку поползли слухи. Он никого не разубеждал, даже сам намекнул раз-другой на особые отношения с руководителем фотокружка. Кто ж знал, что все так обернется...

Левка утерся рукавом, всхлипнул:

— Он меня не…

— Что ты там мямлишь?

Леха ухватил его за подбородок жесткой рукой, дернул. Лицо брата плавилось и дрожало, как горячий воздух над асфальтом в жаркий день. Сквозь Лехины черты проступали другие, из совсем другой жизни, которая была позже. Того человека звали... Горцем.

Что происходит? Была река и катамараны. Их затащило под землю. Где он?..

Дома. Не в Семиной питерской квартире, а там, где родился и прожил первые шестнадцать лет. Здесь ничего не изменилось. Ковер на стене, обои в полоску. Потертый диван с вязаным пледом. Мухи над трехлитровой банкой. Перепуганная насмерть бабка у двери.

— А ну, смотреть в глаза! — рявкнул брат. — Что ты сказал?

— Он меня не насиловал! И вообще, я уже взрослый, с кем захочу, с тем и буду спать.

От удара ухо сперва зазвенело, а потом налилось ватной тишиной.

— Взрослый! Да тебе, шибздику, больше двенадцати и не дашь.

— Мне… двадцать четыре, — вспомнил он, держась за горящее ухо. — Мне двадцать три!

Брат почему-то не услышал.

— Фотограф хренов! Хоть одну фотку найду у этого педофила –– а я найду! –– автоматом изготовление детской порнографии припаяю. Думаешь, ты у него один такой? Наверняка, этот извращенец у себя беспризорников и таких придурков, как ты, собирает. Он у меня, перед тем как сдохнуть, неделю будет кровавым поносом под себя ходить, — Леха нахлобучил ему шапку, сунул в руки куртку. — Пошли. Сперва зарулим к медэкспертам, засвидетельствуем факт насилия.

— Я ничего подписывать не буду.

— Кто тебя спрашивает, гнида? Да ты… — Леха-Егор задохнулся от нового приступа ярости. — Ты знаешь кто ты такой? Ничтожество. Мелкий, бездарный чушок, который по ошибке считается моим братом. Да ты радоваться должен, что я первым узнал. До отца бы дошло, он бы тебя, сучонка, как я, не жалел. Прибил на месте, — Леха схватил с пола фотоаппарат и стал со всей дури долбать им об стенку. — Вот так! Вот тебе, сука! Н-на! Получи!

— Егор! — снова взвыла бабка.

— Закрой дверь, старая!

Бабка поспешно ретировалась. Брат, почти полностью преобразившийся в Горца, бросил измочаленную камеру ему в лицо.

— Не сделаешь, как я сказал — пожалеешь.

Он не шутил, пацан сказал — пацан сделал. Брат всегда держал свое слово.

— Топай за мной, придурок. Да, паспорт прихвати.

Левка сунулся в бабкину тумбочку, делая вид, что ищет документы. А сам лихорадочно набирал сообщение Артему, чтобы тот бежал из дома и не возвращался.

— Ты чего там телепаешься? Ах ты ж… — Леха сбил его с ног, повалил на пол. Но Левка успел нажать на кнопку и отправить смску, пока брат выворчивал ему руку.

— Что, любишь пожестче? С-с-сука! — рыкнул Леха, отобрав телефон.

Левка задохнулся от слез. Если бы брат только знал…

Ему было четырнадцать, когда Леха взял его на рыбалку с ночевкой. Чего-то они отмечали с сослуживцами, день рождения или очередное звание. Левка крутился, как мог: подавал, приносил, чистил рыбу. К ночи, как водится, все ужрались в хлам. Лехин приятель напал неожиданно, когда он пошел отлить. Оглушил, вмазав по уху. Потом вот так же профессионально заломил руку. Рот заткнул кляпом из своей вонючей майки.

Левка никому о происшедшем не рассказал. Стыдно, да и кому бы поверили? Реальному пацану, прапорщику полиции, самбисту и семьянину или ему? Левку и так класса с третьего класса гнобили.

Чтобы доказать (себе, прежде всего себе), что он такой же, как все, Левка решил перепихнуться с одной из многочисленных телок, с которыми тусили средние братья-близнецы. Официанткой в местной стекляшке. Для начала выпили по паре пива, телка взяла деньги и пообещала, что сама все сделает в наилучшем виде. Она была рыхлой и липкой, как квашня, остро пахла супом и духами, и еще чем-то отвратительно женским. Как бабка. Его стошнило прямо на телку. Та утерлась полотенцем, поржала, но за дополнительные деньги пообещала молчать.

Левка ей не поверил и побежал вешаться. Остановил лишь страх, что быстро умереть не выйдет, он же легкий. Пробовал резать вены пару раз, но тоже не вышло. Случайно в ДДТ увидел объявление о новой секции скалолазания и понял — вот оно! Так будет для всех проще. Несчастный случай в горах дело обычное. Нога соскользнула, камень неверный попался, силы не рассчитал. И умирать лучше в красивом месте. Всего-то и надо несколько месяцев до лета подождать. Записался, начал тренироваться, готовился всерьез. Дни уже считал, а потом…

Потом случайно забрел в фотокружок, и решил жить дальше.

Лео помнил тот вечер во всех деталях. И осмотр врача, и гнусную ложь, которую он писал под Лехину диктовку, и притворно-сочувственные взгляды ментов. Их гаденькое любопытство, скользкие шуточки и «праведный» гнев. И свое собственное унижение и беспомощность, как тогда на рыбалке. Он тянул время как мог. Его отпустили, когда поехали брать «педофила-насильника». Левка прибежал домой как во сне, выкрал бабкины «гробовые» из тумбочки. Не помня себя, добрался до трассы и свалил из поселка навсегда.

Его начинало тошнить об одной только мысли о предательстве, которое он совершил в тот день. Он никогда и никому не рассказывал об Артеме.

Но теперь об этом знал Горец, в которого окончательно превратился Леха.

— Разнылся как баба, смотреть противно, — сказал он и одним рывком поднял его на ноги. — Если бы люди умирали от жалости к самому себе, ты бы и до шестнадцати не дожил.

— Я тебя ненавижу.

— Вот и замечательно, не хватало, чтобы меня какой-то мелкий педик любил. Пошли.

Лео вырвался.

— Никуда я с тобой не пойду. И вообще… ты ненастоящий.

Бабкина комната начала растворяться в темноте. Лео почувствовал влажное дыхание подземной реки. Лицо Горца продолжало меняться. Теперь оно струилось, переливалось в свете налобника, как объемная водяная скульптура. Сквозь прозрачного Горца можно было разглядеть каменный свод и сидящую на берегу подземной реки Ингу.

— А ты? Ты настоящий? — с нажимом спросил Горец. — Раньше надо было думать, а не заявы строчить.

Лео шарахнулся от него.

— Повзрослей уже на хрен, Лев. Сколько можно сидеть за бабкиным диваном?

— Отвали! Будет мне еще какая-то дохлятина указывать…

— Дохлятина, говоришь? Может и так, а может нет, — задумчиво сказал Егор. — Жизнь и смерть — всего лишь превращения. Вода зимой превращается в лед, весной становится жидкой, летом — испаряется, осенью выпадает дождем. Умирает ли вода, превращаясь в лед или становясь паром? Уверен, что ты еще живой, Левка?

Лео открыл рот, но ответить утвердительно не смог. Сейчас он не был в этом уверен. Первая часть Левки испарилась там, на рыбалке, другая превратилась в лед в тот день, когда он сбежал из дома.

— Уравняй жизнь и смерть, и твоя воля обретет бесстрашие, — сказал Горец непонятно и вдруг запел:

Дай судьба вам нормально вернуться, где когда-то мы не прошли,

И рукою опять прикоснуться к изумрудному краю земли.

И в пороге у каждой бочки будет кто-то один из нас,

Чтобы видеть и днем и ночью, у кого ненадежный спас.

Эту песню Лео слышал впервые.

— Ладно, я сегодня добрый, — сказал Горец. — Хочешь узнать, что с ним стало?

— С к-кем? — он знал ответ. Откуда мертвый инструктор может знать про Артема? Лео зажмурился и замотал головой. — Ничего не хочу знать. Не надо!

— Струсил, — понимающе кивнул Горец. — А чего хочешь? Славы? Стать знаменитым? Чтобы люди увидели, какой ты очешуенный фотограф? Для тебя же твоя сраная камера важнее любого человека. Только кого волнует, какой ты фотограф, если ты не человек, а говно?

Голос его к концу фразы опять изменился. От знакомых ноток у Лео сжалось сердце.

— Что, даже не посмотришь на меня, Левка?

Щеки горели, хотелось сунуть голову в холодную воду и никогда не вытаскивать.

— Я... я не хотел...

— Ага, оно само, как обычно. Ну уж сейчас-то тебя никто не заставляет. Полная свобода выбора. Не слушай никого, только свое сердце. Смотри, Левка, — тот, кто говорил голосом Артема, коснулся его щеки мокрой рукой, остро пахнущей уксусом и купоросом. Заставил открыть глаза. Он держал весы, те самые, на которых они взвешивали химикаты. — На одной чаше –– твоя жизнь, на другой –– его. Он свой выбор сделал. Теперь дело за тобой.

В левую чашечку аптечных весов вместилось все — работа в самых престижных агентствах и изданиях, поездки по миру, персональные выставки и богатые клиенты. Успех, известность, достаток. Та самая звезда, о которой талдычил Сема. На другой, правой, тонул малюсенький Горец. Его полоскало в «бочке», словно белье в стиральной машине.

Лео сглотнул подкативший к горлу ком. Если бы этот выбор можно было сделать семь лет назад, и справа был бы Артем...

— Я хочу знать, что случилось потом.

— Уверен?

— Да, — голос дрогнул. Внутри все сжалось, как перед ударом.

— А ничего не случилось, — сказал некто с лицом Артема. — Твою смску он принял за глупую шутку. Его задержали на работе. Просидел в СИЗО около трех месяцев. Пришлось продать все, но друзья помогли найти хорошего адвоката. Ты исчез и Леха ничего не смог доказать. Дело закрыли за отсутствием состава преступления.

Лео протянул руку, и пальцы погрузились в холодную воду.

— Ты умер?

— Если ты спрашиваешь про Артема, то, вскоре после того как дело закрыли, он уехал. Далеко.

Лео было плевать, что это всего лишь видение. Он должен был сказать! И тот, живой, настоящий, должен был услышать...

Художник бежал по набережной вдоль древней могучей реки, как и каждое утро в любую погоду с тех пор, как сюда приехал. Пять километров, ежедневный кофе и свежая выпечка в кафешке на углу. Выбраться из центра, пока не начались пробки. Но сегодня вместо того, чтобы идти за завтраком, он посмотрел в свинцовое низкое небо, поежился и зачем-то спустился по ступенькам к реке. Спрятал в карман наушники. Долго смотрел на рыжеватую мутную воду, словно ждал чего-то. Ночью прошел дождь. Художник любил пряный запах мокрой коры. Вдыхал его и смотрел, как первые упавшие листья бегут друг за другом и кружатся в водоворотах. Дождь снова припустил. Упругие капли заплясали в потемневшей воде, и где-то вверху, в кроне деревьев прошелестело по-русски:

— Прости меня…

Артем оглянулся, но не увидел ничего, кроме густеющего потока машин. В городе начинался час пик.

Нет ничего уступчивей под небом, чем простая вода. Нет равного воде под небом в преодолении твердого и прочного. Слабый одолеет сильного, мягкое одолеет твердое.

Выбирай, Левка, и не сомневайся. Ты один знаешь, как надо.

Рыжий листок, утлый осенний каяк, закрутился в водовороте и пошел ко дну не в силах больше сопротивляться.

***

Тупо идти след в след было еще скучнее, чем плыть по реке на катамаранах. Лео огляделся. Вон с того уступчика получится отличный кадр. Скалы, пересохшее русло, —все серое, скучное –– а в левом нижнем люди в ярких куртках. Классненько получится.

— Ты куда? — крикнул Сема.

— Я догоню. Сделаю только пару кадров.

На ходу расчехляя камеру, Лео поскакал вверх. Три минуты — и он уже пристраивался на узком каменном выступе. Припал глазом к видоискателю. Та-а-ак... Эх, неудобненько, конечно, но экран жрет слишком много заряда, приходится щуриться.

Он выстроил кадр, плавно нажал на спуск... И как раз в этот момент одна из фигур упала, нарушая идеальную композицию! Ну разве так можно?!

Лео подождал, но упавший не собирался подниматься. Более того, остальные скучились вокруг, окончательно похоронив надежду на отличный снимок. Кипя от возмущения и мысленно подбирая слова, которыми можно будет пронять этих людей, Лео сделал пару бессмысленных кадров и начал спускаться. Только в самом низу его осенило: а вдруг что-то случилось?

— Я сейчас... Сейчас пойду... Ничего страшного, просто споткнулась.

Инга скорчилась на камнях, вцепившись в ногу так, что побелели костяшки.

— Все, приплыли, — мрачно изрек Вайс. — Говорил же: смотрите под ноги! Это вам не по променаду в Ницце круги нарезать!

Сема скинул рюкзак, опустился рядом с Ингой на корточки:

— Дай я посмотрю. Тише, тише... Вот так, убери руки.

Он быстро аккуратно расшнуровал и стянул тяжелый трекинговый башмак. Инга побледнела еще сильнее, хотя казалось больше некуда, и со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы.

Клик-клик. Ладно, портрет тоже неплохой выйдет. Эмоции вполне аутентичненькие.

— Перелом, — безнадежно вздохнул Вайс и приложился к фляжке. — К бабке не ходи — перелом. Говорил же... Эй, папарацци, ты хоть не крутись под ногами.

Семен взглядом прервал этот воспитательный монолог и опять повернулся к Инге:

— Так больно? А так? Пальцами шевелить можешь?

— Да ты, я вижу, многостаночник, — саркастически заметил Вайс. — И почему в медицину не пошел?

— Настоящий журналист не только по променадам гуляет, чтоб ты знал! — встрял Лео.

— Да? И где же обычно гуляют настоящие журналисты? А, понял! — он картинно хлопнул себя по лбу. — В горах китайщины, где же еще! Ищут золотишко, а находят мертвых професс...

Все трое уставились на внезапно замолчавшего Вайса. Он досадливо покрутил головой, откашлялся, и выдавил, обращаясь к Инге:

— Ну, это... Извини, короче.

Махнул рукой и зашагал прочь, яростно топча камни.

— Перелома нет, — сказал ему вслед Семен.

Вайс обернулся рывком:

— Точно?!

— Да.

— Тьфу, зар-р-раза! Спасибо, значит, всем китайским богам! Тогда так: сейчас привал. Перекус там, то-се... Ну а как слегка оклемается, двинем дальше. В конце концов, рюкзак еще один бросим, а Семен потащит...

— Она не сможет идти, — перебил Сема, копаясь в своем рюкзаке. Выудил пару таблеток и дал Инге.

— В смысле? Ты же сказал...

— Я сказал, что перелома нет. Но есть вывих. Без разрывов, но все равно нужна фиксация и полный покой хотя бы пару суток. А у нас даже эластичного бинта нет.

— Тоже мне проблема, — сказал Герман. Снял куртку, стащил с себя свитер и оторвал рукав. — Хватит?

Сема кивнул:

— Если по длине распороть.

К тому времени как Дежнев закончил пеленать Ингину лодыжку, нога отекла и налилась фиолетовым.

— Давай-ка вот так положим, повыше, — сказал Сема помогая Инге устроиться. — В крайнем случае, можно попытаться идти, но тогда надо придумать какие-то носилки или костыли.

— Какие костыли, родной? — Вайс широко взмахнул рукой: — Ты много деревьев видишь? Или, может, тут за углом аптека? Да нет, сразу больничка. Сейчас добежим, пригласим лучшего китайского костоправа, и все будет тип-топ?!

Семен поднялся во весь рост и шагнул к Вайсу.

— Она не сможет идти. И если мы бросим еще один рюкзак, то только твой! Потому в наших — ничего лишнего. Одним рюкзаком не обойтись, не? Потому что Инга тоже больше не носильщик.

— Значит, оставим два! И что можно бросить, а что нет, решать мне. Так что...

Они застыли друг напротив друга — тяжело дыша, сжимая кулаки. «Давай, — азартно подумал Лео. — По морде его! По наглой харе! А пока вы будете драться, я в вайсовский рюкзак загляну».

Но вдруг его осенило: вот же он –– шанс побыть с Вайсом наедине и обшарить его карманы.

— Спокойненько, мужики! Необязательно устраивать бой без правил в категории слон против носорога. Ингушка может остаться.

Ярость в глазах Вайса медленно отступила, сменившись удивлением. Семен выдохнул и повернулся к партнеру:

— Что?

Лео несколько раз моргнул и слегка стушевался:

— Ингушку оставим здесь. А мы дойдем до людей и вызовем помощь.

— Нет! — испуганно крикнула она и забарахталась на камнях. — Нет-нет! Я не могу... Не хочу здесь... Я смогу идти, слышите?! Сем, ну, какие костыли, откуда здесь костыли? Лучше, помоги мне ботинок надеть, и я как-нибудь доковыляю. Вот увидите! Вы не можете меня здесь бросить!

— Лапуль, а Лева прав, — задумчиво протянул Вайс. — Это выход. Одну мы тебя, конечно, не оставим... Разделимся. Лева будет здесь, поможет тебе, если что, а мы с Семеном пойдем к точке выброски. На ночь поставите палатку. Пару суток протянете, а потом я за вами вернусь на вертолете.

— Нормальненько! Почему Сема пойдет? — возмутился Лео. — Это вообще-то я придумал.

— Потому что я так сказал.

— Я, между прочим, быстрый и легкий.

— А еще кому угодно можешь мозг вынести. Все. Это не обсуждается. Быстрее выйдем, быстрее вернемся. Я оставлю вам желтую палатку и большую часть продуктов. Сидите на месте, ждите, пока я за вами вернусь. Сами никуда ни шагу.

Не дослушав, Лео отвернулся. Пошел, пиная с досады подвернувшиеся камни.

— Отвали! — сердито сказал он, когда догнавший его Сема попытался обнять на прощание. — Тебе идти пора, понял?! Руководи-и-итель ждет.

— Зачем ты так, маленький? Это самый лучший выход из сложившейся ситуации. И потом, я гораздо выносливей тебя. Хватит дуться. Я скоро вернусь, ты даже соскучиться не успеешь.

— Угу. Развлекайтесь, пацаны, чего уж!

— Я тоже тебя люблю, — Сема неловко чмокнул его в висок.

Лео вывернулся и непримиримо скрестил руки на груди. Любит он, ага, как же! Только и умеет, что словами разбрасываться и пилить. И вообще, что значит тоже? Лео и слова такого никогда не употреблял. Что это за штука вообще такая, любовь? Нечтопохожее на то, что Сема называл любовью, Лео ощущал только по отношению к «Лейке», и никогда даже близко ни к одному из живых существ в мире. Слишком уж быстро люди начинали указывать, что ему делать, давить и чего-то требовать. С людьми лео ощущал себя так, словно он сидит у бабки в комнате, и там на полную громкость работает сразу пятьдесят шесть телевизоров. Один бы он еще вынес, но куда девать остальные пятьдесят пять?

Как можно испытывать теплые чувства или привязаться к пятидесяти шести телевизорам? Но когда он пытался объяснить это Семе, тот смотрел с сожалением и брезгливостью, как на дауна. И разговаривал таким особенным голосом, как с больным.

В этот раз Сема не торопился с извинениями. Ну давай, проси прощения! А я подумаю, что ты мне за такие штучки будешь...

За спиной раздался негромкий смешок.

— Что? — воинственно спросил Лео и обернулся. Кроме Инги никого больше не было. Э-э-э, а Сема где? Не может же он вот так просто взять и уйти?! Или может?

Она пожала плечами:

— Можешь расслабиться. Они уже далеко.

— Да я... У-у-у, предатель!

— Ерунда, — отмахнулась Инга. — Не играет значения.

— Не имеет, — поправил он.

Инга рассеяно улыбнулась и повторила:

— Не играет значения. И не имеет роли. Не обращай внимания, это цитата.

— А-а-а... Ну тогда океюшки. Кстати, — спохватился лео. — То есть, не кстати, а... Короче, ты как вообще? Нога не болит?

— На таблетках терпимо. Левушка...

— Что?

— Да так, ничего... Ты... — она запнулась и, после долгой паузы, сказала явно не то, что собиралась: — Спасибо, что остался со мной. Я бы одна с ума сошла, наверное.

— You arewelcome! — сказал он, а сам подумал: «Как будто у меня был выбор. Тоже мне Снежная Королева. Не растаяла бы, если б посидела пару дней в одиночку. А я к тебе в сторожа не нанимался!»

Тут же вспомнился разговор с Боевым Кроликом Санькой, который случился накануне отъезда. Тот задачу поставил четко, в формулировках не путался. За Ингой приглядывать, по возможности все документировать, по возвращении дать полный отчет. Лео поначалу поржал над ревнивым Кроликом, но когда Санька озвучил сумму гонорара, подумал: какая репортеру разница, что снимать? Чем больше контрактов, тем лучше. Он не такой щепетильный, как Сема, так что получит Санька свои снимки. Все! А если у Инги из-за это конфликт выйдет, так это не его проблемы.

Так что нанимался, значит, сторожем-то…

— Слушай, тебе сейчас ничего не нужно?

— Да нет вроде. А что?

— Я пойду тогда, прогуляюсь? Наверх слазаю, гляну что и как.

Лео покопался в сложенных в сторонке вещах. Бережно извлек любимую камеру.

— Скоро уже темнеть начнет, — нервно заметила Инга.

Он бросил озабоченный взгляд на кромку гор. Порядок, свет еще не скоро уйдет.

— Я ненадолго. А ты пока… на ужин чего-нибудь сообрази. Если что, кричи.

Не дожидаясь ответа, Лео начал подъем. Не взяли его с собой, ну и ладно. Даже и хорошо, что Сема оказался таким предателем. Наконец-то можно спокойненько поснимать натуру, без вечных окриков «осторожнее», «туда не лезь, сюда не ходи»! Фотограф — это в первую очередь характер, а не талант. Характер и умение быть одиноким. Эх, еще бы каменюку вернуть!

Значит так, первым делом забраться во-о-он туда и нащелкать общих планов. Теперь, когда дурацкая вода куда-то подевалась, вообще красота. Инга в своей яркой куртке будет очень кстати. Такой акцент получится, пальчики оближешь. Пересохшее русло, неприветливые горы и одинокий человек посреди этой дикости. Вперед, Лео, Уорлд Пресс Фото и другие, не менее престижные премии, ждут!

Солнце еще перебирало усталыми пальцами по клавишам гор, но пересохшее русло уже наполнилось фиолетовыми сумерками. Лео никак не мог решить: пора зачехлять камеру и спускаться или подождать еще немного. Лучшие закаты бывают минут через десять-пятнадцать после того, как солнце скроется за горизонтом. Небо вспыхивает яркими импрессионистскими мазками напоследок, когда обычно никто уже не смотрит. Раньше его это не трогало, но после недели под землей хотелось ярких пятен. Мозг изголодался по цвету.

Инга давно махала ему снизу и что-то кричала, но ветер уносил ее слова. Как маленькая! Дотянется как-нибудь до рюкзака, если есть захочет. А палатку тут ставить все равно негде –– два крутых склона, ровной площадки днем с огнем не найдешь. Не могла Ингушка другого места найти, чтобы ногу подвернуть. Случись это на час раньше, они были бы во-о-он там. Там русло шире и склоны более пологие. А тут сплошные перекаты. Ночка та еще предстоит.

Надо уболтать Ингу раздеться и попозировать немного на рассвете. Ну померзнет немного, ради искусства. Подумаешь! Фактура у нее хорошая, а с больной ногой даже интересно может получиться. Вполне в духе «Аутдорз эдвенчерс». Для них материала и так уже навалом, но не терять же такую возможность.

Он вздохнул и принялся укладывать камеру. Надо спускаться. А то потом шею себе в темноте на этих камнях свернешь. Хорошо хоть фонарик всегда под рукой.

Солнце в последний раз скользнуло по речной долине. Что-то блеснуло на излучине. Лео вытащил камеру, сделал двадцатикратное увеличение. Пересохшее русло реки медленно, но уверенно наполнялось. Он чуть не уронил гоупрошку прямо на камни. Что? Вода возвращается?!

Кинул камеру в рюкзак и запрыгал вниз по склону так быстро, как только смог.

— Инга! Вода! — заорал он, когда был уже в зоне слышимости.

— Нога? — она кое-как встала, опираясь на ближайший валун. — Что случилось?

— Валим-валим-валим. Скорее! Вода возвращается!

— Что?!

Прозрачные ручейки зазмеились меж камней, устилавших русло бывшей реки, набирая силу с каждой секундой. Один из них подхватил легкий прямоугольник из пенополиуретана, с которого только что вскочила Инга, и потащил прочь.

— Ай! — девушка наклонилась, чтобы отобрать у ручейка добычу и чуть не упала, наступив на больную ногу.

Лео машинально поддержал ее и тут же почувствовал холодное прикосновение к щиколотке. По бывшему — то есть, опять действующему? — руслу бежал уже настоящий поток, уверенно заливающий высокие горные ботинки.

— Надо повыше забраться. И вещи... — испуганно вскрикнула Инга.

— Брось! Не до этого. Хватайся за меня, — Лео взвалил на спину один из рюкзаков, осмотрелся, прикидывая, где раньше проходила береговая граница. Хорошо, что в этом месте неглубоко, а то как бы он затаскивал Ингу по крутому склону? Эх, такие кадры пропали с пересохшим руслом! Может, она опять уйдет?

Все это он додумывал уже на ходу, подхватив Ингу за талию. Она то и дело шипела сквозь зубы, оступаясь на камнях, и всем весом наваливалась на его плечо. За спиной весело плескалось, вода перекатывала потревоженные камни, клацала зубами, как сторожевой пес, упустивший жертву.

Забравшись для верности метра на полтора от прежнего уровня воды, Лео с облегчением пристроил Ингу на большой валун и перевел дыхание:

— Ничего себе скорость!

— Представляешь, если бы это ночью случилось, пока мы спали?

Прозрачная волна с силой ударилась о камни у самых ног, будто река предприняла последнюю отчаянную попытку дотянуться до людей.

— Может, на всякий случай выше поднимемся? — жалобно предложила Инга.

Лео достал фонарик, посветил в бурлящую черноту. Фигушки, не достанешь! Река нагло засмеялась в ответ, обдав его водной пылью.

Ах так, разозлился Лео. Опять?! Хватит с меня этого бреда! Он быстро наклонился, схватил первый попавшийся камень и со всей силы швырнул его в призрачное лицо, насмешливо пялившее текучие гляделки. Получи, тварь! Раздался звонкий стук.

— Нормальная встреча, — возмутилась река. — А если бы я без каски был?

Призрачное лицо исчезло. Вместо него вдруг появился Горец в своем оранжевом каяке, с веслом наперевес. Рядом, как два огромных цветных пса, нетерпеливо рвались с веревок пустые катамараны.

Глюк, понял Левушка. Вода вернулась и привела с собой глюки. Только меня больше на это не купишь! Хренушки я с вами разговаривать буду! Он махнул рукой и отвернулся.

Инга, сидевшая рядом, вдруг охнула, дернула его за рукав.

— Левушка, смотри! Видишь?

— Нормальная встреча, — повторил Горец. — Булыжниками сходу швыряются, ни здрасти ни до свидания... Разговаривать не желают... Вы, ребята, совсем без меня одичали. А остальные где? Только не говорите мне, что Герасим решил поиграть в Муму, и они случайно… Вы почему на меня так смотрите? Эй, все живы?

— Э-э-э... кажется… — сдавленно прошептала Инга. — Егор?

— И все равно я ему не верю! — придушенным голосом сказала Инга, так чтобы Горец не услышал.

К «воскрешению» инструктора Лео отнесся философски. Он-то, в отличие от Семы, в чудеса верил. Лично наблюдал, например, как грязный необразованный хилер голыми руками доставал из живота человека кровавые ошметки, после чего умирающий вставал и уходил на своих ногах. Присутствовал на сеансах общения с духами и своими глазами видел вполне разумные ответы, которые духи давали на самые разные вопросы. Ну и наконец, все, что происходило в пещере! Сперва Лео испугался, но быстро понял, что кто бы там с ним в пещере не разговаривал — Семина китайская богиня, привидение отца Ингушки или великий дух воды — вреда он им причинять не собирался. Может скучно ему стало, решило развлечься немного. Разве это плохо? Лео и сам любил играть.

Когда первый шок прошел, Лео специально сделал пару кадров, чтобы убедиться, что это не очередной глюк. Горец, вернувшейся вместе с водой, в кадре был живее всех живых. И даже улыбался, немного растерянно, но вполне искренне.

Лео протянул ей камеру.

— Вот смотри, на матрице он отражается, значит, не привидение. Все. Можешь, ложиться спать спокойно.

— Ты что-нибудь видишь вообще, что не попадает в глазок видоискателя?! — яростным шепотом закричала Инга. — Или тебе главное, чтобы живые мертвецы кадр не портили, а там хоть трава не расти?!

Левушка зажмурился и помотал головой:

— Погоди... Какие мертвецы? Зомби что ли? Ты чего вообще, Ингушка?

Она вскочила, охнула, наступив на больную ногу.

— Э, ты не волнуйся так, — посоветовал Лео. — Садись-ка лучше и спокойненько все...

— Спокойненько?! — передразнила Инга. — Левушка, ты же сам его нашел, так?

— Ну?

— Он был мертвый! Мер-твый! Совсем. Мы все это видели.

— Ну...

— И кто же это тогда?!

Левушка озадаченно посмотрел на Горца, увязывающего катамараны метрах в пятнадцати ниже по берегу. Пожал плечами:

— Знаешь, Ингушка, всякое бывает. Летаргический сон, кома... Да меня самого с того света вытаскивали, так что...

— Какой еще сон?! Он был весь переломан и не дышал.

— Сейчас дышит.

— Знаешь, — глядя мимо него, глухо сказала Инга, — мы все стали другими. Эта пещера... Она изменила нас. Иногда мне кажется, что мы все — живые мертвецы.

— Кто как, а я-то точно живой. У нас осталось чего-нибудь пожрать или в том рюкзаке все уплыло, а?

— Может, мы с тобой ума сошли? Может, у нас массовая галлюцинация? Левушка, я боюсь, — сказала она плаксивым голосом. — Сделай, что-нибудь.

— Хорошо-хорошо, только не плачь. Женщины!..

Лео аккуратно уложил камеру, покопавшись, достал пилку для ногтей, застегнул гермик.

— Ты куда?

— Пойду проверю, зомби он или нет. Если что, ткну ему в глаз, чтобы мозг пробить.

— Совсем рехнулся?

— Не, ну а что? В кино же всегда так делают. Иначе они не подыхают.

— А вдруг ты его убьешь?

— Ингушка, ты бы уже определилась, каким он тебя больше пугает — живым или мертвым.

Он решительно направился к Горцу, не обращая внимания на панический Ингин шепот за спиной. Егор как раз затягивал узел, низко наклонившись над катмараном. Лео быстро ткнул его в шею приготовленной пилкой.

— Ай! Подольский, ты совсем охренел, что ли?!

Егор резко выпрямился и угрожающе навис над ним. Отпущенная на свободу веревка радостно сползла с почти привязанного ката.

— Сорри, — развел руками Лео. — Я… э-э-э… помочь хотел, рука дрогнула.

— Идиот, — буркнул Егор, потирая шею. — На хрен мне твоя помощь, не мешай только!

— Ну и ладненько, я тогда пошел?

Горец молча вернулся к веревке. А Лео к Инге.

— Убедилась? Вполне живой человек. Сожрать нас не собирается, слизь не течет. Даже следов разложения не видно.

Инга вздохнула. Открыла рот, но, так ничего и не сказав, махнула рукой и тяжело опустилась на камни. Лео присел рядом на корточки, заглянул в несчастное лицо девушки:

— Расслабься, Ингушка. Главное выбраться отсюда! Завтра утром сядем на катамаранчик, догоним Вайса с Семой, и все будет океюшки. Наверное. Даже если он зомби, нам-то что?

— Кто зомби? — спросил возникший из темноты Горец.

Пришлось доставать камеру и все объяснять. В общем, как Лео и боялся, поспать нормально не удалось.

А утром они сели на кат и поплыли.

Плыть на одном кате с Егором было легко. Лео вроде махал веслом так же как и всегда, но почему-то их суденышко не разворачивало поперек реки, не сносило то к одному, то к другому берегу. Катамаран уверенно шел вперед, ловко обходя торчащие камни и безошибочно находя кратчайший путь на поворотах.

При этом Горец не орал то и дело: «Табань! Греби! Разуй глаза!», а лишь изредка отдавал команды — короткие и четкие.

Инга сидела посередине, на рюкзаках, держась за обвязку и вытянув вперед больную ногу. Она пыталась держаться подальше от Горца, из-за чего постоянно съезжала на сторону Лео и мешала ему грести. Лео задевал ее рукояткой весла, Инга отодвигалась, но через пять минут все повторялось.

Не прошло и часа, как на берегу показались две фигуры, бредущие вниз по течению. Инга подалась вперед и больно вцепилась ему в плечо.

— Это они? Левушка, это же они!

Горец хмыкнул:

— Душераздирающее зрелище. Сто дней в пути мой караван, а впереди опять забор...

Он оглушительно свистнул. Лео от неожиданности чуть не выпал за борт, хорошо, что в упорах сидел. Идущие разом обернулись.

— Эге-гей! — заорал Горец. — Такси свободно. Вас подвезти?

Вайс, едва дождавшись, пока катамаран причалит к берегу, бросился к Егору, выдернул его из упоров и стиснул в объятиях:

— Гор! Гор, живой! Черт тебя побери, как же так?! Сволочь ты этакая, как ты...

— Тише, Горацио. Задушишь же, слоняра!

— Братан, черт, — голова Вайса вдруг затряслась, он уткнулся другу в плечо, повис на нем. Горец смущенно улыбнулся:

— Я тоже рад тебя видеть. Эй, да ты плачешь что ли? Герыч? Вот только не надо. Да я даже в детстве не видел, чтобы ты плакал. Живой я, слышишь? Все путем, — он похлопал Вайса по плечу и засмеялся: — Геркулес, хорош уже, перед людьми неудобно. Что про нас подумают?

— Але! Я вообще-то здесь, — Лео одернул Сему, который стоял столбом, вытаращив глаза.

Тот моргнул и, наконец-то соизволил обратить на него внимание.

— Ну что, кто тут молодец? — сказал Лео. — Пожалуйста вам, боцмана привезли, катамараны тоже. Ай да Лео, а?!

— Я тобой ужасно горжусь, маленький! Но как это... Что произошло? Откуда...

— Сейчас все расскажу, — зачастил Лео. — Мы с Ингушей остались одни в этом враждебном мире. Абсолютно одни — против всех стихий! А почему? Потому что некоторые — не будем показывать пальцем — предпочли трусливо сбежать!

Сема открыл рот.

— Ладно, ладно, — не дал ему заговорить Лео. — Дело прошлое, забыли. Так вот. Я только собирался развернуть лагерь, сготовить пайку и вообще всячески позаботиться о раненой Ингуше, оставшейся на моем попечении, как вдруг... — он сделал драматическую паузу.

— Вода вернулась? — подсказал Сема.

— Не перебивай! Да, вода вернулась. Она гналась за нами по пятам. Волны буквально захлестывали наши... э-э-э... Ну, неважно. В общем, я на себе вынес Ингу на берег, спасая ее от неизбежного утопления. Потом я стал думать, что делать дальше...

Горец, который успел освободиться от объятий Вайса и стоял рядом, слушая вдохновенный рассказ, скептически хмыкнул.

— Вообще-то, ты камнями в реку швырялся, когда я приплыл.

Лео закатил глаза:

— Я размышлял, ясно?! Только идиоты сначала делают, а потом думают.

— Не кипятись, — Семен снова его притянул к себе. — Все хорошо закончилось, это главное. Мы вместе, мы живы, что еще надо?!

— Гор, но как ты все-таки... — встрял Вайс. — Мы же тебя нашли! Ты…

— Умер? Да не мнись ты, как целка на первом свидании. Мне уже Лев изложил краткую версию событий, даже с иллюстрациями, — насмешливо сказал Горец. — Несколько дней скитаний, загадочное подземелье, мой хладный труп...

— Типа того, — смущенно подтвердил Вайс. — Так как?..

— Не знаю, брат. Не помню я ничего. Порог помню. Как летел с него тоже. Потом меня тащило. Долго. Я весло держал. Думал — только бы не затянуло под скалу. А потом... Очнулся в палатке. Река. Рядом катамараны, а вас нет. Я посидел, подождал. Потом понял, что вы с какого-то перепугу ушли. Увязался и плыл, пока не увидел этих двоих на берегу. Все.

— Я всегда говорил, что ты черт везучий! Так, давайте-ка отсюда выбираться! Хватит чудес и приключений, пора по домам! Сейчас перекусим и — ходу.

— Э, друг наш прожорливый, — вмешался Левушка, — может ну его? Пока река на месте, плыть надо, а не помойники набивать.

— Вайс прав, — нахмурился Сема. — А вы-то о чем думали, когда Егора грести посадили?! Ему силы нужно восстанавливать.

— Нет, нормальненько?! И это вместо благодарности? А кто грести должен был, Ингуша? Так у нее нога, если кто-то забыл! А я на несколько Лео разорваться не могу, чтобы с обеих сторон веслом махать!

Пока они спорили, Вайс распаковал один из рюкзаков, вытащил два полуторалитровых термоса, несколько протеиновых батончиков и пакет карамелек:

— Ша, Лева! Не гони волну. А вы не стойте как памятники, садитесь жрать, пока дают.

Он раздал еду, пустил по кругу крышку с чаем. С хрустом разорвал обертку и смачно откусил сразу половину батончика.

— Теперь все пучком будет, народ, — жуя, принялся разглагольствовать Вайс. — Все живы-здоровы... Ну, почти.

Горец сунул в карман нераспечатанный батончик, схватил ближайший рюкзак и понес к берегу.

— Э, Гор, да ты не съел ничего! — заволновался Герман.

— Не хочется, — пожал плечами Егор. — Желудок сжался, наверное. С голодухи-то. Ничего, дома отожрусь! По коням, народ! Устал я что-то от кислых рож! Желаю поскорее окружить себя веселыми трудолюбивыми китайцами.

Вайс торопливо затолкал в рот остатки батончика, в два глотка выдул полную крышку чая и заспешил следом. Лео покосился на Ингу, с отсутствующим видом вертевшую в руках вкусняшку. Со вчерашнего вечера она с Егором даже словом не перемолвилась. Лео наклонился ближе к Семе, вполголоса спросил:

— Слушай, это только мне кажется, что все вокруг с ума посходили? Видишь, до чего доводит людей ежедневное употребление в пищу плоти живых существ! Нет, я от своих слов не отказываюсь, стейк-бар так стейк-бар. Я просто предлагаю тебе серьезно подумать…

Сема широко улыбнулся, прижал его к себе:

— Не волнуйся, маленький! Я не дам тебя в обиду всяким трупоедам!

— Тебе шуточки, — Лео вывернулся и осуждающе покачал головой. — Еще вспомнишь мои слова, когда... Ну вот! Что там еще?!

Он вытянул шею, пытаясь из-за плеча Семы разглядеть, что творится возле катамаранов, откуда доносились сердитые неразборчивые голоса.

— Та-а-ак, похоже, сейчас у нас нарисуется очередной труп. Сема, что ты сидишь? Пошли их разнимать!

Горец, сжав кулаки, наступал на Вайса.

— Да лучше бы ты жрачку выкинул, Гастроэнтерит несчастный! Заодно и похудел бы.

— Гор, ну ты пойми, откуда я знал?! — оправдывался Вайс. — Я думал, шансов больше нет...

— Ша-а-ансов... — передразнил Горец. — Какая разница?! Отцу бы отдал, на память! Мешала она тебе?!

— Что случилось? — миролюбиво поинтересовался Сема.

— Ничего особенно! — рявкнул Горец. — Этот кусок идиота выбросил мою гитару!

— Да пошел ты! — заорал Вайс. — Думаешь, один тут умный?! Тоже мне, явление Христа народу.

— Ну вот, теперь узнаю брата Колю.

— Пока ты неизвестно где болтался, мы чуть не сдохли, понял?! И ничего, справились. Ты думаешь, я без тебя ничего не могу?! А вот хрен тебе! Ты это видел?!.

Вайс трясущимися руками рванул застежки драйбега, погрузил внутрь обе ладони и торжествующе сунул Горцу под нос полные горсти добытых в подземном озере драгоценностей. Несколько монет звонко запрыгали по камням, монисто повисло как дохлая змея.

— Видел?! Да ты себе сто тысяч гитар купишь, умник! А еще свою долю заберешь и свалишь наконец из дела, пижон! Не будешь клиентов уголовной рожей распугивать!

— Это еще что? — глухо спросил Егор.

— Мы нашли пещеру! Все, что Левка наплел, оказалось правдой.

Горец смотрел на золото и молчал. Вайс выдохся, швырнул сокровища обратно в рюкзак, сел на баллон, тяжело дыша.

— Извини, — тускло сказал он, не глядя на друга. — Я просто устал. Мы все устали. Ничего, скоро дома будем. До выброски раз плюнуть — гору видите? Вон, раздвоенная такая! В лоции написано, что от точки, где ее видно, не больше получаса ходу. Так что считайте, что мы уже одной ногой в России!

— Главное, чтоб не в могиле, — рассеяно заметил Егор.

— Тьфу на тебя! — рассердился Вайс. — Ну чего каркаешь? Не успел вернуться, а уже...

Он вдруг замолчал. Опустил глаза. Возникла неловкая пауза.

Горец ухмыльнулся:

— Прощения просим, ваше адмиральшество! Был неправ, погорячился, беру свои слова обратно! Извините, что не сумел сдохнуть окончательно.

— Да ладно тебе, Гор, — с досадой пробормотал Вайс. — Я не то совсем...

Инга зябко поежилась, обхватила себя руками за плечи и, глядя на маячившую вдалеке двугорбую гору, негромко продекламировала:

Каждый тонет — как желает.

Каждый гибнет — как умеет.

Или просто умирает.

Как мечтает, как посмеет.

— Вот это в точку. Кто хочет, тот пусть и подыхает, а мы еще поживем. — сказал Горец и осмотрел принайтовленные рюкзаки: — Ну что, всё забыли?

Радостно хором:

— Ничего не взяли!

Интермедия

Человек не исчезает совсем. Следы остаются повсюду, только их не всегда легко отыскать. На пятнадцатиминутный ролик не самого лучшего качества Инга наткнулась незадолго до отъезда. Она отключала звук — все равно дубляж почти полностью перекрывал голос лектора — и, не отрываясь, следила за каждым взмахом руки и движением родных губ, пытаясь увидеть мир его глазами.

***

Он дружелюбно улыбнулся залу, где затаив дыхание сидели две сотни студентов, пришедшие послушать приглашенного лектора из России. Неторопливо взял бутылку с водой и наполнил стакан.

— Позвольте начать с древней легенды. В седьмом веке нашей эры император Цзи собрал самых прославленных мудрецов Поднебесной и задал им вопрос: «Что императору нужно знать о мире, которым ему суждено править?» Другими словами, император хотел получить информацию, которая позволила бы ему более эффективно управлять страной. Ученые мужи долго совещались и пришли к ответу: «Достаточно знать воду».

Он вознес стакан над головой.

— Но что же такое информация? Давайте разбираться. Представьте, что моя прекрасная коллега Жень Линь, решила бы пойти на свидание вместо того, чтобы переводить мою лекцию. И правильно бы сделала, потому что погода сегодня просто замечательная.

Переводчица смутилась, поправила спадающую на глаза длинную челку, но продолжила сихнронить. Аудитория шутку не оценила. Представить, чтобы строгая профессор Жень Линь пошла на такое, было невозможно.

— Так вот, если бы это все-таки случилось, кто из присутствующих здесь понял бы суть моей лекции?

В аудитории поднялось рук двадцать.

— Вы все слышали бы звуки, издаваемые мной, но для большинства они так и не стали бы информацией, так как вы не смогли бы воспринять их на вашей «резонансной частоте». Но и принять мои слова недостаточно. Чтобы они стали информацией, слушатель должен суметь понять их, иначе это не более чем белый шум. Итак, чтобы тот или иной раздражитель стал информацией, необходимо исполнить два условия: иметь возможность принять ее и понять. Только в этом случае можно будет сказать, что я оказал на вас «информационное воздействие».

Существует два способа воздействия на объект: энергетическое и информационное. Представьте, что мой коллега, — он показал на русского, сидевшего в первом ряду, — захотел бы пригласить Жень Линь на свидание. Прямо сейчас встал бы, взял ее за руку и попытался увести с лекции. Можно было бы сказать, что он приложил энергетическое воздействие. И мне почему-то кажется, что ему бы пришлось приложить немало сил и потратить большое количество энергии.

Аудитория наконец-то заулыбалась.

— С другой стороны, если бы он прислал ей сообщение о пожаре в лаборатории, и она, прочитав его, сама выбежала из аудитории…

Звягинцев отпил воды из стакана, ожидая пока уляжется смех.

— Мы могли бы сказать, что он оказал информационное воздействие. Подобно физическому воздействию, информация способна оказывать влияние на физические объекты. Она является импульсом, под которым объект меняется, используя при этом свою внутреннюю энергию.

Лектор водил электронной указкой по экрану с иллюстрациями, продолжая объяснять. На нем были сосредоточены взгляды студентов. Никто, кроме одного сидящего в зале, не увидел торопливого взгляда из-под длинной челки. Никто не заметил смущенной, счастливой улыбки, предназначенной человеку в первом ряду, в застегнутом на все пуговицы костюме.

За них все сказала вода. Для лектора не было секретом, что между этими двоими все уже было решено две недели назад. Во время экспериментов.

За основу взяли морзянку. Чернюшок с помощью электромагнитного воздействия записывал на воду цепочки из двух видов квазикристаллов. Точка-тире. Затем вода передавалась в соседнюю комнату, где Жень Линь пыталась считать сообщение. Выяснилось, что трубы и соединения между ними нарушали цепочки, поэтому на территории Университета пришлось соорудить что-то вроде рукотворного ручья. Чтобы сохранить чистоту эксперимента, сообщения придумывали студенты-лаборанты, поэтому без шуток не обошлось.

Эти же двое торчали в лаборатории круглыми сутками, пока Звягинцев не гнал их по домам. К концу недели Чернюшок так наловчился, что легко, как бумажные кораблики, отправлял по воде стихи Ли Бо, любимого поэта коллеги.

У соседки моей

Под восточным окном

Разгорелись гранаты

В луче золотом…

Как хотел бы я стать Хоть одной из ветвей, Чтоб касаться одежды Соседки моей!

На другом конце ручья Жень Линь читала:

Пусть я знаю, Что нет мне надежды теперь, — Но я все же гляжу На закрытую дверь[1].

Неделю спустя они поменялись ролями. Дверь открылась.

Иногда между цепочками попадались квазикристаллы, отличавшиеся от принятых за точку и тире. Чернюшок не мог понять, откуда они взялись, что означают. Звягинцев сказал, что нечто подобное он заметил и в первой серии экспериментов, но квазикристаллы были другими. Он предположил, что, возможно, это как-то связано с личностью отправителя, что-то вроде «почерка».

А, может, это вода пытается включиться в игру и установить с ними контакт?

— Вернемся к старинной легенде. Мудрецы предполагали, что вода несет информацию, способную изменить действия правителя. «В царстве Ци, — сказали мудрецы, — вода глубокая и стремительная, поэтому его народ ненасытный, но отважный. В царстве Чу вода мягкая и прозрачная, поэтому его народ легкомысленный, но добрый. В царстве Юэ вода тяжелая и темная, поэтому люди там живут глупые, грязные и больные. В царстве Цинь вода стоячая и мутная от ила, поэтому его народ свирепый и хитрый. В царстве Сун вода легкая и чистая, и народ там простой и честный».

Ученые мужи предположили, что качество воды влияет на характер и образ жизни человека. С древних времен люди использовали воду для лечения болезней, продления молодости и красоты. Но возможно ли обратное влияние? Возможно ли, что в царстве Юэ вода была тяжелой и темной именно потому, что там жили глупые, грязные и больные люди?

Ни для кого ни секрет, что каждое живое существо: люди, животные, растения, и даже бактерии испускает слабые электромагнитные поля, создавая информационную копию. Более того, это свойство присуще и неживым объектам. Любое существо и предмет постоянно транслирует окружающему миру информацию о себе. Хотим мы этого или нет, мы распространяем информацию о себе, которая может быть воспринята и осознана. Это похоже на естественную социальную сеть. И каждый из нас является звеном в бесконечно цепи передачи информации.

Возможно ли, что информационные копии людей, живущих в царстве Юэ, равно, как и в других царствах, оказывали информационное воздействие на воду и таким образом изменяли ее свойства к лучшему или худшему?

Сегодня я хотел рассказать вам об экспериментальных доказательствах, которые нам с коллегами удалось обнаружить совсем недавно.

***

Конец записи.

5. ГОРЕЦ

Века плывут, подобно китам,

в своей среде молчаливой.

Их ровный путь уныл, как и мой.

Но мой — имеет предел.

Волна идет за мной по пятам,

Дымясь и прядая гривой:

ей дух недобрый, бес водяной

смутить меня повелел.

Мне страх неведом, но такова

волны холодная злоба —

томит и давит, мыслью одной

чертя узор по челу:

избегнет ли моя голова

ее огромного зоба?

И если да — какою ценой?

А если нет — почему?

Михаил Щербаков «Века плывут»

Он и не помнил, когда чувствовал такое в последний раз. Даже перед первым спуском с водопада — не было. Внизу живота нарастала предательская слабость, ноги становились ватными, пальцы дрожали. Голова работала, вода читалась, а тело решало по-другому. Такое состояние было для него нехарактерно.

Горец злился сам на себя. Зачем было так долго любоваться на этот котел? А потому что красиво — радуга блестит в лучах яркого солнца, пена искрится, как подвенечное платье. Таких непройденных порогов в мире осталось один-два. Он всегда хотел быть первым. Взять порог, который до него никто ни разу не проходил. Река играла, манила, как яркая женщина. Неприступная. Свободная. Ничья.

Герка заглянул в котел и присел, струхнув. Забубнил под ухом:

— Ну, его к чертям этот каскад. Обнесем. Никто тут не пройдет.

— Только меня с вами равнять не надо.

— Не выеживайся, Гор. Это же шестерка с плюсом[1]. Ты это видел?

Видел. Зря он, что ли, сюда еще до рассвета забрался? Смотрел, как зачарованный, в бурлящее великолепие, и не мог оторваться. Искал решение, тщательно прокладывал линию прохождения. То, что это первопроход лишь добавляло азарта. До середины все было нормально, но вот дальше… Нависшый над сливом черный скальник в рыжих подпалинах лишая, на котором они стояли, выглядел довольно угрожающе. Бешеный поток срывался вниз восьмиметровым водопадом в огромный кипящий котел, а дальше шло жесткое месиво из воды, камней, сливов и бочек. Береговая обстановка тоже не из лучших — повсюду острые как бритва камни. Опытным глазом Горец наметил путь. Герка прав, конечно, маршрут не коммерческий. Сюда никому лезть не стоит, особенно на катах.

На каяке же все вытанцовывалось. Даже коварный скальник. Только идти надо не торопясь, как по канату. Да и куда торопиться? Тут не ралли, не на скорость прохождения соревнуемся.

Воображение нарисовало тонкую линию. Вот по ней и пойдет. Шаг влево, шаг вправо –– шваркнет об камень так, что мало не покажется.

Именно тогда в нем что-то надломилось. Напряжение вылилось в вонючий животный страх. Тело захлебнулось адреналином, распространяя острый запах.

Может, в самом деле, ну его? Кто упрекнет? Турье только радо будет. Никто не узнает, что Горец струсил. Никто. Только он. И река.

Вода яростно заклокотала: «Не возьмешь. Ни черта у тебя не выйдет, человечишка!»

Возьму, подумал он. Смогу. Хрен я тебя обносить буду. Назло пойду!

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, — сказал он Герке как можно беззаботнее. — Зачем было сюда тащиться, если обносить все самое интересное. И вообще, ты мне обещал.

Его Адмиральшество нахмурилось, вспомнив о двух условиях.

— Давай хоть подстрахую?

— Обойдусь. За чайниками лучше следи.

Спустившись к «Номаду», Горец закурил. Специально приберег для такого случая. Спасибо Тахиру, балаболу уйгурскому, поделился из своих запасов.

Руки были ватные, как и ноги.

Он сделал пару судорожных затяжек и окончательно забыл про тех, кто остался наверху. В такие моменты мир переставал существовать. Горец словно вываливался в другое измерение, где не было ни наград, ни проблем, ни прошлого, ни будущего. Иногда ему казалось, что он живет только ради этих моментов, один на один с рекой. Все остальное — пауза, перемотка до новой трассы. До нового порога.

Бешеная сила снизу. Отчаянный рывок весла. Ветер в лицо. Вода сверху и снизу. Кто кого? Только он и река. Да еще «Номад», верная рабочая лошадка.

Гор любовно похлопал красновато-рыжий бок, нагретый солнцем.

— Ну что, старик, в такое ты еще точно не нырял. Вывезешь?

Каяк-крикер, легкий и надежный, прошедший с ним не одну реку, упрямо молчал. Не хотелось ему впрыгивать с разгона в историю. Каскад Рубцова — звучит, а о «Номаде» кто вспомнит? Только куда он денется? Куда верхний, туда и нижний.

Минута до выхода.

Горец загасил хабарик, похоронил его под камнем. Выдохнул, словно точку поставил. Как перед казнью, мелькнуло в голове. Он отогнал непрошенную мысль, сел в каяк.

— Соберись, старик! Не хочешь говорить, ну и хрен с тобой. Это что еще за новости — реки бояться. Каскад-то крохотный. Что мы с тобой, такие пороги не брали? — спросил верхний.

«Не брали», — эхом откликнулся нижний.

Наш маленький нестойкий экипаж Мы разбиваем безднами сомнений. И каждый неудавшийся вираж Лишь повод для взаимных обвинений[2].

Тридцать секунд.

Натянул юбку[3], застегнулся. Вот и нет больше человечишки. Зато есть кентавр с каяком вместо конского торса. Получеловек-полурыба. Дагон[4].

Горец нашел изображение языческого божества в учебнике по древней истории. И оно было совсем не похоже на морское чудище, каким его изобразил Лавкрафт. Человек с огромной рыбиной на спине –– как будто тащит каяк в универсальном рюкзаке-переноске –– в руке что-то вроде весла. На другой картинке он выглядел, как человек в шлеме и с хвостом, похожим на заднюю часть родейника[5]. Бог-плодородия и размножения. Симпатичное существо точно отражало устремления Горца в семнадцать лет: жить вечно, играть с водой и щедро сеять семя, не задумываясь о последствиях.

Стоило застегнуть юбку, альтер-эго просыпалось сам собой. С появлением Дагона спортивная карьера резко пошла в гору, словно удачно выбранный талисман направлял его каяк по струе, а река приняла правила игры. И женщин никогда не приходилось добиваться, все и со всеми начиналось сразу. Сходились сами собой, да-да, нет-нет. Все просто, легко. О существовании Дагона не догадывался никто, даже любитель древностей Герка.

Бог рыб и вождь гуманоидов-амфибий взял гребло –– символ верховной власти. Вонзил его в водяную плоть, словно перчатку бросил. Днище скребнуло по осклизлым камням, и Дагон неторопливо вышел на струю.

— Поехали!

Едва ли не с первых гребков стало понятно –– что-то пошло не так. Река шифровалась, не выдавая секретов. Неприхотливый «Номад», обладавший за счет круглого дна и короткого крутого рокера хорошей скоростью и приятным скольжением, дергался как эпилептик в припадке. Не шивера[6] — стиральная доска. Легче на каяке с вершины по сыпухе спуститься. Но дело было не в шивере. Не в сильном вмордувинде и не в поганках, повылезавших неизвестно откуда.

Вода больше не играла с ним.

Это была война.

Река бесилась как опасный хищник, загнанный в угол сильным противником. Рычала, щерилась клыками. Пугала, норовя цапнуть. В лицо летели хлопья белой пены.

Человек-каяк прошел первые три отрезка. Каждый гребок — удар. Каждый метр –– с боем. Его кренило из стороны в сторону, швыряло. Река не собиралась сдаваться просто так.

Сжимая гребло[7] как щит и меч, Дагон отбил еще одну атаку, удержался от переворота на опоре. От напряжения неожиданно заклинило спину, да так что в глазах потемнело. Он попытался перед сливом расслабить скованные мыщцы, не вышло. Выругался — отпустило, но обрадоваться не успел.

Река вздыбилась как оскорбленная женщина. Перехватила инициативу, залепила ему пощечину. Еще одну. Каяк вздрогнул от ожидания беды. Нельзя ругать воду! И плевать в нее не смей. Нельзя. Нельзя! Хлестала она в полную силу, совсем не по-женски.

С упорством непонятным нам самим, Не ощущая боли, как в угаре, Мы бьем того, кто более любим, И любим, лишь когда больней ударят…

Река изогнула серебристую спину на повороте. Закружила Дагона, словно в танце, выбивая оружие из рук. Грохотала, не желая признавать равного. «Сдавайся, человечишка! Раздавлю!»

Сердце пропустило один удар, еще один. В голове стало пусто и звонко. Страх испарился окончательно, уступив место чистому азарту. Впереди потемнело. С обеих сторон навалились скальники, стремясь прихлопнуть Дагона каменными ладонями, как надоедливую муху. Он сжал гребло покрепче и взмолился: «Давай, старик, не подведи. Ты сможешь!».

Два притопа, три прихлопа. И-раз, и-два…

Крикер отчаянно прыгнул вперед и в последний миг выскользнул из надвинувшейся смертной тени. Устремился оранжевой юркой иглой вниз, сшивая лоскуты пройденных участков в цельное полотно.

Дагон не успел перевести дух, как камни зашипели из-под воды ядовитыми змеями. Острыми зубами рванули с бортов стружку. Бой не прервался ни на секунду.

Поток метался, как взбешенное ревущее стадо бизонов. За ним с трудом угадывались искореженные очертания берегов. Горы равнодушно смотрели, как сражаются эти двое. Им был все равно, кто победит — река или человек.

Дагон летел напролом, отражая удары. И-раз! И-два! Болтался в пене, почти не осознавая где верх-низ, где днище, где душа.

Впереди ждал грохочущий кипящий котел.

Метров за десять до слива корму закусило в маленькой, неизвестно откуда возникшей бочке. Дагон встал в свечу, его резко бросило влево –– на скалу, перекрывающую выход из котла. Он и подумать ни о чем не успел, упал на правый борт, все еще не желая сдаваться. Поднялся, успел сделать пару гребков, а потом вода вдруг исчезла, и он воспарил…

Полет длился так долго, что он успел даже подумать, что все закончилось. Вода сдалась, потеряла к нему интерес.

Ошибся.

Врагиня цапнула за корму, перевернула и шмякнула об ту самую скалу, от которой он пытался уйти. Удар был таким сильным, что загнуло нос. «Номад» заскрежетал в агонии, трещина зазмеилась по оранжевому боку. Сорвало юбку, и Дагон погиб.

В прожорливую пасть кипящего котла Горец свалился уже отдельно от крикера.

Вода подмяла его, накрыв тяжелой тушей. Вцепилась ледяными пальцами в горло, заставляя открыть рот, вырывая признание, что он проиграл. Горец сжал челюсти, вцепился в цевье[8] так, что пальцам стало больно. Попытался сориентироваться, но река тут же подхватила упрямца и швырнула о подводный камень головой. «Мало? Получай, человечишка. Ишь, возомнил о себе! Сгинешь, никто и не вспомнит. И я о тебе забуду!»

От звука разлетевшегося вдребезги шлема заложило уши, как от выстрела. На мгновение река ослабила хватку, крутанула играючи, танцуя.

Два прихлопа, три притопа…

Вынесла оглушенного и дезориентированного человека наверх, торжествуя.

«Признайся! Ты проиграл!» — «Нет!»

Горец схватил ртом воздуха, сколько успел, пока вражина не утащила его снова на дно. Удар в спину, потом по правому бедру.

Белая пена. Кипящая вода. Светло. Слепит глаза. Жжет! Как жжет! А-а-а…

***

Горец услышал свой крик — первобытный, звериный вопль, в котором не было ничего человеческого. Проснулся, все еще сжимая воображаемое весло. Пальцы свело судорогой. Оглядевшись, понял, что не нужно больше бороться за живучесть, но сердце все еще бешено колотилось.

Черт… Никогда больше не сяду в каяк.

Спазм в районе солнечного сплетения потихоньку отпускал, и Гор заставил себя вдохнуть.

— Снова кошмары? — на пороге его комнаты стояла мама в ночной рубашке и халате.

— Я в порядке, — выдавил он. — Иди спать.

Горло горело, мучительно хотелось пить. За окном шумел сентябрьский дождь, такой же холодный, как обжигающие струи горной реки. Горец поежился. Мама подошла, тронула рукой его лоб.

— Да ты опять взмок весь.

Он снял футболку, бросил на пол мокрый от липкого холодного пота ком.

— Которую ночь подряд кричишь. Что с тобой творится, Егор? Ты бы сходил к врачу…

— Мам, иди. А то сейчас отец проснется.

— Да он уже. Мы же волнуемся за тебя.

— Я же сказал, все нормально!

— Упрямый, как твой отец. Пока жареный петух не клюнет…

— На той неделе съеду, чтобы вас не беспокоить.

— Ты так говоришь, будто мы тебя гоним, — обиженно поджала губы мама и вышла.

Не гонят, наоборот, рады были, когда он после отсидки к ним вернулся. Но в тридцать три жить с родителями… это уж слишком.

Натянув свежую футболку, Горец поплелся на кухню. Открыл кран, долго смотрел на текущую воду, забыв, зачем пришел. Потом выпил залпом два стакана, чтобы утолить жажду. Подумал, выцедил еще один.

Насколько этого хватит? В лучшем случае на час. Он наполнил водой двухлитровую бутылку, потер рукой лицо. Кожа сухая, как пергамент, губы потрескались, и виски ломит. Все признаки обезвоживания.

Горец тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Вот еще! Будет он, молодой здоровый мужик по врачам ходить. Хватит и одного инвалида на семью. Просто засиделся дома, вот и раскис.

С тех пор, как вернулись из Китая, он только и делал, что решал семейные проблемы. Продохнуть было некогда, не говоря уж о том, чтобы на тренировку выбраться.

Открыл форточку, вдохнул, с наслаждением ощущая носоглоткой влажный ночной воздух. Как рыба. Еще чуть-чуть и жабры отрастут. Отхлебнул воды из бутылки, по привычке сунулся в телефон и сморщился. Два пропущенных звонка и два сообщения. От Подольского. Правильно, от кого же еще? С тех пор, как Гор расплатился с долгами, все о нем забыли.

Один только Левушка продолжал названивать с маниакальным упорством. Едва ли не каждый день. Первый раз Горец ответил. Потом стал сбрасывать. Женщины ему, бывало, после соревнований и походов названивали, но тут-то совсем другое.

Он брезгливо поморщился. Заблокировать его, что ли? Турье оно такое турье. У них от ненависти до любви один шаг. Это давно проверено. Эмоциональная привязка, хочешь не хочешь, формируется в экстремальных условиях. Мимолетный роман в походе или экспедиции — традиция древняя, как мир, и не нам ее ломать. Главное потом тактично с темы съехать, чтобы не задевать ничьих чувств. Но Подольский что-то совсем берега попутал. Егор сильно сомневался, что при встрече с фотографом ему удастся удержаться от грубостей.

В последний вечер перед вылетом из Хотана, Герка по традиции решил обмыть успешное возвращение «оттуда». Размякших от горячей воды, нормальной еды, наличия интернета и чистой постели неофитов долго уговаривать не пришлось. Помянули Ингиного отца и его товарищей, и понеслось… Пили за Китай и его культурное наследие, за живучесть их команды, его адмиральшество и нерушимое братство водников. Орали песни, без гитары, но зато от всей души. Потом начались всеобщие братания, объятия, клятвы в вечной дружбе туристов-водников, высокопарные речи. В общем, все как обычно. Почти.

Горец хоть и разделял всеобщее возбуждение, но отчего-то совершенно не хмелел, словно пил воду, а не алкоголь. Как было не заметить, что Подольский весь вечер за ним исподтишка наблюдает? Пару раз пересекся с ним взглядом, но фотограф глаза сразу отводил. Когда закончилась и выпивка и закуска, Горец, как самый трезвый, вызвался сгонять в ресторан. Фотограф увязался за ним. Расспрашивал, что происходило «там», между жизнью и смертью. Горец отвечал односложно, потому что и не помнил ничего. К путанным, пьяным излияниям Подольского он не прислушивался, пространные бессмысленные разговоры — обычное дело во время застолья. Но от навязчивого липкого интереса к своей персоне было не по себе.

В ту ночь ему впервые приснился этот сон. Яркий, страшный.

Встречаться с Подольским снова, в послепоходной жизни, как-то не тянуло. Десяток фотографий и пара роликов, которые Лева все обещался отдать, того не стоили. Для таких случаев существуют облачные сервисы.

Горец занес номер Подольского в черный список. Неприязненно посмотрел на красные цифры электронных часов. Четыре семнадцать, и ясно, что заснуть уже не получится.

Он лег на кровать, заложив руку за голову, вспоминая детали. Сон приходил теперь почти каждую ночь, повторяясь до мельчайших деталей. Все казалось реальным. Обветренные щеки, рыжий бок «Номада», липкий страх, запахи, звуки. Вспомнить, что это всего лишь сон не удавалось, и Гор снова и снова, метр за метром, проходил каскад до котла. Боролся с водой. Падал. И просыпался с диким криком. Что было там, за гранью, он не мог вспомнить, как ни старался. Но ведь что-то же было! Подтверждением тому служили кадры его, Горца, мертвого тела, снятые Подольским, и то, что Инга до самого конца сторонилась его, как чумного. Впрочем, это как раз не слишком удивляло. Отношения с профессорской дочкой не задались с самого начала. Но самым весомым аргументом было то, что Герка пустил слезу. Танки грязи не боятся, и уж точно никогда не плачут.

Дождь стучал по стеклу. Так же как надравшийся Герка бил себя кулаком в грудь, рассказывая, что пережил, когда нашел его. Переломанного и бездыханного. «Ты мне веришь? Я бы тебя там не бросил! — клялся он, глотая слезы. — До последнего искал. Да я бы все отдал, если б…»

Все бы он отдал…

Черт, не годится каждую ночь родителей воплями будить. Нужно что-то делать с этими кошмарами. Вытрясти из Герки свою долю, купить какую угодно халабуду и съехать. Все равно девять месяцев в году он дома не живет. Потом можно будет выдохнуть, оглядеться и решить, куда двигаться дальше.

Герку он не видел с тех самых пор, как тот проводил группу в аэропорт, а сам остался решать судьбу найденного золота. Примерно неделю спустя, когда Горец уже не знал, как отбрыкаться от кредиторов, на счет упала приличная сумма — партнер провернул сделку. Деньги пришлись как нельзя кстати.

Они поговорили по телефону лишь однажды. Собирались встретиться, но все как-то не получалось состыковаться. Герка то переносил встречу, то застревал в пробке, то его срочно куда-то вызывали за десять минут до того, как Горец приходил в офис.

— Ты меня избегаешь что ли, Гремлин? — спросил Гор без обиняков по телефону. Герка засмеялся:

— За кого ты меня принимаешь, братан. Дел накопились выше крыши, пока мы весла мочили. И потом ты не забывай, у меня семья. Лелька с пацанами требуют зоопарков, театров и прочих развлечений. Я кругом всем задолжал.

Что ты знаешь о долгах, хотел сказать Горец, но промолчал. На хрена Герке знать о его проблемах. Помощи он никогда не просил, и просить не будет, даже у лучшего друга. За крайнюю экспедицию Герка рассчитался честно. Долги Гор раздал, и от его доли остались кошкины слезы. Но на какое-то время можно было расслабиться. Вернуться к привычному режиму, к тренировкам. Еще бы не этот бесконечный ночной кошмар…

Горец сделал последний глоток и уронил бутылку на пол. Сонная дремота мощной струей навалилась, увлекая за собой. Он отдался течению сна, надеясь, что не окажется снова в Китае.

Бутылка покатилась под кровать.

Расплескавшиеся остатки воды вскипели белой пеной. Из бутылки, как из подземного источника, забил мощный фонтан. Вода прибывала. Лужицы и ручейки сливались вместе, порождая бурлящие потоки и водовороты, которые, сталкиваясь и растекаясь, грозили затопить комнату.

Горец хотел спрыгнуть с кровати, но опоздал. Тело утратило твердость, просочилось на пол, смешиваясь с холодными струями.

Новое, непривычное состояние, оказалось чрезвычайно естественным. Легкость и мощь одновременно. Полная свобода. Затопив комнату до форточки, он излился наружу, с благодарностью впитывая капли дождя. Оставляя двор, успел оглянуться, и увидел, что окна больше нет. Раму сорвало его неистовым потоком. Ревущий водопад вырывался из квартиры, затапливая детскую площадку и запаркованные во дворе машины. Горец устремился на улицу, смывая грязь, унося за собой обломки кирпичей и обрывки рекламных брошюр, бродячих собак, крыс и несчастных, которым не повезло в это ранним утром выйти на работу. Стоило лишь коснуться предмета или человека, и поток мгновенно вбирал в себя всю информацию о нем. Это было несложно и происходило как бы помимо его воли. На нем оставался детальный отпечаток, след, заключавший в себе тайный шифр, ключ к которому был лишь у него одного. Получая власть над существом или объектом, он рос и ширился.

Горец вдруг осознал, что не обязан двигаться лишь в одном направлении и устремился во все стороны сразу. Слился с сонной Фонтанкой, затопил Невский, добрался до Литейного. Завернул в Китайский дворик с девятью разноцветными драконами, ударил в голубую стену, играючи разбросал уродливых львов и камни, создающие иллюзию горных хребтов. Хлынул через ребристую крышу пагоды. Вернулся к Неве, перекрыл отметку пяти метров над уровнем ординара.

В какой-то миг он понял, что все это уже было. Неоднократно. Он проходил по миру, считывал информацию, собирая жатву и расчищая место для нового урожая.

Все это было.

Все это будет.

Торжествуя, он овладеет Невой. Дамба падет. Исаакий будет затоплен до самого купола.

Разгул стихии, опустошение. Никто не устоит перед его напором!..

Разбитый и невыспавшийся, он с утра пораньше смотался в Гребной клуб. Сколько можно киснуть дома? Пора приходить в форму.

Размялся, накрутил положеное по стадиону на велике, поупражнялся со штангой и резиновыми амортизаторами. Нагрузка возвращала уверенность. Ощущение неминуемой беды, с которым он вскочил с постели, немного отпустило. Образы, преследовавшие его в ночных кошмарах, слегка угасли в памяти. Валы свинцовой воды, обрамленные шипящей пеной, перестали мерещиться на каждом углу. Вода стала кроткой и послушной. Вернулась в бутылки и трубы. Не вылезала из луж и берегов. Слоистые низкие тучи не тянули лапы к земле, грозя затопить город затяжным дождем.

После короткой передышки Горец решил пару часов помахать веслом на открытой воде. Больше месяца к нему не прикасался. Это он, конечно, махнул, сказав, что больше в каяк не сядет. Сны снами, а сезон заканчивался. Глупо не воспользоваться нормальной погодой.

Горец привычно натягивал гидрик, но стоило только коже коснуться неопрена, как горло сдавило. От мысли о том, что придется входить в воду, его вдруг замутило. Холодные капли поползли по вискам.

Вот ведь ерунда. Это что еще за новости?

Стиснув зубы, он кое-как натянул гидраху. Стараясь не обращать внимания на горящую огнем кожу, доковылял до спуска.

На воде тренировались юниоры Трунова. Горец знал его с детства, начинали тренировться вместе. Игорь Трунов был старательным середнячком, добродушным и компанейским. Результаты выдавал посредственные, но стабильные, звезд с неба не хватал и выше региональных чемпионатов не поднялся. К каякерам вроде Горца, участвующим в родео и соревнованиях по прыжкам с водопада и слалому, относился скептически. Даже написал разгромную статью на известном ресурсе, где пафосно уподобил сплав по бурной воде в команде «счастью соединения с женщиной», а родео сравнил с «онанизмом». Так и написал. Видимо, большим знатоком был в области последнего. Игорь считал, что подобные соревнования изначально порочны, так как сводят на «нет» спортивную составляющую водного туризма и не содержат в себе элементов силы воли и преодоления стихии. Родеисты над ним посмеивались.

Глядя на зеленоватую упругую воду и тренирующихся мальчишек, Горец снова ощутил предательскую слабость внизу живота.

Трунов, заметив его, кивнул.

— О, Егор! Здоров. Давненько не видел тебя на тренировке. Все по порогам скачешь?

Рукопожатие вышло вяловатым. Трунов считал Горца геройствующим раздолбаем-бездельником, лезущим в любую задницу. Коммерческие же экспедиции Игорь считал оскорблением «достоинства реки». Можно было бы подумать, что это элементарная зависть, но Трунов считался одним из лучших тренеров страны в гребле на байдарках и каноэ. Попасть к нему в группу было очень непросто. Практически все ребята Трунова, воспитанные в присущем ему духе скромности и аскетизма, попадали в олимпийский резерв.

Отношения между Игорем и Горцем испортились окончательно, когда Толик и Илья, лучшие воспитанники Трунова, забили на большой спорт и командный дух, прельстившись хорошим заработком в «Альтурнативе».

— Ковтун, поднажми! — заорал Трунов в мегафон и ткнул Горца в бок. — Видал? Второе место на первенстве мира среди юниоров взял. Правда, в командном зачете только на третье поднялись. Но ничего, в следующем году…

— Поздравляю. Техника у него… хорошая.

Трунов посмотрел исподлобья:

— Хорошая? Отличная у него техника! Способный, только лодырь. Гонять его и гонять. Говорят, ты на Юрункаше был?

— Не совсем, но в тех краях…

Ночные воспоминания подкатили комом к горлу. Кожа горела невыносимо.

Ведь там, в Китае, после чудесного «воскрешения», он вошел в воду и поплыл, ни о чем не задумываясь. А теперь… Чертова соматика!

— А я-то уж думал… Волгин, вперед смотри! Вот так! Догоняй! — прикрикнул Трунов, потом повернулся к нему: — Ну и как тебе? Какой категории?

Горец промычал что-то невнятное. Он едва сдерживался, чтобы не выблевать горький комок страха.

— Ты что, с утра пораньше отмечать начал? Ну, знаешь, Егор, это совсем ни в какие ворота... Постыдился бы, чемпион! Какой пример подрастающему поколению подаешь?

— Да я…

— На воду я тебя в таком виде не пущу, даже не думай, — Трунов вцепился ему в локоть, и это стало последней каплей.

Горец рванул ворот. Не до приличий! Начал разгидриваться у всех на виду. Кожа покрылась красной мелкой сыпью, как коростой. Сдирая с себя гидраху, Горец запутался и рухнул на землю.

Его затрясло, как самолет в зоне турбулентности. Словно кто-то хорошенько взбил изнутри палкой, перемешал все внутренности, и теперь хотел выдавить их, как зубную пасту из тюбика. Горец скорчился, прижался лбом к асфальту и потерял сознание.

Очнувшись, он увидел, что «подрастающее поколение», хихикая, снимает его на телефоны. Трунов рявкнул в их сторону и принялся стаскивать с него гидрокостюм.

Горец больше не мог сдерживать горький и черный, как желчь, комок. Спазмом перехватило горло, он напрягся, чтобы выплюнуть его, и вдруг обнаружил, что больше не связан с телом. Оглянулся.

В Китае. На реке.

Только в этот раз все было не так.

Он парил над ущельем и видел под собой весь каскад и примостившееся на излучине турьё во главе с Геркой. И себя, идущего на погибшем «Номаде» по шивере, уже недалеко от кипящего белого котла.

Сердце пропустило удар.

Группа внизу заволновалась, а вода несла его все дальше, терзая и перемалывая валунами тело, натирая в стружку придонной галькой, вытряхивая жалкие остатки непростительной самонадеянности.

Стало понятно, где он ошибся. Дело было не в том, что ему не хватило сил или опыта, и не в том, что он выбрал неверную тактику, и не в страхе, который ему удалось перебороть.

Река его любила, а он… попытался взять ее силой. Он никогда и не сомневался в том, что вода живая, но видел в ней лишь соперницу. Вражину. Она сломала его, как ломает всех, невзирая на то новичок ты, профессионал или спасатель. Нельзя победить того, кто с тобой не сражается.

Мы бьем того, кто более любим, И любим, лишь когда больней ударят…

Не было ни страха, ни обиды, ни удушья, ни боли. Горец, вернее, его тело, пассивно лежало лицом в воде, отдавшись течению. Он причастился воды и отдался ей целиком.

Река всегда сильнее, прав был Трунов. Она любила его и хотела взаимности. Пойми он это раньше, и она позволила бы ему пройти каскад. Теперь это было уже неважно.

Расстилавшиеся внизу горы и вода подернулись дымкой, словно Горец поднялся еще выше и очутился в облаке. Вязкий туманный кокон обволакивал его, пронизывая насквозь. Как в парной, только не жарко. Он и сам истончился, превратившись в облако желтоватого пара.

Значит, вот так это бывает, понял он. На этот раз — все. Родителям нелегко придется. Но я сделал все что мог. Ради них и повел эту группу, но не вернулся. Не успел. Что ж… Сам выбрал. Эта судьба не самая плохая. Моя.

Туманный кокон становился то плотнее, то прозрачнее, словно дышал. Горец попытался попасть в такт. Получилось. Так дышат влюбленные, впервые деля постель.

«Чего же ты теперь хочешь, Гунгун?»

«Как ты назвала меня?»

«Был человечишка, возомнивший, что он человек-рыба. Я наказала его за самонадеянность, лишив рыбьего хвоста и человеческого тела. Дагон умер. Теперь есть лишь брат мой, равный мне, Гунгун[9]».

Горец вдруг понял: что бы он ни попросил сейчас, все исполнится, потому что нет в мире сущности, сильнее той, что говорит сейчас с ним. Она в нем, он в ней. Он и есть эта сила. Облачное существо смотрело вниз, где человечешки, все на одно лицо, не понимающие ни воду, ни друг друга, ни даже самих себя, бегали по берегу, крича и размахивая руками.

«Ребят жалко — будут винить себя. Что не отговорили, не подстраховали, не спасли… Но я-то знаю, что по-другому бы не смог. Живите, ребята! Для себя ничего не хочу. Пусть исполнятся их желания».

«Так и будет».

«Я знаю».

«Ты — это я. Я — это ты».

Вдох…

Трунов вызвался подбросить его до дома. Всю дорогу рассказывал про своих ребят, расписывал прелести тренерской работы, а сам то и дело подозрительно косился в его сторону, словно хотел сказать: все, допрыгался, Горец, пора завязывать с бурноводингом. Переходи на тренерскую или лекции по технике безопасности на берегу читай. Еще можно чайникам снарягу впаривать у Герки в магазине. У тебя получится.

Не получится, мысленно ответил он. Это Герка впаривать спец, а я…

Он все никак не мог отойти от приключившегося с ним в клубе. Первое, что Горец увидел, когда очнулся — беззвучно надвигающуюся на него морскую волну, ровную, серую, с нарядной бахромой пены поверху. Вокруг толпились тренеры и спортсмены, не осознающие грядущей беды. Началось, подумал он, не сразу сообразив, что это всего лишь огромная плазма на стене в тренерской.

Медсестра лепила ему на грудь присоски портативного дефибриллятора. Трунов держал у его носа ватный тампон, смоченный в нашатыре. Запаха Горец не почувствовал, скорее догадался, что нашатырь. Дернул головой, как положено. Дотянулся рукой до лица, словно, заново узнавая себя. Облачное божество испарилось, остался грубый, шершавый Горец. С сознанием вернулись и другие чувства — тупая боль в затылке и зверская жажда.

— Воздуха, дайте воздуха. Разойдитесь! — заорал Трунов над ухом.

— Воды, — прохрипел он.

Склонившиеся над ним люди расступились, и он смог досмотреть новостную хронику.

Кадры сменяли друг друга: суетящиеся люди, мешки с песком, бульдозеры, сваленные друг на друга бетонные плиты; согнутые до земли растрепанные пальмы, тучи птиц, бестолково кружащие в хмуром небе; удар волны, рушатся смешные баррикады, люди бегут, кричат, разевая рты, молотят руками по воде, цепляются за обломки домов и вывернутые с корнем деревья; восточный храм, похожий на детскую игрушку — сплошь резьба, драконьи головы и красный цвет — вздрагивает, но не рушится, а медленно скрывается под водой...

Бегущая строка сообщала, что сегодня утром в районе Шанхая произошло массивное наводнение, которое войдет в историю, как одно из крупнейших наводнений в Китае.

Вот тогда-то Горец и сообразил, что это был не просто сон, не просто обморок. Он утопил такой же красный домик в Китайском дворике сегодня ночью во сне. Примерно в то время, как это произошло в реальности.

С ним в самом деле что-то не так. Он утонул в белой воде и каким-то неведомым образом вернулся к жизни. К жизни, которая ему больше не принадлежала.

«Ты — это я».

С ума сойти? И что теперь с этим делать?

— Может, все-таки в больницу? — спросил Трунов. — На всякий случай. Зря ты от госпитализации отказался.

— Да что мне сделается? Ты меня вот тут, у супермаркета, выброси.

— Как скажешь, — Трунов притормозил машину. — До дома проводить?

— Не. Спасибо, Игорь. С меня причитается.

— Брось. С праздничком тебя!

— Каким?

— Профессиональным, — Трунов все-таки не удержался от сарказма. — День туриста сегодня. Бывай, звони, если что.

Уже двадцать седьмое, с удивлением вспомнил Горец, топая в супермаркет. Надо же, как быстро время летит. Значит, Герку надо искать в каком-нибудь ресторане. Во всемирный день туризма он устраивал разудалый корпоратив для сотрудников компании. Не скупился, праздновал с размахом, раздавал бонусы. Когда-то это было очень весело.

С неделю назад Горцу на мыло упал пригласительный. Только он его удалил сразу. Надо позвонить Люде, и узнать, где в этот раз собирается народ.

— Ой, зачем же ты столько накупил, Егор? У нас всего достаточно, — всплеснула руками мама, когда он, нагруженный десятком пакетов, пришел домой. Чувство вины — забавная штука, почему-то кажется, что от него можно откупиться вкусной едой.

— Лишним не будет. И вообще праздник сегодня — День туриста.

— Почему у тебя шея красная?

— Натер гидрахой, — он поцеловал ее в щеку. Открыл бутылку минералки, выпил залпом.

— Отощал совсем. Продукты покупаешь, а сам не ешь почти ничего. С Кристиной так и не виделся?

— Нет.

— Меньше бы по экспедициям мотался, может, и помирились бы. Хотя, тебе нужна такая, чтобы держала в ежовых рукавицах, а то опять вляпаешься во что-нибудь!

Тинка маме нравилась. Втираться в доверие она всегда умела. Мама, естественно, ничего не знала, поэтому считала, что виноват в разводе Гор, и все еще лелеяла надежду, что когда-нибудь они сойдутся. Никак не могла понять, что больше Тинка его держать не хотела ни в рукавицах, ни голыми руками. Она выходила замуж за перспективного и обеспеченного мужчину, а оказавшись женой уголовника, сбежала, пока он ей карму не испортил.

— Мам, я как-нибудь сам разберусь.

— Разберется он. Перекати-поле, вот ты кто. Стабильности в тебе нет.

Из спальни родителей доносились ритмичные гитарные аккорды.

— Как отец?

— Не в духе. С утра тренировался на компьютере, а потом надулся как мышь на крупу. Наверное, не выходит у него. С обеда одну и ту же песню крутит. Наушники, говорю, надень. Но нет, он привык слушать громко. Только о себе и думает. Раньше хоть молчал, а теперь ругается без конца.

Мама стала много ворчать. Даже при всех нынешних медицинских примочках, тяжело одной заботиться о тяжелобольном человеке. Горец вздохнул. Чувство вины снова придавило.

Отец заболел из-за него. Давление у него давно скакало, тридцать семь лет работы в школе — это вам не мелочь по карманам тырить. Но до той Геркиной аферы как-то держался на лекарствах, а когда Горец вернулся домой после отсидки, отец расслабился, и его разбил обширный инсульт. Кома, паралич, нарушение речевых и моторных функций. Отец, умница, балагур и душа компании, научивший сына всему, что знал и умел сам, водник с большим стажем, с трех лет бравшего Егорку матросом на байдарке, в одночасье превратился в неподвижный овощ.

Горец ухнул все, что у него было на лечение и реабилитацию, но традиционные методы не помогли. Отца выписали из больницы умирать. Врачи этого и не скрывали. Сказали: «После таких случаев мы уже не боремся. Радуйтесь, что вообще живой, но будьте готовы».

Горец не мог с этим смириться. Решил наизнанку вывернуться, но вернуть отцу то, что отобрала у него болезнь. Узнав об экспериментальной израильской методике, нашел специалистов, чтобы провести операцию. Набрал кредитов, планируя расплатиться деньгами за свою долю в компании, и за немерянные деньги купил аппаратуру.

Он прислушался к знакомому тембру. В детстве этот голос, дерзкий, дребезжащий металлом, его ужасно раздражал. Почему-то чудилось, что это камлает северный шаман. Стучит в бубен, трясет засаленными неопрятными косицами, призывая природных духов.

Дождь идет с утра, будет, был и есть.

И карман мой пуст, на часах — шесть.

И огня нет, и курить нет,

И в окне знакомом не горит свет.

Чем не заклинание? Или древнее пророчество о сегодняшнем Горце…

— Ужинать будешь?

Есть не хотелось, но он кивнул:

— Только сперва к отцу зайду.

Сидя в полумраке, отец ностальгировал о прошлом. На мониторе появлялись и исчезали старые фотографии. Длинные волосы до плеч. Кожаные штаны и куртки в металлических заклепках. Цепи на шее. Друзья отца: на старых мотоциклах, с прокачанными бицухами и убийственно хмурым, напряженным выражением лиц. Такие лица Горец видел только на хате. На воле люди ходят расслабленные, улыбаются так, что диву даешься, как морда не треснула до сих пор. А эти пацаны-неформалы словно каждую секунду ждали удара в спину.

На щеке отца тускло блестела мокрая дорожка.

И куда-то все подевались вдруг.

Я попал в какой-то не такой круг.

Я хочу пить, я хочу есть,

Я хочу просто где-нибудь сесть.

Шаман камлал. Издавала тоскливые звуки труба, точно одинокий больной слон.

Время есть, а денег нет, и в гости некуда пойти.

Горец, впервые вслушавшись в слова, вдруг изумился, насколько это про него. За исключением, пожалуй, одного — есть ему не больше не хотелось, а уж садиться тем более.

— Здравствуй, отец, — громко сказал он, пытаясь перекричать музыку.

— Егор? Дома уже? — бодро ответил компьютер чужим голосом. Музыка смолкла. Отец радостно замахал «здоровой» рукой. Левый уголок рта пополз вверх, а правый, с капелькой слюны в уголке, так и остался висеть. У Горца все внутри оборвалось. Чтобы не видеть этой жуткой улыбки, он поспешил обнять отца.

— Хорошо сегодня выглядишь. Как ты?

— Лучше всех. Сижу вот, хандрю по-стариковски. Листаю старые фотографии.

Рано он себя в старики записал!

— Смотрю, ты уже с голосовой программой освоился?

— Удобная, скажу тебе вещь. Это еще что. Вот увидишь, скоро я своим голосом заговорю.

— Как это?

— Мне мой бывший ученик один форум посоветовал, там ребятишки знают, как хакнуть систему, а потом инсталлировать программу распознавания голоса. Загружаешь любые записи, на которых есть сэмплы твоей речи, компьютер их обрабатывает и моделирует тембр и особенности твоего речевого аппарата. Чем больше разных сэмплов, тем лучше. Говорят, отличить почти невозможно. Так что скоро, Егор, мы с тобой снова будем под гитару петь.

— Здорово! Только не забывай, что вся система вмонтирована в твою голову.

— Да я на что угодно пойду, лишь бы не слышать этого механического голоса. Словно я дроид какой-то.

Не дроид, конечно, но киборг. Только лучше быть наполовину машиной, чем стопроцентным овощем.

— Даже с матерью поругаться как следует не могу. Вот с тобой говорю, а как будто кто-то другой, не я.

К хорошему быстро привыкаешь. И перестаешь ценить. Несколько месяцев назад, отец как ребенок радовался тому, что научился голову держать и говорить «да» или «нет».

— А ты уверен, что после джейл-брейка сможешь лицензионные апдейты скачивать?

Отец снова улыбнулся и беспечно махнул рукой:

— Обойдется как-нибудь.

Как же, обойдется! Заблокируют систему и привет. С отцовской любовью к незаконному контенту надо было что-то делать. Главное, находит ведь такие сайты и не боится ничего. Голос, допустим, получит, а каких вирусов нахватается? Потом спать не сможет или трехмерное восприятие пространства исказиться. Или органы начнут отказывать один за другим. Умный ведь человек, а как ребенок.

Горца всегда удивляло, как отец умудрялся примирять свою веру и пиратство. «В начале было Слово. И Слово было у Бога. И Слово было Бог, — цитировал он Евангелие. — Следовательно, вся информация должна находиться в свободном доступе. Кто может претендовать, что имеет права на Бога?» «Так то ж было в начале! Еще до появления закона об авторском праве», — смеялся Горец.

Наверное, отец говорил так, потому что он не создал ничего, к чему можно было бы применить копирайт. Всю жизнь передавал детям чужую информацию. Горец же пиратский контент презирал, зато не постеснялся взять свою долю из выпотрошенного археологического памятника.

Отец, должно быть, уловил настроение сына. Похлопал его по руке.

— Не волнуйся, Егор, я не буду ничего устанавливать, не посоветовавшись с тобой. Хочешь, покажу, чему за последнюю неделю научился?

— Давай.

Отец сосредоточился. Взгляд стал отстраненным, точно он решал какую-то сложную математическую задачу, и вдруг правая щека задергалась, а потом вся пораженная сторона лица перестала безвольно обвисать. Уголок рта, глаз и ус подтянулись, заняли привычное положение. Отец улыбнулся грустной и немного хитроватой улыбкой.

— Ну как?

— Впечатляет.

Щека снова дернулась, и черты лица исказились болезнью.

— Каждый день тренируюсь, но пока больше пяти секунд удерживать не удается.

— У тебя очень хорошо выходит. К Новому году, думаю, окончательно на ноги встанешь. А пиратские проги не качай, я тебе лицензионку куплю. Договорились?

— Это же дорого.

— А вот это не твоя забота.

— Спасибо, сын!

На звонок Герка ответил после первого гудка:

— Гор! — прокричал он в трубку. На фоне бухала музыка, то накатывала, то затихала, как морской прибой. — До тебя невозможно дозвониться.

Ага, конечно.

— Забыл, какой сегодня день?

— Нет.

— А почему еще не здесь?

— Где?

— Клуб «Андроид Каренина» знаешь? Жду, — скомандовал Герка и отключился.

Время все еще есть, денег уже нет, а вот в гости, похоже, теперь есть куда пойти.

Мама смотрела вопросительно:

— Уходишь?

— Герка зовет. Я все равно собирался с ним поговорить.

— Я что, зря готовила? — мама обиженно поджала губы. — Лучше приходите к нам. Там же ни поесть, ни посидеть, ни поговорить спокойно. Пляшут все, музыка гремит: ду-ду-ду.

Отец снова растянул половину рта в чудовищной улыбке.

— Ну ты мать даешь, забыла, как скакала по дискотекам каждый вечер в мини-юбке? — механический голос звучал издевательски.

Он выразительно посмотрел на монитор и, полистав фотографии, нашел одну, где юная мама с малиновыми волосами в боевой раскраске буквально висела у него на шее.

— Я этим не горжусь, — прошипела мама и, густо покраснев, ушла на кухню демонстративно звенеть тарелками.

Горец пожалел, что пришел, едва переступив порог клуба. Мордатый, довольный собой охранник критически окинул взглядом его пиджак, джинсы, водолазку и ботинки и решил, что стиль casual сойдет для такого модного заведения. А мама была права: разговора не получится — музыка орет так, что столы подпрыгивают. Над головой пронесся голографический древний поезд. Обдавая клубами дыма и безумно грохоча колесами, он навевал мысли о бренности жизни. Вот так и Гора сегодня… переехало.

Он отмахнулся от стайки новомодных прилипчивых спецэффектов, напомнающих воздушные пузыри –– разноцветные голографические шарики обиженно порскнули в стороны — и сделал пару неуверенных шагов. С некоторых пор находиться в замкнутом пространстве, заполненном людьми, стало тяжело. Веселье было в самом разгаре. Ведущий проводил очередной идиотский конкурс. Сваливать нужно, пока не…

Поздно. Его заметили, и пришлось делать счастливое лицо, реагировать на шутки, говорить казенные, никому не нужные слова. Из колышущейся на танцполе людской массы выскочила Геркина жена.

— Егор! — завопила Лелька, перекрывая музыку. — Пришел! Молодчина какой! Давай сюда, у нас так весело!

Пока она волокла Горца сквозь толпу, будто крохотный буксир — неповоротливую баржу, он скороговоркой бормотал стандартные комплименты —выглядишь на все сто, а платье вообще отпад… Тьфу! К счастью, Лелька знала его достаточно хорошо, поэтому мучения закончились быстро.

— Забей, Егор! — весело проорала она ему в ухо — для чего ей пришлось подпрыгнуть и повиснуть у него на шее. — Я тоже тебя люблю! Расслабься.

Лелька ему всегда нравилась. Она была солнечным человечком, счастливым в своей наивной инфантильности, и требовала, чтобы все вокруг были непременно счастливы в ее понимании этого слова. Она таскала своих мальчишек по кружкам и классам, и сама постоянно самосовершенствовалась. Причем каждый раз делала это настолько серьезно, словно мир рухнет, если она не спасет бездомную собачку, или не сварит экологически чистое мыло. А еще она делала бусики и умопомрачительно сложные, но непременно суперполезные органические десерты. Потом щедро одаривала всех встречных и поперечных этой, в сущности, никому ненужной ерундой. Горца она приняла безоговорочно. Он приходил к Вайсам, когда хотел, возился с пацанами. Поглощал свежие кулинарные «шедевры» и выслушивал, что открылось в прочитанных книжках. Жить с Лелькой и не сойти с ума от постоянной восторженности мог только законченный мудак, как Герка. Но в малых дозах Лельку нельзя было не любить. Ради нее Гор решил отмотать срок и не топить друга детства. Представил, какого будет этой лучезарной девочке, которая и жизни-то не нюхала, если ее в одночасье лишат всего.

— Ты почему к нам не заходишь? Егор, я соскучилась!

— Я тоже, — сказал он и даже не покривил душой. — Не до того было…

Лелька широко распахнула глаза, словно пытаясь заглянуть прямо в душу. Горец смутился. Рядом с ней он всегда чувствовал себя недостойной тварью.

— Ты несчастлив? — вдруг спросила она.

— С чего ты взяла?

— Я так чувствую. Ты просто ходячее стихийное бедствие, Егор. Ты сам даже не знаешь еще, а я уже чувствую. Это из-за женщины, да? Ты просто обязан мне все-все рассказать.

— Да погоди ты со своими разговорами, лапуль. Все у него в шоколаде, —пробасил подошедший Герка и хлопнул его по плечу — бац! — Горец аж присел. Здоровый, кабаняра! — Привет, братан. Давай за наш стол. Накатим, поедим.

— Только чур — никаких дел! — запротестовала Лелька. — У нас праздник или что?! Имею полное право оторваться раз в год.

— Конечно, солнце, — Горец чмокнул Лельку в макушку. — Даже чаще. Мы на два слова всего.

Герка подтолкнул ее в сторону танцпола:

— Иди, пляши. Мы по чуть-чуть, за праздник для поднятия настроения, и сразу к тебе.

— Егор, ты обещал! — капризно протянула лелька и унеслась отрываться с инструкторами.

От водки Горец отказался, плеснул в стакан минералки, чувствуя, что если не вольет в себя минимум поллитра, внутренности скорчатся от внутреннего жара.

Герка хлопнул стопарик, посмотрел с интересом.

— В этом сезоне девки на рыжих клюют?

— Э-э-э…

— Да ладно я же вижу, волосы покрасил.

— Сдурел?

— Чего стесняться? Все свои.

Разговор не клеился. Герка вытащил элсигу, включил, затянулся. Горец передвинулся, чтобы на него запахом не несло.

— Что, братуха, здоровье бережешь? — улыбнулся друг детства. — Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет? Только хоть в зеленый перекрасься, а выглядишь хреново.

— Я просто не люблю вишню, — зачем-то пояснил Гор.

— Сам ты вишня! — презрительно скривился Герка. — Это японский высокогорный сандал, между прочим! Знаешь, сколько один картридж стоит?

Угу-угу… Высокогорный. Сандал. Именно он. Фуфло химическое — ароматизаторы, идентичные натуральным, пар, идентичный дыму, пластмасса, идентичная сигарете! Сплошной обман, в общем. Еще лет десять назад можно было настоящие сигареты достать. Горец тогда тоже курил. Подруга его, одна из многих мимолетных, все ворчала, мол, пассивное курение, ты меня травишь, все обои в квартире пропахли… Бу-бу-бу… А ему нравилось. Он бы и сейчас курил, если бы сигареты окончательно не запретили. Остались только эти, электронные. Фикция — и ощущения не те, и вообще, не любил он суррогаты.

Короче, хватит философии разводить, одернул себя Горец, надо за дело тереть! Ты, между прочим, Лельке обещал. Жар, приходящий изнутри, улегся. Из пустоты, образовавшейся внутри него, медленно всплывали обрывки памяти: туманное облако, вода со всех сторон, пузыри воздуха...

— Поговорить надо.

— Ну ты даешь, Гор. Отдыхаем же! До завтра никак отложить не мог? — ухмыльнулся Герка и перешел в наступление: — Мало тебе бабла? Тогда не фигней надо страдать, а на маршрут выходить! Вон у меня как раз группка подобралась — пальчики оближешь! А, Гор?

— Это которым телок в койке валять надоело, хочется на природе оторваться? За Вуоксу готовы платить как за Карагемский прорыв? Поздно спохватились. Сезон две недели как закончился, они себе там концы не отморозят? Видел я у Люды заявку. Пять пузанов с роллексами и десяток вешалок. Обижаешь, родной. Плавучие бордели — это, скорее, твоя специализация.

— За такое и в морду можно схлопотать, — друг детства выдвинул вперед бульдожью челюсть, но всерьез, конечно, не обиделся. — Для тебя другая заявочка лежит-дожидается. Реальные пацаны, бывшие спортсмены. И маршрут интересный, вот послушай...

— Стоп, Гендальф, стоп! — перебил Горец. — Я тебе русским по белому говорил: концерт окончен. Я в завязке. Давай с делами разберемся и разбежимся по-хорошему, ок?

Герка закатил глаза и шумно вздохнул:

— Опять двадцать пять! Гор, хорош уже дурака валять.

— Мою долю, похоже, ты отдавать не собираешься? Ладно, я понимаю, деньги, но я-то на хрена тебе сдался?

— «Егор Рубцов» — это не просто человек…

— А еще и параход?

— Хорошо раскрученный бренд! — отыгрался Герка за плавучий бордель.

— Геббельс, ты вообще себя слышишь, когда говоришь?

— Бре-е-енд, который, к тому же, до сих пор отлично монетизируется. Заметь, не без моего участия раскрученый. Без тебя я половину заказов не возьму. Вон, спортсмены эти, с кем я их отправлю?

— Раскрутишь нового. Толика возьми. Или Илью.

— Пф! — Герка презрительно выпустил облачко пара в потолок. — Ты же лучший, Гор, и сам это знаешь. Ты всерьез считаешь, что эти щенки смогут удержать группу? Восемь самонадеянных мужиков, полагающих, что круче них только горы и то не все?! Тут, кроме смазливости и харизмы, железный характер нужен. Илья с Толиком через два дня будут у них на побегушках — кашу варить и посуду мыть. А там такой маршрут, что... Да что говорить. Ты сам все понимаешь, только уперся как баран непонятно почему!

— Ничего, — хмыкнул Горец. — На время от сложных маршрутов откажешься. Не разоришься, небось, а ребята научатся. Я тоже с Вуоксы начинал.

— Как же, не разоришься, — проворчал Герка. — Это новый проект. Выбрасываетесь в верхней точке Анд. Спускаетесь по бурной воде на каяках. Потом пересаживаешь их на рафты, и идете вниз до диких лесов Амазонки. Там, оказывается, живут совершенно отмороженные дикари. То есть, они сначала были нормальные, а потом ушли в эти самые леса и... Охотятся себе на ягуаров и крокодилов, корзинки плетут какие-то, бабы рожают под кустами. Вы, значит, тусите там с дикарями недельку, стреляете из луков, ходите в шкурах. Наслаждаетесь, короче, дикой природой и всеми прелестями жизни. Потом снова на рафтах до цивилизации и возвращаетесь домой. А? Ну как?

— Амазонка?.. — невольно заинтересовался Горец.

Герка, почувствовав слабину, надавил:

— На днях буду обсуждать с ними детали, если надумаешь, присоединяйся. Я, между прочим, под это дело бабок немеряно вложил. Но ты зацени, какие перспективы! Размах! У нас еще это поле никто не пахал, понимаешь, Гор. Мы будем первыми. Потом, конечно, народ сообразит, что к чему, подтянутся, но мы уже нишу займем. Наша «Альтурнатива» — самый интересный проект на российском рынке. Я уже все просчитал, потому что, в отличие от тебя, я все быстро и четко секу. Полгода, максимум год — и мы в шоколаде! А через пять лет первую российскую группу на Луну отправим!

Нет у меня полгода, подумал Горец. Если я не найду то, что нужно воде, нам всем нужно будет лететь на Луну, потому что тут камня на камне не останется. Все превратится в одну большую Амазонку.

— И в такой момент ты хочешь все бросить! Узко мыслишь партнер. Чего тебе не хватает? Хата нужна? Живи пока в моей городской квартире. Я разве против? Для тебя ничего не жалко. Хоть сейчас ключи забирай. Чего ты выделываешься, не пойму?

Горец аккуратно поставил бутылку на стол. В упор взглянул на Герку.

— Это я не пойму, — медленно сказал он. — Не ты ли совсем недавно орал, что только и мечтаешь избавиться от моего назойливого присутствия? Жаждешь всем доказать, что и сам справишься с нашим делом? Что от моих «выделываний» один вред? А, Герасим?

Он сам не знал, почему так сказал. Слова выплеснулись, как вода из горлышка бутылки, если на нее надавить. Просто на миг увидел то, чего не должен был знать: орущий Герка в своем кабинете, бумаги летят на пол, перепуганная секретарша суетливо собирает их в папку, ложечка звенит в бокале с недопитым чаем.

Герка набычился:

— Люда донесла? Так и знал. А я ей еще тур в Испанию подарил. Вот же зараза! — он поискал свою секретаршу в толпе танцующих сотрудников. — Ты бы уже переспал с ней разок, что ли, порадовал старушку. Сегодня праздник как-никак, — Герка уже набрался, размяк, и ему не хотелось ни ругаться, ни спорить. Он развел руками и обезоруживающе улыбнулся: — Ну, орал, было дело. Так ты ж, Гор, кого хочешь достанешь. Тяжелый ты человек, и как я тебя столько лет терплю? Ладно, не скрипи зубами. Считай, что я осознал, раскаялся, принес извинения... Мы же свои люди. Будем!

Друг детства одним махом опрокинул стопку. Горец вдруг отчетливо понял, что еще вчера он готов был судиться за свою долю в компании, а сейчас, когда вода заявила на него свои права, ему глубоко плевать на «раскрученный бренд» и на все остальное..

Герка, методично пережевывающий мясную нарезку, покосился на него.

— Чего тебе еще надо? Отдыхай!

Горец и сам не понимал чего ему надо. Ощущение было такое, будто он смотрит сквозь толщу воды и видит смутные неверные очертания какого-то предмета, похороненного под слоем ила. Он поднес бутылку к губам, и с каждым глотком в него вливалось понимание того, для чего он здесь. Там, на Куньлуне, пока вода валяла его мертвое тело, Герка с клиентами сделали нечто такое, что стало последней каплей, переполнившей чашу и нарушившей хрупкий баланс.

Друг детства понял все по-своему. Заерзал.

— Вот только не нужно на меня так смотреть. Ты же понимаешь, что я не могу просто взять и вытащить половину активов из дела. Ты когда в последний раз в офис заходил? То-то же. Я же для нас обоих стараюсь. Ну что, берешь Амазонку?

— Слушай, Гарри, — перебил он. — А ты все, что из пещеры вывез, китайцам скинул?

— Все, — растерянно моргнул Герка. — Видел, какой в Шанхае форс-мажор случился? У наших партнеров там как раз головной офис. Был.

— Серьезно?

Бизнес-партнер скептически выгнул бровь.

— Если бы я с них вовремя денег не стряс, не скоро бы они с нами рассчитались. А ты почему спрашиваешь? На что намекаешь?

— Да ни на что. Просто спросил.

— Нет, погоди. Что значит — просто спросил? Ты намекаешь, что я крысятничаю, что ли? Да пошел ты! С ним как с человеком, а он...

— Мне нужно найти… одну вещь.

— Какую еще вещь? — ворчливо спросил Герка. — Что еще за тайны мадридского двора?

— Да никакие не тайны. Ты не знаешь, кто-нибудь из группы мог что-то с собой без твоего ведома прихватить?

— Да объясни ты толком! Что? Золото? Так я лично рюкзаки паковал перед вылетом, не было у них ничего.

Если бы Горец знал... Он вообще не был уверен, что это не более чем игра воображения. Такого с ним еще не было. Он всегда видел перед собой цель и знал, как до нее добраться. А теперь? Поди туда не знаю куда, принеси то не знаю что. Тьфу! Горец вскочил, прошелся туда-сюда под встревоженным Геркиным взглядом.

— Ладно, проехали.

— Нет, погоди! — возмутился Герка. — Как это проехали?! То бормочешь непонятное, то людей в воровстве обвиняешь, а потом — проехали?! Интересно девки пляшут! Давай, выкладывай, Гор, в чем проблема? Ты про тот браслет, что ли?

Ага, выходит, что-то все-таки протащил. Ну, Герка, контрабандист чертов. Ничему его жизнь не научила.

— Какой браслет? — осторожно спросил Гор.

— Тот, что я Инге подарил. Так я его из своей части вычел. Все честно, не сомневайся.

— Ты, конечно, жлобяра редкостный, но своих не кидаешь, я знаю, — миролюбиво сказал Горец. — Значит, ты с ней виделся после возвращения? С Ингой.

— Ну... — Герка вдруг забегал глазами по сторонам. Затем принялся сосредоточенно собирать ножи и вилки, раскладывая их по тарелкам.

— Виделся, — констатировал Горец и оглянулся на резвящуюся Лельку. Она замахала руками, мол, хватит говорить, идите к нам.

«Крепкая семья» — был еще один Геркин бренд, в раскрутку которого он неустанно вкладывался, чтобы козырять перед иностранными партнерами. Сообразил, что семейные ценности тоже хорошо монетезируются. Еще в самом начале, когда «Альтурнатива» только нацелилась на западный рынок, один американец сказал Герке: «Я встречал много русских, которые хотели делать со мной бизнес, но решил, что работать буду только с тобой. У плохого человека не может быть такой жены и детей».

— Должен же я был ей браслет отдать. Мужик сказал — мужик сделал. И вообще она сама позвонила. Не мог же я даме отказать.

— Хорошо хоть сюда ее не притащил.

— Хотел, — признался Герка в приливе пьяной откровенности и хихикнул. — Но инстинкт самосохранения сработал.

— Только не говори мне, что втюрился. Э-э-э… ты чего морду воротишь? Вот ты ж сволочь!

Герка в ответ скривил зверскую рожу.

— Братан, не лечи меня. Там, на реке, я себе уже все доказал. И себе и всем остальным. Мне еще никогда в жизни так не перло. Знаешь, когда надо расставаться с бизнесом? Когда на работу больше идти не хочется. А у меня в этом смысле полная гармония. На работу иду с удовольствием, домой возвращаюсь с еще большим удовольствием, потому что там семья. Сердце у меня большое, на всех хватит. Наверное, в этом и есть счастье, Гор. Перед тобой сидит абсолютно счастливый человек, Самодостаточный, свободный, сексуальный…

— Скромный, — подсказал Горец.

— И это тоже, чего уж. Иногда посмотришь в список «Форбс» и думаешь… Короче, не твое дело!

— Не мое. Главное, чтоб у тебя с ее кроликом из юрконторы дел никаких не было.

— Не учи ученного, не пугай пуганного.

— Не гни пальцы и не будь клоуном, — в тон ему ответл Горец. — Он незадолго до отъезда меня просил, чтобы я за Ингой на сплаве приглядывал.

— Правда? А ты что?

— Послал, конечно.

— Ну и молодца! Можешь не волноваться. Нет больше никакого кролика. Она сама его того… ликвидировала.

— Мое дело предупредить. Телефончик-то дашь?

— Чей?

— Ингин, чей же еще.

— Поздняк метаться, чемпион. Не надо было щелкать клювом.

— Да не собираюсь я у тебя бабу отбивать, Гензель, не суетись. Поговорить хочу.

— О чем? — подозрительно спросил Герка.

— О разном, — туманно объяснил Горец. — Вспомнить, так сказать, славные походные деньки... Папашу-профессора, опять же... Короче, диктуй номер.

Герка покосился, но достал смартфон размером с саперную лопатку, потыкал в экран.

— Да пожалуйста! Все равно у тебя никаких шансов, она тебя на дух не выносит. Один только я и терплю… Записывай: три, пять, семь...

Забив номер профессорской дочки в потрепанный смартфон, Горец удовлетворенно хмыкнул и направился к выходу. Обернулся и, вместо «до свидания», бросил:

— Ключи от квартиры тоже давай, пригодятся.

***

Встретиться договорились у Гостинки — Инга, услышав его голос, удивилась, но сказала, что у нее будет свободных полчаса, Горец заверил, что больше и не нужно.

Он шел по Невскому, щурясь от бьющего в глаза солнца. В город неожиданно пришло бабье лето, подростки снова встали на ролики, девушки, может быть в последний раз в этом году, нацепили туфли на шпильках. Даже вечные питерские бабульки расстегивали черные драповые пальто и лихо сдвигали на седые затылки фетровые береты.

Горец не торопился — до назначенного времени оставалось еще десять минут — глазел по сторонам, прихлебывал из полуторалитровой бутылки ледяную минералку, уворачивался от роллеров. Сполна насладиться реальностью мешали только призрачные картины ночного кошмара, время от времени накладывающиеся на мир. Свинцовые волны, перекатывающиеся по Дворцовой площади; черная вода Фонтанки, прущая верхом через гранитные парапеты; кони Клодта, обреченно тянущие из воды бронзовые морды; мусор, пена, плывущие по Невскому рекламные баннеры, выбитые окна Аничкова Дворца...

Он пытался игнорировать эту «обогащенную» реальность, но стоило приложиться к бутылке и сделать глоток, осознание того, что это неминуемо случится, затапливало до самой макушки. Скажи кому — засмеют.

Горец никогда не задумывался, что, как и любой человек, процентов на семьдесят состоит из воды. Знал, конечно, но значения не придавал. Пока не понял, что спорить с этим… субстанцией бессмысленно. Пробовал уже. Всю ночь держался, мучаясь от жажды. Решил — ни глотка, может хоть так удастся выспаться. Глаз так и не сомкнул. Прометался всю ночь на кровати с острой болью в затылке, а утром не узнал себя в зеркале. Глаза ввалились, морщины изрезали серую как пергамент кожу, губы покрылись темной сухой коркой. Старик, да и только. Провел рукой по голове. Клок ломких (рыжих!) волос остался в ладони.

Вода издевательски журчала в умывальнике. Он набрал пригрошню, плеснул в лицо. Припал к крану и пил, пил, пил…

«Ты — это я, Гунгун».

Вода ясно дала понять: сопротивление бесполезно, топить она его больше не будет. Оставит его тело. Покинет жалкие, ни на что не годные без нее тридцать процентов из-чего-он-там-состоит и привет. Связала руки, посадила на короткий поводок. Захочешь, не сбежишь. Такой несвободы, он не чувствовал даже во время отсидки.

К счастью, мороки были недолгими и не настолько сильными, чтобы полностью затмить настоящее. Смутные образы, будто кино при ярком свете. К тому же, Горец наловчился справляться — если сосредоточиться, можно было задавить поднимающуюся из глубины панику.

Чтобы скоротать время он залез в сеть. Так, посмотрим... Гунгун.

«В древнекитайской мифологии божество воды, бог потопа. Его представляли в виде злого духа с телом змеи, лицом человека и красными волосами на голове».

Так…

Злой дух, значит. Злой, это точно. И красные волосы в наличии, осталось дождаться, когда тело утратит конечности и обретет гибкость. Черт! Что за чушь?

Следующая ссылка.

«Бог разливов Гунгун боролся со своим отцом, божеством огня, за власть над миром, но потерпел поражение. В гневе он начал биться головой о гору, подпиравшую небо. Гора-столб сломалась, земля накренилась и небо, обвалившись, начало изливать воды на землю. Так начался Великий Потоп. В небе возникли гигантские дыры, волны вздымались непрестанно, свирепые звери пожирали подданных, хищные птицы уносили старых и слабых. Великая матушка, богиня-демиург сжалилась над людьми и починила небо, но гора так и осталась сломанной. С тех пор ее называют Щербатой».

Мораль ясна — нужно держать себя в руках и не претендовать на мировое господство. Упрешься рогом, все пострадают.

Прошла уже четверть часа после назначенного срока, а Инга так и не появилась. Горец поднялся со скамейки. С него довольно, не пацан, чтобы полдня девушку караулить. В кармане джинсов затрепыхался телефон.

— Егор, прости, но сегодня никак. Уже собиралась выходить, и тут… — в голосе звенели истерические нотки, словно Инга была готова разреветься. — Меня затопило. Стояк лопнул. И, как нарочно, ни до кого дозвониться не могу. В ДЭЗе телефон не отвечает…

Угу, затопило! Привет от Гунгуна.

— Диктуй адрес, — вздохнул Горец.

Выйдя из лифта, он услышал шум воды, который ни с чем нельзя было спутать. Когда дверь открылась, в нос ударил острый запах сырой штукатурки. В квартире было тепло и влажно, как в тропиках. На полу по щиколотку воды.

Инга при полном параде и в резиновых сапогах кинулась к нему, как к спасателю.

— Егор! Так быстро. Я чуть с ума не сошла. Звоню-звоню, и никто не берет. Даже уйти, чтобы на помощь позвать, не могу.

Хотел спросить: а Герка что же? Но промолчал. Герка либо после вчерашнего еще не отошел, либо носится рысью по городу, претворяя в жизнь грандиозные планы. Под такие форс-мажоры в его расписании время не выделено. Если с Ингой он встречаться сегодня не собирался, вполне мог не отвечать на звонки.

Сунулся в ванную, которая превратилась в парилку. Поток бодро выплескивался в коридор. Натяжной потолок набух, грозя прорваться горячим ливнем. Рванет, мало не покажется. Зато дышалось просто замечательно, и жажда не мучила.

— У тебя инструменты есть?

— Какие?

— Разводной ключ, например.

Она виновато помотала головой.

— С соседями сверху отношения хорошие?

— П-почему сверху?

— С нижними и так все понятно. Затопила ты их капитально. А прорвало, судя по всему, между перекрытиями. Сверху долбить будет легче. Так что нужно идти к ним, договариваться.

— Ох, да там сейчас и нет никого. Они живут где-то заграницей, а квартиру сдают… кажется.

— Тогда беги в ДЭЗ, а я пока тут посторожу. Ведро и тряпка у тебя хотя бы есть?

Инга захлопала глазищами, как фарфоровая авторская кукла, которых коллекционировала Лелька. Нет, а чего она ждала? Что придет Гунгун… то есть, Горец, и проблема сама собой рассосется? Было бы неплохо, если б он умел воду заклинать. Приказал бы источнику иссякнуть и все в ажуре. А тут надо за сантехником бежать!

Инга смотрела так, будто он заставлял ее без страховки пройти порог вне категорий.

— Ладно, — вздохнул Гор. — Где у вас ДЭЗ?

Когда он привел бригаду, Инга открыла дверь и юркнула в свою комнату, предоставив ему разбираться с сантехниками и стояком. Когда перекрыли воду, пришлось разыскивать управдома и участкового. Выносить дверь, долбить пол, подписывать акты. Инга не вышла даже четыре часа спустя, когда общими усилиями авария была устранена. Расплатившись с бригадой, Горец прибрался, слил остатки грязной воды в унитаз.

Сам напросился — получай. Вот его Адмиральшество полы бы мыть не стал. И как так всегда получается, что он впрягается за Геркиных баб?

Горец вдруг понял, что, занимаясь грязной работой, чувствовал себя почти счастливым. Нормальным, обычным человеком. Несколько часов не происходило ничего, что сбивало его с толку и доводило до бешенства. Ни жгучей жажды, ни видений, ни смутного ощущения беды.

Он заглянул в комнату. Инга сидела на тахте, обняв подушку, выжатая, как тряпка, которую он только что сполоснул и повесил сушиться. Можно подумать, это она убила целый день на лопнувший стояк. На реке и то лучше держалась, честное слово.

— Готово. Я там все прибрал, как смог.

— Спасибо. Даже не знаю, что бы я без тебя делала.

Что-что? То же, что и все. У всех бывает в первый раз.

— Можешь уже пользоваться и холодной, и горячей водой. Сантехники все починили. Разворотили, правда. Ремонт теперь делать придется. Там и потолок, и стены, и даже пол. Работы на месяц, не меньше.

Инга кусала ногти, видимо прикидывая, чего ей будет стоить неизбежное нашествие гастарбайтеров. Подняла руку, поправляя волосы. На запястье тускло блеснул массивный браслет.

— Интересная вещица, — небрежно бросил Гор. — Можно посмотреть?

Инга смутилась:

— Да, конечно. Это... оттуда. Герман подарил.

Едва прикоснувшись к витым звеньям, Горец понял — не то. Дорогая старинная штучка — кстати, надо сказать девчонке, чтобы поаккуратнее была, знающие люди за такой браслетик и по башке дать могут — но совершенно не то, что он ищет. Эх, знать бы еще что именно «то»...

Ты не знаешь, Герман больше ничего сюда не привозил?— Почему бы тебе его самого не спросить?

Спрашивал, но он ведь, собака, отпирается. Горец вернул украшение.

— А остальные? Что-то на память? Сувениры?

Она повела зябко плечами:

— Меня магнитики на холодильник не интересуют.

Можно было идти. Черт, дело на две минуты, а весь день насмарку. Рассеяно наблюдая, как Инга возится с замком, Горец пытался прикинуть, что нужно привязавшейся к нему силе. Какой-то обрядовый предмет? Кажется, среди вывезенного из пещеры мелькала парочка вещей, похожих на чаши. Или тот клинок? Волнообразное лезвие, камни на рукояти... Кольцо-печатка с изображением Сиванму?.. Черт, так можно гадать до бесконечности! Да и что делать, если наступит озарение? Вытрясать из Герки китайские контакты, лететь обратно в Хотан и пытаться вернуть хабар? Ага, сейчас! Добыча давно расползлась во все концы голубого шарика. Вот засада.

От злости или от того, что браслет оказался не тем, пересохло во рту. Должно быть, он переменился в лице, потому что Инга тревожно спросила:

— Егор, ты в порядке?

— В полном. Ладно, я пошел.

— Погоди... Как — пошел? Ты же хотел что-то спросить.

— Передумал, — коротко ответил Горец. — Счастливо оставаться.

Он развернулся и направиться к выходу. Думал, что развернулся и... остался на месте. Диссонанс между ожиданием и действительностью оказался слишком резким. Горец потерял равновесие, взмахнул руками — ощущения были как после долгого кружения на карусели, когда мозг думает одно, а тело чувствует другое.

— Егор, что с тобой?

— Хрень какая-то, — пробормотал Горец больше самому себе, чем отвечая на вопрос. Он не собирался ничего рассказывать. Подумаешь, кошмары! А страх воды это совершенно нормально после того, как человек чуть не утонул. Он справится с этим. Справился же со всем остальным — тюрягой, болезнью отца, подставами.

В Ингиных глазах плескался испуг.

–– Егор…

— Что?! Я не употребляю, ясно? Голова закружилась. Бывает...

— Бывает, — мягко согласилась она. — Слушай, я тоже хотела тебя кое о чем спросить. Ты... видел там что-то... странное?

— Какое еще странное? — огрызнулся Горец, чувствуя, как сворачивается в солнечном сплетении горячий колючий узел. Откуда она...

— Когда мы были в пещере, — медленно, будто с трудом подбирая слова, начала Инга. — У меня были... видения. И мне кажется, что у других они тоже были. Мы... все что-то видели. Вернее, я думаю, что все. Неразлучники не хотят говорить об этом. И Герман... Я спрашивала, только он отшучивается. Само собой, никто не хочет об этом говорить.

— И что? — грубо спросил Горец. Ком, застрявший под ребрами, разрастался, мешая дышать. Что-то важное... Он что-то упускает! А глупая болтовня мешает сосредоточиться. Почему он не смог уйти? То, что он ищет, где-то близко? Нет, не то... Ниточка! Способ найти то, что...

— Ну и что ты видела?

Инга на мгновение прикрыла глаза, вздохнула и продолжила:

— Мне дали выбор. Предложили исполнить желание, если хочешь.

— Какое?

Она помедлила, словно прикидывала, стоит ли рассказывать.

— Это сейчас неважно. Важно, что я получила именно то, что просила. Буквально, — Инга закусила губу. — И думаю, что у остальных тоже сработало. Но дело даже не в этом, — продолжила она. — Пока ты там трубу чинил, я все думала… Думаешь, ее случайно прорвало?

У него, признаться, мелькнула бредовая мысль, что все это не случайно, но Горец от нее отмахнулся. Что теперь, обращать внимание на всякую глупость? Обрызгала машина, значит, вода мстит? Как же! Рядом с лужей стоять не надо.

— Нарочно, — буркнул он. — Капремонт давно не делали, вот и рвануло.

Горцу отчаянно не хотелось впускать в свою жизнь весь этот бред. Да, с момента возвращения с ним происходит что-то странное. И страшное. Ясное дело — стресс, шок и все такое. Но до сих пор он надеялся, что это пройдет, обязательно пройдет! Надо просто перетерпеть. Дать себе возможность забыть то, что случилось в каскаде. И жизнь снова станет простой и правильной.

Но если допустить, что слова Инги — правда... Что же получается? Все эти сны, мороки и предчувствия — это и есть их будущее, и вода, действительно, контролирует каждый его шаг.

Увидев выражение его лица, Инга заговорила снова, торопливо, жалобно:

— Егор, я понимаю, это звучит совершенно... невероятно. Но вдруг она чего-то хочет от нас? Только мы не понимаем. Егор, ты... Ты был с ней дольше всех, что ли. Может, ты знаешь, что ей нужно?

Кому — ей?Инга пожала плечами:

— Я не знаю. Сиванму? Реке? Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, так ведь? Она дала нам то, что мы хотели, и теперь требует оплаты.

— Вы, ребята, совсем уже того… заигрались! — криво ухмыльнулся он.

Сумерки окутали город прохудившейся плащ-палаткой, не спасавшей ни от дождя, ни от пронизывающего ветра. Горец застегнул молнию куртки под самое горло и побрел вдоль канала, сам не зная куда. Хотелось движения, хотелось взять весло и взрезать темную гладь канала.

Инга, конечно, девушка со странностями, но ее в словах было рациональное зерно. Он вспомнил свой разговор с водой во сне. Если это, конечно, был сон, а не чертова альтернативная реальность, загробный мир или что там еще может быть? «Чего же ты хочешь?» — спросила вода, предоставив ему выбор.

Гор мог попросить, чтобы она отпустила его, вернула к жизни, но отчего-то не сделал этого. В тот момент смерть на пороге казалась не самым плохим выходом из сложившейся ситуации. Простым и даже где-то красивым финалом бурной, но довольно бессмысленной жизни. Ведь, если подумать, чего он добился?

В молодости кажется, что все контролируешь способностями и целеустремленностью, но... Рекорды и награды стоят не многого. Тешат самолюбие, пока не начинаешь понимать, это они тебя контролируют. Ты еще на пике, но молодежь уже дышит в затылок. Еще чуть-чуть и начнешь проигрывать.

Горец давно убедился: каждый человек достоин того, что имеет. Или не имеет. Родителей, друзей, работы, пути в жизни — всего. В спорте нужно расшибаться в лепешку. Биться башкой в эту пресловутую гору. Каждый день. Ни себя не жалеть, ни других. Каждую минуту доказывать себе и другим, чего ты стоишь. Если относиться по-другому, то и начинать не стоит. Когда знакомые, да тот же Трунов, сетовали на неудачи, Гор считал: вы сами это выбрали, сами устроили. Какой смысл жаловаться? Если не складывается, причина в тебе, а не в других. Не выложился на все сто, не сумел выстроить с людьми правильные отношения. Если понять причину, все можно исправить. Человек владеет своей судьбой. Понятно, что есть место случайностям, непредвиденным обстоятельствам, но он, Горец, хозяин своей жизни. Он отвечает за нее, он ее строит. Он ею живет.

Но это была не жизнь, а одержимость жизнью.

Во время отсидки особенно тяжело Горцу далось отсутствие физической свободы. Казалось, стоит выйти на волю, и все пойдет как прежде, даже лучше. Но...

Женщин было много, но с любовью не сложилось. Многолетняя дружба, в которой он был уверен на все сто, дала серьезную трещину.

Все, что у него осталось — белая вода, единственная настоящая любовь. Ни одну женщину Горец не добивался с таким упорством и стремлением. Он был уверен, что вода не предаст, не бросит… но и она больше не приносила радости. Одержимость прошла, и в отместку река решила его сломать.

Мы бьем того, кто более любим, И любим, лишь когда больней ударят…

Остаться навсегда на реке было бы логично.

Он остановился как вкопанный. Оперся на парапет. Признаться себе в том, что искал смерти оказалось нелегко — все равно, что признать свою слабость перед тем, кто слабее тебя.

Катера, стоящие на приколе, едва заметно колыхались на черной воде. Блики света плясали им в такт. Дождь припустил еще сильнее, но Горец не чувствовал влаги, стекавшей по шее за воротник. Вглядываясь в узор, сотканный каплями и отраженным фонарным светом, он видел каскад. Ныряющий в порог крикер. Группу, стоящую на вершине скалы.

Он попросил за тех, что остались внизу не по доброте душевной, а потому что не собирался возвращаться!

Река приняла его. Признала своим. Ответила. Если принять всерьез то, что сказала Инга, вода исполнила его желание.

Но, если так, почему он до сих пор топчет Землю? Значит, кто-то из них пожелал… подарить ему жизнь?

Кто?

Горец набрал Ингин номер. Она ответила сразу, словно ждала его звонка.

— Когда ты говорила, что у других сбылось, ты имела в виду находки?

— И их тоже, — выдохнула она в трубку.

Ну а чего еще мог пожелать Герка? Голубая мечта детства, можно сказать. Чего уж там. Один раз друга продал, второй раз уже проще. Даже спрашивать не нужно, все и так понятно. Оттого и бегал от него, как мог.

Хм, неужели эта фарфоровая кукла попросила дать ему второй шанс, и из скромности промолчала? Как говорится, сделал доброе дело, брось его в воду.

— Это ты пожелала…— звучит, как «пожалела», подумал он. — Ты меня… вытащила?

Откуда вытащила? Из реки. С того света. Из прежней жизни. Да какая разница! Скажи, что это ты, мысленно взмолился он, иначе придется звонить этим…

Инга молчала. Наверное, даже не поняла, о чем он. Горец успел мысленно дать себе пинка. Не все ли равно, она –– не она? Прозвучало пафосно и глупо. Звонить, по-любому, придется, чтобы найти то, не знаю что…

Инга вздохнула в трубке.

— Хотела бы я тебе соврать, Егор, — медленно сказала она и вдруг заторопилась, словно боялась, что не успеет сказать всего. — Я должна была узнать, что с ним стало. С отцом. Ради него все и затевалось. Ты, наверное, думаешь, какая я ужасная…

Не успела.

— Не бери в голову, — перебил он, чтобы не выслушивать бессмысленных оправданий. — Каждый имеет столько, сколько заслуживает.

Соглашаясь с ним, небо с остервенением хлестало непокорный город запоздалым ливнем. В наказание за то, что сковал гранитным панцирем беззащитную землю.

***

— Господин Дежнев будет минут через пять, у нас летучка. Проходите, устраивайтесь. Он предупредил, что вы придете, — улыбнулась девочка-ассистентка, с интересом разглядывая его. Рыженькая, симпатичная. Кто знает, чего там ей Семен наговорил. — Вам что принести –– кофе или чай?

— Воды.

— С газом?

— Можно из-под крана, главное побольше.

— Вон в углу кулер стоит, — почему-то обиженно сказала она и ушла, лишив его разом и улыбки, и воды. Кулер был в наличии, но стаканов к нему почему-то не прилагалось. Не пристраиваться же к кранику ртом.

Горец осмотрелся. Офис маленький, ничего лишнего. Идеально прибранный стол, компьютер, одинаковые ручки в одном стаканчике, остро отточенные карандаши в другом. Принтер со стопкой бумаги. Папки выстроились в шкафу –– на каждой полке своего цвета. Пустая корзинка для бумаг.

Из двух зол Горец решил выбрать большее. В смысле более крупное. Журналиста-телевизионщика. Тем более что Дежнев на роль спасителя подходил лучше, чем мелкий нытик. Был он весь из себя правильный, что ли. В аэропорту, когда прощались, поблагодарил от имени группы и спросил, не согласится ли Егор как-нибудь, когда у него появится свободное время, дать интервью для новой серии программ. Горец обещал подумать, но сев в такси, тут же выкинул из головы поход и всех его участников. Доставил домой живыми, сам вернулся, что еще надо?

Семен не заставил себя долго ждать. Вошел в кабинет, заполнив его собой, как тесный, не по размеру костюм. Он был таким же безупречным, как и его рабочий стол. Выбритый до синевы, благоухающий, собранный, радушный. С первого дня знакомства Дежнев держался дружелюбно и подчеркнуто вежливо. Даже совместный поход и попойки этих реверансов не отменили.

— Рад, очень рад встрече, Егор. Не буду отнимать у вас время, сразу перейду к делу. Если в двух словах, мы собираемся снимать цикл передач про эпоху Водолея, в которой живем.

Горец невольно напрягся.

— Так я, вроде, не астролог.

— Астролог у меня уже есть, — улыбнулся Семен, — а еще потомственный шаман, парапсихолог, и прочие… любители лить воду. Меня интересует ваша точка зрения, как профессионала, связавшего жизнь с покорением стихии. Не буду скрывать, хотелось бы так же рассказать о вашем неординарном случае. Вы же не будете против, не?

— Честно говоря, не вижу связи.

— Сейчас все объясню, — сказал Дежнев и вдруг спохватился: — А что же мы так сидим? Моя ассистентка вам хотя бы кофе предложила?

— Предложила, только я стаканов не нашел.

— Вы извините, Егор, она тут человек совсем новый, — Семен достал из ящика стола запечатанную упаковку с одноразовыми стаканами, подошел к кулеру, продолжая говорить: — Символ эпохи Водолея — человек, который держит в руках два сосуда. В одном — живая вода, а в другом — мертвая. С одной стороны, это своеобразный выбор, а с другой — испытание. С этим знаком связано возрождение, трансформация и достижение свободы. Теперь вам понятнее, не?

Вода из кулера отдавала болотной затхлостью. Горец едва пригубил и отставил недопитый стакан, не в силах справиться с отвращением.

— Что-то не так? — забеспокоился Семен, внимательно глядя на него.

— Все нормально. Вода… несвежая какая-то.

— Странно. Только пару дней как привезли. Скажу, чтобы позвонили поставщикам и заменили, — он сделал пометку в ежедневнике. — Если хотите, ассистентка сейчас сбегает в буфет…

— Не стоит. Семен, раз уж вы заговорили о выборе и испытании... У меня есть несколько вопросов. Личного характера. Может, вам покажется странным… — «Хватит мямлить, переходи уже к делу». — У вас галлюцинаций в пещере не было?

Дежнев как-то сразу уменьшился в размерах, словно из него выпустили воздух. Задышал тяжело.

— Почему вы об этом спрашиваете?

Горец и сам не мог бы ответить, что собирался делать с этим бессмысленным знанием. Отплатить спасителю, чтобы не оставаться ни перед кем в долгу?

— Похоже там, на реке со всеми нами произошла какая-то странная… реальная или, наоборот, нереальная хрень… Массовая галлюцинация или что-то еще, я не знаю, что это было.

— А-а, вы, похоже, с Ингой говорили. Даже не знаю, что вам сказать на это, Егор. Все зависит от точки зрения, не? На мой взгляд, — Дежнев подчеркнул голосом слово «мой», — ничего такого, что выходило бы за рамки здравого смысла, не произошло. Посудите сами, что сверхъестественного в том, что Инга нашла отца? Да и все эти сокровища… Обычное совпадение, не более.

Логично, подумал Горец и пошел ва-банк.

— Давайте не будем ходить вокруг да около. Ваше желание исполнилось? Дежнев извлек из кармана идеально отглаженный носовой платок. Промокнул высокий лоб, переходящий в наметившуюся лысину, а вдруг совершенно успокоился.

— Нет, — сказал он, сразу понизив градус происходящего абсурда. Взял пластиковый стаканчик. — Душно как-то сегодня.

Пока он нацеживал себе воды из кулера, Горец лихорадочно соображал, что означает это «нет». Если желание Семена не исполнилось, значит и его желание тоже. Может быть, действительно, совпадение? Нет никакой силы, исполняющей желания, и он на самом деле не воскресал. Отрубился раньше, чем успел захлебнуться. Вынесло на берег течением, провалялся пять дней в коме и очнулся. Повезло. Бывает, люди и через двадцать лет в себя приходят. А сны и все остальное… Ну, значит, мама права. Нужно обращаться к психиатру, чтобы прочистил мозги.

Семен подозрительно понюхал воду, сделал маленький глоток.

— Нормальный вкус, не? — выпил все до последней капли и вздохнул. — Я об этом много думал, но так и не пришел ни к чему. Не смотрите на меня так, Егор. Я сам скептик, понимаю, что вы чувствуете. Говорю же, все зависит от точки зрения.

— В смысле?

— Кто сказал, что я вообще о чем-то просил? В смысле, мое желание не исполнилось, потому что я его не загадывал. А вы как бы на моем месте поступили? Как человек, работающий в СМИ, я, конечно, понимаю, что слово, ну и мысль соответственно, влияет на окружающую жизнь до определенной степени. Агитация, пропаганда, формирование общественного мнения, это пожалуйста, но законы природы… Впрочем, глупо оправдываться, не? Я ничего для вас не сделал, Егор. Если сможете, простите меня.

— Не стоит, — качнул головой Горец. — Не за что прощать. Вы ничего и не могли для меня сделать.

— Это ведь как посмотреть. Выбирать я отказался, потому что не поверил. Сказал, что хочу вернуться к своей обычной, скучной жизни, — Семен обвел руками свой офис. — Вот и вернулся. Значит ли это, что мое желание исполнилось? С другой стороны, в том, что мы выбрались, опять-таки, нет никакой мистики. Везение –– несомненно. Верное и во время принятое решение –– да. Способность к выживанию, пот, боль? Да, да и да. Может даже в чем-то героизм, но ничего фантастического. Ведь то, что произошло с вами, Егор, можно как-то объяснить. Я специально интересовался, были ли похожие случаи. Так вот, лет десять тому назад в Италии подросток нырнул в воду, а выплыть не смог. На момент, когда его вытащили, он провел под водой больше сорока пяти минут. При этом он выжил и полностью восстановился. В холодной воде процессы, знаете ли, замедляются. Мы с ним сейчас тоже ведем переговоры, чтобы взять интервью. Ваш случай, конечно, исключительный, и все же… Другое дело, что такой опыт, все, что мы там пережили, не могло не изменить нашего мировоззрения.

Семен говорил медленно. Словно давая возможность опровергнуть его доводы.

Но Горец спорить не стал. Остается шибздик, подумал он. Больше некому. Вот уж перед кем не хотелось бы быть в долгу! Черт, некстати я удалил его номер.

Он взял стакан, не в силах больше терпеть жажду, залпом, как водку, влил в себя мерзкую жидкость. Воняло так, будто бутыль с водой десятки лет простояла в темном пыльном подвале.

— Конечно, кроме таких «скептиков» как я, бывают и «верующие», — продолжал Семен. — Если вы считаете, что вернулись оттуда благодаря чьему-то желанию, не буду вас разубеждать. Могу лишь искренне порадоваться, Егор, что у вас есть верные друзья. Не уверен что, окажись я на вашем месте...

— Он поступил бы также, — выдохнул Горец тухлый воздух.

— Кто? Вайс?

— Э-э-э… Лев.

Семен нахмурился. Профессиональная безупречность и радушие медленно стекали с его лица, как растаявший прошлогодний снег, открывая прогалины горького разочарования. Горец вдруг понял, что вода не испортилась. С ней-то все нормально. Обычная вода из горного источника, запечатлевшая ядовитый привкус агонии, в которой хозяин офиса жил уже не один день.

— Думаете, это был он? Не льстите себе, Егор. Уж кто-кто, а Лео на такую душевную щедрость точно не способен, — сказал Дежнев ревниво, стараясь придать лицу прежнее равнодушное выражение. Получилось плохо. — Я-то его лучше всех знаю, не? И, кстати, если вам угодно верить в эту чепуху, у него желание точно сбылось.

— В самом деле?

— Представьте себе. Примерно через неделю после возвращения, кто-то из его друзей… — он поморщился. — Знакомых, какие у него друзья? В общем, Лео показал кому-то фотографии, сделанные за время путешествия, и его порекомендовали в агентство, которое в нашей стране то ли представляет «Магнум», то ли сотрудничает с ним.

— Да ладно? Врет, небось.

Семен через силу улыбнулся.

— Я тоже так сначала подумал. Только, похоже, у него там, действительно, все срослось. Он от меня ушел, без скандалов и истерик. Даже «Лейку» свою не взял. Вот такой вот телемарк… Сказал, что ему предложили стажировку у одного из фотографов «Магнум» в Париже, и ему надо двигаться вперед… Впрочем, если разобраться, тоже ничего фантастического. Я знал, что это когда-нибудь произойдет, и даже рад за него. Только вот все думаю: а если б я тогда поверил и попросил… Думаете, все могло бы быть по-другому? Он бы остался? — Семен осекся, кашлянул. — Простите меня, Егор. Это было совсем не к месту.

Горец промолчал. Сочувствовать было неловко, расспрашивать дальше –– тем более. Семен с остервенением листал «страницы» ежедневника на планшете, словно это помогало ему обрести душевное равновесие. Не глядя на Горца, спросил фальшиво-бодрым тоном:

— Так как насчет интервью, Егор? Дату мы с вами так и не определили. На той неделе вас устроит? В среду или в пятницу?

— В среду. Или в пятницу. Я собственно… хотел еще спросить, вы или… Лев не находили там ничего странного?

— Кроме мумий и сокровищ?

— Может, какой-нибудь необычный артефакт?

— А ведь да… Левушка подобрал в пещере жеоду. Снаружи черная, размером с гусиное яйцо, а внутри разноцветные кристаллы, знаете, такой идеальной формы, — Дежнев печально усмехнулся. — Персик бессмертия.

— Что?

— Это он его так назвал. Все надеялся продать.

— Продал?

— Если бы. Потерял, конечно. То ли там где мы кильнулись и потом вас нашли, то ли где… в общем, там, где вода ушла, — он тяжело вздохнул. — Или на переходе между этими двумя стоянками. А что? Это имеет какое-то отношение?..

— Пока не знаю, — пожал плечами Горец, чувствуя, как внутри нарастает уверенность. Вот оно, то самое. Срослись какие-то ниточки. Придется искать шибздика. Только, наверное, не стоит сейчас узнавать у Семена его контакты.

Скорее всего, Подольский наврал. Заранее решил, что свалит и припрятал туз в рукаве. Кто, кроме Семена, поверит в сказочку про «Магнум»? Кому вообще может быть интересно, что он там в Китае наснимал?«Лейку» он, понимаешь ли, оставил. Это вообще не аргумент. Значит, за жеоду хорошую цену предложили. Еще бы понять, чего шибздику от Горца нужно было? Зачем звонил? Ладно, будем разбираться со всем по порядку. Сперва надо его отыскать. Вытрясти контакты покупателя и изображение этого «персика», наверняка Левка его сфотографировал.

Горец встал и протянул руку:

— Спасибо, что нашли время.

— Да не за что, Егор. Рад был вас снова увидеть. Погодите, так как же насчет интервью?

***

Раздобыв у Инги номер, Горец набрал Подольского. Шибздик не ответил. Гор оставил сообщение. А вдруг Левка, пытаясь продать жеоду, вляпался в серьезные неприятности. Может оттого и разыскивал его?

От нечего делать Гор заявился в «Альтурнативу». Выпил кофе с туроператорами и гидами. Вернее они пили кофе, он — воду. Перекинулся парой слов с Людой, которая светилась от счастья. И без конца проверял телефон. Подольский так и не перезвонил. То ли обиделся, то ли в самом деле куда-то уехал.

К двум часам прибыл Вайс, наорал на нерадивых работников и семейным посиделкам пришел конец. Зазвонили телефоны, закипела работа, словно Герка был ключом к заводному механизму. Он затащил Горца в офис, включил телевизор и компьютер, потребовал, чтобы Людочка организовала кофе.

— Надумал-таки? — проворчал Герка. — Так и знал, что клюнешь на Амазонку. Через полчаса клиенты будут, чтобы детали обкашлять, а у нас не готово ни хера.

— Ты чего смурной такой? Случилось что?

— Случилось! Со вчерашнего дня бегаю по отделениям полиции да по охранным предприятиям. Гробануть меня хотели, залезли в дом. Прикинь, в тот самый вечер, когда мы в клубе отдыхали.

— Пацаны как? — выдохнул Горец.

— Все нормально. Мы их к Лелькиным старикам отвезли, потому что нянька в последний момент срулила. Она и навела, скорее всего.

— Много вынесли?

— Да так, дребедень всякую, что у меня брать? Ничего ценного дома не храню. В основном Лелькины цацки, но все равно — противно. Штукари чертовы! Шпана! Хрен с ними, — Герка протянул заявку. — Вот, ознакомься хотя бы для приличия, чтобы разговор поддержать.

Горец пробежался глазами по строчкам, но вместо букв увидел белую воду среди серых скал. Даже запах почувствовал. Сердце заколотилось, подскочило к горлу.

Нет больше человека-рыбы. Вода не позволит в нее войти, пока он не заслужит ее прощения. Максимум, что теперь его ждет — жара и гнус, влажные леса, один поток черный, как смола, другой грязно-коричневый –– текут бок о бок, не смешиваясь. Как в песне… «По Миссисипи плывет пирога, в пироге хиппи — босые ноги, а позади, ругаясь матом, плывет зеленый аллигатор». Только будет не Миссисипи, а Амазонка, не пирога, а рафт, ну и Горец, бывший водник в роли аллигатора.

— Как тебе моя берлога? Устроился? — спросил Герка.

— А? Да, нормально.

Накануне он перевез вещи в городскую квартиру друга. А ночью приснилась совсем уж какая-то отчаянная дичь.

Гунгун обнаружил, что лежит на дне канала Грибоедова и смотрит в небо. Холодные вялые струи слегка щекотали, пронизывая насквозь его легкое, облачное тело. По ним он и определил свое местонахождение, но знание не отягащало, им можно было воспользоваться или проигнорировать. Лежать было удобно, несмотря на толстый слой ила и мусора. Гунгун парил над пивными банками, гниющей листвой, битым стеклом и железяками. Терпеливо, как аллигатор в ожидании добычи. Смотрел, как тучи расталкивают друг друга, роняя на город ледяную крупу вперемешку с дождем.

Зачем он тут, было неясно, но ничего хорошего ждать не приходилось. Эти места всегда пользовались дурной славой. Извилистую речку, вытекавшую из болота, в разные времена называли то Кривушей, то Глухой, то Черной. Много лет спустя здесь было совершено покушение на Александра II. С тех пор, раз в году, в марте, в сырую туманную ночь можно было увидеть призрачную фигуру хрупкой девушки. С синим от удущья лицом и багровым следом от веревки на шее. Ту самую, что подала сигнал бомбометателям. Несчастный, повстречавший ее на мосту, падал камнем в черные воды канала. Спустя несколько дней в канале находили очередного утопленника.

Появления призрака Гунгун, конечно, не ждал, осень все-таки, не весна, но в такую ночь непременно должно было случиться что-то плохое. По человеческим меркам. Впрочем, даже они были размытыми и мутными, как илистые болотные воды. Гунгун оперировал совершенно другими категориями.

Завизжали тормоза. Что-то заскрежетало. Тяжелая металлическая туша пробила ажурное ограждение и вылетела на середину канала. Ухнула вниз, подняв облако ила, распугав сонную рыбу. Потревоженная вода, пронзенная пучками света, сомкнулась, с благодарностью принимая нежданную добычу.

Все закончилось слишком быстро.

Гунгун шевельнулся, неспешно проникая в покореженный автомобиль. Двое. Лиц Гунгун не различал, да ему это было и не нужно, он читал их как книгу –– по информационному следу.

Водитель, бессильно опустив руки, лежал головой на руле. Перелом шеи. Темная жидкость сочилась изо рта и ушей, нашептывая историю недолгой жизни. Ничего нового.

Второй был гораздо интереснее. Он был все еще жив, но от шока не мог пошевелиться. Белыми немигающими глазами следил за тем, как Гунгун заполняет салон.

Наверху засуетились. Разом принялись кричать, звонить куда-то, звать на помощь.

Человечишка опомнился, когда вода дошла ему до пояса. Задергался, закричал. Путаясь в ремне безопасности, кое-как отстегнулся. Судорожно дернул ручку дверцы. Заблокировано. Человечишка заметался по салону, теряя драгоценные секунды. Нащупал кнопку опускания стекла.

Твое время вышло, подумал Гунгун и бесцеремонно ворвался в салон. Швырнул человечишку на колени к водителю, надавал оплеух.

Крики наверху затихли. Все верно –– к чему суетиться?

Гунгун спеленал его по рукам и ногам. Лежи смирно! Смотри, как плывут тучи, говори со мной.

Смотреть на тучи человечишке не хотелось. Он упрямо сжал губы, молотя руками и ногами прорвался к окну, в последний момент прихватив рюкзачок. Выскользнул.

Гунгун усмехнулся, подтащил бетонный блок, лежавший на дне не год и не два. Долго он ждал своего часа, вот и пригодился. Зацепил лямку рюкзака торчащим из блока искореженным прутом, а заодно и штанину, чтобы наверняка. Как червяка на крючок насадил. Рыба оценит шутку.

Человечишка тоже оценил, задергался, как и полагается наживке. Сообразил: разжал пальцы, бросил рюкзак. Рванулся.

Не тут-то было.

Человечишка понял –– не выплыть. Сдирая кожу о ржавый металл, забился, протягивая руки к искусственному свету фонарей, слабея с каждой секундой.

Пузыри воздуха жемчужными цепями бежали вверх. Гунгун ждал. Скоро он прочитает его целиком, до последней капли.

Наверху снова послышались крики. Что-то ударилось о воду, темная тень скользнула вниз. Схватила человечишку за протянутую безвольную руку. Рванула раз, другой. Прут вспорол штанину вместе с ногой, и человечишка вырвался из чернильных объятий канала.

Ненадолго. Теперь Гунгун мог легко найти его в любом месте по следу. Даже незначительное воздействие, прилагаемое постоянно, приводит к значительным результатам. Вечным не занимать терпения. Вода камень точит. Что ей какой-то человечишка…

Герка пощелкал у него перед лицом пальцами.

— Эй, але, Гор, ты где? Ты меня вообще слушаешь?

— А-а? Да… Вид иметь лихой и придурковатый.

— Молодец. Знаешь, что в нашей стране хорошо? Тут, просто не хамя своему клиенту, можно заработать кучу денег. Я же ничего сверхъестественного не прошу.

Сверхъестественного?! Горец вздрогнул.

Герка нахмурился, посмотрел скептически:

— Ты реально плохо выглядишь, братан.

— Не выспался на новом месте.

— Если что-то нужно, ты Лельке свистни, она привезет.

— Не надо, у вас сейчас своих проблем хватает.

— Это ты ей скажи. После корпоратива вбила себе в голову, что у тебя что-то стряслось, всю плешь мне проела. Так что ты не удивляйся, если она заявится с душеспасительными разговорами. Я, конечно, сказал, чтобы без звонка не совалась, но, ты же знаешь Лельку… Ей что тебя облагодетельствовать, что бездомных котиков спасать один… Ого! Вот же дятел! — Герка возмущенно ткнул пальцем в телевизионную панель на стене.

— Прошлой ночью, около полуночи, в Санкт-Петербурге автомобиль пробил ограждение и съехал в канал Грибоедова, — сказал диктор. — Водитель погиб на месте. Свидетели, оказавшиеся на месте аварии, спасли пассажира, находившегося в машине, вытащив его из воды до приезда спасателей. С незначительными травмами он был доставлен в городскую больницу. Как сообщили «Интерфаксу» в пресс-службе ГУ МВД России по Петербургу и Ленобласти, водитель находился в состоянии крайнего алкогольного опьянения и пытался избежать столкновения с другой машиной.

Ночь, мутный желтый свет фонарей. Кран, достающий разбитую машину из канала. Тело погибшего водителя, упакованное в черный мешок. Кадры аварии с камеры слежения.

— Это ж как надо было набраться, чтобы в канал нырнуть? — сказал Герка. — Купят права, а водить не умеют. И пить тоже не умеют.

— Куда отвезли второго?

— Какая разница? — пожал плечами Герка. — Скорее всего, в скорую. Ха! Каламбур получился.

Горец засобирался.

— Ты куда? Клиенты вот-вот придут. Слушай, партнер, так дела не делаются. Эй!

В дверях Гор столкнулся с Людой, опрокинул на нее поднос с горячим кофе. Пробормотав извинения, выскочил из офиса. Нужно узнать, кого Гунгун пытался лишить жизни прошлой ночью!

Спустя пару часов он стоял в регистратуре больницы скорой помощи.

— Девушка, он поступил к вам ночью после ДТП.

— Фамилия.

— Это я и пытаюсь выяснить.

— Мы не даем информацию посторонним.

— Девушка, милая, это очень важно! Машина пробила ограждение и упала в канал.

— Я вам не милая, — отрезала регистраторша. — Журналист?

— Кто? Пострадавший?

— Вы!

— А… Да.

— Удостоверение есть?

— Есть, — Горец достал из бумажника купюру, свернул и протянул ей.

— Что вы тут устроили? Уберите сейчас же, — стрельнула она глазами по сторонам и взяла деньги. — В какое время поступил?

— В первом часу. Он нахлебался воды, скорее всего, переохлаждение и… рваная рана на ноге. Да, ему ногу распороло арматурой.

— Есть такой. Подольский его фамилия.

— Лев? — спросил Горец, не поверив своим ушам. — Лев Подольский?

— Да. Четвертое отделение, шестая палата. Посещение с 16:30 до 19:00. Разовый пропуск выписывать?

Фотографа положили в большую палату на восемь человек. Часы посещения были в разгаре, поэтому в палате оказалось тесно. Толпились родственники, доставали съестное, делились последними новостями. От запаха страдания вперемешку с хлоркой, потом и прочими выделениями человеческого организма закрутило желудок. Вспомнились первые минуты, проведенные в общей камере СИЗО.

Горец стряхнул воспоминания и шагнул внутрь.

Левка свернулся калачиком на койке у окна, накрыв голову подушкой. Понятно, почему он не отвечал на звонки, сообразил Гор. Телефон-то на дне канала.

Горец застыл у двери, обуреваемый противоречивыми чувствами. Сон, в котором он затопил Китайский дворик, не тревожил его так. Да, в Шанхае погибло несколько тысяч человек, но ему и в голову прийти не могло, что именно он стал причиной их гибели. Думал, простое совпадение или предвиденье. А теперь…

«Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, так ведь? Она дала нам то, что мы хотели, и теперь требует оплаты».

Подольский завозился на постели, из-под подушки появился заспанный злой глаз.

— Ты-ы-ы? — удивленно протянул фотограф и выполз целиком.

— Как себя чувствуешь? — спросил Горец вместо ответа.

— Хреновенько, честно говоря. Голова тяжеленная, и еще вот это, — он шмыгнул носом и продемонстрировал забинтованную от щиколотки до бедра ногу. — Обкололи меня какой-то гадостью, чтобы заражения не было. Ты это… садись.

Горец сел верхом на стоявший рядом стул. Это не я, сказал он себе. Это воде зачем-то понадобилась жизнь Подольского. Мне его убивать не за что.

— Как ты меня нашел?

— По телику увидел, — честно ответил Гор. — Ты зачем мне звонил, Подольский? Чего хотел?

— Дело есть. Твой Вайс спер у меня одну вещь.

— Какую?

— Ценную. Камень, который я в пещере нашел. Же… жо… не помню, как называется.

О как, обрадовался Горец. И допрашивать не пришлось, сам информацию выложил. На блюдечке с голубой каемочкой.

— В общем, такое каменное яйцо, но не простое.

— А золотое?

Подольский сарказма не заметил или проигнорировал.

— Ну, почти. С блестящими кристалликами внутри.

Угу, Вайс бежал, хвостиком махнул…

— Изображение камня есть?

— Утонуло, — горестно вздохнул Левка и поежился. — Я, конечно, скинул архив на облако, только у меня теперь ни телефона, ни планшета. Все на дне канала: рюкзак, документы, камера... Все, что нажито непосильненьким трудом!

Горец протянул ему смартфон.

— Можешь воспользоваться моим.

Спустя пару минут Подольский предъявил изображение.

И впрямь яйцо. Черное. С блестящими кристалликами внутри.

— Почему ты решил, что это Герман?

— А больше некому. Вайс, как каменюку увидел, прицепился ко мне: продай да продай. А я отказался. Он еще намекнул так ехидно: смотри, мол, кильнешься — потеряешь. Потом, когда я твой труп... м-м-м... тебя нашел, камень еще в моей герме лежал. А когда мы тебя в палатке решили оставить — его уже не было.

— Может, выронил где-то, — предположил Горец, не слишком веря своим словам. Стала бы вода гонять его по всему городу, и топить Подольского, если бы жеода валялась на дне горной речки на Куньлуне.

— Друг мой сообразительный, ты думай, чего говоришь, — скривился Подольский. — Каменюку я, значит, выронил, а карточки, которые с ней в одном герметичном пакете лежали, не выронил. Так поможешь? Со мной Вайс и разговаривать не стал. Ингушка его выгораживает, у них любовь-морковь, это ясненько. В общем, мне нужен рычаг воздействия в виде тебя.

— Ладно, предположим это, действительно, Герман. И зачем мне в ваши разборки лезть?

— А кто еще может на него надавить? Вы же друзья.

— В точку. С Геркой мы друзья, а тебе я разве чем-то обязан?

Фотограф сник.

— Нет, но…

Горец еле сдержался, чтобы не расхохотаться ему в лицо.

— Серьезно? Давай начистоту, Подольский. Ты обчистил Геркин дом, камня не нашел, и теперь надеешься, что я возьмусь тебе помогать?

— Че-го?! Какой еще дом? Ты совсем сбрендил, друг мой… — нахохлился Левка, пряча глаза.

Сам не полез, понял Горец. Кишка тонка. Это тебе не шоколадные батончики из рюкзака таскать. Скорее всего, нанял каких-то утырков.

— Кому ты еще рассказывал про камень и про то, что Герка его у тебя украл?

Подольский напрягся, шумно сглотнул, но промолчал.

— Ну?!

— Н-никому, — он окончательно скис, словно, наконец, сообразил что-то.

— Ничего. В ментовке к стенке припрут, все вспомнишь, — ласково пообещал Горец. — И про камень, и про подельщиков. Для тебя, Лев, расклад по-любому не слишком хороший получается.

Эффект превзошел все ожидания. Подольский побледнел, потом позеленел. Глаза остекленели, а родинки на лице, наоборот, разом пришли в движение.

На краю сознания мелькнули кадры из вчерашнего сна. Колеса скользят на ледяной корке. Водитель не справился с управлением. Машину несет юзом на ограждение.

Авария произошла не случайно. Вода хотела наказать воришку, и он обязан довести дело до конца.

Удивляясь собственной кровожадности, Горец по-волчьи оскалился, рявкнул:

— Ну что, сам все расскажешь?!

Опоздал. Подольский успел прийти в себя, закрыться.

— Нечего рассказывать. Если камень у Вайса и был, теперь его точно нет. Так что считай, и разговора между нами тоже не было. Ты, друг мой сообразительный, все равно ничего не докажешь, так что понты зря не кидай. А звонил… Так я тебе фотосессию хотел предложить. А там уж как пойдет. Ты, пока на зоне чалился, опыта, наверное, подна...

Горец кулаком стер гнусную ухмылку с наглой рожи. Алая юшка фонтаном брызнула на больничный пододеяльник. Гор сунул сжатые кулаки в карманы и вышел, сопровождаемый гробовым молчанием.

Уже на улице понял, что забыл спросить про видения в пещере и прочую мистическую чушь. Ушибленные костяшки ныли.

***

Места заключения ему никогда не снились, ни там, ни когда освободился. А сейчас Горец вдруг оказался в тесной камере, похожей на железный сейф. Сердце заколотилось, и горло сдавило так, что ни крикнуть, ни на помощь позвать. Тишина, как в могиле. Гор выдохнул, пытаясь справиться с приступом клаустрофобии. По крайней мере, топить и душить никого не придется. Уже хорошо. Это сон, сказал он себе и попытался проснуться. Не вышло. Пришлось всю ночь долбить проржавевшие стенки «сейфа». Когда металл пошел трещинами, Гунгун прорвался в каменный тоннель, затопил его до верха, устремился прочь, ища выход. К утру удалось вырваться из каменного мешка. Прозрачный утренний свет хлынул в дыру, подхватил Горца и вынес из обморочного сна.

Проснувшись, он первым делом проверил новости. Ничего. Со спокойным сердцем залез в душ. Простоял под горячей водой не меньше часа и вылил на себя полфлакона геля. В ноздрях стоял могильный запах прелой земли. Ржавчина въелась в волосы, окончательно придав им яркий медный оттенок.

Выходя из ванной, Горец услышал, как на кухне уютно пыхтит кофеварка. Странно, подумал он, на таймере, что ли? Заглянул туда и обнаружил хозяйничающую Лельку. Охнул, прикрылся полотенцем и зачем-то пригладил непослушные (рыжие!) волосы. Лелька хихикнула:

— Я звонила, и у двери ждала. Честно! Думала ты уже ушел, вот и открыла своим ключом. Не ехать же обратно. Ты не сердишься, что я вот так, как снег на голову, правда?

— Скорее это я тут хуже татарина, — улыбнулся Горец.

Лелька просияла.

— Кофе будешь?

— Дай хоть шорты сперва натяну, — он ретировался в спальню, крикнул оттуда: — Жаль, что ты пацанов не привезла. Сто лет их не видел, только фотки на твоей страничке.

— Так я к тебе не собиралась вообще-то. У меня в городе кое-какие дела, но у нас же как всегда — что-то размыло, где-то обвалилось. В центре на красной ветке четыре станции закрыли, все оцеплено, загорожено, вот и пришлось в объезд.

В ноздри ударил сырой могильный запах. Ржавый привкус на губах. Металл, крошащийся под пальцами. Каменная труха, забившаяся под ногти. Осыпающийся грунт. Зыбкий луч света сквозь провал в земле.

Он уже привычно помотал головой, чтобы избавиться от наваждения.

— Жертвы есть?

— Без понятия, — беспечно сказала она.

Горец залез в сеть, полистал сводки новостей. Так и есть. Прорвало горячую трубу и затопило тоннель метро. Грунт размыло. Из-за провала в земле один из жилых домов старого фонда пошел трещинами. На месте аварии работает МЧС.

Пострадавших вроде не было. Пока.

Пытаясь прикинуть, что могло понадобиться воде в метро, Горец вполуха слушал Лельку.

— Пробки из-за это страшнючие, — тараторила она. — Все стоят, гудят, нервничают. Подрезают друг друга. А у меня с утра настроение такое, воздушное. Думаю, чего зря беспокоиться? Раз уж я все равно тут застряла, заеду, посмотрю, как там Егор устроился. И хорошо, что заехала. Понятия не имела, что Гера тут все… мягко говоря, запустил.

— Да? Я как-то не заметил.

— Он хоть бы меня предупредил, прежде чем ключи тебе отдавать. Вы, мужики, грязь в упор не видите, пока ноги к полу липнуть не начнут. А я в этой его берлоге практически не бываю. Так неловко, завтра же пришлю кого-нибудь убраться.

— Забей, Лелик. Мне до этого еще меньше дела, чем твоему Гурвинку. Есть где перекантоваться, и ладно.

— Ну и какая после этого я хозяйка буду?

— Самая замечательная, — Горец вошел на кухню и чмокнул ее в макушку. Надо ее выпроводить и смотаться на место аварии, выяснить, что да как. На столе стояла тарелка с горой румяных оладьев, увенчанных столовой ложкой сметаны и россыпью черники.

— Ого!

— Садись, я тебя завтраком кормить буду.

— Мне, вообще-то, бежать надо…

— Поешь и пойдешь, у меня же все готово. Садись! — приказала она с Геркиными интонациями в голосе, наливая кофе. Горец послушно плюхнулся на стул. Полчаса, действительно, ничего не решают.

— Неудивительно, что твой муж, как бы ни старался, никак не похудеет.

— Шутишь? Он за последнюю командировку килограмм пятнадцать сбросил. Тебе чего еще положить?

— Ничего. Я доволен, как слон, — с набитым ртом промычал Гор.

— Костлявый слон, — засмеялась Лелька. — Придумаешь тоже.

— Ум-гу. И вообще, Лелик, зря ты беспокоишься, у меня все есть.

— Это ты так говоришь, чтобы меня успокоить, да? Я и сама могла бы убраться, но сегодня времени совсем нет. Мальчишек еще надо на занятия везти, — Лелька пристально посмотрела на него. — А тебе рыжий идет, медный — красивый оттенок.

— Оладьи замечательные, никогда таких не ел! — с фальшивым воодушевлением заявил Горец. Вкуса он не чувствовал, словно картон жевал. — Куда ты собралась-то?

— Да так…— она улыбнулась, не в силах скрыть плещущую в глазах радость. Горец видел, что Лельке ужасно хочется поделиться, но она сдерживается, потому что приехала говорить не о себе, а о нем.

— Ты сегодня просто светишься.

— Заметно? –– смутилась Лелька.

— Давай, рассказывай уже.

— Знаешь, с тех пор как вы вернулись, я хожу ужасно счастливая. Не представляешь насколько! Даже страшно иногда делается. Ты же слышал, что нас ограбили?

Он кивнул. После разговора с Подольским хотел позвонить Герке, но передумал. Пусть хоть перегрызутся из-за этого камня, у него другая задача.

— Гера ужасно растроился, а я подумала: ну и пусть! Не в деньгах счастье. Все живы, здоровы, и это самое главное. Да ведь? Еду сегодня и улыбаюсь, рот до ушей, хоть завязочки пришей. Люди наверное, думают: вот ненормальная. А я просто счастливая.

— Это потому что Герхард клад нашел?

— Какой еще клад? Нет, причем тут клад? Глупый, это из-за него самого. Даже не думала, что поездка ему так на пользу пойдет. Он приехал… совсем другой. Одухотворенный что ли.

Вспомнилось: «Перед тобой сидит абсолютно счастливый человек». Ну да, ну да…

— В общем, между нами все стало как после свадьбы, только еще лучше, — она покраснела. — Я ужасная дура, да? Даже не думала, что можно заново влюбиться в собственного мужа. А еще… у нас будет еще один ребенок.

— Вот это новость!

— Только ты ему пока не говори. Хочу сделать для него сюрприз. Я уверена, что в этот раз будет девочка! Хотя, в общем-то, все равно. Я так люблю малышей, они пахнут сладко-сладко. Всегда хотела, чтобы у меня была большая семья. Иногда даже жаль, что я не кошка. Рожала бы каждые полгода по четыре штуки. Маленьких, пушистеньких, полосатых, — она счастливо засмеялась. — Ты за нас рад?

Он представил абсолютно счастливого человека в окружении целого выводка ползающих и пищащих котят. Вот почему так всегда получается? Обманывает жену Герка, а последней сволочью чувствует себя Гор.

— Конечно, рад. Поздравляю!

— Все свои новости я тебе рассказала. А что у тебя? Все в порядке?

— Ум-гу.

— Я много думала, когда ты ушел с корпоратива. Дело ведь не в женщине, так?

Она сверлила его круглыми глазюками, ожидая ответа. Выкручиваться не хотелось, врать тоже, но обсуждать с Лелькой ночные похождения невозможно. Кто знает, как вода на это отреагирует? Но ведь Лелька не отвяжется, пока не узнает в чем дело. Мда, повезло Гарри с женой. Или не повезло. Это как посмотреть…

Тинка никогда не пыталась «лечить» Горца. Не было в ней бабского «мозгоклюйства», но и особой глубины и душевности не замечалось. И вкусных завтраков тоже не было. Зато секс улетный. Тинка читала его, как он читал воду, и умела предугадывать каждый шаг. В общем, была его доппельгангером в женском обличье. Горец в шутку предложил ей пожениться, она в шутку согласилась. Отступиться значило проиграть, а проигрывать они не любили. Они были так похожи друг на друга, и казалось, что все может получиться...

Горец вздохнул и сунул в рот очередную оладушку.

Но Лелька и не думала отступать.

— Гера тебя чем-то обидел?

Он поперхнулся. Лелька довольно чувствительно постучала его по спине маленьким кулачком, уселась напротив, подперев щеки руками.

— Обидел, я же вижу. Ты знаешь, Гера внутри ужасно добрый, до сентиментальности, просто такой… нечуткий. С эмпатией у него совсем плохо. Не понимает, что люди могут обидеться. Пока вас не было, я много думала и поняла, что мы все –– вообще все люди –– связаны между собой.

Обиделся — не обиделся… Что он, мальчик? Детский сад, честное слово! Гор посмотрел на часы.

— Угу.

— Не смейся, я серьезно, — возмутилась она, сморщив нос. — Вот послушай: это же не случайно, что вы с Герой с детства дружите. Если бы я не встретила его, мы бы с тобой тоже не познакомились. И не сидели бы сейчас за чашкой кофе. Понимаешь? Мы все взаимосвязаны. То, что напрямую влияет на одного человека, в каком-то смысле влияет и на других. Сегодня я улыбалась, когда стояла в пробке, а слева в другой машине сидел парень. Он посмотрел на меня и тоже улыбнулся, и другие парни, которые с ним сидели, начали махать мне руками. Понял?

— Не совсем.

— У них тоже настроение лучше стало. И в целом, понимаешь, ты бы никогда не стал таким как есть, если бы в твоей жизни не было людей, которые на тебя влияли. А я, и наши мальчики, мы никогда не стали бы такими, какими должны были стать, если бы ты не был моим другом. Если ты кого-то хоть немного любишь, это меняет тебя изнутри. Навсегда. Ты уже не совсем тот человек, которым был раньше, а чуть-чуть другой. Все они, кого ты любишь… любил, — она замолчала, словно сбилась. Порывисто сжала его руку. — Ты его только не бросай, ладно? Особенно сейчас.

— Герка тебе сказал, что я собираюсь уйти?

— Нет. А ты собираешься?

Он глотнул остывшего крепкого кофе, сморщился. Он себе не хозяин. Приснится завтра, как тают полярные шапки, и уровень мирового океана поднимается на несколько метров. И все станет неважно, кроме выживания.

Он встал, сполоснул тарелку. Налил стакан воды из-под крана, выпил залпом.

Лелька расценила его молчание по-своему.

— У меня в последнее время было такое ощущение, как будто Гера ходит по канату высоко над пропастью. И если ты уйдешь, он сорвется вниз. Обязательно сорвется. Только ты знаешь, как его страховать.

— А ты?

Она вздохнула:

— Я могу только ждать и надеяться, что он дойдет...

А ведь Его Адмиральшество давным-давно в самосплав ушел без спасика, и никакая страховка ему нафиг не сдалась. Но не рассказывать же Лельке о Геркиных аферах и адьюльтерах… Горец чмокнул ее в макушку:

— Никуда я не денусь, Лелик. Спасибо за завтрак, мне пора.

Чем дольше он будет упираться и биться головой в ось земли, тем быстрее опрокинется небо.

— Я подвезу, — оживилась она. — Тебе куда?

— Не стоит, я такси вызову. Ты же по делам ехала.

— А, — беспечно махнула она рукой. — К гинекологу я и через неделю не опоздаю.

Место аварии было оцеплено пожарными и эмчээсовцами. Ближе чем на двести метров к зданию никого не подпускали. Можно было подумать, что тут снимается фильм про войну.

Двор, усеянный битым кирпичом и стеклом. Прямо перед парадным –– воронка, заполненная черной горячей жижей, накрытая облаком пара. Сквозь частично обвалившуюся между третьим и четвертым этажом стену виднелись скромные внутренности коммунального быта. Дом, некогда бурливший жизнью, остывал, как стынет мертвое тело. В осеннем холодном воздухе, пропитанном выхлопами и гарью, висела мелкая известковая пыль с запахом многолетней плесени, въевшейся в разрушенные перекрытия и стены. Вороны, облюбовавшие расселенную уже половину дома, громко каркали, насмехаясь над оставшимися без крова. Вылинявшее октябрьское небо терлось о крыши домов сонным лицом, заросшим мокрой колючей щетиной.

Тут же толпились эвакуированные в срочном порядке жильцы, насильно вырванные из привычной жизни. Некоторые звонили кому-то, другие снимали полуобрушенное здание на телефон. Большая группа азиатов сидела на корточках, охраняя гору, сложенную из вечных клетчатых китайских баулов, поверх которых сидели перепуганные дети с неуместными для этих широт загорелыми лицами.

Жильцы осаждали журналистов местного канала и бурно комментировали случившееся. Гневно размахивая руками, костерили власти и коммунальщиков.

— Дом ветхий, сто двадцать три года простоял. У нас уже и балконы сыпались, и лепнина. Лет пять назад один парень из кухни прямо на лестницу провалился.

— Я даже грохота никакого не слышала. Только шипение такое, будто змея. Поднимаю голову — штукатурка белой струйкой течет, — деловито рассказывала бойкая пенсионерка. — У меня всегда документы наготове. Паспорт схватила — и ходу.

— Мы и Шегяну писали, и к Соловьевой я лично на прием ходил. Куда только не обращались. Ту половину дома расселили, а нашу обещали только в следующем году.

— Три раза подписи собирали, но у нас пока гром не грянет… Говорят, там женщину завалило.

— Артемьеву из двадцать пятой.

Кто-то тронул Горца за плечо.

— Братишка, закурить не н-найдется?

Он обернулся и увидел босого парня, кутавшийся в байковое одеяло.

— Не курю.

— Жаль. А то я в душе был. Увидел, как потолок трещинами пошел. Как паутина. Выскочил, в чем мать родила. Прикинь, в окно выпрыгнул, хорошо, на втором этаже живу. Соседи вот одеяло дали. Как думаешь, разрешат хотя бы вещи забрать?

— Сперва надо обстановку оценить, — ответил за Горца пожилой эмчээсовец. — Если опасности нет, начнем запускать внутрь по спискам ЖЭУ. Но, при таком объеме разрушений, это вряд ли. В общем, ждите, к вечеру точно решится.

Парень ругнулся.

— С хрена ли я буду на морозе голяком стоять до вечера, если вы меня без прописки не пустите? Слышь, братишка, дай хоть мобилу –– хозяйке комнаты позвонить. Я ей за три месяца вперед платил, пусть деньги возвращает.

Горец молча протянул телефон. Пока байковый объяснялся и требовал возместить убытки, толпа заволновалась. Волной прошелестело:

— Нашли-нашли…

Журналисты устремились к дверям парадной, в которых появились спасатели. На оранжевых носилках лежала женщина. Следом под руки вывели невысокого подростка с разбитой головой. Врачи ближайшей скорой помощи уже спешили к ним, разложив каталку.

Сслева от него закричала женщина:

— Дядя Леша! Пропустите…

— Не положено.

— Пустите же! Это мои…

Горец узнал голос. Женская фигура, прорвав оцепление, бросилась к спасенным из-под завала. Так-так, Инга. А это уже не просто совпадение. Гор пробрался сквозь толпу поближе к скорой, встал так, чтобы его невозможно было заметить. Женщину на носилках погрузили в машину и увезли. Раненый подросток оказался мужчиной в годах, похожим на постаревшего мальчика. Сейчас он криво сидел на поребрике, раскинув ноги в старых кроссовках. Врач оказывал ему первую помощь, Инга поправляла одеяло на вздрагивающих плечах.

— Все обойдется, дядя Леша. С ней все будет хорошо.

— Как же так, Ингуся? — потерянно спросил мужчина. — Где Люсинда? Куда ее увезли?

— В шестую. Врачи сказали ничего страшного, обычное сотрясение.

— Почему меня с ней не пустили? Они все врут, Ингуся. Когда стена обвалилась, деревянные перекрытия между нашим и нижним этажом расползлись за одну минуту. Люсинда провалилась вниз, прямо где стояла. Я не успел ничего сделать. Стена накренилась, шкаф сорвался с петель и рухнул прямо на нее. Побежал вниз, зову ее, а она лежит… без сознания… Проклятая библиотека!

Худые плечи и голова с просвечивающей плешью затряслись от беззвучных рыданий.

— Она поправится, вот увидите, — сказала Инга без особой уверенности. Лицо у нее было землисто-серым, губы прыгали.

— Если с Люсиндой что-то случится, я этого не переживу. Ингуся, я же не могу без нее, понимаешь? Мне нужно к ней!

— Вы, главное, не беспокойтесь, дядь Леш. Мы к ней сейчас поедем.

— Да-да, поедем, прямо сейчас.

Врач закончил обрабатывать ему голову, попросил подписать какую-то бумажку. Мужчина, не глядя, поставил закорючку. Встал, пошатываясь, протянул руку в сторону обрушившейся стены, словно хотел в последний раз прикоснуться к прошлому.

— Ингуся, боже мой, он же там остался?.. — голос сорвался. Мужчина всплеснул руками. — Как же? Я совсем о нем забыл. Надо забрать.

— Дядь Леш, вас все равно не пустят.

— Ты не понимаешь, его нельзя там оставлять. Ради нашего общего дела, ради памяти Федора…

Он перешел на шепот.

Кто-то похлопал Горца сзади по плечу. Он оглянулся: рядом стоял все тот же парень в одеяле.

— Эй, братишка, еле тебя нашел. Ты чего мобилами разбрасываешься? Не нужна, так я себе возьму, — он протянул телефон. — Держи, спасибо.

— Не за что. Договорился с хозяйкой?

Тот кивнул.

— Сейчас подъедет, внесет меня в списки, чтобы я мог барахлишко свое забрать. А я уж думал — по крышам прыгать придется.

— В смысле?

— Ну… самоходом прорываться, через чердак.

Когда Горец отделался от повеселевшего парня, Инга уже вела пожилого мужчину к своей машине.

Короткий осенний день угас, не успев по-настоящему разгореться. Горец потолкался среди жильцов, попытался выяснить информацию у спасателей, обошел соседние дома, мысленно прикидывая путь. Жителям не пострадавшего подъезда разрешили вернуться в квартиры на полчаса, чтобы забрать вещи. Остальные выстроились в очередь к мобильному пункту гуманитарной организации, где растерянных и замерзших выселенцев снабжали справками, удостоверяющими личность, горячей едой и предметами первой необходимости. Ни Инга, ни ее спутник не появились. Когда сгустились сумерки, к дому подогнали автобусы, и всем оставшимся без крова предложили временно разместиться в общежитии на окраине города. Толпа постепенно рассосалась, даже вороны замолчали. Осталось лишь человек десять полицейских, охраняющих руины от мародеров.

Эти, наверняка, будут держаться подальше от аварийной парадки, когда по квартирам шарить пойдут, подумал Горец. Да и не будут они толпой ходить. По двое в лучшем случае, а может и по одному, чтобы, наверняка, без свидетелей.

Старый дом, окутанный грязными ватными клочьями тумана и бесстыдно вываливший на всеобщее обозрение свое нутро, казался агонизирующим бомжом, упившимся до бесчувствия. Его полумертвое тело, едва прикрытое расползающимся фасадом, обессилено расплывалось в сером сумраке. Охранявшие его полицейские казались стайкой призраков, не желающих покидать родные развалины.

Горец зашел в полуподвальную стекляшку, разместившуюся в примыкающем к аварийному дому здании. Там было тепло и густо пахло горелым маслом, чесноком и вяленой рыбой. Он еще днем приметил это место. Кто бы мог подумать, что такие тошниловки до сих пор существуют в центре города. Гор взял порцию чебуреков и попросил стакан воды у пожилой официантки с баклажановыми цвета завитушками на голове.

— Водку не наливаем, — хмуро сказала она. — Пиво есть. Светлое, темное, наше, китайское?

— Мне воды.

— С газом или без?

— Без.

— Из-под крана, что ли?

— Можно и из-под крана.

Она презрительно скривилась, шваркнула на стойку тарелку чебуреков леопардовой расцветки и стакан мутноватой воды.

Горец сел за свободный столик в углу, по глотку вливая в себя отвратительную на вкус информацию. Вычленить нужное из этой мути оказалось трудно. Похоже, лучше бы он напился из лужи у дома или из водосточной трубы. К чебурекам так и не притронулся. Спустя полчаса его тошнило от битой, насквозь пронизанной человеческим негативом воды, многократно изломанной системой водопроводных труб. Зато стало понятно куда идти. Тупо и неподвижно он просидел до самого закрытия, не реагируя ни на потрепанных завсегдатаев, пытавшихся завести разговор, ни на официантку, яростно протирающую столы вонючей тряпкой и клянущую нищебродов.

Когда тетка принялась выгонять на улицу компанию расшумевшихся студентов, Горец незаметно скользнул за стойку, прошел мимо подсобных помещений и кухни, вышел на темную лестничную клетку. Дал себе минуту, чтобы глаза привыкли к темноте, и взбежал на пятый этаж. Возиться с замком не пришлось, чердак оказался не заперт, Горец аккуратно прикрыл за собой тяжелую, обитую железом дверь. Огляделся. Выход на крышу, словно пресловутый свет в конце тоннеля, переливался золотым туманом, подсвеченным уличными фонарями.

Горец надел перчатки, затянул капюшон, выбрался на скользкую крышу. В лицо сыпануло колючей крошкой. Сырой ночной воздух вытеснял из легких прогорклый запах чебуречной. Туман цвета кофе с молоком был настолько густой, что Гор не видел дальше своей руки. Если бы не крыша под ногами, да гул машин с проспекта, можно было подумать, что висишь прямо воздухе. Сколько они с Геркой пацанами облазали чердаков и крыш, не сосчитать. Ходили в любую погоду, и днем, и ночью. Нарывались на обозленных жителей верхних этажей, убегали от полицейских. Но в такой туман, да еще и на незнакомой крыше он был впервые. Парапеты –– одно название, хлипкая сетка-рабица, это он еще снизу рассмотрел. Соскользнет нога — улетишь в двор-колодец или на улицу. Если бы вода не подсказывала, куда идти, увлекательная ночная прогулка, скорее всего, закончилась бы быстро и печально.

Подстегиваемый адреналином, Горец, лавируя между проводами, трубами отопления и старыми антеннами, по ребрам добрался до глухой стены метра два высотой. Ухватился за край, проверил — не обвалится ли. Подтянулся, перевалился через край на расселенную половину дома.

Проржавевшая крыша ухала и стонала от каждого шага. Тяжелые ботинки не слишком подходящая обувь для такой прогулки. В некоторых местах ободранная кусками облицовка обнажала ребра стропил. Там проходилось обходить стороной или пробираться едва ли не ползком. Было бы куда проще, умей он становиться облаком. Может, надо было пойти домой и лечь спать? Вернуться сюда в облике всемогущего Гунгуна? Не пришлось бы балансировать и мерзнуть…

Впереди бухнуло, заскрежетало, словно бросили мешок с песком на оцинкованную крышу. Кто-то охнул, в ответ зашипели, потом все стихло. Горец присел на корточки за дымоходом. Показалось? Кто там может быть? Вряд ли полицейские, обследующие чердаки, для них слишком поздно. Скорее уж мародеры, вроде него. А может ветром содрало еще один кусок облицовки? В молочной пене тумана ничего не разглядеть. Гор выждал несколько минут, прислушиваясь к каждому шороху.

Ослепший и оглохший дом отчаянно цеплялся за жизнь. Похрустывал стенами и перекрытиями, кряхтел от натуги. Ветер, сочувствуя его несчастью, стонал в водосточных трубах. Горец покрепче схватился задубевшими, плохо сгибающимися пальцами за стоявшую рядом антенну. Мда, если дом сейчас рухнет, это вряд ли поможет.

Спустя четверть часа блужданий в тумане он наконец добрался до нужного слухового окна и укрылся от пронизывающего ветра.

Широкие ступени, кованые перила лестницы, брошенные комнатные цветы на подоконниках. Жильцы, как могли, поддерживали уют в ветхом строении начала прошлого века. Под укоризненными взглядами пухлых лепных купидонов, Горец спустился на четвертый этаж и понял, что опоздал.

На лестничной клетке этажом ниже, возле квартиры Ингиного знакомца, препирались сдавленным шепотом.

— Вы серьезно? Да ну нах… Мы так не договаривались! А если на полицию нарвемся?

— Один фиг в какой квартире шарить, Дрон. В этой, в другой. Пошли дальше, пока время есть.

— Вы совсем тупые? Она, по-вашему, на домушницу похожа?

— Не-а, зачетная телка, сисястая. Приколитесь, пацаны, когда через колючку подсаживал, успел малеха пожамкать. Так она меня ногой по яйцам лягнула, чуть вниз не улетел.

Так вот кто гремел на крыше, сообразил Горец. А зачетная телка — это, похоже, Инга. Кто еще целенаправленно полезет в разрушенную квартиру? Сообразила, наняла малолеток-руферов, чтобы провели по крышам. Теперь он не сомневался, что это Инга сперла «камень» у своего же приятеля-фотографа. Зачем она его сюда притащила? Побоялась дома держать после того как трубу прорвало? Возможно. Вряд ли тот старикан, которого она в больницу повезла, обычный барыга. Слишком уж она трепетно к нему относилась.

— А ты б этой соске не вдул?

— Вот ты, блин, животное, Овощ. Она же старая, да ну нах…

— Вы о чем-нибудь, кроме траха, думать можете, придурки? Мозги напрягите, — разозлился невидимый Дрон. — Если такая телка ночью в чужую хату полезла, значит, там реально что-то ценное. Мы ее привели? Привели. Пускай теперь делится.

— Она же сказала бумаги какие-то... Докуме-е-енты…

— Ты дебил, Макарона? А если бы она сказала, что хочет селфи сделать на фоне обвалившейся стенки, ты бы ей тоже поверил?

— Ну… А что там тогда?

— Золото, например. Цацки антикварные.

— В засранной коммуналке? Да ну нах… И вообще, я ей обещал, что мы ее тут подождем.

— Ну и тухни на стреме за паршивый полтос, нам больше достанется. Погнали, Овощ.

— А вдруг она не захочет делиться?

— Захочет, Овощ, когда ты ей…

Чем Овощ должен был убедить несговорчивую Ингу, Горец не узнал –– голоса стихли. Он осторожно перегнулся через перила. У приоткрытой массивной двери, обрамленной кнопками электрических звонков, никого не было. Полицейская лента, запечатавшая ее, бессильно висела на косяке. Гор бесшумно спустился, заглянул в черный тоннель коммунального коридора, пахнущий плесенью и кошками.

Местная шпана была уже в дальнем конце, там, где коридор забирал вправо. Матюкаясь, они перебирались через баррикаду из оцинкованного корыта и велосипеда, валявшихся на полу. Гопнички, мать вашу за ногу! Шуму сейчас наделают, полицейские набегут. Сиди потом на чердаке до утра.

Горец достал телефон, чтобы подсветить дорогу и скользнул внутрь, стараясь не греметь тяжелыми ботинками. По стене ползла жирная змея из свитых вместе кабелей. На полу валялись обрывки бумаг, затоптанные вещи. Пустая квартира продолжала жить своей жизнью. Рассохшиеся половицы скрипели с каждым шагом. За обоями и под потолком что-то шуршало. То ли тараканы, то ли мыши, а может, расползались балки, благодаря которым дом простоял так долго.

Вода давно научила Горца смотреть в лицо тем, кто пытается унизить его или отнять то, что принадлежит ему, научила давать сдачи. Что-то щелкнуло в голове, когда впервые преодолел себя и спрыгнул с десятиметрового водопада навстречу сверкающему на солнце потоку и возможной смерти. Изменилось представление о самой жизни и ценностях, и впоследствии это помогло ему выжить за решеткой.

Кучка оборзевших подростков, его не пугала, в отличие от возможности оказаться под обломками рухнувшего дома. Горец был почти уверен, что на открытое противостояние они не пойдут. Такие только и умеют баб стращать. Один слишком пугливый, второй, судя по всему, медленно реагирует. Остается третий, их идейный вдохновитель. Самый наглый. Его надо задавить в первую очередь.

Дверь отлетела от удара ноги.

— Всем стоять! — надсаживаясь, заорал Гор.

Малолетки присели от неожиданности. Пользуясь их замешательством, Горец моментально срисовал обстановку. Свободного места в комнатушке было очень мало. Он подлетел к тому, что стоял возле Инги, коротким ударом сбил с его ног. Стоявший у дверей нырнул в темный коридор, зацепив по пути корыто. Раздался оглушительный грохот, и Горец успел подумать: «Ну все, теперь нас точно спалят».

Третий, здоровенный жлоб с глазами навыкате поднял руки и попятился:

— Э-э-эй, мужик… Ты чего, мужик?

— Выворачивай карманы! — рявкнул Горец.

— У меня ничего нет.

Горец развернул его лицом к стене, похлопал для вида по карманам, подтолкнул к двери.

— Теперь ты, — приказал он лежавшему на полу подростку.

— Мы ничего не трогали, — хрюкнул тот, размазывая по лицу юшку. — Просто посмотреть хотели. И сфоткаться… на фоне обвалившейся стены.

— Придурки малолетние. Дом в аварийном состоянии, завалит –– костей не соберете. Валите отсюда, пока я добрый. И тихо там! Нарветесь на моего напарника, он вас на пятнадцать суток засадит.

Начинающие мародеры дружно бросились к выходу. Когда топот стих, Горец обернулся к побледневшей Инге:

— Ты как?

Та молча смотрела глазами-плошками. Ему вдруг стало жутко неловко, что пришлось прибегнуть к пошлому насилию. Но тут Инга уперлась руками в колени и на одном дыхании выдала такой загиб, что не на всяком заборе напишут. И все встало на свои места.

— Надо же чему филологов учат, — усмехнулся Гор. — Камень-то нашла?

Инга покачала головой:

— Не успела. Погоди, а откуда… Ты что, за мной следил?

Сверху, как снег, посыпалась штукатурка.

— Объяснения потом. Надо убираться отсюда. Ты знаешь, где камень?

— В спальне, — она уверенно кивнула на смежную комнату, из которой тянуло холодом.

Горец открыл дверь и замер. В крохотной комнатке царил хаос. Перекошенная рама жалобно скрипела на ветру. Промокшая до нитки постель темнела у обвалившейся стены. Крупные колючие снежинки, блестя в лучах прожектора, роились над ней, как мухи над падалью. В ногах кровати зияла жуткая дыра в паркетном полу, обнажившая гнилые перекрытия. Повсюду валялись были книги. Сотни книг. Ветер сердито листал страницы раскрытого пухлого тома, словно никак не мог найти нужный абзац.

Горец тихо присвистнул. В свете прожекторов они тут будут как актеры на сцене. Исполнять на бис. Да и хлипкий паркетный пол особого доверия не внушал.

Он сел на пол, чтобы не заметили снаружи. Уперся ногами в косяк и попытался дотянуться до прикроватной тумбочки. Стоявшая на ней книжная башня качнулась и рухнула. Луч прожектора заметался по потолку.

— Молодец! — саркастически хмыкнула Инга.

— Сама бы попробовала.

— Да легко. Подвинься.

— Пожалуйста, — он уступил ей место. — Тебя подстраховать?

— Обойдусь.

Она сунула фонарик в рот. Гибкая как змея, скользнула по разбросанным книгам, залезла в тумбочку. Выползла, держа в руке увесистую папку.

— Нашла?

— Паспорта, права и прочие бумаги… Камня здесь нет. Надо вторую тумбочку проверить, — Инга полезла на кровать, одной ножкой свисавшую в дыру в полу.

Под ними звонко затрещало, словно этажом ниже кто-то запускал дешевые новогодние фейрверки. Тр-р-ра-х! Крак-крак-крак. Тр-р-рах! Рама со свистом ухнула вниз, зазвенев разбитым стеклом. Запахло мокрой штукатуркой. На улице разом загомонили, потом раздался искаженный мегафоном голос, призывающий очистить здание.

— Сдурела? — зашипел Горец, в последний момент стянув ее за ноги с кровати. — Уходим, пока дом не рухнул. Зачем рисковать жизнью ради какой-то ерунды?

— Ерунды? Ты понятия не имеешь, что это такое!

— «Персик бессмертия», который ты стащила из рюкзака своего приятеля.

Инга вспыхнула.

— Ты понятия не имеешь что это, — повторила она, упрямо мотнув головой. — Если не хочешь помогать, то хоть не мешай.

— Черт с тобой! Давай подстрахую.

Инга доползла до кровати, легла на нее животом. Это было похоже на йоговскую асану или на танец самки богомола, перед тем как она откусит самцу голову. Странно было прижиматься к ногам молодой красивой женщины, распростертой на постели, вдыхать ее запах и думать о том, что делать, если лепной потолок все-таки решит на них рухнуть. Горец слизнул снежинку, упавшую на пересохшие губы. Прислушался к утробным стонам умирающего дома.

— Долго еще?

— Есть! Нашла.

— Уходим.

Когда он едва ли не на руках вытащил ее в коридор, пол заходил ходуном. Куски старинной лепнины начали валиться вокруг, как авиабомбы. Инга брякнулась на колени. Он поднял ее, подтолкнул к выходу.

— Давай-давай! Шевелись!

Перескакивая через несколько ступенек, они ссыпались вниз по трясущейся лестнице. Горец рванул на себя дверь парадки и нос к носу столкнулся с темной фигурой на голову выше него. Рядом стояли еще двое или трое, он не успел разглядеть. В спину с разбегу ткнулась Инга.

— Камень, живо! — прорычала фигура. Горец хотел возразить, но от короткого удара под дых в легких не осталось ни капли воздуха. Он рухнул на колени. Инга завизжала, бросилась назад в парадную.

На мгновение воцарилась обманчивая тишина, лишь что-то гудело и ворочалось в подвале дома. Потом Горец ощутил мощный удар снизу. Струя воды рванула из-под земли между ним и нападавшим. Воронка, мирно дремавшая весь день у подножия дома, проснулась и начала стремительно увеличиваться в размерах, мгновенно сожрав черные фигуры. Лизнула, словно пробуя на вкус, железную дверь парадной, затем проглотила ее и палисадник с детской площадкой. Земля дрогнула и загудела, по облупленной штукатурке дома зазмеились десятки трещин.

Горец вскочил, отшатнулся от разверстой голодной пасти воронки с острыми асфальтовыми зубьями. Послышался грохот падающих кирпичей и звон стекла. Парадная и стена справа от нее начали сползать в растущую яму.

Он нырнул обратно в парадную, бросился к заколоченной сквозной двери, ведущей на улицу. Инга бессмысленно билась, пытаясь вылезти через окно. Горец стащил ее с подоконника.

— Давай туда, через черный ход.

Сунулся в дверь квартиры на первом этаже, увлекая за собой Ингу, проскочил коридор. Выбежав на черную лестницу, высадил ногой дверь, и они наконец оказались на свободе. На другой стороне улицы стояли полицейские из оцепления, махали руками, кричали что-то.

Слов Горец не разобрал, рванул в сторону. Подальше от них.

— Держись за мной, — крикнул он на бегу Инге.

Дом застонал совсем уж отчаянно. Фасад дрогнул и потек вниз, как огромный снежный пласт сорванный лавиной, ухнув в расширяющуюся бездну.

Выстрелили и заклубились столбы пыли.

— Шарф, скорее! — крикнул Горец.

Он успел затащить Ингу за ближайшую автобусную остановку. Натянул легкий шелковый платок ей на лицо, притиснул покрепче к своему плечу, и накрылся курткой с головой. В ушах стучала кровь.

В стенку остановки ударило пыльной волной. Инга стояла, не шевелясь, спаянная с ним воедино, и только ее сердце колотилось как каучуковый мячик. Горец боялся пошевелиться первым, чтобы не разрушить эту неожиданную близость, которой давно уже ни с кем не чувствовал.

От ее учащенного дыхания под курткой стало душно. Капли пота бежали по вискам и шее, щекотали спину. Инга оторвалась от его плеча, обдав ухо горячим дыханием, прошептала сквозь скользкий шелк.

— Уже все?

Горец облизнул пересохшие губы, прислушался. По крыше барабанили капли дождя. Выли сирены, кто-то громко ругался. Машины на ближайшей парковке голосили, словно плакальщицы, отправляющие в последний путь усопшего. Гор выглянул из-под куртки. Пыль еще висела в воздухе, но начавшийся дождь уже прибивал ее к земле.

С неохотой он разомкнул руки, выпуская Ингу из-под своей защиты.

На месте дряхлого дома зияла огромная дыра, заполненная бурлящей водой.

Интермедия

Свет. Легкий, невесомый, прозрачный. Он лился сверху,пробиваясь через дымку облаков, пронизывая мир насквозь. Отражался от блестящих кругляшей внизу, рассыпался золотистыми искрами, прыгал солнечными зайчиками по каменным стенам и сводам.

Гунгун не понял, как попал сюда. Сошел ли в колодец по облачным ступеням или просочился сквозь толщу скал, не знавших ни тепла, ни света. Ему нравилась причудливая игра света и тени. Кап… Свет разлетается разноцветными брызгами. Кап-кап… Радуга-а-а! Кап-кап-кап… Люди, слышите мою песню?

Не слышат. Заняты. Зато не мешают. Не шумят, не извергают потоки негатива, не баламутят ил. Лиц не разобрать –– круги на воде, как в ненастный день. Слов тоже. Зато эмоциональный ряд как на ладони.

Говорят с ним, но не слышат. Хотят быть услышаными, но не слушают.

Тихо… Лишь в чреве гор негромкое бормотание. Гунгун прислушивается. Знакомый голос. У камня своя жизнь, своя песня. Что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться; нет ничего нового под солнцем. Камень поет раз в год. Не вовремя сюда пришли люди. Они не слышат песнь камня. Не слышат, но чувствуют. Каждой клеткой тела чувствуют, но не понимают. Не могут понять. Не хотят.

Человек сел у самой кромки воды. В руках то, что давным-давно было похоронено в чреве пещеры. Гунгун почувствовал непонятное ему самому волнение. То, что человек держал в руках, вместилище знаний вселенной, принадлежало Гунгуну. От начала времен он неразрывно связан с этой вещью. Призван хранить и приносить ей в дар каждую каплю информации, которую сможет впитать.

Гунгун потянулся к человеку, ощупал информационный след. Старый знакомец! Побеседуем? –– Побеседуем, откликнулся человек. Заговорил…

Он у реки сидел на камыше,

Накошеном крестьянами на крыши,

И тихо было там, а на душе

Еще того спокойнее и тише.

И сапоги он скинул. И когда

Он в воду ноги опустил, вода

Заговорила с ним, не понимая,

Что он не знает языка ее.

Не знает, но очень хочет. Думает, что приблизился к разгадке и вот-вот они начнут говорить на равных. Потому и пришел сюда, где ему не место. Жалкое краткоживущее существо. Пока это выше твоего понимания.

Человек опустил руки в виду, зачерпнул горстью. Посмотрел на свое лицо в отражении.

Он думал, что вода — глухонемая

И бессловесно сонных рыб жилье,

Что реют над водою коромысла

И ловят комаров или слепней,

Что хочешь мыться — мойся, хочешь — пей,

И что в воде другого нету смысла.

Ложь, слова, подумал Гунгун. Ты знаешь, что смысл есть, но знание твое не совершенно. Смотришь, словно сквозь тусклое стекло, и видишь лишь себя.

Гунгун расплескался по волосам, по лицу, потек струйками вниз за воротник, впитался в кожу. Слышишь свист? Песню камня? Скоро, совсем скоро ты все поймешь, познашь. До последней капли, подобно тому, как ты познан. Только совсем не так, как хочется этого тебе.

И вправду чуден был язык воды,

Рассказ какой-то про одно и то же,

На свет звезды, на беглый блеск слюды,

На предсказание беды похожий.

Человеческие уши еще не слышали песни камня, но тело почувствовало. Адреналин впрснулся в кровь. Сердце забилось быстрее, зрачки расширились, дыхание стало частым. Человек потер отяжелевший вдруг висок. Прислушался к ощущениям внутри. Растерянно оглянулся, спросил что-то у своих товарищей.

С каждой минутой песня крепла. Шипение превратилось в тихий свист, доступный уже человеческому слуху. Гул нарастал, приближаясь, становился увереннее и мощнее.

Предощущение, а может воспоминание, пронзило ту часть Гунгуна, которая еще цеплявлась за временное, человеческое. Он понял, кто стоит перед ним. И что ждет его и тех на берегу, он тоже осознал. Уходи, сказал он. Брось камень и уходи! Предупреди остальных, у вас есть еще время.

И что-то было в ней от детских лет,

От непривычки мерить жизнь годами,

И от того, чему названья нет,

Что по ночам приходит перед снами,

От грозного, как в ранние года,

Растительного самоощущенья.

Беги! Спрячься. Пережди. Камень не всесилен, я подскажу, где песня тебя не коснется.

Человек вскочил, схватил каменное яйцо. Крикнул, призывая остальных. Побежал, что было мочи, вырываясь из заколдованного круга.

Поздно. Камень уже не пел –– ревел. Вопль, полный страсти и ужаса, рвался из недр, отдаваясь в каждом нерве. Гладь подземного озера зарябила, взбаламученный подземными толчками ил заклубился.

Бегите! Спасайтесь! Надо лишь вырваться из круга, уйти за черту.

Они не понимали. Женщина с черной челкой, превозмогая сковавший ее страх, бросилась в палатку, словно тонкая ткань могла защитить от песни камня. Третий член экспедиции схватился за голову, сполз по скале вниз, теряя силы и волю.

Ничто не могло противостать песне камня. Даже Гунгун на миг утратил самообладание. Воздух задрожал. Пошел пузырями, как кипящая вода, расползаясь по пещере. Мгновение, другое… Из глубин, со дна озера рванул вверх столб света, становясь ярче с каждой секундой. В его переливах камни заклубились, утратили форму, потекли, превращаясь в пар. Гунгун утратил прежнюю легкость и подвижность, отяжелел. Пожелтел, стал вязким как патока. Тяжесть и тупое равнодушие овладели им.

Человек почти добежал до границы валунов, за которые не мог бы перевалить кипящий воздух. Упал, растянулся на песке. Яйцо выскочило из руки, откатилось на несколько метров.

Беги! Брось! Спасайся.

Человек внял ему, укрылся за камнем. Волна кипящего воздуха накатила, ударила и схлынула как прибой. Ударила снова. Гора торжествовала, воспевая свою мощь и величие.

Гунгун больше был не в силах сдерживать ее яростный напор. Связи внутри него распались. Он обратился в прах.

Вернуться назад было так же трудно, как вынырнуть из небытия. Песня закончилась, камень сгустился и обрел прежнюю форму, но был еще напоен подземным ревом. Гунгун с трудом выкарабкался из яйца. Он совсем обессилел, словно после долгой болезни. Одна капля, вторая, третья… Капли стеклись в маленькую лужицу. Лужица превратилась в лужу, потекла ручейком. Разрастаясь, Гунгун набирал силу. Камню не победить его, как бы он не бахвалился. Вода камень точит.

Услышав знакомую тихую капель, человек выдохнул с облегчением. Выглянул из укрытия.

Нет! Слишком рано, сказал Гунгун. Камень отравлен песней. Не тронь, выжди время! Не выходи из убежища.

Вот какова была в тот день вода

И речь ее — без смысла и значенья[1].

То ли голос воды был слишком слаб, то ли человек был оглушен ревом камня. Человек не внял ему, думая лишь об одном.

— Капа!

6. ВОДА ​

Кто говорит, что безрассудно мы отчаянные?

Что там забыли? И бездельники все водники?

Мы в водном спорте люди не случайные

Куда не кинешь взгляд — водопоклоники!

Роман Пехтерев «Водопоклоники»

Коленки еще тряслись, но напряжение схлынуло, уступив место тупой усталости. День выдался слишком длинным. Хотелось очутиться дома, принять таблетку снотворного и забыться. Папа, папа, ты бы мною гордился. Слышишь ли ты меня? Инга незаметно похлопала по мокрому карману куртки, оттянутому тяжелым камнем. Нащупала брелок, машина весело мигнула фарами.

— Спасибо, что проводил.

С тех пор как они выбрались из всей этой передряги, ее спутник и слова не сказал. Инга уже собралась предложить подбросить его, как требовали правила приличия –– втайне надеясь на отказ –– но он заговорил сам:

— Не боишься?

Вопрос был задан без нажима или угрозы, но Инге отчего-то стало не по себе. Она поежилась и украдкой посмотрела по сторонам. Никого. Лишь слепые окна домов, да дрожащие тени. Облетевшие деревья, в тусклом яично-желтом свете фонарей похожие на призраков, стояли, растопырив руки-ветки, словно готовясь сдаться на милость врага. Инга рассердилась на них. Не дождетесь! Не сдамся! Что он мне сделает? Не убьет же, чтобы отобрать камень? Или…

— Ты… ты что себе позволяешь? — задохнулась она.

Он придвинулся совсем близко, навис, ухватился рукой за дверцу, не давая Инге сесть в автомобиль.

— Отдай артефакт.

— Еще чего!

— Не играй с водой, а то…

Он осекся, словно сболтнул лишнего.

Дура, какая же она дура! Надо было отделаться от него еще возле рухнувшего дома. Бежать не за ним, а к спасателям.

— Я буду кричать! — предупредила она.

— Давай, кричи, — пожал он плечами. — Тут все равно никого нет.

Инга закусила губу, вжалась спиной в холодное мокрое железо.

Горец знал о камне. Вычислил ее, выследил у дяди Лешиного дома. Что если и тур в Китай, и несчастный случай, галлюцинации, пещера –– все было подстроено? Это какой-то дурной сон! Неужели ее предки были правы, храня тайну столько веков? Неужели за камнем до сих пор идет охота?

— А я почти поверила, что ты и в самом деле умер и воскрес, — сказала она, надеясь, что презрение сможет перебить страх. — Папина экспедиция тоже ваших рук дело?

— Каких еще наших?

— Герметиков или вольных каменщиков… или на кого вы там с Германом работаете. Грамотно вы меня в оборот взяли, по старой схеме. Ты — злой следователь, он — добрый. Ты довел, он подкатил. Что теперь сделаешь? Убьешь меня, как папу? Отец жизнь отдал, чтобы его найти. И еще шесть поколений предков до него. Поэтому камень ни ты, ни Герман не получите. Так и передай своим!

Он выслушал ее, удивленно подняв брови. В глазах, прежде васильковых, плескалось чернота. Горец тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

— Не знаю, что ты себе навыдумывала, но я в эти игры не играю. Я — свой собственный. Брожу, где вздумается, гуляю сам по себе. А Герка? Вряд ли… он бы в такое не ввязался.

— Как скажешь.

— Но кто-то, судя по всему, действительно, очень хочет его заполучить. Кто –– не знаю, и знать не хочу. Меня можешь не бояться, я хочу помочь.

Инга не поверила, но дышать стало легче.

— Тогда убери руку.

Горец послушно выполнил ее просьбу. Она открыла дверцу, шлепнулась на сидение, включила зажигание. «Хочу-у-у, кричу-у-у, люблю-у-у, убью-у-у!» — взвыло радио модной песенкой, которую крутили почти бесперебойно. Инга прикрутила звук — не хватало сейчас такое слушать — но радио не выключила. Знакомая мелодия, пусть и примитивная, помогала поддерживать ощущение реальности. Руки почти перестали трястись. Паника улеглась. Мерный рокот мотора возвращал уверенность.

— Выслушай меня, — попросил Горец.

— У тебя ровно одна минута. Время пошло.

— Не хочешь отдавать артефакт мне, не надо. Верни его законному владельцу.

— Какому еще владельцу? Погоди, ты что, ради Подольского стараешься? Серье-е-е-езно? Как он смог тебя уговорить? — растерялась Инга.

Она-то начиталась отцовских мемуаров, напридумывала себе всякий бред про тайные общества, охоту за артефактами, слежку. А на поверку вышло… Или вертлявый, манерный Левушка тоже член тайного общества? Чушь! Как же глупо все вышло…

— Ай да Левушка! Так вот из-за кого он Сему бросил! Неожиданно, но… Респект вам, мальчики, что еще сказать. Совет да…

Лицо Горца снова потемнело.

— Очень смешно. Не пори чушь! Ты и твой нетрадиционный приятель взяли то, что вам не принадлежало. Поставили под угрозу не только себя, но и жизни ни в чем не повинных людей. Помнишь, когда прорвало трубу, ты спросила, знаю ли я, что нужно воде? Так вот, все очень просто, ей нужно вернуть эту штуку.

— Кому? Воде? А ей-то зачем?

Границы реальности вновь начали размываться. Да они все с ума посходили, что ли?

Горец нахмурился, похоже, разговор ему тоже был неприятен.

— Хотел бы я знать… Но рухнувший дом — это только начало. Если ты не избавишься от камня, ничего не прекратится. Дальше будет хуже. Она не оставит тебя в покое, пока не добьется своего. В первую очередь пострадают близкие тебе люди.

— Я тебе не верю. И вообще, время истекло.

Горец пожал плечами:

— Посмотрим, что ты и твой дядя Леша скажете, когда в окно квартиры на восьмом этаже начнут плескать волны.

— Откуда ты…

— Из личного опыта. Звони, если что, — он сунул руки в карманы, совсем по-мальчишески, и пошел прочь. Как назло память подкинула Пушкина:

И всплыл Петрополь как тритон, По пояс в воду погружен.

Осада! Приступ! Злые волны, Как воры, лезут в окна. Челны С разбега стекла бьют кормой.

Привиделось страшное. Экскурсионный катер таранит носом окно в спальне. Брызги стекла летят по комнате. Рыба, блестя чешуей, бьется на ковре. А следом приходит вода, зеленоватая, пахнущая тиной и смертью. Некуда бежать. Некого звать на помощь. Никто не спасется.

Инга догнала его уже на улице. Притормозила, открыв окошко, кивнула на пассажирское кресло:

— Поехали. Расскажешь, что знаешь, я изложу свою версию, потом вместе решим, что делать.

***

О камне знали с глубокой древности. Откуда пришло это знание, неизвестно, но со временем оно упразднилось и выродилось, превратилось в философскую идею.

Для «вольных каменщиков» камень стал основой мироздания. По левую сторону от алтаря они водружали грубый необработанный камень, по правую совершенный — кубической формы, что являлось отголосками памяти о форме кристаллов, заключенных в яйце, найденном Федором Звягинцевым. Цель свою и миссию масоны видели в непосредственном улучшении творения, в способности удалить с него шероховатости, приблизив к форме, соответствующей назначению. Мастера-строители считались творцами мироздания.

Алхимики же розенкрейцеры, сохранившие память предков, знали о «философском камне» чуть больше. Для них он был не бесплотной идеей, а символом божественного могущества, артефактом, который можно сотворить с помощью химических процессов и воздействия мистических сил.

И те и другие тратили жизнь на поиски «камня», желая добиться власти над миром, но все их попытки были обречены на провал. Никто не ведал, что камень — реальная жеода размером с крупный кокосовый орех с переливающейся кристальной начинкой внутри — веками лежал в непотревоженном чреве пещеры, исполняя свое предназначение. Кто сотворил его? Кто спрятал в чреве горы? Творец ли, создавший Землю, или другие разумные существа, многократно превосходившие человека и пришедшие на Землю до нас? Ответов нет. Осталось лишь знание, сохранившееся в древней китайской бамбуковой книге, принадлежавшей когда-то Якову Брюсу, и доставшейся Митяше Звягину. Его потомки в течение многих поколений ревниво оберегали тайну. Хранили список с книги, изучали тайнопись, пытались перевести зашифрованный текст и найти ключ, открывающий доступ к воде.

Владеющий водой — владеет миром.

Папа нашел то, ради чего создавались тайные общества, завоевывались и строились города. Империи поднимались и падали, в поисках тайных знаний лилась кровь, рассыпались в прах десятилетия бесплодных исследований в пыльных библиотеках и алхимических лабораториях. Отец верил, что розенкрейцеры не ошибались, считая, что камень сотворен из огня и воды. Что состоит он из минерала, содержащего «живое» и «растительное» начало, и обладает не только плотью, но и духом.

За окном занималось сырое монохромное утро. К утру дождь усилился, потоки воды бежали по улицам. Автобусы, похожие на катера, рычали, подбирая сонных пассажиров. Дворники в рыжих жилетах брели по щиколотку в воде, грохоча мусорными баками. Над дверью кофейни то и дело фальшиво зазвенел колокольчик –– офисный планктон, отфыркиваясь и тряся зонтами, по дороге на работу забегал за порцией утреннего допинга.

Стоявший на столе кофейник давно был опустошен, да и сама Инга чувствовала себя выпотрошенной до самого донышка. Рассказывать об отце и своей семье чужому человеку было бы непросто, но после всего, что им довелось пережить прошлой ночью, после того, что Горец рассказал о себе, он стал своим.

Егор слушал внимательно, не торопил и не перебивал. Когда слова иссякли, спросил:

— Так что это, по-твоему?

— Я не знаю. Папа считал, что, скорее всего, это не просто причудливый минерал, созданный по прихоти природы, а некое техническое устройство искусственного происхождения. Что-то вроде компьютера и канала связи одновременно, который прибыл сюда из другого мира, принеся с собой информацию о жизни и запрограммировав воду на ее создание. Так что Левушка был в чем-то прав, называя его Персиком Бессмертия. Жизнь будет существовать, пока есть вода.

Горец скривился, глянул в окно на дождевые струи.

— Жизнь как таковая, может и будет, только не факт, что это будет наша цивилизация. Значит, твой отец не считал, что вода разумное существо?

— Какое-то время, — кивнула Инга. — Но потом, похоже, пересмотрел свои взгляды. Вода, скорее, квазиразумна. Способна выполнить возложенную на нее программу, но не более того. Так что, сам понимаешь, если камень попадет не в те руки, вода может стать опасным оружием.

Горец хмыкнул.

— Если рассматривать с этой точки зрения, то понятно, что она пытается сделать. Ну, знаешь, защита от дурака? Но ведь хозяину камня в любом случае придется понять, как это работает.

— Папа понял, хотя и не до конца. Каким-то образом он сумел взломать ее тайный код. Теперь я в этом уверена. Что бы ни случилось с ним в пещере, в последний миг он думал обо мне и сумел со мной связаться.

Инга постаралась задавить горестный вздох, но Егор все равно заметил. Накрыл ее руку горячей шершавой ладонью. Она не стала сопротивляться. Свой, подумала благодарно. Ему можно. Чтобы окончательно не расклеиться, потерла пальцем переносицу, выдохнула и улыбнулась.

— Я в порядке.

— Ты будешь в порядке, когда мы окончательно со всем этим разберемся, — пообещал Егор. — А что думает об этом друг твоего отца? Ну тот, что изучал камень…

— Дядя Леша вообще большой скептик. Он и с папой без конца спорил. В принципе, он не отрицает возможность того, что в «камне» заключена информация, но ему сейчас совсем не до этого, — она посмотрела на телефон. Четыре пропущеных звонка, все от Артемьева. –– Ох, я совсем забыла, что обещала с утра отвезти его в больницу! Извини, мне нужно бежать. Хочешь, позже встретимся, договорим?

Егор крепко сжал ее пальцы.

— В такую погоду, да еще после бессонной ночи садиться за руль...

— Возьму такси.

— Инга… Я думаю, будет лучше, если ты отдашь артефакт мне.

— Ты всерьез веришь, что вода будет мне угрожать?

Желваки заходили вверх-вниз. Он был серьезен и внутренне собран, как перед порогом «вне категорий».

— Не только она. Те, кто за ним охотятся, знают, что камень у одного из нас. Скорее всего, тебя будут ждать либо у дома, либо у больницы. Меня в миллионном городе найти сложнее.

Инга придвинулась близко, заглянула в выцветшие за ночь стальные глаза.

— Хорошо. Я отдам его тебе, если ты согласишься не принимать никаких решений. По крайней мере, до вечера, пока мы не договорим. Обещаешь?

***

Стоило артефакту перекочевать в карман, дождь прекратился. Инга, наверное, даже до машины дойти не успела, подумал Горец. Спустя еще полчаса тучи расступились, выглянуло солнце. Словно осень решила на время отступиться. Обделенные теплом жители города и туристы высыпали на улицы.

Пока Горец прикидывал, сколько времени и денег понадобится, чтобы добраться до «щербатой» горы, в кармане джинсов затрепыхался телефон.

— Братан, у тебя все в порядке? — с ходу поинтересовался Герка. — Ты где? Хотя, стой, лучше не говори. Тут тобой интересовались, говорят накосячил опять. И когда только успеваешь? В общем, ты того… осторожней давай.

— Спасибо за предупреждение.

— Может тебе на дно залечь?

Где умный человек прячет камешек? По Честертону –– на морском берегу. Пожалуй, лучше и правда на время раствориться в пространстве. Друг детства всегда давал дельные советы.

Горец нажал отбой. Вытащил батарейку из телефона, выбросил сим-карту, жалея, что не сделал этого раньше и пошел к пристани.

Пассажиров по раннему часу было мало. Трое туристов, влюбленная парочка, явно прогуливающая пары, да молодая мамочка с девочкой лет пяти в оранжевом пальтишке. Лицо женщины показалось знакомым. Гор улыбнулся, шагнул навстречу, пытаясь выудить из глубины памяти имя. Женщина скользнула по нему равнодушным взглядом.

«Я во-дя-ной, я водяной, поговорил бы кто со мной…»

Он посмотрел на девочку в оранжевом пальтишке. Дождаться следующего катера? Мало ли что вода удумает.

— Мужчина, вы билет брать будете? — нетерпеливо спросила кассирша.

— Следующий рейс когда?

— Через полтора часа.

Горец полез в карман за бумажником. Чего тянуть…

Ну, вот и все, сказал он себе, когда речной трамвайчик отвалил от пристани. Конец. Точка. Осталось только вернуть чертову штуковину воде.

Сунул руку в карман, дотронулся кончиками пальцев до неровной поверхности. По руке от кисти до плеча побежало тепло. Горец передернулся. Эта штука, которую Левушка пафосно величал «Персиком бессмертия», а Инга беспечно называла «камень», была... чужой. Абсолютно, бесповоротно и неприятно чужой. С того момента, как она перекочевала в его карман, Гор чувствовал себя под прицелом. Ощущение не из приятных. Как можно было не замечать исходящей от «камня» угрозы? Как можно относиться к нему легкомысленно? Это вам не игрушки.

Он не стал говорить Инге, что ее отцу просто не повезло. Даже если бы он остался жив и попытался «взломать» древнюю систему, созданную неизвестно кем, в итоге все равно бы погиб. Вода автоматически приняла бы меры по защите от проникновения. Лучше уничтожить важную информацию, чем позволить конкурентам воспользоваться ей. Такое уже было и не раз.

Нужно ли рассказывать это Инге? Ей кажется, что она знает все. Про воду, про него, про Герку… и про всех остальных, которые для нее не существуют. Горец мог бы многое ей рассказать. Но зачем? Пусть живет.

А добрый дяденька Горец уже не человек –– непонятно кто, водный дух или антивирус –– но это неважно… Важно, что он может избавить их от перезагрузки. Ингу, нетрадиционного фотографа, и остальных, тех, кто мог бы спасти его на Куньлуне, да не спас. Что уж там, пусть все живут...

Сколько нас полегло на реках?

Это знает один лишь Бог.

И стоит обелиск на веки,

Где вошел экипаж в порог.[1]

Речной трамвайчик выполз на середину Невы. Рокот двигателя попадал в такт песни. Горец перегнулся через борт. Дна не видно, то что надо. Вытащил из кармана «камень», сжал в кулаке. Вытянул руку.

На воде было все известно

Нам всегда и везде везло.

Но в какую-то черную бездну

Вырывалось из рук весло.

Черная туша реки вдруг качнулась к нему вся разом. Волна ударила о борт и яростно затрясла трамвайчик. От неожиданности Горец отпрянул, разжал ладонь. Камень звонко брякнул о металлический пол. Девочка заплакала. Женщина испуганно заголосила, требуя немедленно прекратить экскурсию и причалить к берегу. Студенты на миг оторвались друг от друга и снова принялись целоваться еще жарче, как в последний раз.

Нас обратно везли в вертолете

Погруженные в вечный сон.

Через быструю реку мертвых

В утлой лодке нас вез Харон.

Горец выругался, присел на корточки, подобрал проклятую штуковину и, от души размахнувшись, зашвырнул подальше. Всплеск! По смоляной поверхности Невы пошли круги и тут же исчезли в волнах, поднятых промчавшимся мимо катером. Речной трамвайчик продолжал тарахтеть, унося Горца к Фонтанке.

Но Харон, ты ведь тоже водник,

Пропусти нас на риск и страх

Обитать не в подземных сводах,

А навечно летать в горах.

Все, подумал он. Все? Так просто? Никакой торжественности... Если верить блокбастерам, спасение мира должно проходить несколько более... грандиозно. Горец усмехнулся. Ладно, черт с ними, с фанфарами и девушками, бросающими в воздух чепчики. Реальная жизнь это вам не кино.

Он отвернулся от равнодушной черной поверхности реки. Солнце теплым светом заливало стены домов, отскакивало от окон и рассыпалось по улице желтыми пятнами. Хорошо.

Откуда-то донеслось пение. Или музыка? Еле слышный, но явно мелодичный звук. Горец оглядел набережную. Люди, машины. Обычный день.

Звук стал громче. Все-таки пение. Хор, кажется. Наверное, живущий над рекой меломан решил поделиться радостью с прохожими.

Горец скользнул взглядом по фасадам домов. Все окна закрыты.

Песня еще усилилась. Теперь она набегала и отливала волнами, будто океан. Слова — чужие, непонятные — перекатывались в ней, как галька в прибое.

И она была за спиной.

Горец медленно, точно против воли, обернулся. Увидел реку. Музыка набрала совсем уж немыслимую силу, заполнила собой весь мир. И в тот же миг он слился с Водой, стал ее частью –– крохотной, покорной, беззащитной. Ощутил восторг и преклонение перед ее мощью. Прикоснулся к безграничному и вечному разуму. Понял, что сделал все правильно. Она простила его и приняла.

Вы идете по нашему следу.

Я хочу, чтобы Вам везло.

Привяжите потуже колени

И держите в руках весло.

— Мама, что дядя делает?

— Не смотри на него, детка. Дядя просто напился с самого утра. Совсем стыд потеряли.

Горец открыл глаза. Коричневый парапет, голубое небо, красные и желтые кроны деревьев сливались в сплошную мешанину бессмысленных пятен.

Закрепите надежно каски

И вяжите покрепче плот.

Ведь без прочной надежной вязки,

Что еще на реке спасет?

Оказалось, он стоит на коленях, обхватив голову руками. Лицо было мокрым от слез.

Не любил он эту песню. Никогда не любил. Лучше уж про водяного…

Трамвайчик причалил к пристани. Женщина с девочкой в оранжевом пальтишке обошли его по большой дуге. Ему было плевать на источавшую презрение мамашку. Он ее узнал. Вернее вспомнил. В своих снах он уже видел ее зеленоватое мертвое лицо, смятое толщей воды и усеянное жемчужинами воздушных пузырьков. Пальтишко оранжевое колыхалось рядом... Теперь не случится. И ему, авось, зачтется!

Малышка оглянулась, Горец весело подмигнул ей. «Я — водяной, я — водяной…» Девочка улыбнулась в ответ. И чуть не упала. Женщина сердито дернула дочь за руку, буркнула что-то. Девочка засеменила, стараясь успеть за мамашей, локтями прокладывающей путь сквозь толпу пассажиров. Горец поднялся с колен, шагнул на причал и криво улыбнулся. Свободен. Все закончилось.

— Здравствуйте, Егор Юрьевич! Помните меня?

Он повернул голову, и увидел кролика, подмигивающего с яркого галстука. За спиной юриста кучковались однообразные черные плащи.

Ничего не закончилось.

***

Дождь затянул город тугой серой паутиной. Вспухали и лопались пузыри на лужах; раскинув водяные крылья, неслись автомобили; спешили люди под зонтиками, похожие на движущиеся разноцветные грибы-переростки. Погода совсем свихнулась. Ночью ледяной дождь, днем солнце как летом, теперь вот опять льет.

Горец задрал голову, подставляя лицо каплям. Впервые за много недель он чувствовал себя прежним. Не Гунгуном, неведомым злым духом с красными волосами, человеческим лицом и телом змеи, а тем Горцем, который, казалось, навсегда остался в непроходимом каскаде далекой китайской реки.

Та, прошлая «докитайская» жизнь, полная риска, адреналина и белой воды, казалась сейчас неясным воспоминанием, сном, забывающимся через мгновение после пробуждения. Однако и новая жизнь тоже не воспринималась явью. Словно его выдернули из привычной реальности и закинули туда, где все подчиняется своей извращенной и непонятной логике.

Дождь мелкой сечкой, зябко, слякотно. Хорошо. Физические неудобства отлично помогают забыть о душевных метаниях. Вода смоет страх и сомнения, останется только желание поскорее закончить дело.

Горец был собран как перед заходом в тот самый каскад. Есть цель, есть кураж, остальное побоку.

Тогда тоже был дождь, вспомнил Гор…

…Вода хлестала по щекам — очнись, очнись! Просыпайся, ну же! Первым пробудилось сознание, тело соткалось следом из натекшей лужи на тротуаре. И только потом:

— Жмур? — полицейская дубинка ткнулась в бок.

Горец заворочался, разлепил мокрые ресницы.

— Да нет, живой вроде, — ночной страж опять несильно стукнул его дубинкой в плечо. — Очухался? Да он в драбадан.

Горец лежал под скамейкой в сквере. Его вытащили, усадили, брезгливо морщась и отпуская шуточки. Пока менты устанавливали личность и бубнили в рацию, Гор пытался сообразить, как попал сюда…

…Его вежливо, но настойчиво усадили в машину. Завязали глаза и долго везли. Потом тащили по длинному коридору. Когда повязку наконец сняли, он оказался в изысканно обставленном кабинете. В массивном кожаном кресле сидел пожилой мужчина. Цветастый пиджак что-то нашептывал, почтительно склоняясь к волосатому старческому уху. Хозяин кабинета был похож на Соловья-Разбойника из старого мультфильма. Лысина в складку, тяжелый взгляд из-под бровей домиком, пухлые, едва шевелившиеся губы. Говорил Соловей-Разбойник тихо, с расстановкой, словно немного брезгливо.

Слева и справа крепко держали, в висок упирался твердый холодный ствол. Старик не запугивал, не угрожал. Махнул рукой с искореженными болезнью суставами пальцев, скомандовал:

— Докладывайте!

Горцу было наплевать, кто это. Члены тайного общества, от которых поколения Звягинцевых таились в течение нескольких веков, сектанты или бандиты. Одно было понятно — артефакт им нужен не для научных изысканий. Эти не остановятся. Подошли слишком близко, чтобы отступиться. Если он не «доложит» по своей воле, вытащат из него правду клещами. Только уже не из него, а из мешка с костями. Потом наймут водолазов и батискаф, прочешут дно реки сантиметр за сантиметром. Найдут артефакт и попытаются взломать…

И тогда Гунгун расшибет свой упрямый лоб об ось мира, и разверзнутся все источники великой бездны, и окна небесные отворятся! И воды потопа придут на землю и поглотят ее. Спустя семь дней или сто двадцать лет неважно. Система экстренного уничтожения информации зачистит носитель без возможности дальнейшего восстановления. Человечество будет уничтожено.

Потом, когда гнев ее уляжется, на развалинах цивилизации начнется новый виток жизни. Планете не нужны успешные люди. Ей нужны миротворцы, целители, реставраторы, рассказчики. Те, кто умеет любить. Те, с кем хорошо жить. Те, кто может сделать мир чистым и живым.

Нет, уж, фигушки! Пусть попробуют найти. Это с виду Нева такая спокойная, а на самом деле течение у нее будь здоров... Утопленников-то не всегда находят. Что уж говорить о черном предмете размером с кулак...

Успокаивало одно — хоть немного времени, но он выиграл. И может попытаться выиграть еще, решил Горец и заговорил.

Ему не поверили, это было понятно по тому, как переглядывались между собой Соловей-Разбойник и Цветной Пиджак. Но выслушали внимательно, не перебивали. Каждое слово ловили. Очевидно, понимали, с чем имеют дело. Ну или хотя бы догадывались.

Он сказал: ищите!

Его вывезли на катере на середину Невы. Горец ткнул наугад.

— Уверены? –– скептически поднял брови Соловей-Разбойник.

Гор кивнул. Ждал, что свинцовая вода ударит в бок, как утром, спугнет их. Но черноокая красавица бесстрастно и молчаливо куталась в меха из густого тумана. Зато Цветной пиджак тарахтел без умолку, пока Горцу связывали конечности.

— Ничего личного, Егор. Надеюсь, вы меня понимаете. Я вас даже уважаю, как профессионал профессионала, и боссу моему вы понравились. Но елки-иголки! — голос его задрожал. — Вы заполучили единственное вещественное доказательство существования древней технологически продвинутой працивилизации! Может даже внеземного разума! Вы держали в руках плод с древа жизни и так бездарно им распорядились.

Гор пожал плечами, мол, так уж вышло, само как-то, извините ребята.

— Напомнить вам библейскую историю о грехопадении? — спросил Цветной пиджак. — И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и Дерево жизни посреди рая, и Дерево познания добра и зла. Как вы, наверное, знаете, первому человеку было запрещено вкушать плоды с дерева познания добра и зла, а плоды Дерева жизни запрещены не были. Но наши предки сделали неправильный выбор и потеряли доступ к тому, что имели по праву рождения. Вот и вы, как Адам, решили, что лучше познать добро и зло. А ведь оно не зря было под запретом. Жизнь выше всего этого, она над категориями. Только представьте, какой была бы наша цивилизация, пойди она этим путем. Чистая вечная жизнь необремененная глупой моралью. Впрочем, может была бы и мораль, но совсем другая. Подумайте только, что есть добро и зло для человека, не боящегося смерти? У вас была возможность это увидеть, а вы свой шанс утопили в реке.

Горца подвели к борту. Привязали к ногам мешок с песком.

Страха не было, скорее неверие. Вот так все и закончится? Вот так? Не может быть. Нет! Так не бывает!

«Ты — это я, Гунгун».

Он втянул стылую прель речного воздуха, вспомнил холодные объятия воды. Жалкая попытка приготовиться к встрече. Двое подхватили под локти. Столкнули за борт.

Бултых!

Тишина.

Едва успел глотнуть воздуха по многолетней привычке. Дернулся, пытаясь освободить руки. Мешок увлекал на дно. Быстро, слишком быстро!

Взревел движок катера. Черная тень над головой скрылась из поля зрения.

Вода была тяжелой, маслянистой, совсем не такой, как в горной реке. И все же это была та самая вода, просто оскверненная человеческим присутствием. Больная, издерганная, бесстрастная.

Когда воздух закончился, Горцу почти удалось освободить руки. Он стиснул челюсти, уже не надеясь на чудо. Никто его не спас тогда, и никто не спасет сейчас. Даже Воде он больше не нужен.

Рокот движка затих вдали.

«Ты — это я».

Черная вода. Стылая, неподвижная, тяжелая. Темно. Вдавливает в ил. Что это стучит?.. Сердце? Нет. Не стучит… Гудит. Там на дне, в иле. Гун-гун-гун… Зарокотало, словно пришли в движение шестеренки неведомого механизма. Трак-трак-трак… Отдается шумом в ушах. Взрывается в голове. Тах-тах-тах!

Больно! Как больно! «Ты — это я-а-а-а!..»

Горец перестал цепляться за воздух, которого не осталось. За жизнь, давно ему не принадлежащую. Вода наполнила его до краев как пустой сосуд.

А потом… тело обратилось в поток, закружилось водоворотом, разлилось, рассыпалось на молекулы. Растворилось без следа в черных водах.

Темно. Плохо. Грязно. Больно.

Только внизу, на дне, то разгорается что-то, то еле теплится. Бьется тонкой ниточкой пульса в такт. Время есть. Есть еще время…

…Он очнулся в сквере под скамейкой. Тело — покрывшаяся тонкой морозной корочкой лужа боли. Ни веревок, ни мешка. Над ним — двое полицейских.

Горец крепко потер руками лицо. Живой? Или это слово к нему уже неприменимо?

Так не бывает. Нет! Не может быть! Нельзя стать водой. А ходить по воде?

Можно, пели капли, гладя его по щекам. Тебе все можно. Даже если нельзя. Владеющий водой — владеет миром.

Это еще с какой стороны посмотреть, кто кем владеет. Он похлопал себя по карманам. Нет карманов. Одежды тоже нет. А значит, ни телефона, ни ключей, ни бумажника. Потерял. А камень? Камень выбросил. Или…

Горец попытался восстановить последовательность событий. Когда позвонил Герка, камень еще лежал в кармане. А он не спал уже сутки. С ног валило. Погода была теплой. Он сел в трамвайчик, пригрелся на солнышке под пледом…

Проще считать, что все это сон… Не было ни Цветного пиджака, ни пульсирующего на дне Невы нечто. Просто смертельно уставшего человека обокрали и бросили валяться на набережной.

Из больницы скорой помощи, в которую его доставили полицейские, Горец сбежал на рассвете. В безразмерной, застиранной больничной пижаме.

Пока топал домой, то есть, на Геркину квартиру, было время подумать. Как тогда Лелик сказала? Все мы связаны. Так и есть. Что-то случилось в крайнем походе с ним и с остальными. Изменило изнутри, связало между собой невидимыми нитями. А может это случилось еще до… До того, как вышли на воду. Кажется, это имел в виду Цветной пиджак. О чем он говорил?

Так тяжело вспоминать. Все расплывается. А ведь чуть больше месяца прошло. Дней сорок…

На сороковой душа переправляется через Забыть-реку и забывает все, что с ней было на этом свете.

Неужели он все-таки умер тогда? Или не тогда, а теперь…

«Я — во-дя-ной, я — водяной, никто не водится со мной…»

Подойдя к двери, Горец хотел достать ключи, но вспомнил, что они пропали вместе с бумажником и телефоном. Значит, к родителям. Там не отлежишься, и подумать спокойно не дадут.

Сел на ступеньки. С него все еще текло в три ручья, и вскоре на лестнице образовалась целая лужа. «Внутри меня водица, ну что с таким водится… Противно! Э-эх, жизнь моя — жестянка, да ну ее в болото!»

А может, испив священной водицы, он все-таки стал бессмертным «сяни», о которых рассказывал Дежнев?

Сзади что-то зашипело или засвистело.

А вот и он, зверь Кайминшоу, он же зверь Света. Пришел, чтобы вернуть в лоно богини Си Ван Му?

Горец оглянулся. В дверном проеме возникла заспанная и не на шутку встревоженная морда друга детства.

— Ты-ы-ы?!

***

Герка пообещал, что будут все. Хоть из-под земли, но он их достанет. Слово сдержал.

Дежнев, как обычно, явился первым. Когда Горец подошел к месту встречи, Семен уже мерил панель шагами. Как часовой только ружья не хватало.

— Здорово! — пробасил он из-под накинутого капюшона. Протянул ладонь для рукопожатия. — Погода шепчет, не?

Горец не ответил, но руку пожал. Журналист не обиделся — или не подал виду,

забубнил о том, что бывший утонувший мальчик согласился дать интервью, поэтому на следующей неделе он, Семен, летит в Италию. Спустя пару минут, подволакивая больную ногу, приплелся Левушка. Встал в сторонке с недовольным видом и углубился в новый телефон.

— О, вон и адмирал наш! — со вздохом облегчения сказал Дежнев, когда из-за угла появился Герка, одной рукой держа большущий черный зонт, другой прижимая к себе Ингу.

— Ну что, просветишь, чего хотел? — с ходу принялся напирать друг детства и огляделся. –– Гулять погодка не располагает, если ты не заметил. Да и зачем торчать тут у всех на виду?

Параноик. Конспиратор хренов. Смысл в шпионов играть, подумал Горец. Если Цветной Пиджак в самом деле меня утопил, следить не будут. По крайней мере, какое-то время. Инга и остальные тоже в безопасности… Соловью-разбойнику теперь на них плевать. Все силы сосредоточит на поисках. А если не было ничего? А если не было, то и говорить не о чем.

— Слушайте, я тут один ресторанчик знаю неподалеку, офигенную солянку готовят! –– продолжал наседать Герка. –– Самое то после бодрящей прогулки под ледяным ливнем. Предлагаю продолжить общение там. В тепле и уюте, так сказать. Возражений нет? А, лапуль, что скажешь? Ведь неплохая идея?

Инга встретилась глазами с Горцем.

— Да, конечно. Как только Егор мне кое-что вернет.

— Что вернет? — встрепенулся Левушка. — А-а-а-а! Так это ты мой «персик» украла? Это уже всякие границы… Где? Где он?

— В Неве, — честно ответил Горец.

Ингин и Левкин голоса слились в одном возмущенном вопле:

— Что?!

Фотограф пришел в себя первым.

— Одна стащила, другой уничтожил… Нормальненько! Ладно, проехали, будем жить дальше. Зачем было в такую даль из-за этого тащиться? Могли бы просто позвонить, в известность, так сказать, поставить.

— На понимание я, конечно, не рассчитываю, — сказал Горец Инге. — Но другого выхода не было. Просто поверь.

— Поверить? Какая же ты…

Мразь? Слякоть? Ну да. «Я — во-дя-ной… а все мои подружки — пиявки да лягушки»… Проходили уже.

— Я все объясню, для этого и позвал. Мы в этом деле увязли, как мухи в… меду. Мы единственные, кто вошел в ту реку и остался в живых, как бы пафосно это не звучало. Везение? Не думаю. Вода нас отпустила, дала второй шанс. И если мы хотим выжить, надо понять, почему это произошло. Пора раскрыть карты.

— Ага, щаз-з-з, так и разбежался! — фыркнул Левушка. — Давайте теперь под дождем тусить, непонятно чего обсуждать. У меня, между прочим, еще период восстановления не закончился. Мне сейчас воспаление легких схватить — как два пальца об асфальт. И вообще, если бы не долбаная авария, меня бы здесь давно не было.

Семен протянул руку, собираясь, видимо, по привычке успокоить бывшего партнера, но Лео шарахнулся от него, едва не сбив с ног случайного прохожего. Мужчина громко выругался и отпихнул легкого Подольского обратно.

— Так, — вмешался Герка, подхватывая Лео. — Предлагаю все-таки перенести обсуждение в более подходящее место. Там все и расскажешь. Как я уже говорил, тут недалеко...

— Да, — согласился Горец. — Давайте, правда, отойдем куда-нибудь, где спокойно поговорить можно.

Он, не дожидаясь ответа, зашагал вдоль канала.

— Э, солянка в другой стороне! — крикнул Герка. — Гор, я угощаю!

Горец, не оборачиваясь, махнул рукой — пошли. Спустя пару мгновений его догнал Семен. Остальные, судя по негромким препирательствам за спиной, тоже присоединились к «прогулке».

— Куда идем? — вполголоса поинтересовался Дежнев.

— Неважно, — равнодушно ответил Гор. — Главное, чтобы не мешал никто.

Когда жилые дома вокруг сменились унылыми заводскими корпусами, а редкие прохожие окончательно исчезли, он свернул к ближайшему гранитному спуску к воде. Сел прямо на мокрые ступеньки. Черные волны подпрыгивали, стараясь дотянуться до кроссовок, бессильно облизывали коричнево-розовый камень. «Подскажи, — мысленно обратился к реке Гор. — Я все сделаю. Только дай знать, что я упускаю?»

— Ну? — требовательно спросил Герка, нависая над Горцем.

Садиться на мокрые ступени никто, кроме него, не стал. Разговаривать, выворачивая голову вверх было неудобно, поэтому пришлось тоже встать. Гор сунул руки в карманы, качнулся с пятки на носок... Вспомнилось из далекой юности: «Правила прохождения любого порога? Подходим — заходим — проходим — выходим. Все».

Ну что ж, заходим?

— Итак, краткое содержание предыдущих серий. Сначала появились водяные надписи...

Он рассказывал — четко, стараясь соблюдать последовательность событий и не забывать о мелочах. Остальные слушали. Подольский — нетерпеливо крутя головой по сторонам, то и дело порываясь вставить слово. Семен — сосредоточенно, иногда беззвучно шевеля губами, точно делая заметки или возражая про себя. Ингино лицо стало печальным, а когда Гор вспомнил про найденный в пещере мертвый лагерь, она всхлипнула и отвернулась. Герка чмокнул профессорскую дочку в макушку и состроил Егору укоризненную рожу: мерзавец, довел нежное создание!

— Каждый, как я понимаю, знает только свой кусок истории, а нам нужна общая картина.

— Зачем? — вскинулся Левушка. — Чтобы устроить массовый сеанс общения с Обводным каналом? Или с Невой? А может, обратно в Китай махнем?

Фотограф подошел к парапету, сложил руки рупором и, наклоняясь к воде, издевательски крикнул:

— О, великая богиня Сиванму, поведай нам, какого хрена тебе надо?!

Темная маслянистая вода качнулась — как тогда, когда Гор выкинул «камень» — навалилась на гранит. Одновременно сильный порыв ветра толкнул Левушку в спину, норовя перебросить через парапет…

В животе похолодело. Горец с силой провел рукой по лицу. Показалось? Нет?

— Левка, не устраивай тут, — сказал Инга. — Хватит кривляться.

— Да что тут обсуждать? Нет, вы что, серьезненько? Считаете, что галлюцинации в пещере, прорвашаяся труба, авария, наконец, это все подстроила кучка безмозглых молекул?

— Человек, вообще-то, тоже кучка молекул, — вполголоса заметил Семен.

— У человека мозг есть! — хмыкнул Герка.

— Не у каждого, — пропищал Левушка.

Инга шагнула вперед:

— Стоп, мальчики! Брэк! Слушайте, я понимаю, что вся эта история странно звучит. Но Егор прав, вода, она... живая. Мой отец изучал ее всю жизнь. Над ним тоже смеялись, никто не воспринимал всерьез, –– она повернулась к Горцу и сердито закончила: –– Только это все равно не объясняет, почему ты уничтожил артефакт.

Ну что ж, сама напросилась. Пришлось рассказать о встрече с Цветным пиджаком и его боссом. Без лишних подробностей, конечно, чтобы не пугать раньше времени. Про сны наяву Горец решил умолчать. Искоса взглянул на Ингу.

Бледная, ни кровинки на губах. Прижала руку ко лбу.

— Боже мой! Что же я наделала!

Непонятно было, что потрясло ее больше: что пустила в дом Цветной Пиджак или что рано или поздно артефакт окажется в его руках.

— Простите меня, мальчики. Мне пришлось врать. Всем вам — сначала Левке с Семой, потом вам с Егором.

— Ты моя коварная лапуля...

Инга протестующе подняла руку:

— Погоди, Гера. Так вот. Я с самого начала знала, что ищу. То есть, папу, конечно, тоже... Но главное — камень! Только не знала, что из этого получится...

— Да что такого может получиться? Иди ко мне, врушка!

— Мы все умрем, — вместо Инги ответил Гор. — Не мы в смысле «наша компания», а вообще — все. Человечество.

— Эпичненько, — согласился Подольский. — Только что мы-то можем сделать? Отправить в прошлое терминатора? Собрать в нужном месте пять элементов? Взорвать астероид? Народ, мы не в кино. Это реальная жизнь. Конец света не случается из-за куска камня. А если случается, то хренушки вы его остановите на последних секундах!

— Погоди-ка, — вдруг сказал Герка. — Конец света?.. Не остановите?.. Черт, что же там было?! Как же она это...

— Ты о чем? — насторожился Гор. Неужели есть?! Стоп, стоп, парень, не спугни...

— Да та тигротетка, — с досадой пояснил Герка и переложил зонтик в другую руку.

— Что еще за тигротетка?

— Богиня. Ну, в глюках которая. Она что-то такое болтала... А, вот! — Герка зажмурился и процитировал заунывным голосом: — «Одни идут, другие — следуют за ними; одни расцветают, другие высыхают; одни укрепляются, другие слабеют; одни создаются, другие разрушаются. Сделай свой выбор и тогда путь откроется». Я тогда внимания не обратил, не до того как-то было... А тут вспомнилось.

— Видения, — медленно сказала Инга. — Конечно. У каждого из нас были видения. Там могут быть подсказки!

— Так, дружно сосредоточились и вспоминаем, — распорядился Гор. — В подробностях. Кто первый? Гершвин? О чем еще тетка говорила?

— Больше ни о чем.

Дежнев неуверенно поднял руку, как плохо выучивший урок школьник. Смутился, опустил ладонь и пробасил:

— Ну, я могу. У меня все равно ничего особенного не было. Я же тебе говорил, что не поверил во все это... Мне привиделся мешок. С дырками. То есть, не совсем мешок, а драйбег. Только он был живой. И он...

Семен замолчал и уставился в пространство невидящим взглядом.

— Что? — нетерпеливо спросил Гор. — Вспомнил?

— Ага, — кивнул Семен. — Вспомнил. Было еще, когда мы только в

пещеру попали. Жертвоприношение. Там... — он смущенно покосился на Ингу. — Ингушу приносили в жертву. Жрецы, все такое... Да не, ерунда. При чем здесь?..

— Очень может быть, что при чем, — возразил Гор. — Жертвоприношение, говоришь?..

— Да нет, — Семен покачал головой. — Нельзя же настолько погружаться во всю эту чушь! Тебе не кажется, что приносить жертвы несколько чересчур, не?

— Так, стоп-стоп-стоп! — вмешался Герка. — Ты, Гор, совсем сбрендил? Лапулю я не отдам, даже не думай. В конце концов, пусть этот гребаный мир рушится ко всем чертям! Или нет! Мы же не мракобесы какие-нибудь, верно, Гор? В принципе теория неплохая, но предлагаю ограничиться... м-м-м... священным животным. Козлом отпущения. В древние времена такие штуки повсеместно практиковались, это я тебе, голуба, говорю как краевед и выпускник истфака, между прочим. Неурожай, болезнь или еще что. Все бегут к священнику, ну или жрецу какому-нибудь. А он им, вот прям как ты сейчас: надо задобрить богов!.. Ну, они козла наряжают, ленточками украшают... Кстати, лапуль, у тебя наверняка всякие бабские штуки дома имеются — бусики там, кружева, бантики? Боги, они, заразы, красивое любят!

— Слушай, Герундий…

— В самом деле, Гер, не валяй дурака, –– нахмурилась Инга. –– Священный козел это, конечно, очень смешно, но, боюсь, Егор прав — время шуток закончилось.

— Ну, почему же обязательно священный, — встрял Горец и широко улыбнулся Подольскому. — Нам и обычный козел подойдет.

— Хватит! — в два голоса воскликнули Семен и Инга. Уставились друг на друга и, уже тише, но так же в унисон повторили: — Хватит.

— Серьезно, братан, пора заканчивать балаган, — отводя глаза, выдавил Герка. — Ты заигрался по ходу. Великий потоп, жертвоприношения, священные булыжники... Чушь собачья!

— Нет, — возразила Инга. — Егор прав, нам надо как-то договориться с водой до того, как Санька найдет камень. Только не знаю как и… и я замерзла совсем.

В кафе было тепло и сухо. Негромкая музыка — легкая, ненавязчивая, совсем не похожая на жуткое пение воды — расслабляла. Мягкие диванчики ее поддерживали. Пухлые благородно-бордовые папки меню приглашали раскрыть их, со вкусом пробежаться глазами по строчкам, выбрать, заказать, а после — откушать, неторопливо прихлебывая сухое красное и отламывая корочку от еще теплых кусков хлеба...

— Вот я сразу говорил: пойдем, посидим культурно! Нет, надо было устраивать шоу на воде!

Геркин напористый бас разрушил очарование момента — музыка испуганно съежилась и притихла, кресла поскучнели, а меню уже не благородно алели, а смущенно краснели.

— Если бы мы сразу сюда пришли, ты бы уже мордой в салат лежал, — буркнул Горец.

Глупости, конечно, Герка свою меру знал и лишку на памяти Егора выпил только раз. Но уж очень хотелось отомстить другу детства за разрушенную иллюзию спокойной жизни, в которую Горец погрузился, едва переступив порог ресторанчика. Не мог помолчать хоть десять минут?

— Вот, смотрите. Это тетрадь, которую мой отец... — Инга расстегнула сумку, вытащила плоское, завернутое в яркий непрозрачный пакет. Начала разворачивать, но вдруг остановилась. — Нет. Сначала надо рассказать. Когда был основан наш город... Нет, это тоже потом...

Она сморщила нос, точно собираясь заплакать или чихнуть. Тонкие пальцы теребили хрустящий пластик пакета. Герка сочувственно засопел и приобнял девушку за плечи одной рукой, другой не забывая листать меню. Инга сердито вывернулась.

— Так. Все сначала, — сухим лекционным тоном заговорила она, глядя почему-то только на Егора. — Много лет — тысячелетий — назад существовал тайный орден...

Горец слушал вполуха — большую часть этой истории он узнал той ночью, когда спас Ингу из обрушившегося дома. То, что голубые братья-журналисты уши развесили, это понятно — им по должности положено. Герка втюрился и вовсе поляны не видит, все мысли на лице написаны: «пожрать и лапулю в койку затащить». Ну и ладушки. А у него, Горца, есть дела поважнее, чем психотерапевтом для профессорской дочки работать. Не зря же вода его выбрала. Итак, что там Семен про свои видения говорил?

Жрецы-водопоклонники, приносящие жертвы. Вода как граница между мирами. Символ времени и вечности. Говорят, в одну реку не войти дважды. А он это сделал, вошел и вышел, пересек границу между миром живых и миром мертвых. И Ингин отец каким-то образом достучался до нее с той стороны. А что если вода не просто граница, а вместилище человеческих сущностей? Да ладно, чего там — сущностей. Попросту душ. Не зря же у многих народов считалось, что душа человека — в крови. Что такое кровь, как не вода на девяносто процентов? «Прах к праху» говорят об умершем. При этом ставят воду около мертвого тела, потом обмывают и выливают ее, чтобы душа покойного ушла и не возвращалась в дом. Из воды мы приходим и уходим туда же. Вода к воде.

А если так… значит смерти нет, есть лишь круговорот воды в природе. На миг мы приходим в мир, превращаемся в лед или наоборот закипаем и испаряемся, чтобы снова выпасть дождем и породить новую жизнь.

Это, братцы, уже вечность! А мы, выходит, все уже вкусили от райского древа.

Смерть затрагивает лишь тело, а душа остается за его пределами, в другой реальности. Горца осенило — Лелик-то выходит в точку попала! — мы и впрямь связаны между собой. Не только с теми, кто живет сейчас, но и с теми кто жили до нас, и, чем черт не шутит, может с теми, кто еще будет. Каждая (каждая!) мысль наша, движение, слово, эмоция расходится как круги на воде, по времени-пространству, накладывая свой отпечаток, затрагивая всех и каждого. Для этого не нужно никого впускать в свою жизнь, все уже там… И Герка, и Тинка, и погибший «профессор», и даже «неразлучники», черт бы их побрал…

А каменное яйцо, если верить Цветному пиджаку и папаше-профессору может, и в самом деле, семя жизни, девайс, заброшенный на Землю неведомо кем и содержащий информацию обо всех нас. И обо мне? И обо мне!

Но в таком вот «аксепте» и жертвоприношение — не бессмысленный акт жестокости, а лишь перестановка мест слагаемых. Или освобождение, возвращение домой, к истокам? Другая мораль, нечеловеческая, надчеловеческая. Прав был Цветной Пиджак. Горец попытался вспомнить себя-воду. Оставался ли он самим собой, становился ли частью сверхличности? Или индивидуальность его попросту растворялась, нивелировалась до уровня бессмысленного муравья в муравейнике? Капли в море? Ведь количество не обязательно переходит в новое качество, а сумма простых вещей не всегда приводит к чему-то более сложному.

Как договориться с водой, если ты не можешь понять, что ей нужно?

— Говорю тебе, точно такие же закорючки я там видел!

Егор медленно выплыл из кишащей призраками глубины воспоминаний на поверхность реальной жизни. Оказалось, что Инга успела завершить рассказ о «преданьях старины глубокой» и уже вытащила из того самого пакета затертую общую тетрадку. И теперь Лео, как обычно бешено жестикулируя и закатывая глаза, нетерпеливо подпрыгивал на диванчике.

— Погоди, Левушка, — Инга нахмурилась и с силой потерла лоб. — Где там?

— Ну, в Китае, где же еще! — возопил фотограф. — В пещере. Как раз там, где... Кхм...

Он вдруг осекся. Забегал глазами.

— Да говори уже! — рявкнул Герка. — Хорош ломаться.

— Эм-м... Ну, в общем, где экспедиция... Где мы их нашли, — промямлил Лео. Видно было, что он уже жалеет о вырвавшихся словах. Потом, будто решившись, фотограф полез в сумку и вытащил телефон. — Ладно, сейчас покажу. Так, где это?.. Не то... Опять не то... Ага! Вот!

Лео развернул телефон экраном от себя. Горец невольно присмотрелся и сначала ничего не понял — какие-то линии, тени... Стоп! Это же плечо. Точно, плечо и рука. Профессор. Погоди, сказал себе Горец, ты не можешь знать, что это профессор. Ты не был с ними в пещере. Я-человек не был, согласился он сам с собой. А я-вода? То-то же!

— Ну и что это? — недовольно спросил Герка. — Хрень какая-то.

— Нормальненько? — возмутился Подольский. — Глаза разуй, видишь — закорючки! Такие же, как здесь!

Лео победно ткнул пальцем сначала в экран, а затем в тетрадку.

Действительно, теперь и Гор разглядел тонкие линии на скальной породе, служившей фоном для мертвого человека. Точки, палочки, завитки, складывающиеся в... иероглифы?

— Неужели это папа написал? — глухо спросила Инга. — Может, он именно так и передал мне...

Голос у нее сорвался. Герка состроил осуждающую рожу в сторону Подольского и сердито поинтересовался:

— Обязательно было тут ретроспективу устраивать? Ну, закорючки, и что?

— Не, ну вы сами кричали: вспоминай, думай, рассказывай все что знаешь! — нахохлился Лео. — А теперь не рады?

— Рады, — ответила Инга, справившись с собой. — Еще есть снимки?

— Э-э... Да больше и нет почти. Так, пара кадров... Я ж не знал, что это важно. Ну, закорючки какие-то наскальные, не рисунки же. Ничего интересного. Мне и в голову не пришло, да и освещение там так себе было. Они случайно в кадр попали, я вообще-то мумию... Кхм... То есть, профессора хотел крупно взять... Инга, ты чего? Ну извини, я... Прости, я не хотел...

Герка скорчил совсем уж зверскую рожу и постучал себя кулаком по лбу: мумию?! Лео покаянно развел руками.

— Интересно, — прогудел Семен, вглядываясь в мутные письмена. — Весьма. Ингуша, ты говоришь, иероглифы эти никто из твоих предков так и не смог расшифровать?

— Нет. Слишком маленькое количество текста, и соотнести его было не с чем. Надписи на менгире и в китайской книге не были идентичными. Мой прадед был довольно известным в Ленинграде этнографом. Незадолго до смерти он написал прабабушке письмо в эвакуацию, где выдвинул гипотезу, что это образец письменности допотопной працивилизации, часть некоего трактата о воде. Этакий «Гидрономикон», читать который опасно для жизни. Но прадед вообще слыл человеком довольно экстравагантным, так что…

—Ну-ка, посмотри сюда. Сейчас крупнее сделаю, — Семен ткнул пальцем в телефон. — Вот этого иероглифа в твоих записях нет. Видишь, не? Сравни сама.

Все сгрудились над смартфоном. Инга длинно прерывисто вздохнула, но когда заговорила, голос был спокойным и твердым:

— Ты молодец, Левушка! Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

Теперь… мне нужны эти закорючки. Все. Может тогда у нас что-то и выйдет.

***

— Его-о-о-р!

Идущие впереди сбились с шага и обернулись. Фотограф вопил так, будто сверзился с тропы и покатился вниз по склону.

Щелк. Щелк. Щелк. Из-за камеры появилась ухмыляющаяся физиономия:

— Вот это кадр. Классненько! Ты бы видел свою… м-м-м… свое лицо. Друг мой угрюмый, если бы ты только знал, насколько ты фотогеничненький!

— Ори громче. Вызовешь обвал — будет тебе кадр, — пообещал Горец и сплюнул сквозь зубы.

Проводник Тахир затянул потуже капюшон новой куртки и обреченно цыкнул:

— Говорил тебе, брат, сам конца идти надо.

Надо-не надо! Пробовали уже. Не помогло. Когда шли в таком порядке Подольский тормозил еще больше, мельтешил перед глазами и движение совсем стопорилось. Первое время непрерывное щебетание фотографа и все эти уменьшительно-ласкательные словечки бесили Горца до нервной дрожи. Но ночью, во сне, к нему приходила Вода — не жуткая разгневанная стихия, сметающая все на своем пути, а верная подруга, могущественная покровительница. Гор растворялся в ней. Проходил по каскадам, клубился тучами в небе, проливался дождем, временами даже не понимая, где находится. Пространство и время утрачивали свое значение. Важно было лишь ощущение правильности происходящего. Он становился самим собой, занимал свое место. Такого Горец не чувствовал с тех пор, как вернулся домой из мест не столь отдаленных. И это примиряло с действительностью. Даже вопли фотографа становились частью целого. Гармонично вплетались в шум ветра, рокот и плеск воды, шорох скользящих вниз по склону камней. Единственное, что нарушало гармонию, ощущение, что он что-то упустил. Или забыл…

Ближайшая плоскость, пригодная для посадки вертолета, оказалась в трех днях пути от пещеры. Гор, конечно, предпочел бы дойти по реке, но Подольский наотрез отказался выходить на воду. Пришлось тащиться пешкодралом по пронизывающему ветрищу. Без Лео все путешествие не имело смысла. Шибздик это, видать, чувствовал,оттого и корчил из себя крутого профи, выпячивал цыплячью грудь и ставил условия. Если бы дело было только в снимках, Гор сам прекрасно нащелкал бы закорючки и не парился. Да хоть телефоном, не на конкурс же их отправлять — разобрать можно будет и ладно. Но иероглифы были лишь предлогом. Приманкой для тщеславного журналистика.

О том, что будет дальше, Горец старался не думать. Вспоминал разговор у реки, как била волна о парапет, пытаясь дотянуться до Подольского, как тот барахтался в утонувшей машине, борясь за жизнь. Зачем он понадобился воде? Горец не знал, просто сложил два плюс два и сделал выводы.

Все срослось как нельзя лучше. Инга очень удачно выступила с этим «кодом». И папеньку приплела, и его приятеля Артемьева. Видно было, что профессорская дочка искренне верит в возможность управлять водой с помощью набора символов. Смешно. Но в данной ситуации полезно. «Уникальный шанс, — уговаривала она Подольского. — Круче чем шумерские письмена. Прославишься на весь мир». И прочее бла-бла-бла. Тот, помятуя о тяготах похода, колебался, канючил. Родинки нервно скакали на лице.

И тут неожиданно подал голос молчавший до сих пор Семен:

«В самом деле, Ингуша, что эти иероглифы тебе дадут? — спросил он. — Тебе лично? Не собираешься же ты, в самом деле, продолжить семейную традицию?»

«Может и собираюсь. Думаешь, не получится?»

«Что? Миром управлять? Это же бред какой-то. Найди себе хобби поинтереснее и попроще, не сходи с ума».

«Эй, Дежнев, полегче на поворотах», — вклинился Герка.

«Спасибо за откровенность, Сема, –– скривилась Инга. –– Значит, вот что ты на самом деле обо мне думаешь!»

Горец в перепалку не вмешивался. Хочешь быть сильнее, уступай. Иди по наименьшему пути сопротивления, будь как вода, а трещины в камне найдутся сами собой.

«Ребят, вы только подумайте. Как вы собираетесь расшифровывать иероглифы, если за последние семь тысяч лет это никому не удалось сделать? Логику включите. Во-первых, нет никаких гарантий, что Санька и… кто бы там за ним не стоял, найдут камень. Во-вторых, даже если они выловят артефакт со дна Невы, совсем необязательно, что катастрофа произойдет. Это всего лишь фантазии, не подкрепленные фактами. А в-третьих, если уж кто-то и должен этим заниматься, то специалисты. Обратитесь в Академию наук, в компетентные органы, наконец. Инга, вся эта затея… Это небезопасно. Ты слишком далеко заходишь, и я в этом принимать участия не намерен».

«Так тебя никто и не держит. Уходи!» — махнула она рукой.

Семен встал, накинул куртку, но, не дойдя до выхода, резко повернул назад. Навис горой над щуплым фотографом.

«Лео, пожалуйста, хоть ты меня послушай. Не искушай судьбу».

Это и стало для Подольского последней каплей. Трещина превратилась в провал. Компания распалась.

Тогда Горец окончательно все для себя решил. Ну что ж, если воде понадобилась чья-то жизнь… Все рано или поздно там будем. Почему не закончить все дома, в Питере? Он не знал. Но чувствовал, что правильным будет вернуться. Замкнуть кольцо истории? Захлопнуть дверь, открытую в скалах Куньлуня? Выказать уважение чужой богине? Неважно. Так будет правильно — и точка.

— Егор! Его-о-ор! Да что же это такое?! Я же не могу в таком темпе ничего снять.

Запыхавшийся фотограф догнал их и замельтешил рядом, пытаясь зайти то с одной, то с другой стороны.

— У нас был уговор, если ты забыл, — возмущенно пищал он, задыхаясь от нехватки кислорода. — Мне нужны кадры, понимаешь? Кад-ры! А мы ломимся вперед как взбесившиеся мустанги! И вообще, у меня нога разболелась. Я требую сделать привал. Немедленно! Нет, вон на том повороте! Какой вид, ты только посмотри! Да стойте же!..

Горец бросил взгляд на часы и буркнул:

— Отдыхаем, Тахир. Тридцать минут. Время пошло.

Скоро. Уже совсем скоро. Пусть священный козел порадуется напоследок. Гор уселся, опираясь спиной на рюкзак, и прикрыл глаза, пытаясь справиться с гнетущим чувством. Что же я упустил?

В расчетную точку вышли, когда пыльное октябрьское солнце уже почти доставало вершин. Беснующуюся внизу реку отсюда не было слышно. Ветер слизывал звуки, обнажал камни, выдувал мысли и чувства. Над грудой камней дымной колонной висело облако. Отчего-то до него ветер не дотягивался.

— Дырка там, — пояснил проводник и помрачнел. — Дошли.

Щербатая гора. Не подвел, чертяка уйгурская.

«Зачем он тебе сдался, сам по карте не дойдешь?» — спрашивал Герка. Дошел бы, конечно. Только, кто потом расскажет, что фотограф технику безопасности не соблюдал, вел себя в горах необдуманно, лез, куда ни попадя? Тахир свой человек. Где надо промолчит, что надо подтвердит, вопросов задавать не станет. Свидетель лишним не будет. Тем более, местный.

— Чалимся, — привычно скомандовал Горец и, натолкнувшись на удивленный взгляд фотографа, поправился: — Привал.

Левушка бережно пристроил чехол с камерой на камнях, потом небрежно скинул рюкзак. Завертел головой, одновременно размахивая руками и притоптывая модными трекингами — разминался.

— Спускаться в пещеру когда будем? — с тоской поинтересовался он. — Надеюсь, завтра утром? Выдохся совсем. Чересчур спортивненький у нас поход получается что-то! Я, вообще-то, фотограф, а не какой-нибудь горный… кхм…

Горец пожал плечами.

— Сам захотел. По воде часов за шесть…

— Не-не-не, — встрепенулся Подольский. — Хватит с меня водного экстрима.

— Пойдем, входняк осмотрим, пока Тахир палатки поставит.

— Чего там смотреть? Завтра, так завтра, — заупрямился «козел».

— Пошли-пошли, и камеру прихвати. Прикинем, где закрепиться лучше.

Горец удивился прозвучавшему в собственном голосе равнодушию. Он боялся не справиться, в последний момент струсить или поддаться мелкому человеколюбию, но нет — внутри не было ни страха, ни жалости. Вообще ничего. Холодная отстраненная собранность, как перед заходом в очень сложный порог.

Заходим — проходим — выходим…

Он шагнул в вязкий туманный кокон. Внутри было совсем тихо, даже ветер сюда не залетал. Мертвенная тишина. Уютно: как в парной, только не жарко.

Я здесь уже был, вспомнил он. Посмотрел на руки –– они истончались, превращаясь в облачную дымку.

Туманный кокон становился то плотнее, то прозрачнее, словно дышал. Горец (или уже Гунгун?) задышал в такт. И все стало понятно без слов.

Лео, но доходя пару шагов до обрыва, опасливо вытянул шею, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь облачную дымку. Сделал пару кадров.

— Не видно ни фига. Мне вот что не совсем понятненько... — медленно, с расстановкой произнес Подольский. — Пещера точно там внизу?

Горец молча кивнул. Фотограф насторожился как почуявший опасность суслик. Как-то весь поджался, встревоженно глядя на Горца, замер, только крылья носа нервно подергивались

— И как же мы туда спустимся? — Лео снова вытянул шею и попытался заглянуть в пропасть, не выпуская при этом Егора из поля зрения. Чуть не потерял равновесие, качнулся, испуганно вскрикнув, и отскочил от края. — Тьфу ты, блин!

— Тебе и не придется, — успокоил его Горец.

— Ну и хоро... Что?! В каком это смысле? А как же иероглифы?

Горец сделал шаг вправо. Теперь Лео оказался между ним и облаком. Фотограф бросил короткий взгляд через плечо на обрыв, быстро облизнул губы и попытался отойти от края. Но Горец и не подумал уступить дорогу.

— Извини, — равнодушно сказал он, не чувствую ни капли сожаления.

— Э! Ты что задумал?! — сорванным голосом пискнул Лео.

— Я думал, что если верну воде артефакт, то выиграю время, но я ошибался,

— сказал Гунгун, глядя прямо в испуганные Левушкины глаза. — Программа запущена. Люди не способны ее остановить. Она не успокоится, пока попытавшийся ее взломать не будет наказан.

На лбу у Подольского выступили капли пота, лицо жалобно искривилось.

— Егор, ты чего? Что ты такое говоришь?! Мы же все решили — петроглифы, код, система управления водой... Ты... Ты совсем свихнулся? При чем тут я?! Я его просто нашел и все!

В лице фотографа вдруг мелькнуло что-то хищное — затравленный взгляд загнанного в угол крысеныша — верхняя губа чуть приподнялась, будто он собрался зарычать. Подольский всхлипнул и метнулся в сторону. Но Горец снова преградил ему путь.

— Почему не Инга?— беспомощно спросил Лео. — Почему не Сема с Германом? Не ты, наконец?! Между прочим, тебя она уже пыталась забрать, помнишь?

Горец вздрогнул. Скрежет весла по камням; вода — просто вода, бессмысленная, беспощадная — выдергивает из каяка, тащит, крутит, швыряет; легкие горят, требуя кислорода; вдох; темнота... Он выдохнул. В горле застрял комок — холодный, как та самая вода. Нет! Это не может быть правдой! Не попытка убить его, а посвящение, вот что это было. Человечишка лжет, пытаясь спасти свою жалкую шкуру.

Пора!

Шаг вперед.

Прежняя злость и раздражение схлынули. Горцу не хотелось убивать беззащитного человека, но перед Гунгуном стояла задача, которую необходимо выполнить.

Он думал, что у них есть время. Ошибался. Программа запущена и ничего нельзя изменить — угроза должна быть уничтожена! Сброс, ресет, перезагрузка. Этот, стоящий на краю, будет первым. Но не единственным.

Еще один шаг.

Жертве некуда отступать.

Последний шаг и священное озеро внизу получит свое...

Левушкино лицо посерело, будто внутри него задули свечу. Зрачки расширились, стали совсем кошачьими. Он глядел Горцу прямо в лицо, все больше скалясь и тяжело дыша. Камера выпала из ослабевших рук. А потом и фотограф рухнул на колени.

— Видел бы ты себя сейчас… Я еще тогда догадался, что ты уже не совсем… человек, — почти неслышно сказал он. — По фотографиям. А теперь и невооруженным взглядом… Сволочь она, твоя богиня. Обвела нас вокруг пальца.

Голос Подольского совсем осип, слов было не разобрать, но Горец прочитал по обветренным губам:

Жаль, подмога не пришла, подкрепленье не прислали.

Нас осталось только два, нас с тобою на*бали.

По щекам Лео потекли слезы.

— Валяй, если так надо, — хрипло каркнул он. — Только учти, сам прыгать не

буду…

Горец наконец вспомнил, что упустил из виду — так и не спросил, какое желание загадал Подольский.

— Ты не мог? — не веря себе, спросил он. — Врешь! Ты же получил, что хотел. Ты не мог выбрать...

— Не мог выбрать тебя? Пф! — Лео презрительно фыркнул. — Мне от твоей долбаной богини ничего не нужно. Я сам всего добьюсь. Добился бы… — худые плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Не тяни резину, Егор. Страшно же!

«Это правда?» –– спросил Горец у Воды.

«Делай то, что должен», — ответила она.

Он распался на миллиарды частиц и собрался снова. Он был — все и ничто. Жалкий человечишка и всемогущий Гунгун. Воскресший мертвец и бессмертный сяни. Хрупкое тело и всесокрущающий поток. Жертва и палач. Жизнь и смерть. Начало и конец.

В ушах засвистело. Ветер? Нет, не ветер. Подольский вон тоже уши руками закрыл. Это он — страж Си Ван Му.

Программа запущена. Люди не способны ее остановить. Даже в виде человеческой

жертвы.

Люди не способны, но он… Он уже не человек. Тот, кого система считает своим.

Тот, кто способен растворится в ней и повлиять на нее изнутри. Не взломать, а перепрограммировать.

Ну что, здравствуй зверь Кайминшоу, стоящий на священной горе Куньлунь. Пустишь меня во дворец? Я свой, бессмертный сяни, мне можно.

Горец (нет, уже Гунгун) заглянул в разверзтую пасть стража, охранявшего покой древней богини. Зажмурился, раскинул руки.

Последний шаг.

***

Сила. Скорость. Мощь. Настойчивость. Неудержимость. Терпение. Величие. Красота. Спокойствие. Изменчивость. Это все я.

Найти крохотное отверстие. Просачиваться по капле, расширяя. Бежать тонкой струйкой, ручейком, струей, потоком… Смести преграду, заполнить собой все и плясать, бесноваться вольно и непокорно: Смотрите, это все я! Нет сильнее, нет прекраснее. Нет мудрее…

С разбега — на гладкую, мной же обточенную поверхность и потом — вниз — у-у-у-ух! Разлететься миллионом сверкающих брызг и вновь собраться в тугую, гибкую плеть струи. Чувствуешь дрожь? Это скалы. Они – ничто, прах, будущая пыль. Я — вечность.

Время не властно надо мной. Ничто из того что есть на Земле, не начало существовать без меня. Я — многоликая жизнь. Орошая лицо планеты, день за днем обхожу свои владения.

Я все во всем.

Иногда приходят они… Мягкотелые, хрупкие создания. Люди. Забавные суденышки, палочки весел, тонкая броня гидрокостюмов. Бросают вызов мне, богине — я смеюсь. Легкое движение волны, незаметное изменение потока, обнажившийся на мгновение камень — и они уже барахтаются, испуганные и беспомощные. В моей власти.

Они боготворят меня. Поклоняются и приносят бессмысленные жертвы. Говорят со мной, поверяя сокровенные желания и просьбы. Они ничего не могут мне дать. Я беру то, что хочу. И бережно храню каждое слово.

Они пытаются поработить меня. Возводят стены на моем пути и роют каналы. Радуются, думая, что заставили меня работать на себя. Пересекают океаны в жалких скорлупках и загоняют меня в пробирки. Ликуют, считая, что укротили меня. Они думают, что знают обо мне все, и не ведают, что познаны мной до последней капли.

Чтобы быть сильным, надо быть как я. Нет препятствий — я теку; плотина — остановлюсь; прорвётся плотина — снова побегу; в четырёхугольном сосуде я четырёхугольная; в круглом — круглая. Оттого, что я так уступчива, я сильнее всех. Нет более мягкого и гибкого, чем я, но попробуйте оказать мне сопротивление.

Тем, кто сумеет мне понравиться, я даю шанс. Победить — в честной борьбе, на пределе сил, на грани смерти — но победить.

Тем, кто достоин, позволяю уйти с миром.

***

«В октябре этого года Natonal Geographic Russia опубликовала удивительные работы молодого российского фотографа Льва Подольского (Leo Podolski), которые облетели все крупные мировые СМИ. На них запечатлено необычное атмосферное явление, имевшее место в провинции Chongquing в Китае. Группа российских исследователей обнаружила гигантскую пещеру в недрах Щербатой горы. Верхняя часть пещеры постоянно окутана туманом и слоем облаков: они попадают внутрь сквозь отверстие, находящееся в своде, и висят на высоте почти двухсот пятидесяти метров, не имея возможности покинуть пещеру тем же способом. В создание облаков вносит свою лепту и влага внутри пещеры, служа источником испарений в виде капелек воды, поднимающихся вверх в виде пара.

Фотографу удалось поймать момент появления из входного отверстия пещерной системы уникальной огромной радуги, которая держалась на небе в течение нескольких часов».

***

Гунгун (нет, Горец!) открыл глаза. Под ним «Номад», в руках весло, а вокруг… Вокруг, переливаясь всеми цветами радуги, бурлила и играла река.

Ну что, все забыли? Ничего не взяли!

Жизнь и смерть остались далеко за пределами его теперешнего существования. А перед ним стеной стоял водопад. Нет! Не водопад, а водо…подъем? Тьфу ты! Даже и слова такого нет. Река шла не вниз, как обычно, а забирала вверх. За первым подъемом другой, третий. Каскад радугой тянулся ввысь, к серебристому свету звезд.

Внутри сжалось от восторга. Таких порогов мы еще точно не брали!

Каяк нетерпеливо заплясал в белой пене, распадавшейся на струи спектра. Горец вгляделся в воду. В ней вспыхивали и кружились древние иероглифы.

Ага, значит, мы на правильном пути, старик! Воду мы с тобой читать умеем.

Он похлопал по апельсиновому боку крикера, мысленно прокладывая курс, как делал это тысячи раз.

Заходим — проходим — выходим.

И не будет более вода потопом во истребление плоти. Ну что, богиня, посмотрим, кто кого?

Поехали!

2012, 2014-2015

_______________________________

[1] Здесь и ниже Олег Ким «Песня погибших водников».