Гиблое место

Глава 1 (вместо пролога)

Ранней весной 1716 года пришли в строящийся Белоярский острог два крестьянина-рудознатцаиз демидовских Невьянских заводов - Северьян Конюхов, сын Иванов, да Ивашка Борматов. Северьян - степенный мастеровой, уж за сорок, а Ивашка ещё молод за двадцать чуть, женился недавно. Дома, в родном Невьянске, осталась у него молодая жена Настя, Анастасия. Да сам хозяин – Акинфий Демидов пожаловал - отправил в далекую Сибирь искать место для строительства нового завода. Руды там давно, ещё лет за десять до этого, нашли в предгорьях Алтая рудознатцы. Шли те рудознатцы за старыми сказками и легендами. Есть-де за высокими горами Уральскими, за широкими степями и дремучими лесами счастливая страна - Беловодье. Текут в той стране реки млеком и медом. А уж руд там всяких самородных да камней самоцветных видимо-невидимо – добывай не хочу. Это уж уральские рудознатцы да горщики добавляли от себя.

И вот стоят перед воеводой Белоярским, княжьим сыном Иваном Гагановым, два рудознатца, посланцы царского любимца Демидова.

- Ходили, ходили люди ваши и прошлым летом, и запрошлым, - говорил воевода, поглаживая крепкий живот. -Богатые руды нашли. Змиеву гору открыли. А там богатства невиданные. А вы, что ж, братья-господа, доразведывать пожаловали?

- Нужно место нам для завода нового. А для этого нужны вода, чтоб плотину строить и машины вращать, и лес нужен - угли жечь да на тех углях руду плавить.

- Так тут же немец один, почитай всю зиму, не вас ли дожидается? Гмелин его зовут, Яков Иванович. Преотличное место нашел и неподалеку от острога нашего. И лес есть и вода и руды возить хорошо по Оби протоками. И река там, в Обь впадает. Полноводная. – Воеводу мучала одышка, он говорил сначала бегло, потом обрывал фразы, делал долгие паузы между словами. Но видно было, что поговорить с новыми людьми ему в удовольствие, и скоро рудознатцы узнали все последние новости:

- Вы чрез неё переправлялись. Да подо льдом, поди, не разглядели. Да, только, бают, место то гиблое, нехорошее место. Да вы чайку-то пейте, не смушшайтесь… Напиток царский, дорогой, зюгорцы аж из самого Китаю привозят… А место. Нехорошее место. Некоторые ходили да не вернулись. Живут там чуди. Люди такие - не нашей веры. А какой незнаемо. Так ведь не узкоглазые какие. Как мунгалы зюнгорские или телеутцы скажем. Да хоть кыргызишек тех возьми. И не как чухна белоглазая. Нет. Навроде как на русских похожи. Глаза опять же голубые, шибко светлые. Что льдинка зимняя глаза. Волосы вишь черные как смоль и вроде как кудрявые. И предлинные. Девки там да бабы дюже красовитые, да зраку престрашного. Каквзглянет - так мороз по коже. А мужичишки их всё вишь въялые да квёлые. Идет, идет да станет. И стоит так. И час, и два стоять может. Потом дольше пойдет, будто очнётся от чего. Как стрельцы наши да казаки пришли они по-русски ни бельмеса. А потом разом и заговорили по-нашему. Да чисто так. Да правильно. А крестится и веру православную принять – ни, никак. Нет, ни в какую. Батюшка отец Никодим и так, и эдак к ним. Не хотят, стервецы – и баста. Ну, у батюшки и своих дел полно. Махнул рукой, да плюнул. Пущай идут в огонь адский. Анафема. А Яков Иваныч ходил к ним почитай всю зиму. Ну, он по-русски с пято на десято. Не всё и разберёшь из сказанного. Лопочет страдник, неизвестное-де науке племя. И ещё по-латыни, да по-германски. Беда с этими немцами, не поймешь, от чего помрешь. Да немного их там. Семей может пять, может семь. Да семьи-то можно сказать курям насмех! Мужик, баба, да один, много два ребятенка. А две семьи так и вовсе бездетные. Наши то, ходоки по этой части пробовали и так, и этак подкатывать. Ни в какую. Хотели казаки наши, народ, сами понимаете, лютай, одну такую ссильничать. Всем хозяйство им мужское поотшибала. Их-то он сколько, а девка-то та одна была. Конфузу было! Всем острогом над ухажорами нашими, да, галантами смеялись!

Тут воевода посерьезнел.

- Ну, поговорим после. А пока допивайте чаи да ступайте к Якову Иванычу. Он вам подробно всё расскажет. А место для завода и перевалки лучше не найдете. Вот с чудью той что делать... и не знаю… Право не знаю. Про то мы в Берг-коллегию отпишем.

Гмелин Яков Иванович оказался на редкость неразговорчив.

- Ет-тим завтра. Стесь недалеко. Сами увит-тите.

Утро следующего дня выдалось ясным, солнечным. Подмораживало, хотя чувствовалось, что весна недалеко. Выехали верхами. Два демидовских рудознатца, Яков Иванович, да пятеро казаков вместе с десятником Федькой. Десятник напросился с ними, когда узнал, что нужно будет заехать по дороге к чуди белоглазой. Видно, запала ему девка чудская, а может решил доказать силу свою молодецкую. Невысокие монгольские лошадки бежали шибко, лес за воротами крепости стоял весёлый, сосновый, насквозь просвеченный солнцем.

- Красота! – сказал старший из демидовских рудознатцев.

- Приволье! – откликнулся младший.

- Та, ис эт-того леса преотличный получится т-ревесный ук-коль, - заметил Яков Иванович. – А руту можно и вот-той возить. Отличный протока имеетса.

На противоположном берегу великой реки вздымались крутые обрывы, покрытые сосновым лесом.

- А может быть на том берегу проще поставить? Лес, опять же, и руду через реку возить не надо будет, - предложил Северьян Конюхов.

- А зюнгорцы? А кыргызцы? – напомнил Харлампий. – Это щас светло да зюнгорцев никого не видно, а как стемнеет, так на том берегу костры и разгораются. Караульные от князя их Аблакеты всю зиму, почитай, стоят.

- Так ведь по царскому повелению бригадир Иван Бухалцев по Иртышу идёт, и зюнгорцев гонит, и крепости ставит - веско произнёс Северьян.

- Это неизвестно, кто кого гонит. Может мы зюнгорцев, а может и зюнгорцы нас, - хмыкнул Харлампий, рыжий казак с медной серьгой в ухе. – А вот на этот берег они не суются. То ли чуди боятся, то ли ещё чего.

Так, за разговорами, и не заметили, как светлый сосновый лес сменился мрачными пихтовыми урманами. Будто из светлой горницы шагнули сразу в тёмный чулан.

- Опа! – вскрикнул десятник Федька. – Кажись, подъезжаем. Что-то быстро добрались - то ли за разговорами, толи опять дорога поменялась?

- А как дорога-то поменяться может? Плывуны али оползни? – поинтересовался любопытный Ивашка, младший рудознатец.

- Да так и поменялась, - ответил один из казаков, что до этого ехал рядом, разговор слушал внимательно, но сам в беседу не вступал. – Каждый раз едешь в это место чудское будто разными путями, и время всё разное на дорогу уходит. Порой бывало, и вовсе в другую сторону направишься, и думы не держишь к чудям завернуть, ан глядь – вот они. И откуда берутся?

- Водят, - добавил другой казак. – Когда захотят тебя увидеть, так к себе и приведут, а не захотят – так неделю будешь блукать, и не доберёшься.

Лес становился всё мрачнее, темнота сгущалась. Гигантские пихты уже не торчали чёрными свечами среди осинников и ельников, а вздымались в небо сплошной угрюмой стеной, смыкаясь над головой непроницаемым пологом. Дорога шла всё время вверх, подъём становился круче и круче.

- Смотрю, часто к чудинам-та наведываетесь, - заметил Северьян Конюхов. – Дорога-то вон какая накатанная.

- Да не ездим мы к ним. Редко когда, да чаще заплутавши. Они в гости-то не приглашают. А сами бывает, и заглядывают в крепость. Но всё больше пешком. И идут так, что не всякая лошадь за ними угонится. А дороге мы сами дивимся, чем её так укатывают. Ужо и спорили, а всё одно угадать не можем. Ровно, будто и не санный путь, а словно людей множество тут кажон день ходит. Только где бы им взяться, чудей-то по пальцем пересчитать можно, - десятник нахмурился. – Нечистое тут дело, - он перекрестился и продолжил: - Будто бесовским колесом прокатили.

Внезапно лес кончился, и небольшой отряд выехал на поляну. По краям поляны, достаточно обширной, стеной стояли всё те же чёрные пихты, а в середине… рощица - изящная, будто невесомая. Берёзы или не берёзы, или осины - не разберёшь, какие-то светлые деревья тянули вверх светлые же, снежно-белые, ветви. Рудознатцам показалось, что они никогда не видели более весёлого и красивого места.

- Похоже на гонгко – кит-тайское сфященное дерево кит-тайск-ких нарот-тоф, - задумчиво сказал Яков Иваныч. - А сие растений есть неиз-фестный науке витт. Хочу описание отправить в де-сиянс-академию, в Питерпурх.

- Да уж, весёлое дерево, - пробормотал Северьян Конюхов.

- А уж целебная сила-то такая, аж дух захватывает, - подхватил кто-то из казаков. – Но не пускает к себе чудь проклятая. Деревья эти для них, что для нас церкви. Язычники, одним словом, деревьям молятся.

- И то – живут в лесу, молятся колесу, - хохотнул другой казак, мужик старый, коренастый, с сединой в буйных кудрях.

Рудознатец внимательно оглядел поляну. Вроде и место светлое, и подвоха никакого, а на душе появилась непонятная тяжесть. Присмотрелся - будто светятся деревья, а свет-то не греет, холодный. Поёжился Конюхов, плечами передёрнул, и почудилось ему, будто гудение разносится, словно улей растревожили где. Да только какие пчёлы в марте месяце? Его пихнул локтём младший рудознатец, Ивашка:

- Северьян Иваныч, будто смотрит кто, будто всматривается. Где чуди-то?

- Сейчас обязательно должон кто-то выйти. Хоть старшая их. Маланьей мы её зовём, а как по ихнему - неведомо, но на Маланью откликается.

Отряд простоял некоторое время. Сильно разволновавшийся Яков Иваныч сказал:

- Поет-тем, поет-тем в их посёлок, в их терефню.

- Да кака деревня, окстись, - одёрнул его десятник Федька, - они ж в землянках живут.

- Фсё раф-фно поет-тем!

- Ну что ж, коли на то желание есть. Я б не стал лезть к ним под землю, - пробурчал Федька.

- Ха, Федьк, да ты смотри! Или после того, как девка чудинская тебе по шее накостыляла, желание пропало?! – сказал кто-то, и казаки дружно заржали, даже серьёзный Яков Иванович усмехнулся.

Отряд направился дальше по торной дороге, огибая рощу слева. Уже почти полностью обогнули её, как вдруг Харлампий, едущий первым, резко осадив коня, воскликнул:

- Что за притча?! Должны быть землянки их.

- Толжны пыть, толжны пыть, - взволнованно повторял немец.

- Знамо ушли они, - протянул пожилой казак.

- Не может пыть! – продолжал упорствовать Яков Иванович. – Встанем ст-тесь лакерем, пут-тем искать.

- Да какой тут станем, ноги уносить надо, - Харлампий посмотрел вверх, на солнце, заметно приблизившееся к полудню. – Смотрите, чего деется.

Лёгкая дымка, утром едва заметная, начала стремительно темнеть. Сильный порыв ветра попытался сорвать с людей шапки, лошади беспокойно перебирали ногами и ржали.

- Успеть бы из лесу выбраться до того, как метель начнётся.

И тут роща будто вздохнула. Светящиеся стволы на глазах поблекли, съёжились. Потом ещё раз раздался похожий на тяжёлый вздох звук и вот уже кривые сучья покорёженной осины стоят там, где только что были невесомые, светлые деревья. Сухие стволы росли прямо из болотины, непонятным образом не замёрзшей.

- Чур меня, чур меня, - закрестились казаки.

- Блазнится, водит нас, - сказал десятник и скомандовал:

- Поворачивай к дому.

- Эт-то неизфестной науке явление. Мы толжны остат-тся исслет-товать его, - закричал Гемлин.

- Да будет тебе, Яков Иваныч, самим бы ноги унести. Вишь, что творится. А чудь твоя ушла. – Федька хлестнул нагайкой смирную кобылку немца и помчался по дороге.

Рудознатцы старались не отставать от казаков. Небольшой отряд влетел в чернь пихтовой чащобы, и тут же вверху что-то загудело, завыло.

- Буран поднялся, вовремя мы в чащу въехали.

Но не буран это был. Казалось, будто что-то огромное бежало следом… и даже не бежало, а шло тяжелым неторопливым шагом. Бухающие удары о мёрзлую землю приближались, несмотря на то, что кони мчались во весь опор.

- Догоняет!!! – Заорал Федька, оглянувшись. – Прибавь ходу!

- Небось, небось, - как заведённый, повторял Харлампий, тоже то и дело оглядываясь. Лицо его перекосило не то от ветра, не то от ужаса.

Совсем по-другому вёл себя немец. Гмелин чуть не светился от счастья и всё пытался отстать от отряда, но десятник крепко держал узду его гнедой лошадки. Яков Иванович, пытаясь перекричать свист ветра, выкрикивал повелительным голосом фразы на неизвестном языке. И с каждым брошенным на ветер словом, поступь становилась глуше, тише, будто неведомый ужас подчинялся маленькому немцу. А когда Гмелин прокричал: «Vade retro monstrum!», нечто завыло, загудело на тысячи голосов – и затихло.

Чащу проскочили на удивление быстро, но вылетев из тайги, они попали в мутную круговерть весеннего сибирского бурана.

- Держаться кучно, - надрывал голос десятник, - кони всяко лучше дорогу знают. Не разбредаться. Игнатий, смотри дорогу, ты её лучше знаешь!

Пожилой казак выдвинулся вперёд, остальные, держась друг за друга, пошли за ним. Неожиданнопоказался частокол крепости, послышались глухие удары била – медной доски, в какую бьют, созывая людей по случаю тревоги.

Полуослепший отряд ввалился в кардегардию - сторожевое помещение.

- Хосподи! Во-время то как вернулись. Буран тёмнай. Света белага не видно. И ревело-то как страшно. А чудь-то ведь совсем ушла! Зря выходит ездили, - караульный казак закрестился свободной рукой.

- Да что тут в крепости стряслось? – Десятник прошёл к скамье, зачерпнул воды из деревянной бочки, надолго приник к краю ковша. - И откуда про чудь узнали? – Спросил он, утолив жажду.

- А прискакал от телеутцев, толмач их… Кричит, бусурманин, виденье-де было у их шамана. У Оки, у Еруннакова.. что чудь уходит. Затворились они в своих землянках, да и ушли под землю. Телеутцам шаман сказал, чтобы в горы шли, беда будет большая. А урусам, то есть нам, передать велел, через толмача ихнего, чтобы до чудинских мест ни ногой, и тогда беда минует. – Десятник хмыкнул. – Ну вы-то как? Видели чудинов? Али тоже шаманам телеутским поверили?

- Глупой ты, Вася, а потому мелешь, чего не знамо, - Федька вздохнул, снял шапку и перекрестился. – Еле ноги унесли с чудской поляны. В следующий раз ни за какие коврижки не поеду. А что так вылупился на меня? Чо, не видал ни разу?

Харлампий тоже перекрестился, с трудом сглотнул, и только потом вымолвил:

- Фёдор Еремев, дак ты ж седой весь…

Глава 2

Нельзя игнорировать ясные указания судьбы. Судьба обычно два раза не предупреждает. Обычно, но не на этот раз: предупреждения начались с самого утра. Я застрял в пробке – это было первым предупреждением. Вторым предупреждением было то, что мой напарник Виктор тоже застрял в пробке, но на другом конце города. А без пятнадцати десять, то есть за пятнадцать минут до начала рабочего дня, настойчивый звонок секретарши шефа нашего филиала – Аллочки - придал мне дополнительное ускорение:

- Ну где же вы? Что вы тащитесь? Пал Палыч в ярости.

- Во-первых, доброе утро, во-вторых, у меня рабочий день начинается в десять. А в- третьих, я сижу в пробке.

- Не знаю, как ты будешь выбираться, но звонили из Москвы, из самого высшего руководства. И если это задание уйдёт в энский филиал, а там ребята очень проворные и в пробках не сидят, то наш филиал понесёт большие убытки, и соответственно, ваш контракт будет пересмотрен.

Хрен с ним, с контрактом, но упоминание Энского филиала подействовало на меня, как шпоры на лошадь. Ну, ненавижу я этих претендентов на сибирскую столичность! Понтов, как в Москве, а возможностей и способностей на уровне Задрищенска. И постоянно пытаются влезть на нашу территорию.

Срочно стал предпринимать всевозможные способы по вылезанию из пробок: надавил на клаксон, выехал на тротуар, рискуя сбить случайного пешехода или попасться на глаза гаишнику, свернул в первый попавшийся двор.

Сегодня тащиться к чёрту на кулички, в какой-то посёлок на краю света, и о командировке узнал только вчера вечером, в конце рабочего дня. Чертыхаясь, попробовал возмутиться, но шефа не было в офисе, а с Аллочкой, в силу некоторых обстоятельств личного характера, спорить себе дороже. Но командировка недолгая и, решив не тратить зря нервы, вечером собрал сумку. Стандартный набор командировочного: мыльно-рыльные принадлежности, две смены белья, футболки, спортивный костюм, ноутбук. Хотел положить бутылку коньяка – на всякий случай, но передумал: концерн у нас не бедный, выдадут шоколад и горячительные напитки для презентов.

Наконец, доехал до места – вот и родная контора. Небольшой такой особнячок в тихом переулке рядом с центром. Скромненькая такая металлическая вывеска: «Концерн «Россия. Инвестиции. Проекты», филиал в городе Барнауле».

Сунув пропускохраннику с вечно сонным лицом, взлетел на второй этаж. В приёмной уже ждал Виктор. Аллочка лучезарно улыбнулась нам обоим - электронные часы над дверью показали десять ноль-ноль, и мы торжественно вошли в кабинет директора филиала концерна Пал Палыча Костенкова.

Обычно он сидел за массивным столом, под портретом основателя и совладельца концерна, когда-то большого учёного с мировым именем – Николая Николаевича Сорокина. И стол, и портрет в тяжёлой, дорогой раме были настолько большими, что тщедушный шеф просто терялся на их фоне. С непривычки его можно было и не заметить – маленький, узкоплечий, сутулый, он казался куда ниже своих метр пятидесяти четырёх сантиметров. Когда ходил, помогали ботинки на высокой подошве и каблуках, но сидя начальник казался ребёнком, залезшим в отцовское кресло. Впрочем, голос у Пал Палыча был что надо и с лихвой компенсировал недостаток, так сказать, фактуры. Единственный человек в офисе, на которого Пал Палыч мог смотреть сверху вниз - секретарша Аллочка, как я подозреваю, попавшая на это место исключительно потому, что была от горшка два вершка, но именно на неё начальник никогда не повышал голоса. Я даже подозревал, что шеф побаивался её…

Аллочка, как всегда, выглядела на все сто. Белая блузка без единой морщинки, тоненький чёрный ремешок на бёдрах, из-под него мелкие складочки падают на юбку из серебристо-чёрной ткани. Опустил взгляд ниже и загляделся на стройную ножку, виднеющуюся в боковом разрезе длинной узкой юбки. Взгляд опустился ниже, к маленьким лодочкам. Размер наверное тридцать пятый – не больше. Каблучок низкий – ну, это только из уважения к шефу. Я точно знал, что в нерабочее время она не пренебрегает шпильками.

Аллочка прошла к столу, взяла графин и направилась к горшку с небольшой пальмой. Она тряслась над этим, невзрачным, на мой вкус, цветком, как иная мать не трясётся над своим ребёнком.

- И чего было так шуметь? Неслись, как угорелые, я все правила нарушил, какие только можно, а шефа нет! – Возмутился Виктор.

- Так ты сходи за ним. Он к безопасникам спустился, велел, как только прибудете, сообщить ему, - небрежно бросила через плечо Аллочка, не отвлекаясь от своего занятия. Виктор ужом просочился сквозь полуприкрытые двери и тут же из коридора послышался топот – он бежал по лестнице, словно школьник, спешащий в столовку. Я прошёл через кабинет,сел в удобное кресло возле хозяйского стола. Откинулся на высокую спинку и оглядел кабинет. Как всегда, вещи Пал Палыча находились в полном порядке. На большом письменном столе – стопка папок с документами, авторучки, ежедневник и большая лампа под абажуром. Рядом с креслом вешалка, на плечиках болтается любимый серый пиджак шефа. В офисе болтали, что пиджак не просто любимый, но и единственный. При доходах шефа единственный – это вряд ли, но его никогда не видели в другой одежде. Летом он надевал рубашку зелёного цвета или дешёвенькую футболку. Остальное время носил этот пиджак и тёмно-бордовую рубашку. И обязательно – галстук. Галстуков у Пал Палыча было три – чёрный, с красной искрой, серый в крапинку и синий в чёрную полоску. Иногда я не мог сдержать усмешку, наблюдая, как при разговоре с Аллочкой шеф нервно покашливает и поправляет галстук. И чем дольше она находилась рядом, обсуждая и уточняя рабочие моменты, тем сильнее он затягивал узел на галстуке, откидываясь при этом на спинку кресла. За креслом, с правой стороны от стола, ближе к окну и вплотную к стене – большой шкаф. Окно задёрнуто тяжёлыми шторами. В другом углу, у окна, компьютерный стол. Рядом, на полу, пальма в большом керамическом горшке. Та самая, Аллочкина… Уже говорил, что она тряслась над пальмой так, как молодая мамаша трясётся над своим первенцем. Увидев впервые в кабинете этот цветочный горшок, посмеялся: «Что за сорняк? Два мышиных хвостика!» - чем заслужил негодующий взгляд секретарши. Сейчас пальма подросла и радовала глаз пышными, узорчатыми по краям, листьями.

- Красивая пальма, - сказал я, только чтобы хоть что-то сказать, – а такой уродец был.

- Ты прав, забота для всех будто бальзам на душу. Для людей, для растений. Я вот её поливала, поливала, а теперь даже не верится, что такая красавица расцвела.

Не скрою, растерялся – она вроде бы говорила о цветке, но так, будто о себе самой. Ну и что с ней делать?Улыбнулся: вот ведь настырная девушка, если ей что-то надо, то у неё обязательно это будет! И у меня не так давно появилось подозрение, что Аллочке нужен я. Правды ради добавлю, что появлялось у меня это подозрение раз десять на дню, ровно столько же, сколько и убеждённость в том, что я девушке интересен не больше, чем кресло, на котором сейчас сижу. Аллочка кокетливо глянула в мою сторону, и мысли сразу же приняли другое направление: зря шеф мочалит свои галстуки – кажется, здесь ему ничего не светит. Достал расчёску, зачем-то причесался – и тут же разозлился на себя: прихорашиваюсь, как мальчишка на первом свидании! Это всего лишь секретарша нашего скупого шефа, на которую тот положил глаз, а вот когда он наложит лапу – это уже дело времени, и вообще меня не касается!

- Всё гоняешься за журавлём? – невпопад подколол Аллочку.

Она резко развернулась, прищурилась и, подняв подбородок, с вызовом посмотрела мне в глаза. Румянец залил щёки, но на подначку Аллочка ответила спокойно, даже смогла высокомерно улыбнуться:

- Да, гоняюсь. Мне этот журавль в небе позарез нужен.

- А как же синичка в руках?

- Синичка? Вот смотри, – она вытянула руку и раскрыла ладошку, - смотри, у меня в руке синичка. Маленькая такая, клюёт по зёрнышку! Я боюсь её потерять, - она сжала кулачок, - поэтому просто стою на месте и смотрю, как летят журавли. И вздыхаю, утешая себя с тем, что синичка при мне. А потом на эту же синичку навалятся мои дети, потом внуки и правнуки. И будут раздирать её на части. И все мы крепко будем держать её в руках. Очень крепко – а вдруг последняя синичка улетит? А вдруг потеряется? А вдруг на неё кто-нибудь позарится и решит отнять? И не заметим, что синичка-то давно умерла. А когда заметим, то за журавлями лететь поздно будет. Потому, что журавли уже давно улетели. Без нас!

- Да что ж ты так на бедную синичку ополчилась? Детство тяжёлое было? – Спросил, не желая обидеть, но, кажется, нечаянно попал по больному месту – глаза нашей невозмутимой секретарши наполнились слезами.

- Вы удивительно бестактны, Яков Иванович! – она метнулась к двери, едва не сбив с ног шефа.

- Алла Леонидовна… - шеф смутился, схватился за галстук, безуспешно стараясь ослабить узел, а Виктор маячивший за его спиной, состроил рожу и закатил глаза. Я поднялся, приготовившись поприветствовать шефа – с Пал Палычем вообще-то можно ладить, мужик не вредный, если, конечно, не обращать внимания на некоторые странности. Но, как говорится, у каждого свои тараканы в голове.

- Прошу прощения… - пробормотала Аллочка.

- Ничего-ничего, - проблеял в ответ шеф, пропуская её. И тут же, не дожидаясь, пока Виктор закроет за секретаршей дверь, рявкнул на нас:

- Ну где вы всё утро шляеетесь? Я уже полчаса вас жду!

- Пал Палыч, ужасные пробки...

- И мы не опоздали, ровно в десять на рабочем месте!

- Да? Ну ладно. Присаживайтесь, – он махнул рукой к небольшому столику, справа от своего. – Так вот, друзья, вчера мне звонил Сам!

- Николай Александрович? – спросил Виктор.

- Поднимай выше. Николай Николаевич. – Приупоминании имени президента и основателя концерна шеф непроизвольно вытянулся по стойке смирно, его лицо приняло благоговейное выражение. Он поднял палец вверх и сказал: - Николай Николаевич позвонил мне лично. И дал заданье. Заданье суперважное. Нужно помочь совхозу «Заветы Октября».

Меня это заявление поверг в шок: с каких это пор Ниф-Ниф, который сейчас находится на отдыхе в Намибии, интересуется каким-то там колхозом? Мы планово скупаем такие хозяйства десятками, ну может быть не десятками,лично я участвовал в пять сделках и это только в Западной Сибири , технология отработана, и никогда раньше руководство не указывало, какие хозяйства покупать, и на каких условиях.

- Что значит оказать помощь? То есть купить? – поинтересовался Виктор.

- По обычной схеме? И где эти «Заветы Октября»? – уточнил я.

- Объясняю для особо непонятливых. «Заветы Октября» в восьмидесяти километрах от города. Собственно говоря, шестьдесят километров по федеральной трассе «Восток», а дальше всё больше лесом, лесом. Говорят, там ещё и болота есть. А каким образом помощь оказывать будете, это уж на месте разберетесь. Тем более, что земля у них до конца не оформлена, большие проблемы с межеванием. Особенно… - шеф сделал многозначительную паузу и слегка приподнялся в кресле, опираясь кулаками о столешницу, - особенно в районе бывшего полигона министерства обороны. Плюс - парочка фермерков. Небольших, но очень горластых. Вонь могут поднять.

- Ну, с фермерами мы разберёмся, не впервой, - усмехнулся Виктор, но тут, же добавил: - А вот что делать с военными?

- А вот с военными, как раз Николай Николаевич всё решит. Вам нужно только правильно провести межевание на местности, и – с нажимом в голосе добавил он, вставая, - очень правильно оформить. Сильно хочет Сам получить этот кусок земли. Сильно, очень сильно! – шеф исподлобья посмотрел на нас, прежде чем опуститься обратно в кресло. – Ну и технические, так сказать, моменты… Поскольку жить там придётся долго, пока суд да дело, прикупите домик, какой приглянётся. Работать будете вместе, или вахтовым методом, это уж вы сами решите. Ну а сейчас… - он поддёрнул рукав, прищурился, глядя на часы, и сообщил: - Примерно через час подойдут трое мужичков, как раз оттуда, с ними и отправитесь. А то сами понимаете – болота. По дороге всё и расскажут, покажут.

- Ага, местные легенды, мифы, тосты, - усмехнулся Виктор.

- Виктор, всё ты у нас всё ёрничаешь?.. Задание серьёзное, так сказать, на контроле - у Самого. Так что, пожалуйста, это, без шуток чтобы у меня!.. Получите в бухгалтерии корпоративную карточку, и вперёд. Только особо не шикуйте, отчитаться придётся, и кто знает, может, перед Самим, - шеф снова благоговейно вздохнул и поднял указательный палец вверх.

- Он бы ещё портрет Ниф-Нифа повесил, вместо президентского, - проворчал я, выйдя из кабинета.

- Кто знает, может, он там и будет висеть, на законных основаниях, - хохотнул Виктор, хлопнув меня по плечу. – Шевелись, развалина, дело, похоже, хлебное.

- Ага, ещё масляное и икорное. Не подавиться бы.

- Ты что, Яш? Какой-то пессимизм махровый. Раньше за тобой такого не замечал.

- Да сон плохой видел.

Пока Виктор оформлял документы, получал корпоративную карту, я сидел в кресле на своём рабочем месте, и пытался проанализировать сон.

Снилось, будто иду по тёмному-тёмному лесу. Не то что тёмному, но всё же, всё же... Бурелома мало, подлеска тоже нет, а растут в нём какие-то чёрные ёлки не елки, сосны не сосны, а что что-то высокое, свечами, вроде кипарисов. И вот совершенно неожиданно выхожу на поляну, а трава там зелёная-зелёная, солнце ярко брызжет, а в центре рощица стоит. Деревья ровные, стволы белые, вроде как берёзки, только листья на них необычные – что-то вроде хвоинок, только широких и приплюснутых, похожих на сердечки. И как будто звон идёт от этого места. Или может пчёлы так гудят? И хочу я будто бы бежать к этому месту, как передо мной появляется женщина. Сначала думал, что это моя мать, но только молодая, красивая. И будто бы говорит мне она: «А тебе пока сюда нельзя». И называет меня по имени, только на немецкий манер: «Якоб». Отвечаю, что зовёт меня это место, а роща за её спиной вся так и переливается. «Нельзя тебе ещё, с собой разберись, с судьбой разберись, кто враг тебе, кто друг разберись, а то получится как тогда», - отвечает она. Я бы кричу «Когда тогда?» - а она не ответила, повернулась и пошла. Будто поплыла. Я кричу: «Что ты меня поучаешь?! Кто ты такая, чтобы мне запреты ставить?» А она отвечает: «Это уж ты сам вспомни. Я думаю, ты вспомнишь это. Очень скоро вспомнишь». Всё так же, не поворачиваясь, руку подняла ладонью вверх и начал я удаляться от этой рощи. Всё дальше и дальше... И будто бы не я вдвигаюсь в тёмную чащу, а поляна больше становится, больше и шире. Вот это уже и не поляна, а бездна космическая передо мной распростёрлась. И звёзды. Созвездия какие-то не наши, незнакомые. Кажется, вот-вот до них дотянешься, такие огромные, мохнатые. И понял я, что если сейчас потеряю свет белых деревьев, то навсегда останусь в этой звёздной бездне. И так мне стало страшно и холодно, что я проснулся. И что странно – будто наяву звон слышу: будто кто струны перебирает. Не гитарные. Арфа так играет. Странный сон, мутный...

- Яков Иванович, к вам трое посетителей из акционерного общества «Заветы Октября». Пропустить? – ожил на столе коммуникатор, заставив меня взрогнуть.

- Откуда? – не понял поначалу вопроса. – А… из совхоза… Пропустить, да, конечно пропустить.

Минут через пять в кабинет вошли трое.

В жизни не видел компанию таких разных людей: первый типичный председатель – далеко за шестьдесят, седой, коренастый, ладони как лопаты, мозолистые, васильковые глаза, пшеничные волосы, на коричневом, продублённом ветрами и непогодой лице, нос картошкой. Одет просто: джинсы, обтянутый пуловером круглый живот, серая лёгкая куртка, давно не модная, но дорогая, из тех вещей, про которые говорят - раз купил и всю жизнь носишь. Сразу понял, что именно он директор акционерного общества, но про себя раз и навсегда окрестил его председателем. Как потом выяснилось, не ошибся – его так только и называли. Другой… ну это явно клиент Виктора, неопределённого возраста, глазки бегают, так и ищет где бы чего притырить, костлявое лицо, большие залысины на высоком лбу, редкие, рыжеватые волосы, блёклые голубые глаза. Если бы не имя и большой горбатый нос, никогда бы не догадался, что передо мной товарищ с Кавказа. Традиционной для кавказцев кепки на нём не было, обычная шапочка, спортивная, чёрного цвета. Джинсовая куртка поверх спортивного костюма, на ногах – довольно поношенные кроссовки. А вот третий явный ботаник: очки с большими диоптриями, весь взъерошенный, но лицо одухотворённое, так и светится — комсомольский значок нацепить парню на грудь и можно писать картину «Молодость Сибири строит БАМ», используя его в качестве натурщика. В семидесятые годы прошлого века таких, говорят, много было, но с тех времен почти сорок с гаком лет прошло, а этот как-то сохранился. Сейчас даже не вспомню, во что был одет ботаник в ту, первую встречу. Почему-то позже в памяти всплывала агит-открытка в стиле тех лет: ботаник в очках, белом лабораторном халате, с пучком карандашей в одной руке и свёрнутым в рулон чертежом в другой. И надпись: «А что ты сделал для БАМа?»… Довольно разношёрстная компания, один другого ярче, да и председатель колоритный, редко встретишь сейчас таких председателей.

- Яков Иванович? К вам можно? – сипловато кашлянул председатель.

- Конечно, конечно! -как можно радушнее заговорил я. – Чай? Кофе? Может, перекусите с дороги?

- Да некогда нам чаи распивать. До ночи надо бы успеть в Поломошное, - говорил он медленно, но каждое его слово звучало значительно, веско.

-Так восемьдесят километров, максимум за два часа доедем. Даже с учётом пробок.

- Шестьдесят – да, легко проскочим, федеральная трасса, а дальше может быть совсем разный дорога, совсем плохой может быть, – это пронырливый подал голос.

- Ну, чаю- то всё равно попейте, тем более мой напарник немного задерживается – документы оформляет. Милости прошу! Чай у нас отменный, конфеты к чаю, думаю, тоже найдутся.

- Ну что, товарищи? Подождём? Попьем чайку у гостеприимных хозяев? – предложил председатель, посмотрев сначала на пронырливого, потом снизу вверх глянув на комсомольца. Ботаник,кажется, даже не услышал вопроса, он уже читал брошюру, явно прыгнувшую ему в руки с моего стола. Я усмехнулся, встал и приглашающим жестом вытянул руку к дверям.

Быстро сообразил чай, поставил на столик коробку конфет, вазочку с печеньем, и, пока гости мирно рассаживались за перегородкой, в боксе для посетителей, набрал номер Виктора

- Где ты там? Клиенты прибыли.

- У секретчиков. Материалы по нашему объекту качаю. И беседую с умными людьми. Как говорит наш шеф, не так всё однозначно, как хотелось бы.

- С материалами на месте разберемся, а информацией по дороге поделишься.

- Хорошо, хорошо иду.

Виктор появился в концерне год назад и быстро сделал карьеру. Но он – баловень судьбы. Родился, согласно пословице, с золотой ложкой во рту - в семье не бедной, с хорошими связями, образование получил блестящее, и к нам пришёл сразу после работы в администрации края, между прочим, с очень неплохой должности. Папа устроил, но хотелось попробовать самому чего-то добиться и вообще жить своим умом – так он объяснял уход с «хлебного места». «Да и скучно там было, просто тоска зелёная, не развернёшься», - рассказывал как-то, в момент редкой откровенности. Весёлый, лёгкий в общении, он, тем не менее, был человеком скрытным, а его нарочитая доброжелательность воспринималась окружающими как чувство юмора и позитивное отношение к жизни. Не знаю, много ли было секретов в его тридцатилетней жизни, но близко никого не подпускал, и дела предпочитал проворачивать в одиночку – если ему не нужен был козёл отпущения. Меня, признаюсь, несколько напрягло то обстоятельство, что на этот раз в «козлы» выбран я. Но – тут бабушка надвое сказала, сами с усами, и в концерне работаю не первый год, начинал едва ли не с курьера. Шеф любил отправлять нас с Виктором на сложные встречи, там, где надо было сбить с толку конкурента или добиться нереально мягких условий для сделки, при этом не показывая собственной заинтересованности. Что сказать, внешне мы с Витькой совершенно разные. Он – высокий, плечистый, элегантный, эдакий герой-любовник, будто сошедший с экрана телевизора. Взгляд тёмно-синих глаз соблазнил, кажется, всех женщин нашего офиса, кто только не сох по нему! Кроме Аллочки. Она со всеми держала дистанцию, но Витьку по совершенно непонятной причине просто органически не переваривала, неприязнь просвечивала даже сквозь её годами выработанную привычку быть непроницаемо любезной со всеми – и посетителями, и клиентами, и коллегами. С Виктором всегда нужно держать ухо востро, даже если интересы совпадали, никогда не было уверенности, что он не переиграет сделку по-своему, не предупредив напарника. Я в его тени, наверное, терялся, по крайней мере, мне так казалось. Не любитель говорить, да и не умею красиво излагать мысли, на сделках всегда больше молчал – клиентов «очаровывал и размягчал» Виктор. Моя задача подготовить бумаги, проследить за «правильным» соблюдением законов – что греха таить - в нашу пользу. Я жгучий брюнет, чёрные и жёсткие локоны, отрастая, становились похожи на кавказскую папаху и плохо укладывались в причёску, но благослови Бог того, кто изобрёл машинку для стрижки волос! Короткая стрижка, костюм и портфель с ноутбуком в руках - всё, что оставалось в памяти у людей после встречи со мной. В зеркало смотрел, не любуясь собой, как наш риповский «Джеймс Бонд» Виктор. Да и внешность самая обычная: нос, тонкий в переносице, с лёгкой горбинкой, глаза яркие, густого голубого цвета. Рост средний, но на фоне Виктора смотрелся ниже, чем это было на самом деле. И в общении, когда оно не касалось дел, наверное, был занудой, но об этом сужу по многочисленным упрёкам подружек…

Виктор ввалился в кабинет как всегда шумный, напористый, излучая море обаяния.

- Здравствуйте, здравствуйте, уважаемые! Виктор, Виктор я! Едем, едем, господа!

Наши гости неторопливо представились. Председатель оказался Фёдором Егоровичем, пронырливый – Робертом Исмаиловичем, замом по общим вопросам, а «комсомольца семидесятых» Фёдор Егорович, похлопывая по плечу, представил так:

– Петро, наша надежда, в Томске учился, сейчас мой зам по науке, а без науки нам никак!

Комсомолец Петро, отодвинув чашку с чаем и положив на стол неразвёрнутую конфету, густо покраснел и пробормотал что-то вроде «… рад возможности пообщаться с соратниками Николая Николаевича Сорокина…», «…я учился по учебникам вашего шефа и кое с чем не согласен…».

- Ну я тоже не всё понимаю в трудах нашего гениального шефа – зачастил Виктор, – например, тензорноеисчисление и как его применяет Ниф-Ниф… - он смутился, но тут же поправился:

- ... гм… Николай Николаевич... это выше моего понимания. – Виктор закончил Политехнический, и иногда любил, что называется, «блеснуть чешуёй», вворачивая в разговоре такие вот заумные словечки. У него всё было поверхностным, и копни глубже, сразу же выяснилось бы, что он об этом самом исчислении имеет весьма размытое представление. Чего, кажется, не скажешь о комсомольце-ботанике.

- Что вы, что вы тензорное исчисление у Сорокина применено вполне корректно, – тут же откликнулся Петро, и разразился длинной тирадой, состоящей из непонятных мне математических терминов и вовсе заумных формул. Похоже, он знаком с работами нашего Ниф-Нифа куда глубже, чем весь наш филиал вместе взятый.

Виктор приступил к обработке самого молодого члена команды. Ему видней, но, на мой взгляд, нужно вначале нейтрализовать Роберта Исмаиловича.

Мы шумно выкатились из офиса, и тут меня ожидал очередной шок: возле парадного входа стоял белорусский вездеход «Роса» на шести чудовищных пневматиках сверхнизкого давления.

- Вот на этой зверюге и поедем, – хлопнул по пневматику Фёдор Егорович.

- Вы поезжайте вперёд и мы следом на моём «Хаммере», - предложил Виктор, он всегда был не прочь прихвастнуть своим новым приобретением.

- Не пройдет твой америкос по нашим дорогам, – хмыкнул Фёдор Егорович, доставая из кармана серой ветровки носовой платок. Он шумно высморкался и скептически хмыкнул, глянув на «Хаммер».

- Да что вы! – Виктор едва не взвился. Я сдержал усмешку, зная, как болезненно реагирует напарник на пренебрежительные замечания по поводу его машины. - У меня ведь ни какая-нибудь гламурная подделка, настоящая боевая машина из резерва Армии США. Мой зверь любые препятствия возьмёт, в дороге у вас будет возможность в этом убедиться!

После недолгих препирательств с Виктором согласились.

В качестве сопровождающегопредседатель усадил к нам Роберта Исмаиловича, к вящему неудовольствию ботаника с комсомольской внешностью - тому явно хотелось продолжить дискуссию о тензорном исчислении. «Давай, лезь… тоже мне, массовик-затейник выискался, успеешь ещё утомить людей разговорами, а в дороге не позволю отвлекать. Мы-то люди к тебе привычные, а вот товарищи первый раз к нам едут, им на дороге надо будет внимание зацикливать», - проворчал председатель, подталкивая своего заместителя по науке к пневматику.

Снабженец, только тронулись с места, сразу же стал жаловаться на жизнь в глуши: «Дарога нет никакой… плохо добираться… зимой ещё немножко туда-суда, если буран нет»... Виктор завёл оживленный разговор и постепенно вытянул из него некоторые подробности. По словам Роберта Исмаиловича, в совхоз «Заветы Октября» попал он ещё в восьмидесятые годы прошлого века:«…перестройка-шмерестройка ещё не пришла…асфальт-шмасфальт с армянами клали…рядом военные…солдатики за бутылька работают»... Затем Фёдор Егорович сманил его в «Заветы Октября». Перспективы были, совхоз много строил. И Роберт Исмаилович себе домик построил «…два этажа…туда-суда…баня-сауна…шашлик-машлик…виноград немножко посадил… дорога тогда совсем хорошая биль - сорок минут маленька едешь и в городе, теплоход летом четыре раза в день ходиль... А потом началось»… Из его рассказа получалось, что вначале ушла Обь, резко обмелела, а затем и полностью забилась песком протока. В райцентр Шатохино на левый берег пришлось переправляться на пароме, а до парома тащиться по заболоченной пойме десять километров. А после разлилась и снесла мост тихая до того времени речка Склюиха. «…и теперь этот поганый Склюиха то туда повернёт, то суда, совсем как шлюха, честный слово, клянусь да»... Военные поддерживали дорогу и восстанавливали мосты, а затем было заключено соглашение СНВ-2, они взорвали шахты и ушли. Работы не стало, совхоз акционировался, но и это не спасло хозяйство. Пахать землю стало некому, пока работала школа, народ ещё держался, а потом было принято решение о переводе детей в интернат за реку, в райцентр Шатохино. Егорыч держит совхоз на плаву, но чего ему это стоит… а потом приехал Петро, окончил Томский университет и вернулся. «… места красивий…песня… сам смотреть будишь – сердце песня петь будет, да… птица всякий есть, рыба в озёрах, зверьё…охота богатая биль раньше, да… Сейчас, и добраться трудно, и боятся ездить»…

- А чего боятся то? Бандиты что ли появились? – поинтересовался Виктор.

- Какой бандит-шмандит? Двери на замок не закрывали раньше, да. Военные порядок поддерживали, КГБ - ФСБвсякий. Место секретный биль.

- Так, а сейчас-то чего боятся? – допытывался Виктор.

- Да немножко нехорошо стал. Немножко страшно, – односложно ответил Роберт Исмаилович и замкнулся.

После этого он постоянно лишь повторял, что поможет оформить все документы, а вообще «…порядок у Егорыча в делах, как в армия – комар муха совсем не подточит, да». Сам же Исмаилыч собрался на родину в Абхазию «…мама совсем маленька старый стал, ждет…дом недалеко от Гагр, немножко разграбили… нужно порядок приводить… мне даже денег немножко не нужно, да - так помогу…Егорычу многим обязан – помогу…».

- Ну, деньги, а тем более хорошие деньги ещё никому не мешали. У нашего концерна обширные планы в отношении вашего совхоза, – заявил Виктор. – Работы всем хватит.

- Нет, мне работа хватит иСибирь тоже хватит. На родина нужно ехать, пока живой, – и Роберт Исмаилович обречённо вздохнул.

Больше Виктору из сына гор ничего вытянуть не удалось.

Справа выросли девятиэтажки, окружённые трёхметровым бетонным забором. «Военный городок ракетной дивизии, - отметил я про себя, - сейчас будет станция Журавлёво и поворот налево». Раньше никогда не обращал внимания, но, оказывается, за военным городком имелась шикарная двухуровневая развязка. По ней мы шустро проскочили под федеральной трассой и железной дорогой, и перед нами открылосьпустынное восьмирядное шоссе.

- Ничего себе нет дороги! – хмыкнул Виктор.

- Это остатки, раньше почти до самой Поломошной так было. А вон и Егорыч нам машет. Конец хорошей дороги! – оживился Роберт Исмаилович.

Я обратил внимание, что Роберт Исмаилович, когда волнуется, начинает разговаривать как торговец на базаре: «бандит-шмандит», «шашлык-машлык», а сейчас он говорил почти без акцента. Отметил для себя эту особенность, и решил проанализировать попозже.

Метрах в ста, на обочине, мы увидели знакомые шесть гигантских пневматиков и небольшое корытце кабины между ними.

- А вот это он нам сигналит! Сейчас будем съезжать.

Председатель, по пояс свесившись из кабины, закричал:

- Следуйте за мной. Дальше дороги нет, только направление.

Болотоход плавно съехал с насыпи. Взору открылись остатки разрушенного моста и покрытая бурой жижей долина - дно бывшей реки. Беларусская махина изящно скользнула с крутого бережка и помчалась по бурой глади. Хаммер, судорожно взревев, скатился на топкое дно, но на удивление достаточно бодро преодолел первое препятствие, и следом за «Росой» выскочил на противоположный берег.

Я усмехнулся, глядя, как на лице Виктора ходят желваки: он со своего Хаммера пылинки сдувал, а тут решил пустить пыль в глаза. Была б рядом стоянка, он точно бы, плюнув на самолюбие, пересел в вездеход.

Дальше, почти до самого горизонта просматривались остатки шоссе, размытые бурными потоками.

- Я всегда думал, что Склюиха – спокойная река, - заметил между прочим.

- Так и было раньше. Я сам под этим мостом лет десять назад раков ловил. А потом прорвало плотины, выше была система прудов - рыбу разводили. Да вам Петро расскажет. Он этим плотно занимался, подробности знает. А Склюиха после этого как с ума сошла, пошла туда-сюда шататься. То в одном месте течёт, завтра едешь – она в другом течёт, шлюха, а не река! – Ответил Роберт Исмаилович, оборачиваясь ко мне с переднего сиденья. Но тут Хаммер тряхнуло так, что сын гор, клацнув железными зубами, схватился за ремень безопасности, безуспешно пытаясь рывками вытянуть его.

- А на карте вроде ещё дорога на Белоярск показана, вдоль берега, - поинтересовался Виктор и, заметив тщетные старания спутника, посоветовал:

- Да ты с рывка-то не рви, плавнее, нежнее… Так что с той дорогой?

- Э, была когда-то, - ответил снабженец, наконец, справившись с ремнём. - А лет пять назад Склюиху развернуло в ту сторону. Там тоже размыло часть дороги и мост полностью. Ну, едем, вон, Егорыч уже подгоняет.

Дальнейшее путешествие осталось у меня в памяти как сплошной рёв двигателя, судорожные рывки и ёрзанье тяжёлого американского внедорожника по колдобинам, оставленным своенравной рекой. Наконец, полоска леса, черневшая на горизонте, заметно приблизилась, и вот мы вкатились на непострадавший участок дороги. Фёдор Егорович вышел из болотохода.

- Ну как, все живы-здоровы?- обратился он к Виктору, с убитым видом, ходившего вокруг «Хаммера», покрытого слоем грязи, в царапинах и вмятинах.

- Кемел Трофи отдыхает, - попытался пошутить я, но осёкся под яростным взглядом напарника.

- Это ещё ничего, большая вода прошла, а вот что бывает вначале апреля или после сильных дождей! Или в ноябре, когда снег пройдёт, а дорогу ещё не накатали. И на Оби переправа не установилась. Ну вот, мы и въезжаем на территорию нашего острова, - сказал председатель.

– Собственно говоря, мы видим сейчас останец Салаирского кряжа. Здесь он продавил осадочные породы, и сейчас неспокоен, в связи с общим поднятием системы Алтай-Саяны-Салаир-Кузнецкий Алатау. Возможно, миллионов эдак через пятнадцать, здесь вырастет вполне приличная гора, - просветил нас Петро, спыгивая из кабины болотохода.

«Интересно, - подумал я, - что этот заучка делает в такой глуши? Ему бы сидеть в институте, писать докторскую диссертацию, а не месить грязь сапогами».

- Ну, всё, размялись? Теперь поехали. Если ничего непредвиденного не произойдёт, через пятнадцать минут будем в Поломошном.

Я ещё раз оглянулся на пройденную дорогу, и вдруг увидел тонкую ниточку насыпи. Справа, километрах в пяти.

- А это что? – спросил у снабженца.

- Остатки, немножко железный дорог биль, немножко туда-сюда паровоз ездил да, - пронырливый Роберт Исмаилович махнул рукой и полез в кабину.

- Это остатки северного железнодорожного обхода Барнаула, - тут же влез с объяснениями Петро.

- Как? Он же только был запроектирован и даже не начинал строиться?! – выпучил глаза Виктор. – А вы говорите, что тут уже остатки?!

- Он был не только построен, но и работал. А по железнодорожному мосту через Обь, который вы увидите, в начале пятидесятых даже ходили электропоезда.

«Чем дальше, тем страньше и страньше», - подумал я.

- Всё, поедем, поедем! – поторопил нас Егорыч. – До темноты лучше быть в деревне!

Я заметил, как побледнел Роберт, и быстро захлопнул дверцу. Комсомолец Петро уселся со мной рядом — и тоже закрыл дверцу, зачем-то заблокировав её.

- У Егорыча тут ещё дела, а я вас сразу до места провожу, - сказал он, неправильно истолковав мой удивлённый взгляд.

Солнце уже садилось. Странно, ведь мы выехали в около одиннадцати, а сейчас вечер, но ехали - как мне показалось - не более часа.

Болотоход подпрыгнул и резво покатился вперёд. Дорога действительно построена на совесть и даже поддерживалась в хорошем состоянии. Вдоль обочины высились вначале могучие сосны, видевшие, наверное, ещё демидовских рудознатцев, затем без перехода «Хаммер» въехал в настоящую чернь. Черные пихты высотой до неба заслонили горизонт. Но вот дорога сделала новый поворот, поднялась на горку и… дух захватило: внизу раскинулась заболоченная равнина, а на высоком берегу – рукой подать – виднелись трубы, заводские корпуса и высотные здания Барнаула.

- Это что – мираж? – невольно вырвалось у меня.

- Нет, это Барнаул, двадцать километров по прямой. Раньше теплоход за час тридцать минут добирался вверх по течению. Главный судовой ход был по Белоярской протоке, её раньше так и называли – Поломошная, – подал голос Роберт Исмаилович.

Я ещё раз отметил, как правильно и практически без акцента стал говорить зам по снабжению.

- А где же протока? Куда подевалась? – удивился Виктор.

- Да вот она, - Роберт Исмаилович показал на цепочку небольших не то луж, не то озерков протянувшихся вдоль самого берега – все, что от неё осталось.

- Однако, – только и нашел, что сказать Виктор.

- Долина реки Оби самая быстроизменчивая в мире, после Хуанхэ, естественно. На Хуанхэ не был, но результаты изменений долины Оби ощутил на себе, – подал голос Петро.

Я тем временем пытался дозвониться до Пал Палыча. Бесполезно. На дисплее смартфона появлялись надписи то «Сервис недоступен», то «Нет сети».

- А связи здесь и нет, не работает сотовый, уважаемый Яков Иванович, - проинформировал Петр.

- Как же так? Барнаул в прямой видимости, до федеральной трассы десять километров.

- Загадка природы. На военных грешили, да и сейчас грешим. Похоже их проделки.

Справа, в небольшом распадке, появился городок. Ряды коттеджей расходились лучами от центральной площади, на окраинах виднелись четыре трёхэтажных здания и, что самое интересное, имелся вокзал с сетью пристанционных путей. Железнодорожные пути обрывались неожиданно, точно поезда прибывали сюда прямо из воздуха. Весь посёлок обнесён тройными рядами колючей проволоки. От дороги, по которой мы ехали, ответвлялось шоссе и упиралось в солидное КПП.

- Это военные?

- Нет – это «пробный коммунизм». Институт здесь был. Здания его там за горкой располагались. А справа лагеря – один для японских военнопленных, а второй для обычных зэка. В начале 54-го, зимой, пожар там был, лагеря ликвидировали – японцев на родину досрочно отправили - в качестве жеста доброй воли, а наших зэка по другим зонам распихали. А весной 54-го половодье сильное было - мост снесло, комиссия из Москвы приезжала, долго работала, «пробный коммунизм» законсервировали, но охрана до сих пор стоит и вертолет туда по расписанию раз в неделю летает, а иногда и чаще. Такие дела. Да я вам вечером подробнее расскажу. Материалы кое-какие собрал.

Дорога сделала ещё один поворот - и открылись поля, справа от дороги ферма, село стоящее на небольшом взгорке, на берегу бывшей протоки.

- Поломошное, – заметно повеселел Роберт Исмаилович.

И тут со стороны «пробного коммунизма» раздался низкий рёв – казалось, завибрировало всё пространство вокруг. Звук усиливался, будто нечто огромное, беспощадное, сметающее все на своем пути пыталось настигнуть нас. Виктор резко затормозил и высунулся из машины. Я открыл дверцу и тоже оглянулся назад. Над небольшой возвышенностью, господствующей над всем островком, поднимался небольшой столб пара, но звук шел не оттуда. Нечто двигалось следом за нами. Пораженный, уставился на вершину чёрной горы и, поймав себя на этом, с большим трудом отвёл взгляд. И увидел совершенно белые от ужаса глаза Роберта Исмаиловича, он беззвучно открывал рот в неслышном крике.

- Ходу, ходу, ходууу… – наконец дошло до меня.

Резко дернув за руку, комсомолец семидесятых буквально втащил меня в узкий отсек «Хаммера». Виктор прыгнул за руль и внедорожник с места рванул вперёд. Как по мановению волшебной палочки рёв стих.

- Уф, не стали нас догонять, – вытер пот со лба Исмаилыч.

- Что это было? – спросил Виктор не отрываясь от руля.

- Активизация горообразовательных процессов. Возможно, на вершине Чёрной горки опять пробились термальные воды. У нас это бывает. Трясёт иногда. Микросейсмика, – наш ботаник был бледен, но спокоен.

- Вах! Если такой умный - зачем не в Академия наук? Если бы не поехали, догнали бы нас. Мокрый места не осталось бы да, – Исмаилыч был бледен, губы всё ещё тряслись.

- А… бабьи сказки. В Поломошном вам и не то расскажут, - скептически улыбнулся Петро.

- Как бабьи сказки? Как бабьи сказки? А мои земляки – дядя Петавкан, Арсен и Слава? Они куда делись?

- Да пили они у Балашихи. А когда пропились тихонько вышли к Оби и уплыли на проходящем теплоходе.

- Да-да…Конечно- конечно. И со мной не попрощались? И с Егорычем не попрощались? А ревело тогда ещё сильнее. А ещё с Юркой Малым случай, а бабка Евграфиха? Что не говори нечисто тут.

- В полицию обращались? – деловито спросил Виктор.

- Как же – участковый наш, ещё старый, Филипыч копался, потом молодой этот. Который до нынешнего был. Из Шатохино приезжали и из краевой прокуратуры. Дела все закрыли. Нет трупа - нет дела, оформили, как без вести пропавших.

- Нам куда ехать, уважаемые? – Вклинился в разговор довольно грубо, но, признаться, устал за день.

- Верно, темнеет уже, на ночлег останавливаться где-то нужно, - прервал дискуссию мой напарник.

- Гостиница за поворотом. Там и устроитесь.

Глава 3

На вокзале Варю никто не встретил. Она минут пянадцать простояла на перроне, надеясь, что вот сейчас он подойдёт, но тщетно. Было зябко. Дул пронизывающий ветер – не сильный, но такой холодный, что казалось, будто сейчас он выдует из тело всё тепло, а потом примется за душу. Варвара наморщила носик, вспоминая слово, которым сибиряки называют такие ветра, но ничего не получалось. Подошёл милиционер, поинтересовался, всё ли у неё в порядке, предложил помочь донести чемодан до перехода через пути – мостик был проложен поверху, и идти до него было довольно далеко. Варя отказалась и, подняв чемодан, пошла к мосту. Чемодан тяжёлый, и девушка несла бы его легко, но вот размеры – слишком большой, он больно бил по ногам, приходилось иногда волочить его по перрону, благо, снежок выдул всё тот же противный, нудный ветер. Хиус! Хиус – вспомнила Варвара и рассмеялась: удивительно подходящее название для такого ветра, острое и противное сочетание звуков! Снег вихрился у земли, открывая взору крепкий ледок. Девушка несколько раз поскользнулась, но не упала. Два пролёта лестницы, ведущей на перекинутый через пути мост, показались бесконечными, но с моста спустилась быстро: упустила чемодан и, пока фанерный ящик летел вниз, громыхая, как показалось Варе, громче поездов, она думала только о банке клубничного варенья. И надо было маме сунуть эту злополучную банку? Говорила же, что хватит одной, с яблочным, а земляничное она не любит, но маме разве что докажешь? И потом, почему она – комсомолка, аспирантка, без пяти минут кандидат наук – должна доказываться, что уже взрослая и самостоятельная? Что может во-время поесть и уж точно сама знает, что ей полезно, а что нет! Хорошо ещё, попутчики попались с хорошим аппетитом, было кому скормить и пироги, и картошку, и два десятка варёных яиц... или три?... Ох уж эта мама!

Варя всхлипнула. Сейчас как никогда захотелось прижаться к маминой груди и, как в детстве, расплакаться, жалуясь на все детские обиды и горести. Сейчас она бы пожаловалась на мужа – не встретил, и теперь она одна, под этим противным ветром... как его там?... хиусом! Но, представив, с каким выражением лица мать, не одобрявшая её замужества, выслушала бы эти жалобы, Варвара внутренне собралась. Да разве можно комсомолке так раскисать от мелких неприятностей?

Вокзал, такой же как на многих остановках по пути из Москвы в Барнаул, небольшой, но с колоннами, с алебастровой лепниной, не показался приезжей достопримечательностью. Может, в другое время она и полюбовалась зданием, но сейчас интересовало только одно: где Виталий? Её никто не встречал, мужа у ступеней, ведущих к колоннам, за которыми виднелись вокзальные двери, не было.

– Вот тебе и молодой муж! Объелся груш мой Виталя, - расстроено усмехнулась она, поставив на землю тяжёлый чемодан.

Тоненькая девушка в сером драповом пальтишке и беретике на чёрных кудрях привлекала внимание, и несколько раз мужчины останавливались, спрашивая, не помочь ли ей донести чемодан до трамвайной остановки.

- И дался им этот чемодан?... – проворчала Варя, дуя на замёрзшие пальцы и снова вспоминая маму: говорила она, что тонкие кожаные перчатки не для Сибири, что надо надеть варежки... – Как холодно! – Варя потопала ногами, с завистью глядя на валенки, перекинутые через плечо женщины, по виду деревенской.

- Форс морозу не боится... – проворчала тётка, неодобрительно глянув на её хромовые сапожки, но тут же сменила гнев на милость:

- Покупай, не дорого отдам. Бери-бери, без ног ведь останешься, да и гололёд. Порасшибашься в таких-та, моднячих.

Варя достала из кармана кошелёк и, не торгуясь, отсчитала женщине деньги. Валенки оказались немного большеваты, но ноги сразу согрелись и Варя, волоча чемодан по льду, а там, где дворники уже насыпали песку, поднимая его, пошла искать мужа. Может, тоже где-то вот так стоит, волнуется, думает, что она не приехала? За пятнадцать минут девушка обошла небольшой, постройки начала века, вокзал. Народа вокруг много: какие-то колхозники в старых, местами порванных и аккуратно зашитых полушубках, серьезные люди в драповых пальто с большими портфелями - по виду командированные, много всякого разного люду, в основном в темных ватниках. Попутчиков ехавших с ней от самой Москвы - молодого лейтенанта Щеглова и капитана Купцова встретила служебная эмка и они улетели по своим важным военным делам – инспектировать расположенное в городе минометное училище.

– Привет, мужу. Удачи ему! - крикнул на прощание капитан Купцов.

А лейтенант Щеглов, всю дорогу не спускавший с нее глаз, молча приложил ладонь к форменной ушанке. Прибывших московским поездом людей быстро развозили потрепанные автобусы и – о, чудо! – старые, видавшие виды, трамваи.

- Три года как пустили. А все привыкнуть не могу. Совсем наш Барнаул стал как настоящий город. А до войны так, - он пренебрежительно хмыкнул, - городишко маленький был. Вам кудагражданочка? –И довольно солидный мужчина средних лет в кожаной куртке и форменной фуражке с эмблемкой таксопарка предупредительно распахнул двери такси - «Победы» с шашечками и зеленым огоньком.

- Ой, спасибо вам, но меня муж встретит, – ответила Варя, устало улыбнувшись. И тут же, будто убеждая себя в этом, добавила:

- Обязательно встретит!

- Ну, что ж, встретит - так встретит, дело понятное. А то, если захотите, красавица, моментально в центр или на Гору, или на заводы. Вам собственно куда? – не отставал словоохотливый таксист. Он явно потеря всех клиентов, прибывших московским поездом, и надеялся выполнить план хоть с одной пассажиркой.

- Мне в Лесной. Но всё равно я буду дожидаться мужа

- Лесной? А вам который Лесной? У нас их тут несколько. А то бы позвонили, вон, телефон освободился, - и таксист кивнул в сторону синей телефонной будки.

- Спасибо, он уже, наверное, подъезжает… Я пойду, - она отошла от машины, ругая себя: это надо жебыло забыть номер телефона мужа, а так бы точно позвонила. Девушка заправила выбившийся локон под беретку и тихо пробормотала:

- Нет, не годится комсомолке впадать в отчаяние. Как учит нас товарищ Сталин? Учит, что нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики! Пойду в обком комсомола, там помогут. – И тут же, сообразив, что где находится комитет комсомола, она не знает, Варвара обернулась к таксисту – тот стоял у машины, докуривая очередную папиросу: - А до обкома комсомола подвезёте?

- Какие вопросы, красавица?! – расцвёл таксист. – С ветерком домчу!.. Только у нас край, а не область, так что, соответственно, крайком получается, а не обком. Ну да не в названии дело! На вот, авоська.

- Зачем? – удивилась Варя.

- Сапожки свои положишь, неудобно ведь таскать в руках, выпадают, - таксист хохотнул, заметив, как смутилась девушка. – А за валенки переплатила втрое...

В крайкоме, небольшом деревянном домишке в старом центре Барнаула, её встретил совсем молодой разговорчивый инструктор Петр Прохоров. Бегло взглянув на комсомольский билет и командировочное предписание, он повел её пить чай в расположенную напротив чайную. Чемодан он хотел подхватить по мужски, лихо, одним рывком, но силёнок не хватило, Пётр Прохоров оказался довольно хилым. Варя, улыбнувшись, посоветовала заняться физкультурой, на что инструктор разразился целой тирадой о советском спорте, о наших спортсменах и о радости и силе, которую чувствуешь, становясь «быстрее, выше, сильнее»... Варя улыбалась, краем уха слушая его и иногда кивая. Она смотрела по сторонам и удивлялась – такая красота! Дома, всё больше двухэтажные, были урашены такой тонкой, почти невесомой резьбой, что девушке показалось, будто попала в сказку. Она даже забыла о противном, пронизывающем ветре со странным местным названием «хиус»...

В чайной густо сидел народ. В основном молодые люди, парни и девушки. Они шумно переговаривались, а у столика напротив девушки зятянули, было, песню, но тут же прыснули в ладошки. «Педагогический институт недалеко, – улыбнулся инструктор, – молодой народ из села потянулся».

- Петр Акинфьевич, нам бы пошептаться, – к их столику подошли двое молодых парней одетых, как и большинство посетителей чайной, в старые видавшие виды драповые пальто.

- Да говорите здесь. У меня от товарища из Москвы секретов нет! – улыбнулся Пётр Прохоров.

«Тоже студенты?» - Мелькнуло предположение, и Варя, отметив крепкое сложение молодых мужчин, решила, что они с физкультурного факультета: «Наверняка, спортсмены».

- Как, вы из самой Москвы? – простодушно улыбнулся один из подошедших, светловолосый крепыш. – Ну как там столица?

- О, Москва кипит как всегда! Столько разных интересных идей! Молодежь как всегда ищет новых путей, - лучезарно улыбнулась Варвара.

- Именно этому нас учит товарищ Сталин, – ввернул Пётр.

- Да-да, точно, - сказал второй студент — широкоплечий, высокий, внимательно глядя на собеседницу. «А она красивая, - подумалось ему, - и одета не по-нашему». Цепкий взгляд будто сфотографировал правильные черты девичьего лица, густые, чёрные стриженые волосы, то и дело выбивающиеся из-под синего берета, хорошо сшитое, от портного, пальтишко, из-под которого выглядывал подол зелёной юбки. На шее повязан воздушный шёлковый шарфик, подобранный под цвет глаз — бирюзовых. Подумав, что глаза такого цвета — редкость, будто действительно бирюзовые камешки спрятались под густыми ресницами, а улыбка добрая, ямочки на щеках, вслух он спросил:

– А вы к нам в командировку или работать будете?

- Да нет, я к мужу, - смущённо улыбнулась Варвара, теребя шёлковый шарфик. На щеках заиграли глубокие ямочки. – Ну и работать конечно буду. В институте. Вместе с мужем.

- Позвольте полюбопытствовать, а где находится институт, в котором ваш муж работает?

- Он? В посёлке Лесной. Институт там. Только муж не в институте работает, в части какой-то. Он должен был меня встретить, да вот незадача. Он у меня военный.

- В Лесном, говорите? Так давайте мы вас проводим. У нас тут машина недалеко. Мы тут в крайком приезжали, по делам комсомольским. Из Лесного как раз.

- Так вы там работаете? Наверное, и мужа моего знаете? Виталий Жатько, майор он.

- Майор? – протянул крепыш. – Жатько? А! Так это наверное на Объекте! Ну мы вас на КПП доставим, а там разберутся.

- Ой, спасибо ребята. Да, я забыла представиться – Варварой меня зовут. А с мужем мы всего три месяца женаты. Познакомились, когда диплом писала, - затараторила девушка, - в Ленинке и познакомились… В библиотеке имени Ленина. Тут же и расписались. А сразу же после свадьбы его и отозвали по месту службы, а я осталась дела улаживать. Я ведь в аспирантуру поступила. С профессором Приходько – это мой руководитель – договаривалась. Да много там чего. Это я вам по дороге, ребята, расскажу.

- Ну, пойдёмте, - сказал светловолосый крепыш. – Суровикин меня зовут. Борис. А вот он – Суровцев.Тоже Борис. Видите, и фамилии похожи, и сами с лица одинаковы, ещё и тёзки к тому же. Про нас иногда шутят, мол, двое из ларца, одинковых с лица!

Они вышли из чайной. Суровикин помог Варе донести чемодан, отметив про себя, что чемодан тяжёлый, но девушка несла его почти не напрягаясь, а на вид такая хрупкая… Неподалёку стояла видавшая виды эмка, ещё довоенного выпуска.

- Садитесь на заднее сиденье, она старенькая, но ход хороший, не трясёт. – Сказал Суровцев, усаживаясь рядом с Варварой. Суровикин, поставив чемодан рядом с попутчицей на заднее сиденье, сел за руль. Машина поехала.

Проехав метров сто, Суровикин вывернул руль налево, а потом свернул в арку высокого, ярко освещённого здания. Перед ними распахнулись железные ворота, машина въехала, ворота бесшумно закрылись.

- Куда вы меня привезли? – Возмущённо закричала девушка.

- Молчать! Ты арестована, - и Суровикин сунул ей под нос развёрнутые корочки. «МГБ» - успела прочесть Варвара.

- Это что, розыгрыш? – неуверенно спросила она.

- Сейчас разберёмся, - зловеще протянул Суровцев, открывая дверцу с её стороны. – Сейчас ты нам всё расскажешь.

От такой несправедливости слёзы навернулись на глаза, и Варя плохо помнила коридоры с бесчисленными поворотами, по которым её вели. Хотела вытереть слёзы платком, но достать из кармана не получилось, остановил жёсткий окрик: «Руки за спину, арестованная!» Арестованная... Это слово так больно резануло уши, что Варя уже не сдерживаясь, разрыдалась. Как обыскивали, помнила плохо – такого стыда Врвара не испытывала с тех пор, когда в детстве тайком съела все конфеты, а потом, когда мать поставила перед гостями коробку и, обнаружив, что она пуста, посмотрела на Варю таким взглядом, что у неё потом весь день пылали уши. Она попробовала возмутиться, когда обыскивающий потребовал снять нижнее бельё, но грубый окрик человека в форме вызвал новый поток слёз. Коридоры, по которым вели арестованную после обыска, казались ей бесконечными и, если бы вдруг конвойный пропал, Варя вряд ли бы выбралась самостоятельно. Она чувствовала себя жертвой, оказавшейся в лабиринте Минотавра, но если бы сейчас из-за угла выскочило чудовище, она бы даже не стала сопротивляться – пусть съест её! В любом случае это было бы лучше, чем тот стыд, который пережила только что...

Допрашивали в камере без окон, под потолком качалась зарешеченная яркая лампа, стены и полы бетонные, выкрашены в ядовито-зелёный цвет. Девушка, сидя на шаткой табуреточке, уставилась в пол, не понимая, что же произошло. А слёзы катились по щекам, она не рискнула достать из кармана носовой платок. Маленькая, хрупкая на вид, в плиссированной зелёной юбке и белом шерстяном свитерке, она казалась ребёнком. Большие, будто мамкины, валенки, усиливали это впечатление. Капитан Каширников, почувствовал жалось, но, поймав себя на этом, как он считал, неположенном чувстве,, разозлился: шпионы всюду! Капиталистические страны, враги Советского государста, не дремлют, предпринимая всё новые и новые попытки развалить молодую страну советов, и он, стоящий на страже интересов Родины, должен быть бдителен и беспощаден к врагам народа. А перед ним враг, и он должен быть не просто суров, а даже жесток! Враги подлежат уничтожению, и Каширцев не тратил бы время на допросы, сразу бы к стенке и... – расстрел без суда и следствия.

- Фамилия. Должность. С каким заданием пытались проникнуть на секретный объект? – Рявкнул он.

Варвара вздрогнула, обхватила плечи руками. Она всё ещё не могла поверить, что это происходит с ней, нерешительно, запинаясь, ответила:

- Варвара Петровна. Конюхова по отцу. А по мужу Жатько. Я к мужу еду. А объекта никакого и не знаю во…

- Молчать!!! – Следователь стукнул кулаком по столу. - В глаза смотреть! Я сказал – в глаза мне смотри! – Варвара подняла полные слёз глаза на мучителя, мечтая, чтобы всё это оказалось дурным сном, чтобы она сейчас проснулась на полке поезда в своём купе, чтобы проводница отодвинула дверь и, приветливо улыбаясь, предложила чаю, напомнив, что через час они прибудут в Барнаул, а потом бы она вышла из вагона и попала в раскрытые объятья мужа... - Отвечайте коротко на поставленные вопросы. Фамилия?

- Конюхова… - Пролепетала арестованная. - То есть Жатько.

- А точнее? Настоящая фамилия?

- Жатько. По паспорту Жатько, - всхлипнув, пробормотала москвичка.

- Липу, которую ты выдаёшь за советский паспорт, мы сейчас проверяем. Очень внимательно проверяем! Твоя настоящая фамилия, спрашиваю?! – Следователь упёрся пальцами встолешницу и медленно встал, горой нависая над арестованной.

- Конюхова… Жатько… - пробормотала Варя, невольно съёжившись – ей показалось, что сейчас тонкие пальцы человека в форме не выдержат его веса и подломятся, и он через стол рухнет прямо на неё.

- А может твоя фамилияФлеминг? – Продолжал давить следователь. - И работаешь ты на английскую разведку? А может и родилась ты не в Москве, а в Харбине? Ну-ка отвечать! Смотреть в глаза! Кому сказал!

Варвара разрыдалась – в голос. Машинально вытащила платок из кармана, прижала его к лицу и рыдала, уже не смущаясь своих слёз.

- Ну-ка прекратите давить на гражданку Жатько, – дверь, лязгнув, открылась, и в камеру вошёл военный с двумя большими звёздами на погонах. – Вы что, забыли инструкцию?

Следователь-дознаватель взвился с места и замер, вытянувшись струной.

- Ведём работу, товарищ подполковник! Запирается, не хочет признаваться.

- Ну, это сейчас мы посмотрим. Да вы садитесь, Каширников. Сейчас я с ней немного поработаю. Ну, голубушка, рассказывайте. Что там у вас, да как. Да вы не плачте, вот, водички попейте. – Он подошёл к столу, налил воды из графина и протянул стакан Варваре.

Варя вновь начала рассказ про своё знакомство в Ленинке и замужество, и что ехала к мужу, а про институт впервые услышала. Она всхлипывала и сбивалась, на что следователь многозначительно хмыкал и при малейшей заминке порывался что-то сказать, но каждый раз суровый взгляд старшего по званию останавливал его.

- Ну, это хорошо, успокойтесь. Сейчас во всём разберёмся.

В дверь деликатно поскреблись. Вошёл Суровцев и молча протянул подполковнику папку. Тот бегло пролистал.

- Так, интересно… А вы знаете, какую должность занимает ваш муж на Объекте?

- Он… - Варя задумалась, - …военный. Майор! – обрадовалась вспомнив, вспомнив слово.

- А должность?

- А это разве не должность?

- Это звание, - совсем по-мальчишески ухмыльнулся следователь и тут же осёкся под строгим взглядом начальника.

- А-ааа… Я не знала. Правда-правда не знала, - пролепетала Варя. - Военным служит, а как там дальше – не говорил. Я, знаете ли, аспирантка, и не разбираюсь в званиях и обязанностях.

- Интересно вас воспитывали. А в войну-то вы где были? Если в званиях не разбираетесь? По возрасту как раз бы в медсёстры.

- В госпитале работала, санитаркой, после школы сразу в госпиталь, потом на биолога поступила. Так училась и работала.

- Хорошо училась, - полковник улыбнулся. – Не каждый Тимирязевскую академию с красным дипломом заканчивает. Да ещё и в аспирантуре вас оставляют. Как там профессор Приходько? Давно его не видел, здоров? Так всё лесами и занимается? Соснами да ёлками?

- Да, профессор здоров... А вы его разве знаете? Неожиданно... - девушка впервые за всё время допроса подняла взгляд, с удивлением посмотрев на военного. Это был пожилой человек, седой и солидный. От него веяло таким спокойствием, что Варвара вдруг окончательно успокоилась. Почему-то ей показалось, что теперь всё будет в порядке – всё-всё! Всё это кончится, и она, выйдя из камеры, сразу попадёт в объятья мужа, а уж Виталя не допустит, чтобы с ней что-то случилось, не даст ничему плохому прикоснуться к своей жене...

- Ещё б мне не знать Владимира Евграфовича! – Ответил военный с двумя большими звёздами на погонах. -Его весь Советский Союз знает. Сталинский план преобразования природы – это ж великое дело! Вот ваши документы, Варвара Фёдоровна. Просим простить нас за нетактичное поведение, но сами понимаете – работа. Да и вы глупостей наделали. Если сказал муж – встретит, надо было сидеть молча на вокзале и ждать. А вы у каждого встречного спрашивали,где тут посёлок Лесной. А место, знаете ли, особое. А потом что сделали? Вообще в крайком пошли. А они там ни слухом, ни духом о таком месте. Да и знать им это не положено. Ну, красавица, вот ваши документы – тут всё, и перевод из академии в наш институт в том числе, идите, там уж вас молодой муж заждался. Вон, за дверью шаги меряет.

Не веря своим ушам, Варвара встала и на ватных ногах вышла из кабинета – и тут же замерла, увидев перекошенное от ярости лицо мужа.

Глава 4

Утро начиналось ярко. Июньское солнце вынырнуло из-за Чёрной горки и осветило село, запрыгав рассветными лучами по стёклам и крытым жестью крышам. Петухи вовсю надрывались, передавая эстафету со двора во двор, кое-где лениво брехали собаки. Вышел на крыльцо совхозной гостиницы - покурить после беспокойной ночи и разулыбался, увидев солидного, толстого кота, развалившегося на перилах.

- Ну как, удобно, братец? – смеясь, спросил у него, на что животина лениво, не открывая глаз, мявкнула.

Я сегодня спал примерно так же, как этот кот – удобно, неудобно, а выспался. В общей комнате трёхкомнатного люкса слышался звонкий голос«комсомольца» Петро и вялые полусонные реплики Виктора. Уработал зам по науке нашего мастера общения, переболтал. Тихонько рассмеялся, представив, сколько раз за ночь и какими словами обругал себя Виктор, привыкший сразу брать быка за рога, и в силу этой привычки пригласивший вчера заучку-ботаника «на рюмочку чая». Ботаник, выпив одну стопку, заговорил и не умолкал до утра. Сначала слушал, всё собираясь выбрать подходящий момент и уйти в спальню, но не тут-то было! Малейшее шевеление, и в мою сторону пулемётной очередью сыпались вопросы. Так что свернулся в кресле и счёл за лучшее не подавать признаков жизни вообще – так и заснул. А Петро вон как заливается, не хуже деревенских петухов – далеко слыхать! Теперь Витька может на законном основании сказать, что о тензорном исчислении он знает если не всё, то почти всё! «Ликбез ботаник провёл что надо», - подумал я и рассмеялся. О, вот, наконец, прощается!

Петро появился на крыльце свежий и бодрый, как будто не дискутировал всю ночь «обо всём доступном познанию». На нём были простые синие джинсы – дешовые, с китайского рынка, фланелевая клетчатая рубашка, сверху накинута джинсовка, но видно от другого костюма, темнее оттенком.

- Приятно было пообщаться с представителями славного концерна РИП! С образованными людьми вообще приятно пообщаться. У нас в селе с этим тяжело. Умных много, да все умные, через одного, а вот образованных, к моему великому сожалению, нет, пожаловался заместитель председателя по науке.

- А мне удивительно, почему вы с таким блестящим образованием живёте в этой глухомани? – Поинтересовался я, протягивая Петру пачку «Парламента».

- Это для вас глухомань, а для меня - окно в будущее. – Он увидел сигареты и замотал головой:

- Спасибо, не курю. Это, знаете ли, вредно. Я вообще чураюсь вредных привычек, а курение, не говоря уж о серьёзном ущербе, которое никотин наносит здоровью, вызывает сильнейшую зависимость. А человек, по моему мнению, должен быть свободен от плотских удовольствий и утех, чтобы ничего не мешало творческому процессу течь гармонично, доставляя радость познания!

И тут же, без перехода разразился длинной тирадой на тему непроторённых путей в науке и о камне, «отброшенном строителями». Я обречённо хмыкнул – ну вот надо же, наступил на те же грабли, что и мой напарник! Но слушал с улыбкой – Петро меня забавлял, такие типы сейчас редко встречаются. Может, он действительно пролежал где-то в сундуке, пронафталиненный, лет пятьдесят-шестьдесят, и выпрыгнул оттуда в наше время таким вот – одержимым, горящим свяятой верой в счастливое будущее и с беспокойным комсомольским сердцем?

- … вообще ещё дед мой видел как посёлок «Пробный коммунизм» строили, – Рассказывал ботаник, даже не замечая, что я не слушаю его. Впрочем, ему так нравилось говорить, что собеседниками могли бы стать магазинные манекены – он, скорее всего, и не заметил бы, что говорит только он, ещё бы и похвалил потом, сказал что-нибудь хорошее об их умении вести беседу. - И даже был там и проехал по струнному мосту через Обь в нашу как вы говорите «глухомань»… - Он размахивал руками, отчаянно жестикулируя, я даже начал опасаться: а не слишком ли перевозбудился наш учёный друг во время ночной бесды? - Какая ж это глухомань, если до столицы края по прямой двадцать километров? Поезд за пятнадцать минут был на вокзале в Барнауле. И какой поезд! Дед рассказывал, ни до, ни после таких не видел ни в кино, ни на картинках - как в сказке побывал. С тех пор и поверил он крепко в коммунизм.

- Ну, с этим всё понятно, за твоего деда несказанно рад, - с трудом вклинился в его монолог, направляя поток слов в русло текущих проблем, - но хотелось бы узнать, у нас-то какие планы на сегодня? Нам бы нужно межевание посмотреть и с жильём определиться. Давай, Петро, как зам по науке, принимай командирские решения.

Я бросил окурок в урну, полную воды, выпрямился и потянулся – до хруста в костях: надо ж было уснуть, свернувшись в кресле? Специально захочешь – не получится, а нечаянно так и запросто...

- Ну, Фёдор Егорович вам определил уже. Жить будете в люксе, на счёт еды сейчас поедем к Егорычу, столоваться у него будете. А документацию хоть сейчас в конторе посмотреть можете.

- Ладно. Виктор! – крикнул я. – Где ты там? Поехали уже!..

- Куда? – проворчал напарник, выходя на крыльцо. Недовольное лицо, лохматый, в мятой одежде. Вспомнив, как он пристраивался заснуть то на кровати, то в кресле, но неумолчный ботаник тормошил его, требуя продолжить спор. Мне-то что, я просто поудобнее устроился в кресле, закрыл глаза и, прикрыв подушкой ухо, заснул, а вот Витька, похоже, «просветился» по полной программе!

- На Кудыкину гору – мышей ловить, да тебя кормить, – с ехидцей в голосе ответил ему.

- И зачем?

- Завтракать, друг мой любознательный, видишь ли, некоторые люди с утра кушать хотят.

- А я уже перекусил! – Радостно сообщил ботаник. – Заглянул к администраторше, а она меня напоила вкуснейшим чаем и угостила бутербродами!

- Рад за тебя, - проворчал Виктор, с ненавистью глянув на знатока в области применения тензонрных исчислений.

Чертыхаясь, он завёл «Хаммер» и, сокрушенно поцокав языком, вышел, при свете дня рассмотреть царапины на когда-то сверкавшем лаком кузове и оценить ущерб.

- Да тут два шага, пешком дойдём, - сказал ботаник, махнув рукой вдоль улицы.

Виктор не стал настаивать, и мы потащились по грязной, раскисшей дороге, стараясь наступать на остатки асфальта и траву.

- Вот дерьмо! Яшк, прикинь, в коровью лепёшку влез! – Виктор достал из кармана спортивной курки пачку влажных салфеток и принялся стирать навоз с кроссовки. – Позавчера только приобрёл. Найковские, десятку стоят…

Я едва не рассмеялся, столько обиды было в голосе напарника. Словно ребёнок, у которого в первый же день отвалилось колесо от новой машинки.

- Сапоги бы надел, резиновые. Я вон в галошах – и не парюсь, - ответил ему, подумав, что правильно сделал, что с утречка заглянул к администраторше – доброй женщине с прямо-таки материнским участием одолжившей мне пару «деревенских вездеходов» - это она так выразилась, а я порадовался, что у тётушки размер ноги оказался удачный – сорок первый, как и у меня. Кстати, меня администраторша тоже пыталась накормить бутербродами, но я отказался, не хотел портить аппетит перед завтраком.

Пока Витька причитал над кроссовками, ботаник нудно перечислял ему преимущества зерновой патоки перед сахарной ввиду отсутствия в первой крахмалов и тяжёлых сахаров. Я, хоть и сочувствовал напарнику, но не вслушивался и, тем более, не встревал в беседу, просто шёл по деревенской улице, с удовольствием вдыхая свежий, без выхлопных газов и городской пыыли, воздух. В деревне утро – это ритуал! Мычат коровы, гогочут гуси, слышатся крики детей, соседки через улицу переговариваются друг с другом. Шумно и суетно, вопреки сказкам о сонной деревенской жизни. Дома добротные, нет развалюх, но оно и понятно – после рассказов о пробном коммунизме... А интересно было бы посмотреть, как там всё-таки жили люди?...

Из грёз меня выдернул огромный кавказец, ткнувшийся в мою руку мокрым носом. Я и не заметил, как он выскочил на дорогу. Замер, недоумевая, когда Виктор успел влезть на крышу низкой сараюшки? Поискал глазами Петро – ботаник стоял недалеко от сарайки и бессовестно ржал, глядя, как эта, похожая на медведя, здоровенная зверюга, собирается меня сожрать! Ну и кто он после этого? Но пёс, похоже, совсем невоспитанный: встал на задние лапы, передние положил мне на плечи и, не смотря на моё сопротивление, облизал лицо шершавым языком. Вот кто его так разбаловал? Что спокойно можно вытерпеть от какой-нибудь мелкой болонки, совершенно неприемлимо для большой, солидной собаки!

- Яков Иванович, ты не бойся его, Флокс, Флоксик! Иди сюда, конфетку дам, - кавказец кинулся к ботанику, радостно завилял хвостом и, повизгивая, попытался замсунуть морду в карман. – Он не в породу пошёл, злости ни капли, - рассказывал ботаник, доставая конфеты, - а мы мимо его конуры без конфет не ходим – с цепи срывается, так все уж привыкли. Председатель бы престрелил такого пса – толку с него ноль, как комнатная собачка, да хозяйка не даёт. Это она его Флоксом назвала, и нянчится с ним. – Флоксик, получив конфету, улёгся тут же, у сарайки, зажав её в лапах. Виктор, видно, уже ругавший себя за столь явное проявление страха, попытался слезть, но пёс грозно зарычал, чем взвал ещё один приступ хохота у комсомольца семидесятых.

- Не вижу ничего смешного, - зло прошипел мой напарник.

- Да не, Вить, не над тобой смеюсь, просто эта скотинка лохматая очень конфеты любит. Попрошайничает у всех, кого вот как нас подловит... Флокс с цепи часто срывается, как сейчас вот... А конфеты... ха... не могу... не ест сразу. Сейчас тут часа два будет лежать и рычать на всех, кто пройдёт мимо. Наши-то уже привыкли, обходят стороной, либо ещё конфет бросают, а вот на приезжих действует сильно, впечатляются, как вот ты сейчас – кто на крышу впечатляется, кто на дерево... – я, слушая рассказ, тоже усмехался, стараясь не присоедениться к Петро и не заржать вместе с ним во весь голос – Витька бы этого не вынес, и, учитывая его мстительную натуру, лучше не рсиковать.

- И что мне теперь делать? – послышалось с крыши.

- Да ничего, с той стороны слезай, там только через конёк осторожно, кое-где шифер старый, провалиться можешь.

Когда зашли во двор, Виктор уже стоял возле сарая, отряхивая джинсы и недовольно приглаживая оторванный карман. На крыльце он придержал меня за локоть, останавливая, и прошипел в ухо: «Чтобы на работе об этом не слова». Я в ответ только пожал плечами.

В большом двухэтажном доме директора совхоза нас ждал богатый ужин. По деревенским меркам, конечно, но всё же... Стол, покрытый белоснежной скатертью, просто ломился от яств. Пахло аппетитно. Блинчики, рядом мисочка с мёдом, в кастрюльке на подставкекаша, кажется пшённая, масло, тая, растекалось по ней жёлтыми лужицами и ручейками. Банка с молоком, запотевшая, видно, только из холодильника. Рядом – не поверил своим глазам – самовар! Хоть и электрический, но всё же вид самоварной бабы, под которой томился, настаиваясь, маленький чайничем, просто умилил. Ну и, конечно, квас тоже был на столе – в графине, большом, квадратном, с золотыми стрелками по граням. В плетёной тарелке хлеб трёх сортов, булочки, и тут же, рядом, миска с горой овощей — редиска, зелень, помидоры. «Теплицы», - хмыкнул председатель, заметив моё удивление.

- Да вы садитесь, садитесь, - проворковала председателева супруга — дородная, высокая женщина с простым, приветливым лицом. - Я сейчас сало нарежу, колбаски, рулетика мясного. Или вам чего-то особого приготовить? У меня уже яишница с салом поспевает!

- Таня, угомонись уже, - председатель приглашающе отодвинул стул, - садись сама, как же без хозяйки-то за столом?.. А я прошу простить, часа два как позавтракал. Пойду бумаги приготовлю. После завтрака с документами разберёмся.

Уже допивали кофе, когда на кухню вошёл озабоченный Фёдор Егорыч.

- К телефону тебя, Яков. Начальство требует.

- Как так? Тут же зона радиомолчания. Какой телефон?

- Избаловались вы с сотовой связью, - хмыкнул председатель. - Обыкновенный. Проводной. С райцентром нашим связь по кабелю, через Обь. Вот по нему и дозваниваемся. Если конечно какая землечерпалка не оборвёт. Но сейчас связь есть, и ваш Пал Палыч срочно требует тебя к телефону.

Кабинет, как гордо называл эту комнату председатель, скорее был похож на комнату отдыха – большой диван, столик передним, на столике пульт от телевизора. Сам телевизор на стене напротив, под ним DVD-проигрыватель, стопка дисков рядом. А с боку, у окна, на письменном столе скромная стопка бумаг и телефон – аппарат довольно обыкновенный, устаревшей модели, телефонная трубка снята, лежала рядом. Я поднёс её к уху и сморщился – начальник на том конце провода рвал и метал.

- Яков! – Голос Пал Палыча был скрипуч, тяжёл. – Что ж ты дела не доделал? Быстро назад. Тут срочно надо подписать бумаги по мелькомбинату. Проверка намечается.

В этот же день был в городе – на пневматике подбросили до трассы, там на попутном автобусе добирался, но уже через три дня вернулся, чтобы отправить Виктора домой...

В Барнауле я должен был находиться ещё как минимум недели две. Серьёзная проверка обрушилась на наш филиал мощным цунами. Лица проверяющих, сменявших друг друга, мелькали, словно при ускоренной съёмке. Сначала налоговая инспекция, потом РУБОП, ОБЭП, зачем-то следственный комитет. Причём ничего конкретно не предъявляли, вели непонятные разговоры, делали бессмысленные выемки документов, и всё это сопровождалось странными намёками: типа сами сознайтесь, или вам же хуже будет. При этом никаких конкретных претензий к концерну не было. Понятно, что всё это неспроста, и, видимо, кому-то очень не хочется, чтобы мы лезли в совхоз «Путь коммунизма». Пал Палыч разбил телефон, дозваниваясь в головной офис. Но оттуда ничего конкретного не поступило. Мол, терпите, не поддавайтесь на провокации, Ник Ник в курсе и решает на самом верху. Что же такого в простом на первый взгляд деле? Отработанная схема, земля, лес – ничего особенного. И тут я вспомнил – объект! Но размышления прервал звонок председателя.

- Яков, приезжай скорее! С твоим другом очень плохо.

И тут меня тряхнуло – сон! Сон в руку! Я вспомнил, что снилось ночью. Утром встал с ужасным беспокойством. Душу рвало так, будто пережил что-то страшное, что не хочу, не могу вспоминать, но и забыть полностью не получается. Пытался вспомнить, что же снилось и не мог. Ничего, кроме звуков – скребущих, режущих. Долго стоял под душем, смывая разбитость, и только потом, после третьей чашки крепкого кофе удалось немного прийти в себя. Но в офисе со всеми этими проверяющими закрутился, переключился на текущие дела, нырнул в море актов, справок, счетов, договоров и так в них закопался, что думал – не выплыву. Если бы не этот звонок. Мне словно под дых вдарили железным кулаком – одномоментно и ярко, будто вживую, будто я снова оказался там, вспомнился сон. За какие-то доли секунды я просмотрел его, да что просмотрел – прожил…

Во сне я шёл по тёмной улице, кажется, деревенской, но может и частный сектор города – не знаю, не разобрал. Впереди – дом, мой бы дом, но окна тёмные, света нет. Фонарь болтается на столбе, ветер иногда задевает его, и в ответ слышится недовольный скрип кольца, на котором висит похожий на стеклянную литровую банку плафон. Там, во сне, я был хозяином тёмного домика за высоким забором, и сейчас стоял во дворе и дико сожалел о том, что поторопился пристрелить собаку. Незваные гости не нужны… Потом в голову полезли мысли совсем нехорошие: вспомнились рассказы, что странные звуки, неслышные хозяевам, тем не менее, слышимы не только проходящим мимо ограды, но и даже доносятся порой до соседей – не смотря на то, что дом стоит на отшибе. Но там, во сне, я был человеком, который привык всё измерять цифрами, отражать в накладных, может, поэтому и к страшилкам относился спокойно, но там, стоя перед домом, не на шутку испугался. За спиной противно скрипнул, качнувшись, фонарь. На мгновенье замер, потом, обругав себя за излишнюю впечатлительность, направился к дому. Двор засажен цветами, фруктовые деревья в цвету, не знаю, но почему-то удивился этому. Нагнулся, сорвал травинку, растёр её между пальцами. Немного постоял, будто раздумывая над тем, стоит ли заходить в дом. Видно, решил что-то проверить или услышал что-то, и чуть не бегом побежал мимо крыльца за угол строения. Увидев раскиданную поленницу, замер на мгновенье и тут же, пробормотав под нос нечленораздельное ругательство, полез в карман. Дальше шёл осторожно, держа в полусогнутой руке пистолет. Какой марки оружие не рассмотрел в темноте, да и там, во сне, это было не важно. Положил средний палец на курок, мимолётно пожалев о том, что когда-то оторвало фалангу указательного. Небольшая поленница маскировала дверцу, сейчас приоткрытую, из-за неё вырывалась в ночную тьму полоска тусклого света. Откуда-то из глубины дома послышался странный звук, я не понял, плачь это или смех, но успокоился, убрал оружие. Из-за двери снова донёсся приглушённый звук. Кто-то очень тихо застонал, так тихо, что в реальной жизни вряд ли бы расслышал, но во сне все чувства обостряются порой до нереального. Дверь открывалась и с громким хлопком возвращалась на место, но без скрипа – петли тщательно смазаны. Аккуратно придержал её и заглянул внутрь. Лестница вела вниз, к двери в подвал, сейчас приоткрытой. Именно из-за неё вырывался тусклый, красноватый свет, позволяя увидеть развешенные на стенах инструменты и небольшой стеллаж с какими-то железками.Стоял, смотрел на открытую дверь и понимал, что приближаться к ней совсем не стоит, но что-то неудержимо тянуловнутрь этого страшного дома. Я не был трусом, но там, во сне, впервые усомнился в этом – такого страха никогда в жизни не испытывал. Чувствовал, что вдруг стало тяжело передвигать ноги, будто подошвы стареньких кроссовок намертво приросли к полу. Снова раздался странный, едва различимый стон… Вытер вспотевший лоб и сделал шаг, потом другой шаг, потом третий… Всё-таки добрался до подвальной двери и остановился, не решаясь сделать следующий шаг. Принюхался – откуда-то снизу доносился запах свежей крови. Придержал старую, рассохшуюся дверь и посмотрел на железную, выкрашенную чёрной краской лестницу, уходившую вниз. Над головой покачивалась на сквозняке тусклая красная лампочка. Небольшой жестяной абажур, что кульком обнимал лампу, не давал свету рассеяться, узким лучом направляя его вниз, на выщербленные бетонные стены, на черные ступени, на тонкие, сваренные из арматурных прутьев, перила. Глядя на эту лестницу, вспомнил слова детской страшилки: «По чёрной-чёрной лестнице идёт чёрный-чёрный человек…» Прислушался. Снизу доносилось гудение, такое, будто там находился рой пчёл. Возможно,нашёл бы в себе силы поставить ногу на ступеньку, уже даже схватился за перила, но тут лампа качнулась немного сильнее. Красный луч выхватил из темноты чьи-то большие, костлявые руки. Они зависли в воздухе всего на мгновенье, но это мгновенье показалось таким бесконечно долгим, что успел рассмотреть всё – и обломанные ногти на разодранных в кровь пальцах, и восковую бледность кожи, которая обтягивала огромные, костлявые, словно у мертвеца, ладони, и синюшные полосы, что браслетами обнимали запястья. Костлявые пальцы судорожно дёрнулись, пытаясь зацепиться за край ступеньки, потом разжались и медленно поползли вниз. Лампа снова качнулась. Когда красный луч вернулся на прежнее место, увидел только тонкие кровавые дорожки на тёмном металле. Потом, на секунду заглушив монотонное жужжание, раздался глухой стук. Внизу кто-то захохотал. Смех был жутким, захлёбывающимся, со звериными воющими нотками, и никак не прекращался, делаясь всё больше похожим на рычание. На голове зашевелились волосы, но не смог сдвинуться с места, тело словно налилось свинцом, стало чужим и непослушным. Что-то непонятное выпрыгнуло из темноты и бросилось к одеревеневшим ногам. Дико закричав, отпрянул назад, споткнулся о высокий порог, упал. Воображение услужливо нарисовало страшного монстра, который сейчас кинется на меня, но страх парализовал ровно настолько, чтобы успел рассмотреть большую серую крысу…

***

Выяснить, что случилось с Виктором, по телефону не удалось. Фёдор Егорович только хмыкнул и, сообщив, что на месте всё увижу, прекратил разговор. Решил ехать немедленно, выяснить всё на месте. Добирался целый день. Склюиха опять сменила русло, вышла из берегов, и дорога потерялась совсем. На белорусском пневматике проехал бы, однако меня никто не встретил. Пришлось возвращаться в город, ехать в Шатохино и оттуда паромом до пристани, а дальше десять километров чапать по заливным лугам среди полчищ комаров и прочего гнуса. Со стороны реки гора производила ещё более мощное впечатление. Как будто некий великан бросил посреди светлой зелени заливных лугов и на фоне светлых берёзовых и сосновых лесов мрачный черный конус, от которого в разные стороны протянулись тёмные отроги. Черневая тайга в самом чистом незамутнённом виде. Вообще пихта у нас на Алтае обычно сильно разбавлена осиной, берёзой, елью, а здесь пихта сибирская стояла сплошной стеной. Не было никаких вкраплений других деревьев. Одни мрачные, чёрные пихты. Редкое явление. Как за завтраком у председателя просветил его зам по науке, петро, ещё такой пихтач есть в Салаирской тайге, в Кемеровской области. Там, оказывается, он считается памятником природы и находится под охраной государства. Вот уж не знал, что у нас, в Алтайском крае, тоже есть реликтовые деревья, хотя что-то слышал о древней липовой роще в Заринском районе, сохранившейся ещё со времён нижнего плейстоцена. Говорят, там липы такие огромные, что пять здоровых мужиков не обхватят, взявшись за руки. До начала ледникового периода таких лесов было много, но и сейчас можно встретить такие вот уникальные островки древнего растительного мира. А липовую рощу стоит посмотреть, надо бы как-нибудь собраться и съездить, тем более, что почти под носом находится.

Я уже подходил к высокому берегу Поломошной протоки, когда на дорогу выскочил УАЗик. Петро, заметив беспокойство на лице, покрутил пальцем у виска и вздохнул:

- Совсем твой напарник с катушек съехал.

Но больше ничего рассказывать не стал, и его обычная словоохотливость пропала – всю дорогу ехали молча.

- Да что у вас произошло? – Я уже не находил места. – Что с Виктором? Жив хоть?

- Жив. – Коротко ответил Петро, и тут же, вздохнув, добавил:

- Но лучше б умер.

Подъехав к участковой больнице, кинулся к крыльцу, но Петро остановил:

- Он в инфекционном боксе. Там безопасно и охрана… - Я взглянул на него вопросительно, и петро тут же поправился:

- ...то есть не охрана, дежурят.

На крылечке, закинув ногу на ногу, сидел Исмаилыч. Если не знать, что он кавказец, взглянув на этого сына гор, никогда не догадаешься об его национальной принадлежности. Рыжеватые волосы, начинающие редеть, сквозь лёгкие волны которых просвечивала кожа головы. Услышав наши шаги, он поднял на нас серо-голубые глаза и, будто принюхиваясь, сморщился. Крылья горбатого носа вздрогнули, губы, до этого сжатые в ниточку, расплылись в улыбке. Но отметил для себя, что сейчас вертлявый зам по хозяйственным вопросам очень напряжён и даже, мне показалось, напуган. Он отложил в сторону газету, завёл руки за спину и, потерев поясницу, потянулся. Встал нам навстречу, протянул руку для приветствия. Пожимая ладонь абхаза, заметил, что кожа на ладонях шершавая, руки в ожогах. И… нет фаланги указательного пальца на правой руке. Напрягся, но тут же мысленно обругал себя: дожился, накручиваю что попало! Мало ли что во сне может присниться? Ну да, сон в руку оказался, но ведь только как знак, как сигнал о неблагополучии…

- Сталеваром, что ли работал? Руки все в шрамах? – спросил у него, впрочем, только для того, чтобы что-то сказать. И замер… Поймал себя на том, что всячески оттягиваю встречу с Виктором.

- Вах, зачем стал вариль? Плов вариль, шурпа вариль, борш тоже мал-мала вариль, стал не вариль, - серьёзно ответил Исмаилыч и кивнул головой в сторону больничной палаты. - Сейчас он вроде мал-мала спокойный, маленька поговорить можна.

Распахнул дверь бокса и замер: Виктор сидел на табуретке, с отсутствующим видом уставившись в стену. Я ужаснулся – за три дня здоровенный парень, спортсмен, непрошибаемый оптимист превратился в законченного неврастеника: втянутая в плечи голова то и дело дёргалась к левому плечу. И руки… Руки точно такие, как во сне – ногти обломаны, один содран, в лунках запеклась кровь. Меня сразу узнал:

- Приехал… Яшка, приехал, - с придыханием прошептал он, оборачиваясь ко мне и протягивая руку для приветствия. Рукав задрался, и я онемел, увидев синие кровоподтёки, браслетами охватывающие запястья. Посмотрел на Петро – тот тоже заметил синяки, а скорее всего, видел их раньше, но он ничего не сказал, а только нахмурился и пожал плечами. А Виктор продолжал бормотать:

– Теперь они меня отпустят… Только на гору не ходи. И в лес тоже не ходи… Заберут…

- Вить, кто отпустит? Куда заберут?

Но напарник снова уставился в стену, будто не слышал моего вопроса.

- Что с ним произошло?

Мне ответил Исмаилыч, заглянувший во внутрь бокса.

- А, да приходили к нему. С горы.

- Кто приходил? Из института что ли?

- Какой институт-шминститут, да? – Роберт Исмаилович всплеснул руками, зацокал языком, выражая удивление моей непрошибаемой тупостью, но я отметил некоторую неестественность в его жестах. Взгляд сына гор оставался напряжённым, а слова коверкались нарочно, с особой тщательностью, что было очень заметно. «Что же у них тут произошло?» - думал я, глядя на Исмаилыча. А он продолжал рассказывать:

- Духи приходили. Или оборотни. Ревель гора опять, сейчас постоянно реветь гора стал. Слушай, давай я сам его в город маленько повезу, а? Совсем немножко страшно, домой буду уезжать. В Абхазию. Не могу больше, как реветь гора начинает, так умирать немножко хочется. Так жить зачем? Домой немножко надо ехать.

На том и порешили. Я посадил Виктора в «Хаммер», Исмаилыч помахал мне рукой с водительского места. И Витьку, стоило ему оказаться на заднем сиденье внедорожника, будто подменили. Он приободрился, на лице появилась виноватая улыбка:

- Яшка, ты извини, я тут приболел маленько, грипп наверное. Температура была страшная – ничего не помню.

Мы с Петро провожали их до парома. Исмаилыч, оказывается, уже приготовил вещи – заехали за ними по пути. Чемодан абхаз закинул в объёмистый багажник внедорожника и, вскочив в кабину, уверенно повёл машину. Наш УАЗик захлебнулся пылью.

- Яш, ты окно закрой, - попросил зам директора по науке.

- А?... – не сразу понял, о чём это он.

Успели как раз к отправлению парома. Серебристый «Хаммер» выделялся среди газиков ярким пятном. Исмаилыч поставил его с самого края, чтобы в Шатохино выскочить первым. Он долго возился с креплениями, бегал вокруг автомобиля, потом выпрямился, счастливо улыбнулся и, помахав мне рукой, крикнул что-то. Я не расслышал – прощально загудев, паром пошёл вниз по течению.

- Сейчас повернут как раз к шатохинской протоке, - сказал Петро, провожая уплывающих взглядом. Заметив, что он волнуется, спросил:

- В чём дело?

- Не знаю, - ответил ботаник, - на душе плохо. Предчувствие нехорошее… Ну что, поехали?..

Уже садился в машину, как послышалось гудение и, словно отзываясь, загудел паром.

Стоя на подножке УАЗика,глянул на реку – и онемел: будто невидимая рука смахнула «Хаммер» с палубы. Капитан дал задний ход, засуетились люди. Матрос прыгнул в реку, следом нырнул кто-то из водителей.

- Давай в моторку, - заорал я, метнувшись к причалу, но мой спутник сидел с каменным лицом, вцепившись побелевшими пальцами в рулевое колесо.

Искали до ночи. Уже темнело, когда, наконец, подошёл спасательный буксир. Водолазы быстро нашли машину и краном втащили на злополучный паром. Окна были открыты, задние двери зачем-то заблокированы. Видимо, Исмаилыч не разобрался с замками. Труп Роберта Исмаиловича искать не стали – если не зацепился где-то на дне, всплывёт ниже по течению, решили спасатели.

- Там яма, метров двадцать глубины. Надо ж было им на этом месте упасть. Тут мелко, вынырнуть могли бы. А они в омут угодили. И как же они машину-то не закрепили?

Я не ответил, глядя в открытые мёртвые глаза товарища… Петро нагнулся, провёл ладонью по лицу напарника, разогнулся.

- Старики говорят, кто покойнику глаза закроет, тому все грехи там спишутся, - тихо сказал он и, приобняв меня за плечи, потянул к машине:

- Пойдём, Яша, пойдём. Его уже не вернуть. Сейчас ребята на катере в город доставят, в морг. Там уже родственники позаботятся. А ты пойдём, поздно уже…

Паром завернул в шатохинскую протоку, спасательный катер с американским внедорожником на борту шёл следом.

- Не отпустили… - загадочно пробормотал Петро, заводя мотор. – Не отпустили… По земле не уйти, и во воде, как оказалось, не уплыть.

Тут я взорвался. Понимаю, что ботаник тут не причём, но кроме него никого не было рядом, а я не мог держать себя в руках. Не скажу, что с Виктором были такими уж хорошими друзьями, но всё же напарник… И сон! Этот проклятый сон!!!

Комсомолец семидесятых спокойно выслушал всё, что я думаю о нём, об этом грёбаном Поломошном, о горе, обо всей этой мистике, и, только когда я умолк, заметил:

- Про мистику ты правильно, думаю, тут всё гораздо сложнее…

- Так, давай сейчас заедем в гостиницу, выпьем, я успокоюсь настолько, что смогу молча слушать тебя, а ты подробно мне про всю эту чушь расскажешь.

Петро молчал. Мы уже подъезжали к селу, когда он вдруг сказал:

- Завтра. Если завтра спросишь – расскажу.

Глава 5

На завтра я ничего не спросил у Петра. Я вообще не помнил этого завтра. Точнее, день этот остался у меня в памяти, но это был не мой день. Помню, как встал, побрился, и, брызгая лицо одеколоном, вяло отметил, что флакончик допотопный, с пульверизатором. Похлопывая по впалым щекам, любовался собой, тоже как-то лениво, будто спросонья, отмечая, что это не моё лицо. В зеркале — квадратном, в деревянной раме — отражался незнакомый мужчина. Я видел костлявое лицо, серые глаза, прямой, тонкий в переносице нос и тонкие губы. Жёсткие волосы пепельного цвета, будто присыпанные пылью, топорщились ёжиком. И самодовольная улыбка, которую хотелось смыть, или стереть хорошим ударом кулака. Если бы не эта улыбка и выражение лица, то незнакомец немного бы походил на меня, по крайней мере, овал лица. Скулы, нос, линия бровей немного отличались от моих, но эти различия были такими, какие бывают у близких родственников. Но когда человек прикасался к щекам опасной бритвой, соскабливая с щёк щетину, я чувствовал лезвие на коже и внутренне подбирался – никогда раньше не брился такой.

Раздался сильный стук в дверь, кто-то настойчиво, пожалуй, даже панически, тарабанил. И тут же в распахнувшуюся дверь вбежал солдат, начал рапортовать, но сорвался на крик:

- Товарищ майор,это... Короче, дежурный послал. Машина ждёт!

- Та-а-ак, боец, а ну-ка вышел, и зашёл как полагается, по уставу! - Я развернулся, надел гимнастёрку с белоснежным подворотничком, отметив, что на погонах майорские звезды. Офицерский ремень с портупеей бросилна стол и прошёл к сейфу за оружием. Достал пистолет ТТ, проверил обойму, положил в кобуру. Опять постучали.

- Разрешите войти, товарищ майор! – В голосе солдата слышался страх, и «товарищу майору» этот страх понравился. Мне же, разделившему его чувства, довелось испытать такую гадливость, будто прикоснулся к чему-то мерзкому, гнилому и дурнопахнущему.

- Входите! – Майор снял с вешалки полушубок, быстро застегнул, привычным движением застегнул портупею, проверил, как лежит оружие. - Что у вас там приключилось?

- Товарищ майор! – Рядовой вытянулся по струнке. - Дежурный по гарнизону капитан Свиридов срочно требует прибыть в штаб!

- Я сегодня жену встречаю, так что скажи Свиридову, пусть сам разбирается.

- Там труп обнаружили, и возможно имел место побег. Дежурная смена поднята по тревоге, патрули усилены. Производится перекличка спецконтингента! – Оттарабанил солдатик – молодой, с едва пробивающимся пушком над верхней губой.

- Что ж ты мне сразу не сказал?!! – Заорал, вылетая из дома. Посыльный едва успел отскочить, пропуская меня… или майора?.. - Гони на место происшествия! Ничего там не трогали?

- Нет, - ответил солдат, запрыгнув на место водителя.

Труп лежал недалеко от дороги, и яркая, красная с жёлтыми цветами рубаха убитого сразу бросилась в глаза, выделяясь на белом снегу кровавым пятном.

- Что медики говорят?

- Под утро убили, часа в три, в четвёртом, но экспертизу не делали, вас ждали, товарищ Жатько, - ответил лейтенант медицинской службы.

Жатько… (или я?) подошёл ближе.

- Господи, - выдохнул он, и перекрестился. - Господи… - И тут же замер, испугавшись — доложат начальству, что он крестился — выговор обеспечен.

Работая в особом отделе, он многое повидал — но такое... Я вместе с майором Жатько рассматривал труп, и мои мысли переплетались с его мыслями порой так, что уже сам не мог различить, где я, а где он.

Похоже, что несчастного сначала долго рвали клыками, драли когтями, потом из разорванной грудины вырвали сердце – оно лежало неподалёку, и, мне показалось, ещё билось. Голова – оторванная не человеком, нет, так человек бы не смог, - откатилась на обочину. Глаза открыты – в них застыл ужас. Лицо перекошено, рот открыт. Будто, умер раньше, чем его разобрали по запчастям - от ужаса, увидев нечто, чего вообще не должно быть на свете. Нечто такое, что мы наблюдаем на экранах, во время просмотра фильмов ужасов. Там, как подумалось мне, столкнувшись с инопланетным монстром, толпой живых мертвецов, или просто червяком гигантскихразмеров или ещё каким насекомым из тех, что любят использовать в качестве страшилок режиссёры, люди тоже падают замертво примерно с таким же выражением лица. Будто человек в последнее мгновенье познал беспредельный ужас... Хотя нет, не то… страх Господень – да, это подойдёт лучше. Именно так: страх Господень…

- Б-ррр, - майор Жатько потряс головой, не понимая, откуда взялись такие мысли, заозирался — не сказал он это вслух?

- Диверсанты? Или медведь-шатун? - предположил пожилой лейтенант.

- Опознали? – спросил Жатько, проигнорировав вопрос.

- Никак нет! Проводится следственное мероприятие. Проводится перекличка спецконтингента. Предполагается, что кто-то из зека.

- Какой зека, к чёрту! Вы на одежду посмотрите!

- Значит, диверсанты, - кивнул головой подошедший к ним старший лейтенант Пахомов из оперчекотдела.

- Шатун, медведь-шатун, - ответил Жатько. – Люди на такое не способны.

Я прекрасно понимал, что ему пришлось так ответить. Следствие не будет рассматривать версию нападения на человека… кого?! Непонятно кого! В этом мире всё должно быть правильно и логично, а в лесу нет таких хищников, которые вот так технично, со знанием дела, могли разодрать человека. И на собак не свалишь. Нормальная должна быть собачка – интеллектуальная. И анатомии человека обучена – вон как грамотно расчленила беглеца.

- Так, похоже зубами рвали, - подал голос лейтенант медицинской службы, - я не эксперт, но клыки сантиметров двадцать длинной... Это что за зверюга такая

- Поройся в красной книге – может найдёшь. Спишут на серийного убийцу, подыщут подходящего психопата, осудят пожизненно – и все довольны.

- Виталий Сергеевич, с вами всё в порядке? - особист подозрительно посмотрел на майора.

- А?.. Вы о чём?... – Жатько будто очнулся. – Так!!! – заорал он. – Где оцепление местности?!! Где поисковики с собаками?! Когда будут результаты переклички спецконтингента?!Дежурный! Какие меры приняты?! – Командовал майор, уже представляя, как по раскрытии этого дела он получает давно причитающиеся подполковничьи погоны, а там, чем чёрт не шутит, дорастает до полковника.

Подъехала крытая машина, из фургона выскочили два солдата с собаками. Собаки, срываясь с поводков, взяли след. Скоро чёрные солдатские полушубки мелькали далеко меж деревьев.

- Вы сами-то в это верите? – Пахомов посмотрел на разделанный труп и отвернулся.

- Кому какое дело, во что я верю? Главное, чтобы начальство поверило. Ты, Пахомов, нагнись-ка, у покойничка из руки клок шерсти вытащи.

Кисть была накрепко сжата в кулак. Меж пальцев торчали волосы – короткие и жёсткие, словно иглы. Серые. Особист нагнулся к трупу, с трудом подавляя рвотные позывы, разжал уже окоченевшие пальцы.

- Волк? – несмело спросил сержант.

- Может быть, - ответил Жатько, потирая плешь на затылке. Он не помнил, кто вырвал клок его волос. Когда ложился спать – всё было в порядке, а проснулся – голову ломит, будто после хорошего удара, и клок волос выдран, местами содрана кожа. Хорошо, под шапкой не видно. Жатько усмехнулся – надо же, сам себя определил в подозреваемые.

Прибыли эксперты. Майор бросил ещё один взгляд на покойника – яркая рубашка, теперь превратившаяся в лоскутья, была украшена смешными пуговицами – Жатько отметил, что у покойника при жизни был довольно странный вкус. На одной оставшейся пуговице – пластмассовой, яркой – странный рисунок, который больше подошёл бы для женской одежды. Красные розочки на белом фоне.Безвкусица, подумал Жатько, но тут же одёрнул себя – о вкусах не спорят, тем более с покойником. Он зачем-то нагнулся и понял пуговицу. Нагнулся тогда, когда все отвернулись – в придорожных кустах что-то ухнуло, и ветер полыхнул пеплом. Бросил его в людей – пахнущий человечиной пепел. Время будто замерло – так, как замерли люди, скованные непонятным, совершенно нелогичным для оперативников ужасом. Этого мгновенья хватило, чтобы Жатько сунул пуговицу в карман. На него почему-то общее оцепенение не распространялось. Майор выпрямился и прислушался – вой в темноте леса стал громче. Тем не менее, Жатько расслышал – не ушами – сердцем – Маланья…

Маланья-а…

Маланья-а-аааааааааааааа…..

Жатько зажал руками уши и закричал, закричал так дико, будто почувствовал близкую смерть. Будто это он лежал на обочине дороги расчленённым трупом. Он вдруг ощутил весь ужас, который испытал несчастный, убегая от огромного зверя, будто выпрыгнувшего с экрана телевизора, из кадра какого-то американского блокбакстера… Майор схватился за голову и заорал:

- Какой блокбастер?! Какой телевизор?! Какие психопаты?!! А-ааааа!!!

- Виталий Сергеевич, Виталя, - его тряс Пахомов, забыв о субординации.

Жатько, орущего благим матом, затолкали в одну из машин скорой помощи и, с трудом подавив сопротивление – трое бравых ребят едва уложили его на каталку – вкололи в вену что-то, что мгновенно сделало его счастливым и ничего не чувствующим.

В себя пришёл нескоро. Я, Яков Гмелин, непонятно как оказавшийся здесь, будто сверху наблюдал за просыпающимся майором. На кровати с железными спинками, куда его положили солдаты, он провалялся часа два. Потом, очнувшись, прошёл к столу и сел на стул с высокой спинкой. Так он сидел долго. Просто сидел. На улицу не то что выходить – смотреть не хотелось. Шторы наглухо задёрнуты, ни лучика не пробивалось в полутёмную комнату, освещённую лишь маленькой настольной лампой. Жатько тупо смотрел на стол, на горстку ярких пуговиц, аккуратной пирамидкой возвышающихся на столешнице – шесть штук. Седьмая, подобранная возле трупа, всё ещё лежала в кармане.

- Господи… - билось где-то в мозгу, но никак не могло вырваться наружу. Будто кто-то, тот кто рассыпает пепел, пахнущий человечиной, наложил на его уста печать молчания…

Девять съеденных людей за восемнадцать дней…

Жатько пытался вспомнить, что он делал в эти дни – и не мог. Будто кто-то всемогущий стёр его память. Стёр память, но зачем-то оставил пуговицы с рубахи убитого на его столе. Как они попали сюда? Как?!!

Боже…

Боже…

Он попробовал помолиться, но вдруг, вместо «Отче наш» с его губ сорвались совсем другие слова:

- Боже… Будь ты проклят!!!

- Я схожу с ума, - сказал вслух майор, - я схожу с ума… Это не мои слова, не мои мысли, это не я… Это не я! Это не я съел того человека… Не я! Слышишь?!! И не я притащил сюда эти проклятые пуговицы! Не я… не я… не я…

Он сидел на старом обшарпанном стуле и будто молитву повторял и повторял:

- Боже… это не я…

Но где-то, глубоко внутри он слышал совсем другие слова.

- Ты, милок, ты…

- Будьте все прокляты!!! – Заорал Жатько и тут же умолк, услышав лязг ключей в замке. Кто-то по-хозяйски открывал дверь.

Он замер, подобрался, почему-то ожидая, что сейчасвойдёт женщина в белом балахоне и обязательно с косой.

- Ну, почудил – и хватит, - скажет она, улыбаясь редкозубой улыбкой во весь голый череп. Жатько подумал, что он даже не будет сопротивляться.

Дверь открылась, и майор тяжело вздохнул – гостья была не той, которую сейчас просто жаждал увидеть. Всего-то навсего Валька – его любовница, бывшая. Он вдруг вспомнил, что попросил приготовить дом к приезду жены. Изабрать свои вещи.

Валентина была дамойпретенциозной, но у неёсовершенно отсутствовало чувство меры. Вот и сейчас, взглянув на обилие цепочек на её тонкой, но почему-то в складках дряблой кожи, шее, Виталий Жатько почувствовал раздражение. Непонятное раздражение. Ему захотелосьзапустить пальцы меж этих складок и сильно сжать. Сжать так, чтобы услышать хруст позвонков - прежде, чем она начнёт верещать. Она не говорила, а именно верещала, каким-то промозглым, скрипучим голосом. Голосом затяжного дождя, как не раз отмечал Жатько. Так же занудно, и так же бьёт по мозгам. Я разделял его мысли, его чувства и ненависть, тряхнувшая майора, больно обожгла мою душу. Как мне захотелось проснуться… Боже, как же мне захотелось проснуться!

- Поздравляю, -Валентина была на удивление подавлена – в её голосе Виталий не уловил обычного ехидства.

- С чем… - спросил он скорее по инерции, каким-то непонятным образом он знал ответ. Сейчас она скажет, что он сошёл с ума.

- С тем, что ты сошёл с ума, - проскрипела Валька. Майор хмыкнул.

- Я только вещи соберу, - пискнула бывшая любовница, этот писк больно резанул по ушам – будто гвоздём по стеклу чиркнули.

- Собирай, - безразлично сказал он, не двигаясь с места. Взгляд снова потянулся к пуговицам и замер – бессмысленно и обречённо.

Жатько подумал, что старуха с косой была бы всё же более желанной гостьей. Ещё, отметив собственное безразличие, не удивился столь быстрой смене настроений – минуту назад готов был разорвать Вальку в клочья…

- Виталичка, - всхлипнула Валька, - Виталинька, у нас же любовь была, я же думала, мы распишемся, зачем ты это сделал?

- Что? – глухо пробубнил Виталий.

Валентина скинула кофточку – только сейчас он заметил, что воротничок наглухо застёгнут – и удивился. Это вместо обычного декольте?

- Ты не опускай взгляд, не опускай! – в голосе подруги слышались истерические нотки – она явно собиралась устроить скандал.

- Ну… - он посмотрел на неё и безразлично пожал плечами, - и что?

Весь торс Валентины покрывали синяки – такие остаются после укусов. Два особенно страшных украшали – майор усмехнулся этому сравнению, но они действительно украшали её дряблую черепашью шею. Ещё два огромных, уже лиловых кровоподтёка светились над ключицами.

- Кто тебя так? – Майор постарался не рассмеяться – понимал, что она обидится, но не смог удержаться от улыбки. Почему-то подумалось, что её обида немного встряхнула бы его, только вот не хотелось слушать Валькин скрипучий голос.

Но она всё-таки закричала:

- Ты! Что, решил поразвлечься напоследок? Да?! А если я в партком заявлю?

- Ты дура, Валентина. Ты что, забыла, кто ты такая есть? Дочь врага народа и тебе бы на спецпоселение отбыть в Нарымском крае? А ты на секретный объект пробралась, да не куда-нибудь, а контролёром, к спецконтингенту. И благодаря бдительности майора Жатько разоблачена, а вместе с тобой ещё большое шпионско-диверсионное кубло. Говори, Валенька, правду, кто тебя так разделал?

- Ты, - с ненавистью выдохнула Валентина.

- Я?! – сквозь равнодушие пробилось удивление. Он отметил это состояние и где-то внутри порадовался – значит, ещё может что-то чувствовать.

- Накинулся на меня, как зверь дикий – всю искусал, - причитала Валька, скидывая в большой фанерный чемодан вещи. Она вытаскивала их из шифоньера и почему-то каждой тряпкой утирала слёзы. – Я тебе всю свою жизнь отдала, думала, нормальный мужик, а ты… Ты – псих, псих, псих! Ещё и расписался в Москве, мне даже слова не сказал…

Она упала на колени и зарыдала, уткнувшись носом в вязаную кофту.

Жатько слушал её вой и думал, что если сейчас завоет он, то Вальку просто сдует ветром. Убежит и даже про тряпки свои забудет.

- М-мо-ю люб-бимую кофточку… – Дальше было нечленораздельно, похоже на «О» и «У» одновременно, но слово «дурак» у неё выговорить получилось. – Все пуговицы оторвал! А она, знаешь, сколько стоит?

Жатько пожал плечами – думать, каким образом она зарабатывает на столь дорогостоящие вещи, не хотелось.

Господи, сколько у неё там одежды? Сколько ей надо времени, чтобы оставить его в покое? Он поднял руку и потёр проплешину на затылке. Перед глазами всплыла отделённая в локтевом суставе рука с клоком серой жёсткой, словно иглы, шерсти в окоченевшем кулаке…

- Что, не нравится? – в голосе бывшей подруги снова появился яд. -Если бы я тебе космы не вырвала, сожрал бы наверное… О Боже! – она упала на колени и прижала к лицу изуродованную кофточку. - О Боже….

Потом вдруг вскочила и, достав что-то из сумочки, бросила в лицо любовнику. Он машинально схватил и похолодел – это был клок его волос, завёрнутый в марлечку. Егосерых, жёстких волос. Онрассмотрел даже кусочки кожи, прилипшие к корням.

- Если бы не вещи, я бы не пришла, - устало сказала Валентина, - и кофточку изуродовал….

Она положила кружева на стол, расправила – и Жатькоувидел остатки той самой блузки, которая всегда заводила его. Почему-то когда Валька надевала её, он зверел от желания.

Вот и озверел окончательно, подумал он и снова хмыкнул. Как реагировать на обвинения не знал. Сам-то обвинил себя намного жёсче, намного серьезнее… Майор чувствовал, что что-то не укладывается в его больных мозгах. Что-то не то. Он тупо смотрел на единственную сохранившуюся пуговицу – белую, с ярко-красной розой. Жатько с трудом отвёл взгляд и уставился на дырки – остальные пуговицы были вырваны, что называется, с мясом. Он насчитал шесть дырок. Седьмая пуговица каким-то чудом, на одной ниточке, удерживалась в низу ряда.

- Прощай, - сказала Валька. Она вытерла нос тыльной стороной ладони и высокомерно посмотрела на Жатько сверху вниз. – Хорошо, хоть пуговицы не выбросил… - сгребла их со стола, все шесть. - Лечиться тебе надо, Виталя, - сказала она и вздохнула с облегчением — её вещи, вопреки опасениям, оказались в целости и сохранности.

Валентину передёрнуло, она вспомнила, как Виталий вчера кинулся на неё и почувствовала озноб. Ей было жалко Жатько, он сидел на стуле такой потерянный, что на мгновеньеВаля почувствовала искушение подойти к нему, обнять и поцеловать в макушку, как раньше. Но сдержалась,бросила на стол ключи и, резкоразвернувшись на каблуках, процокала к двери, волоча по полу чемодан. Лязг захлопнувшегося замка вывел Жатько из оцепенения. Он вздрогнул. Посмотрел на дверь – впервые осмысленным взглядом. Потом сунул руку в карман и тупо посмотрел на пуговицу – такую же, как на Валькиной блузке. Пуговица, которую он подобрал на месте происшествия.

- Крыска, - сказал Жатькои сам же поразился ненависти, прозвучавшей в его голосе. Валька действительно была похожа на крыску. На крысу не тянула – так, белёсая,красноглазая крыска.

Он встал, бросил пуговицу на стол, прошёл на кухню. Открыл кран и надолго присосался к струе – очень хотелось пить. Только когда утолил жажду, Жатько понял, что он не один, что рядом кто-то есть.

- Яков! Яшенька! - звали его старческим голосом.

- Кто здесь?! Кто здесь?!! – заорал он, глядя в зеркало. – Валька?... Ты?.. – Жатько оглянулся – может, Валентина не ушла и стоит за спиной – но в комнате никого не было. Он снова бросил взгляд в зеркало и, побледнев, поднёс дрожащую руку ко лбу – перекреститься: из зеркало на него смотрела Валентина, такая, какой она станет лет через восемьдесят или сто. Дряхлая, морщинистая, седая, но всё равно узнаваемая.

- Крыса… - с ненавистью прошипел майор и, сорвав умывальник, висевший рядом с водопроводными кранами, плеснул воду в зеркало. Вода раздробила отражение старухи на множество осколков, стёрла, но её дребезжащий, режущий уши голос, ещё звучал:

- Яша, Яшенька… возвращайся, голубчик!..

***

Вздрогнув, я несколько раз моргнул и не удивился, обнаружив себя в комнате, очень похожей на ту, в которой только находился вместе с майором Жатько. Та же кровать с железными спинками, зеркало в обшарпанной деревянной раме на стене, крепкий стол, стулья с высокими спинками. Добавились, разве что, рамки с фотографиями.

- Ну, слава Богу, ожил!

Я оглянулся — отодвинув занавеску на дверях, в комнату заглянул Петро.

- Куда б он делся? - устало ответила стоявшая у кровати старушка.

Она была маленькая, сухонькая, в белой косынке на редких седых волосах, и на редкость неприятная. Казалось, кошмар продолжается: будто любовница Жатько, белёсая и сморщенная, теперь уже не крыска, а крыса – красноглазая, остроносая, с тонкой приподнятой губой над выдающимися вперёд резцами, выпрыгнула из жуткого видения в нашу реальность, в наше время. Выпрыгнула, постаревшей лет на сто. Я, застонав, сел. В голове туман, в ушах звон, тело ломит так, будто в одиночку разгрузил состав угля.

Старуха сняла передник, бросила его на спинку кровати и, подойдя к эмалированному ведру, стоящему на скамье, зачерпнула ковшиком воды. Напившись, посмотрела на меня, но ничего не сказала, только укоризненно покачала головой. Прошла с ковшиком к зеркалу, плеснула на него воды и, тихонько всхлипнув, прошептала:

- Виталинька…

- Что случилось? - Спросил я, сделав вид, что не расслышал бабкиного шепотка.

- Тебя вчера нашли — сидишь, будто замороженный, в люксе, и смотришь в зеркало. Егорыч тебя в больницу хотел, а я сказал, что лучше к Балашихе отвезти. Она знахарка местная. Быстро управилась, - затараторил ботаник.

- Ну да, где уж быстро? - Возразила старуха. - Всю ноченьку отчитывала, сама едва богу душу не отдала.

Я встал, сделал два шага к двери. Закружилась голова, качнуло. Инстинктивно упёрся в стену и угодил ладонью в рамку с фотографиями. Глянул – и замер: из-под пальцев на меня смотрели холодные глаза человека, которого только что видел живым, только что был с ним – или им. Ткнув пальцем в фотографию, спросил:

- Кто это?

Старуха, шаркая тапочками по полу, доковыляла до меня. Встала, долго вытирая фартуком лицо. Мне показалось, что вместе с каплями пота по впалым щекам катятся слёзы.

- Жатько. – Шевельнулись тонкие губы. - Он у нас майором был, - ответила Балашиха, опустив руки к животу, но не выпуская край ситцевого фартука. – В пробном коммунизьме. А потом разжаловали его. Ехать ему некуда было, он тут и остался. После катастрофы разжаловали. Хорошо, хоть не посадили. Так он сам потом повесился. Ну да Берия к тому времени из доверия вышел. Не до него было, а так бы посадили.

- А это? Рядом с ним, женщина? - Поинтересовался, отметив, что симпатичная, улыбающаяся девушка с шапкой чёрных кудрей и ямочками на щеках удивительно похожа на мою мать.

- Жена его, Варвара... Царствие ей небесное, - и старуха заплакала. Слёзы ручьём текли по дряблым обвисшим щекам, но она, будто не чувствуя этого, не вытирала их. Только иногда вздрагивала, когда капли попадали на руку. - Бедная девочка... Дочку родила и умерла. А майор зверь был... ох и зверь...

И, глянув в зеркало, вдруг закричала:

- Да оставь ты меня! Оставь Христа ради! Сгинь… Сгинь, сказала… Убивец!

Глава 6

Всю дорогу от здания МГБ до вокзала майор Жатько мрачно молчал. Он даже не обнял жену. И толькокогда притормозили у здания вокзала заорал:

- Ты понимаешь, что ты наделала?! Ты понимаешь?! Ты мне всю карьеру испортила, дура!

- Но ведь ты сам меня не встретил, - возразила Варвара, - мог бы солдатика послать какого-нибудь.

- Да что ты понимаешь! Да у меня дел, побег ещё этот!...

Неожиданно загудел зуммер. Жатько схватил телефонную трубку, лицо тут же приняло подобострастное выражение:

- Да, товарищ генерал! Слушаю, товарищ генерал! Так точно, виноват, Иван Петрович! Да, встретил. Да, всё хорошо.

Варя поразилась - что за комедия? Какой телефон в машине? Какой генерал?

- Сейчас дам трубочку, да, так точно, – и муж, повернувшись, протянул Варваре обычную телефонную трубку, провод от которой тянулся к небольшому ящичку, стоявшему между водительским и пассажирским сиденьями.

Варвара несмело поднесла её к уху и дрожащим от слёз голосом пробормотала:

- Алло…

- Варвара Петровна? Здравствуйте! Генерал Ветров на проводе. Рад приветствовать вас! С нетерпением ждём нового работника. Но это мы при встрече поговорим.

- Спасибо, обязательно поговорим, - пролепетала растерянная девушка.

- И не обижайтесь на дуболомов из параллельного ведомства, но сами понимаете – служба. До встречи! –в трубке раздались короткие гудки.

- Виталик, это что? Телефон? В машине?

Майор расслабился, пропало напряжение.

- Фу… выдохнул он. – Сам позвонил! Я-то думал, что зеков охранять пошлют, или вообще с объекта вышвырнут. А телефон – вещь! Передвижной – такие только у нас на объекте. Ну, может, у кого из членов политбюро есть. Или в генштабе. А ты вырядилась! Говорил же, чтобы теплее одевалась. Сообразила шёлковый шарф нацепить. Говорил же – на Алтай едешь, не в Ялту. Хорошо хоть валенки сообразила надеть.

Варя ничего не ответила, только улыбнулась: заботиться, значит всё-таки любит!

Виллис притормозил у знакомого вокзала. Жатько махнул рукой шофёру:

- Свободен. Пойдём, - сказал он жене и, подхватив чемодан, направился к неприметной калитке в заборе.

За калиткой оказалось КПП, Виталий сунул ей бумажку.

- На. Возьми. Это твой пропуск.

Молодой сержант тщательно сверил фотографию с лицом и только потом разрешил:

- Проходите, не задерживайте!

И точно, за ними уже выстроилась очередь.

Жатько быстро повёл её по ступенькам вниз. Они прошли по подземному переходу под путями и поднялись совсем в другом месте. Варвара, выйдя из дверей, опешив, замерла: высокий, полностью стеклянный купол, под ним ярко горят лампы, по широкому перронунеспешно прогуливаются военные и штатские, штатские - в основном молодые люди, недавно после института. Все улыбаются друг другу, кивают.

- Здравствуйте, товарищ Жатько, это ваша молодая жена? – их тут же окружила группа людей, похожих на студентов. Жатько кивнул, самодовольно улыбнулся и положил руку на плечо Варвары.

- Меня Владимиром зовут… Это Нина… А я Светлана…Кирилл… - Представлялись ребята.

- Значит, вместе работать будем, - улыбнулся высокий светловолосый парень, представившийся Владимиром. – Вы откуда?

- Из Москвы, - улыбнулась в ответ Варвара, тут же забыв недавние переживания.

- А я из Ленинграда, - улыбнулась в ответ Нина, высокая девушка с длинной косой, переброшеной через плечё.

- Из Куйбышева!... Из Свердловска!.. А я тоже из Москвы!... – зашумели вокруг. – Ну что, сейчас поедем. А вот и поезд!

Бесшумно подкатила сцепка из четырёх вагонов. Варя никогда ещё не видела таких – с большими окнами, с гладкими, закруглёнными обводами, и локомотив без привычной трубы и токосъёмников, как на электричке.

- Ну что, садимся товарищи! – Выглянув из вагона, закричала проводница, и шумная гурьба хлынула на посадку.

Варя рванулась следом за новыми знакомыми, но муж по-хозяйски взял её за локоть. Они зашли в вагон последними. Варя в восторге охнула: широкий, просторный, не разделённый перегородками на купе.

- К нам, идите к нам! – Владимир, высокий парень с комсомольским значком прицепленным прямо на крытом полушубке, стоя, махал рукой. – Я вам место у окна занял, посмотрите на наши красоты.

- Сейчас особо смотреть нечего, - проворчал Жатько. – Зима.

Поезд бесшумно тронулся, и за окнами замелькали грузовые вагоны, локомотивы, потом бесконечные заборы. Варе показалось, что поезд поднялся в воздух. Тонкая, будто подвешенная в небе, струна, протянулась от одного берега Оби до другого.

- Подобно солнечному лучу, путь в Валгаллу, обитель богов! – с пафосом продекламировал Владимир, снимая полушубок. Варя рассмеялась, хлопнув в ладоши.

- Ну ты скажешь, - одёрнула его Нина. – Обычный струнный мост. Этот – да, первый в Союзе. Недорого, красиво и экономично. И главное, возводится очень быстро. Подготовительные работы – да, трудоёмкие.

- Вы столько знаете про мосты, - заметила Варя, улыбаясь.

- Я инженер-строитель. Сама участвовала в проектировании, а сейчас осуществляю авторский надзор.

Ребята зааплодировали, Нина смутилась, а Варя подумала, что глядя на Нину, никогда не догадаешься, что она инженер-проектировщик – девушка была похожа на героиню русских сказок, такая же стройная, с покатыми плечами, большими глазами и длинной косой пшеничного цвета.

- Ну что вы, что вы, я ещё только учусь, - словно оправдываясь, объясняла меж тем девушка. - Это мой первый объект. Ещё один такой же мост будет с вершины нашей горы и до станции Журавлёво. Пока-то там проложили обычное железнодорожное полотно, но это пока… Грузов много приходится возить, стройка большая разворачивается.

Варя слушала, но сама не могла оторваться от окна, завороженная этой не то поездкой, не то полётом. Под ними проплыла величествення Обь, мелькнули посёлки, разбросанные в лесу и соединённые тонкими ниточками дорог, а укутанному снегом лесу, казалось, нет ни конца, ни края.

- Вот мы и подъезжаем! – Выкрикнул кто-то из ребят и все дружно закричали «Ура!»...

Поезд, плавно соскользнул с моста и ткнулся в перрон. Молодёжь, быстро накинув верхнюю одежду,хлынула из вагона, а Варвара, второй раз за день остановленная мужем, степенно вышла с ним под руку. «Приходится привыкать, я теперь замужняя дама», - усмехнулась она про себя.

Сразу запривокзальной площадью расположился небольшой, очень уютный городок, застроенный двухэтажными коттеджами. За ними виднелись трёх и четырёх этажные здания.

- Ну что, прогуляемся? – предложил муж. – Идти недалеко.

Вечерний посёлок жил своей жизнью. Ярко горели фонари, люди неторопливо гуляли, шли из магазина с авоськами, полными продуктов. Много деревьев, молодых – берёзки, тополя, клёны, видно, что посажены совсем недавно. Были и старые – высоченные сосны, раскидистые ели. Когда строили городок, то по указанию правительства старались сохранить каждое дерево, рубили только когда мешало строительству или находилось на дороге, поэтому казалось, что дома стоят в лесу, что они не построены, а будто выросли здесь сами по себе, вместе с деревьями. Варя улыбнулась этому сравнению и подумала, что весной здесь, наверное, очень много цветов – вон сколько огороженных газонов. Хорошо, наверное! А уж после промозглой Москвы вообще будто в другой мир попала, от свежего воздуха кружилась голова, будто не дышала, а пила его – такой густой, насыщенный озоном, благоухающий хвоёй.

- Вон тот большой дом с колоннами – это дом учёных, - ворвался в размышления голос Виталия. – Но ты сегодня не ходи никуда, тем более, столько приключений сегодня свалилось на твою дурную голову. Вот вроде бы и институт с красным дипломом закончила, и без пяти минут учёный – в аспирантуру поступила, а таких глупостей наделать, что в голове не укладывается. Так что сейчас домой, примешь душ, и спать-спать-спать. Это приказ! Поняла?

Она кивнула и только сейчас почувствовала, что устала. Бесконечно-длинный день, наконец-то, подходил к концу. Дом, в котором им предстояло жить, оказался небольшим, но очень уютным. Две комнаты и просторная, светлая кухня, душевая. Мебель простая, но удобная. Варя улыбнулась, посмотрев на большую двуспальную кровать, заправленную белым покрывалом с кружевной оборкой по краю, замерла, поглаживая железные шишечки на спинке, смущённо улыбнулась – сегодн их первая брачная ночь...

- Варвара, ты есть хочешь? Я тут занят был, не приготовил ничего. Могу яичницу быстро сварганить, - крикнул с кухни Виталий.

- Буду, Виталь, только вещи разберу! Так есть хочется, что кажется, сейчас лягу – и всё, умру от голода. Как потом будешь оправдываться, что молодую жену голодом заморил?

- Предъявлю в качестве вещественного доказательства яичницу с салом, но ты уж не подводи меня под монастырь, будь добра? - Виталий, смеясь, отодвинул портьеру на дверях. С минуту он смотрел на жену, улыбаясь, потом, вспомнив про ужин, хлопнул себя ладонью по лбу:

– Заболтался, сгорит же! Давай, копуша, заканчивай быстрее со своими тряпками.

- Я быстро! – радостно прокричала Варя, подтащив чемодан к шкафу. Но когда распахнула дверцы, то от радости не осталось и следа: она замерла, не в силах отвести взгляда от белоснежного атласного бюстгальтера, небрежно перекинутого через перекладину для вешалок.

- Ну, что ты здесь примёрзла? – Спросил муж, заглядывая в спальню. – Яишница готова. Пошли?

- Виталь... Виталя, что это? – спросила Варвара, стараясь, чтобы голос не дрожал, но не выдержала и расплакалась.

- И чего ревёшь! – взвился Жатько, сорвав бюстгальтер с перекладины. – Ну я сюда не заглядывал, мало ли, кто до меня здесь жил?

- Да, а форма твоя военная висит. Ты что, не видел что ли?

- Не видел! – майор едва не рычал, мысленно костеря Вальку – оставила сюрприз, сучка!

- Виталь, но ведь это... – И Варя, рухнув на кровать, разрыдалась. Виталий просто вышел, прикрыв за собой дверь. Уже ночью, когда совсем стемнело, а молодая жена, как думал майор, наплакавшись, давно спала, он потихоньку вошёл в спальню и, аккуратно отогнув край одеяла, лёг рядом, спиной к Варваре. Варя, замерев, всё ждала, что он сейчас обнимет её, поцелует, скажет, что любит, что все эти недоразумения ничего не значат на самом деле, и есть только их любовь – настоящая, вечная... Но зря ждала: муж немного повозился, устраиваясь поудобнее, подоткнул под себя одеяло, и скоро послышался громкий храп. Молодая женщина долго всхлипывала, стараясь сдержать рыдания и сама не заметила, как уснула.

Глава 7

- Петро, куда сквозанул? – я схватил «ботаника» за шкирку. Пока старуха рассказывала мне про фотографии, он попытался дать дёру, но – не на того нарвался, мне и пробежаться не лень, не боюсь, что авторитет пострадает. Хотя – какой тут уж авторитет, когда вокруг столько смертей? Ботаник едва не опрокинулся на спину – такой разгон взял, но я поддержал его и, развернув к себе, посмотрел в глаза. Не знаю, какое у меня было лицо, да только комсомолец семидесятых вытянулся едва не по струнке. – Давай, шевели поршнями в сторону гостиницы и я обещаю, что живьём сдеру с тебя кожу, если сейчас ты расскажешь мне всё, что знаешь! Чёрт, если б я сразу поговорил с тобой, Витька бы жив был! Ты понимаешь?!!

- Ага. Как же… - пробормотал зам по науке и тут же добавил:

- И Исмаилыч. Но это вряд ли. А сейчас на тебе крест поставили – и что, мне с тобой за компанию? Как Исмаилычу с твоим другом?

- Не бойся, на него не липнет ничего, нет над ним власти, - подала голос Балашиха. – Петруша, ты уж расскажи ему, что знаешь, а чего не знаешь, я добавлю. Приходите потом. А сейчас отдыхать я лягу, устала очень… - И она, шаркая подшитыми валенками по домотканым половикам, прошла за занавеску, подрубленным деревом рухнув на кровать.

Прикрыв за собой дверь, мы вышли из дома. Молча шли по узкой деревенской улице. Я повернул к гостинице, но Пётр дёрнул за руку:

- Давай ко мне, в гостинице – там не чисто.

- В смысле? – Не понял его. – Уборку что ли устроили?

- Какая, на фиг, уборка? Я про другое. В мистическом смысле. Ну... или в энергетическом... Да, точно, там энергетика плохая. Да не знаю, не могу тебе объяснить, но Виктор и ты – не первые, кого там скручивает. Замерить бы там напряжение полей, да аппаратуры такой нет. Не по карману.

- Может, радиоактивность повышенная?

- Да нет, с этим всё нормально, естественный фон. У нас здесь везде четырнадцать микроренген в час.

- А может, от ракетной базы что-то осталось?

Вместо ответа Пётр приподнял край рубахи и я увидел заткнутый за ремень дозиметр, да не обычный, бытовой, а вполне на уровне – профессиональный. Внимательно посмотрел на ботаника. С виду он обычный растяпа, эдакий рубаха-парень, простой и даже немного наивный на вид. Круглое лицо, длинный, уточкой, нос, полные улыбающиеся губы. Россыпь веснушек на переносице, румяные щёки. Очки он носил не всегда, сегодня их не было. Глаза карие, с зелёным ободком по краю радужки, добрые. Длинные ресницы, таким позавидует любая девушка, были прямыми, из-за этого глаза казались коровьими, спокойно-обречёнными и добрыми. Морщины от уголков глаз гусиными лапками разбегались к вискам и кончикам бровей. Волосы всклоченные, слева надо лбом зализа. «А он ведь не так прост, этот комсомолец семидесятых», - подумал я. Объяснить, чем вызвано убеждение, не смог бы. Просто чувствовал, что ботаник что-то скрывает. И сейчас – гарантирую это – молчит потому, что обдумывает, что бы мне соврать. Так сказать, готовит «версию для печати». Он шёл чуть впереди, засунув руки в карманы старых джинсов, плечи напряжены, а походка, обычно прыгающая, как у журавля, стала тяжёлой.

Жил мой спутник в обычном типовом коттедже, так называемом финском домике.

- У меня тут не прибрано, - Пётр схватил со стола рубаху, с другого сдвинул книги, но тут же махнул рукой:

- Творческий беспорядок, - улыбнулся он. – Есть хочешь?

Я отказался.

- Лучше кофе сваргань по-быстрому. Сны заколебали.

- Ладно, комп у меня всегда включён, стараюсь быть на связи. Но каналы у нас по выделенной линии, через Обь, так что порой через пень-колоду работает.

Чайник вскипел быстро, и скоро, сделав по кружке растворимого кофе, мы сидели у стола, заваленного дисками, флешками, раскрытыми книгами и кипами документов.

- Началось всё когда я ещё пацаном был, - издалека начал ботаник. - Дед постоянно рассказывал про посёлок пробного коммунизма. Ракетчики-то здесь давно стояли, и пробный коммунизм по периметру охраняли. Но и без охраны внутрь никто не совался бы. Слухов много ходило про это место, все нехорошие, вообще слава дурная о законсервированном посёлке шла. Одни говорили, что там радиация, другие - что от смертельной болезни все умерли, мол, эпидемия какая-то была, и, чтоб заразу дальше не пустить, охрану поставили. Глупости, конечно, но охрана была всегда -внутренняя охрана, которая в институт даже ракетчиков не пускала. Дед рассказывал, что посёлок при институте вполне нормально работал, и жили там хорошо, но случилась беда. Да Балашиха сегодня про катастрофу упоминала.

- Что там, взрыв был?

- Нет, большого взрыва не было, так – серия мелких. Сам же видел, и посёлок цел, и институт на месте. Хоть сейчас завози туда людей и живи снова. Но не знаю, по словам Балашихи, люди там с ума начали сходить…

- Верю, - перебил его, - после вчерашних глюков вполне верю. Ладно, дальше что? Ты вот умный, доктор наук без пяти минут. Ты что здесь делаешь?

- Как раз к этому и веду, - Петро кивнул, - правильный вопрос. То ли меня сказки дедовы про институт увлекли, то ли ещё что, в общем, по профессии я физик-ядерщик, но специализировался по физической химии. Точнее – химии трансуранидов.

- Так, теперь по-русски и кратко объясняй, что это за зверь, мне, юристу, суть просто ухватить.

- Ну… в двух словах, уран и прочие радиоактивные элементы – те же химические элементы и вступают в такие же химические реакции, как и другие, не радиоактивные элементы. И в природе они находятся не в чистом виде, а в виде химических соединений. Дело в том, что иногда эти металлы встраиваются в биологический обмен веществ. То есть организмы – чаще растения, мхи, лишайники – могут извлекать их из окружающей среды и аккумулировать. Собственно, это тема моей докторской, и я много времени провёл, работая в архивах. И вот совершенно случайно наткнулся на целый массив документов, которые всё перевернули с головы на ноги… или с ног на голову? Ну ладно, не важно. Оказывается, в сороковых и пятидесятых это было самое перспективное направление. Причём в Японии и у нас достигли впечатляющих результатов. Работала полупромышленная установка, и где? В двух шагах от моей родной деревни, куда я каждое лето к деду мотался! Но самое интересное, после пятьдесят четвёртого года все работы в этом районе свернули, засекретили и частью уничтожили. А главный идеолог этого проекта – академик Пронин – полностью прекратил всякие публикации, и в пятьдесят четвёртом году глухо сообщают, что он погиб.

- И что же? Ни учеников у него не осталось? Ни научной школы?

- А ученики от него отказались, отреклись. Ещё бы, ведь проведённые ими опыты дали настолько ничтожные результаты, что ни о каком промышленном производстве и речи не могло быть. Вот так-то…

Он замолчал, встал, налил себе кипятка и, тщательно отмеряя, насыпал в кружку растворимый кофе. Я тоже молчал, переваривая информацию. Теперь понятно, зачем Ник-Нику этот совхоз. В файлах, скачанных покойным Виктором у секретчиков, чёткие указания при межевании выдернуть землю из-под институтского комплекса. Так же особо отмечена гора – она должна оказаться на приобретаемых территориях. И с проверками тоже всё понятно – не просто так посыпались неприятности на наш филиал. Военные тоже знают, чем владеют, может, не совсем, но знают. Однако я многое знал о нашей фирме, столько обычный сотрудник не знает, но мне как-то «повезло» нянчиться с напившимся в стельку шефом. Пал Палыч под градусом буйный, и мне стоило большого труда угомонить его. Не скрою – от всей души впечатал кулаком по челюсти. Пал Палыч мешком рухнул на стул и отключился. А я, точно зная, где расположены камеры, решил стереть запись. Это можно было сделать только на его компьютере. Кода доступа у меня не было, но шеф оставил комп включённым, так что с паролем проблемы отпадали. И я, не комплексуя, залез. Полюбовался ещё раз хорошим ударом, удалил часть записи. Теперь никакого компромата – вот он куражится, вот летит лицом на стул, вот мирно спит на обломках мебели. Уже собрался выходить из системы, как на глаза попалась папка: «Правоустанавливающие документы. Концерн РИП». Я знал, что концерн официально был учреждён в конце тысяча девятьсот девяностого года специальным постановлением Совета Министров СССР, но даже не мог представить, с какой целью. Думал, что советские коррупционеры пытались так отхапать куски народной собственности, и спрятать деньги КПСС, но всё оказалось гораздо сложнее и глубже. Да, собственно говоря, у КПСС золота особого и не было, так это, миф нашей либеральной общественности.А вот разработки и наработки наших славных спецслужб ГРУ и КГБ можно и нужно было коммерциализировать. Кроме того, достаточно серьёзные капиталы были выведены в оффшоры ещё в конце восьмидесятых, а потом их нужно было заставить работать – залоговые аукционы, ГКО и прочее. Используя инсайдерскую информацию, концерн смог существенно наростить капиталы и превратиться в серьёзную экономическую силу.

Всё понятно, почти всё…

- А галлюцинации? Что произошло с Виктором и потом со мной. И вот хоть что ты мне говори – я видел, да и ты тоже там был – хаммер не свалился в воду. Его столкнули.

Пётр помолчал.

- Да брось ты, просто колёса не закрепили тросиком. Думали, что на ручнике продержатся, а паром там как раз на стрежень вышел. Там течение ого-го, вот паром и качнуло. Это тебе любой следователь объяснит. А хаммер – он с краю стоял, ты же видел.

- Слушай, ботаник, я сутки жил жизнью начальника режима вашего пробного коммунизма. Я даже знаю, что у него в ноздре родинка, и когда он ковыряет в носу, задевает её – довольно болезненное ощущение. И ты мне не зачёсывай, что всё тут в порядке.

- А у тунисского бея на лбу преогромная шишка, - натянуто рассмеялся Петро. – Эн Ве Гоголь, «Записки сумасшедшего».

- Так что ж я, сумасшедший, что ли?

- Да нет, тут немного в другом дело. Не буду лезть в дебри волновой физики, объясню просто.

- Да уж пожалуйста, будь добр!

- Суть в чём?Мозг человека можно представить как приёмник настроенныйна определённую волну. И он принимает передачу определённой станции. Это вот то, что он видит, слышит, ощущает. Но бывает, что настройка приёмника сбивается, и человек начинает принимать передачи других станций. Они мешаются с передачами его станции – ну, ты знаешь, как бывает при неточной настройке? – Я кивнул. – Так можно объяснить шизофрению, - продолжил Петро. – Шизофреник принимает передачи, предназначенные для другой личности, реагирует на несуществующую в нашем физическом мире угрозу, слышит голоса из другого мира, но и в самых злокачественных случаях может вообще выпасть из нашей реальности. Впасть в кататонический ступор. Что, собственно, и произошло в институте. Местные, говоря о катастрофе, сами-то толком ничего и не видели. Тут было мощное половодье, снесло струнный мост. Обрушился поезд, благо, шёл порожняком, жертв не много. До этого Берию сняли, а он лично этот проект курировал. Лагеря под амнистию попали. Первыми простых зека амнистировали, а в пятьдесят четвёртом в качестве жеста доброй воли дорогой Никита Сергеевич, или нет, ещё товарищ Маленков, – Петро ухмыльнулся, - японцев на родину отправил. Ну а потом началось массовое выключение людей – как это тогда называли. Идёт человек – бац, упал. Пульса нет, дыхания нет, процессы все на нуле. А потом через сутки очнётся как ни в чём не бывало – ничего не помнит, как будто выключили, а потом снова включили. Такие случаи бывали на ядерных полигонах. Да в том же Семипалатинске. А у нас это приняло массовый характер. С тобой то же самое было.

- Но я же помню, - возразил ему. – Пусть не свою жизнь, но помню.

- Вот это-то и странно. Я ведь почему тебя к Балашихе потащил? Та же волновая физика. Любая знахарка, любой шаман этим пользуются каждый день, только на бытовом уровне. Так сказать настройщики – мозги как в порядок привести могут, так и сорвать начисто психику. Та самая пресловутая порча, которая до сих пор пользуется огромным спросом у потребителей подобных услуг, которые оказывают эти сомнительные, так сказать, специалисты. Не, ну конечно, не все они шарлатаны, есть и такие, которые что-то знают, что-то умеют, но вот они едва ли могут объяснить, что у них получается и почему. Тут, если поводить аналогию, то, пожалуй, больше подойдут медведи на велосипеде – педали крутят, вроде едут, а зачем это – не знают…

- Да понял уже, не совсем тупой. Давай рассказывай, что с институтом дальше было?

- Пронин погиб. Тоже при загадочных обстоятельствах. И тут совершенно неожиданно иссякли трансураниды, - закончил рассказ Петро.

- То есть как иссякли?

- Месторождения ведь как обнаруживают? Знаешь? Нет? Тогда слушай… В сороковых годах все искали уран. Ну, ты слышал историю о красноярском деле в геологии? Нет? Тоже не слышал? Тогда в двух словах расскажу. Приехала в Красноярск некая психопатка по фамилии Шестакова, корреспондент газеты «Правда». Зашла она в краеведческий музей и увидела образцы урановых руд, закупленных в Германии и привезённых ещё в начале века. А в другом отделе музея выставлены тоже образцы урановых руд, но привезённых из Ферганы. Ну она эти образцы тайно похищает, привозит в Москву, не сообщая откуда именно, только донос, что из Сибири – и всё, закрутилось дело. Геологов обвинили в том, что они скрывают от партии и правительства богатейшие месторождения урановых руд. Посадили многих. А до этого, можно сказать, проводилась детальная аэрофотосъёмка Советского Союза. Ну, грубо говоря, летали самолёты с дозиметрами и… Так вот, летают они, ничего не находят, и вот сбился самолёт с курса, пролетел немного севернее нашего Барнаула – и на тебе, такой всплеск радиации. Учёные не поверили, думали – ошибка. Вылетели повторно. И наткнулись на нашу гору. Стали брать образцы пород – даже близко ничего похожего на урановые руды. А потом оказалось, что радиоактивны сами деревья. Вот и начали по-простому брать из них смолку, гнать пихтовое масло, пережигать их на древесный уголь, а там уж получить уран дело техники. Сначала зека работали, а потом уже институт поставили. Генерал Ветров пришёл, он тут вообще всё на широкую ногу поставил, все новейшие достижения науки и техники тут были. А товарищ Берия не преминул на совещании у товарища Сталина ткнуть носом министра геологии Малышева. Дескать, твои геологивредительством занимаются, а мои орлы уже столько лет Родине и уран, и трансураниды дают.

- Так-то оно так, всё понятно, всё по полочкам. Комар носа не подточит. И верю тебе, ты знаешь, что говоришь, но есть один момент: гора. У меня чёткие указания – чтобы на покупаемых землях была гора. Заказчики люди знающие, и стопроцентно, побольше, чем я и ты. Что с этой горой?

- А ничего. Нет там радиации. Летали там и разведчики, и так исследовали. И деревья не радиоактивные и никогда ими не были. Хотя – по документам они такими были, и что с ними случилось – неизвестно. Поизучать бы это всё, поисследовать, но… с пятидесятых годов тему заморозили.

Петро не умел врать. Зря я на него грешил, подозревая во лжи. Он даже недоговаривать не умел. Смущался, начинал поправлять очки, вытирать вспотевшие ладони полой рубахи. Решил помочь ему:

- Давай с другой стороны зайдём? В дороге, когда мы с Витьком на хаммере сюда ехали, Роберт Исмаилович рассказывал интересную историю. Троих его земляков задрали. Да ты и сам слышал. Ещё возражал, что де домой они отправились. Так я тоже скажу. Я эти сутки не поседел по одной причине – меланина в организме навалом. Тоже, между прочим, наблюдал за подобным происшествием.

- Так с этими проще – их не нашли, - Петро замялся, и мне показалось, что он оправдывается… ну, или чувствует себя виноватым. – Они в институт частенько пытались пролезть, всё проход искали. Дескать, там приборы остались ценные, а тогда золота и платины на контакты не жалели, вот и думали лом оттуда вынести. Кто знает, где смерть свою нашли? Но вот что меня поразило, - Петро умолк, задумавшись. – Фамилия твоя. Гмелин. А по матушке ты как?

- Она детдомовская, дали простую фамилию – Коптелова. Чёрная была, как головёшка, в вагоне товарняка нашли, на угле. Повезло, что сопровождающие решили проверить буксы колёс на одном из разъездов и писк услышали. Думали, котёнок залез. Не поленились открыть вагон. А там свёрток. Кстати, тоже где-то здесь было дело. Товарняк в Новосибирск направлялся, да всего ничего прошёл. А Гмелин – отец мой, инжинером был, он не долго жил, я его и не помню. Умер, когда мне два года было.

- А мать? Мать-то жива? – И глаза Петра заблестели.

- Пять лет как схоронил. В аварию попала, год в больнице, но так и не выправилась, недолго прожила. – Ответил я, обратив внимание, как сник собеседник, услышав это. – Так чем же тебя фамилия поразила? Обычная фамилия, немецкая – Гмелин.

- Как-то, тоже раскапывал по этому делу материалы, наткнулся на интересный документ. Один из открывателей рудных запасов Алтая и первых исследователей этих мест Якоб Гмелин – на русский манер Яков Иванович.

- И что? Мало ли однофамильцев?

- Много, Яков, слишком много! – Петро всплеснул руками. – Но сначала я расскажу тебе, что в том отчёте...

Но, видно, не судьба была сегодня закончить беседу: опять загудела гора, страшно, надрывно, с подвываниями. Ужас — необъяснимый, жуткий - сжал сердце. Волосы на голове встали дыбом. Снова те же звуки, что и в первый день, на пути сюда: шаги, тяжёлые, титанические шаги.

- Яшка, быстро! Повторяй! - Закричал Пётр. - Говори: «Vade retro monstrum!». Руки вперёд вытяни и говори! Иначе нам всем крышка! Всю деревню накроет! Ну, давай, что стоишь столбом?! Давай!!!

- Vade retro monstrum! - Прокричал я, не успев даже задуматься – зачем?

- Руки! Руки вверх подними и ещё раз! – Ботаник был бледен, видно, что испуган, но глаза светились так, будто он только что открыл способ передвижения в пространстве путём телепортации.

- Vade retro monstrum! – как попугай, заорал во второй раз, задрав руки.

И тут же всё стихло. Будто по мановению волшебной палочки успокоилась гора, шагающий к нам гигант пропал, и только собаки за окном выли — долго, протяжно, как по покойнику.

- Сработало!!! Сработало… - восхищению Петра не было предела. Он едва не плясал от счастья, только что в ладоши не захлопал.

- Петя, друг ты мой околонаучный, я даже спрашивать не буду, что именно сработало, и зачем я изображал из себя клоуна. У тебя водка есть?

- Не, к Балашихе надо бежать.

- Так беги...

Мешком осел на пол, и, сквозь полуприкрытые веки смотрел в окно. Петро хлопнул дверью, простучал каблуками ботинок по крыльцу и затопал по улице.

А я, взвившись с пола пружиной, метнулся к его компьютеру…

Глава 8

Сквозь сон Варвара услышала дребезжание будильника. Муж вскочил на ноги, метнулся к умывальнику. Послышался плеск воды, довольное фырканье.

Она с трудом села на кровати, одёрнула ночную рубашку.

— Вставай, вставай, соня! — вбежал бодрый Жатько. — У нас работа в две смены. Всё отлично! — он дёрнул жену за крутой локон. — Тебе нужно будет сегодня объяснительную написать. Подробно так. Есть у нас такой майор Иванов, важная птица. Ты всё как есть ему рассказывай, как на духу. Он всё насквозь видит и на полтора метра глубже. Там наши СМЕРШевцы решили пошутить — всё в войнушку играют, никак наиграться не могут. Шпионов ловят. А потом тебя сам генерал хочет видеть. Он обычно со всеми вновь прибывшими беседует. Ещё бы. У нас тут пробный коммунизм, — Жатько ухмыльнулся.

— А тебе не надо писать объяснительную? — глухо спросила Варвара.

— А мне-то за что?

— За то, что проигнорировал первую брачную ночь. — И, не глядя на мужа, демонстративно пошла умываться. Жатько схватив со стола полотенце, кинул его вслед жене.

— С-сука, — прошипел он сквозь сжатые губы, зло, но тихо, так, чтобы Варвара не услышала. Он сам не понимал, зачем женился на этой гордячке. Москвичка, конечно, была красива, но не настолько, чтобы он потерял голову от любви. Но тогда, в столице, просто ничего не мог сделать. Просил её выйти за него замуж и сам же удивлялся — будто что-то заставило его сделать девушке прдложение. Будто кто-то управлял им — настолько неожиданной стала женитьба прежде всего для него самого. И что теперь делать, он не знал, но развод не выход — не одобрит начальство, и негативно может сказаться на крьере, а он метил высоко подняться, очень высоко…

Этим утром молодые супруги больше не сказали друг другу не слова, не разговаривали до тех пор, пока не очутились перед небольшим двухэтажным зданием в центре городка.

— Тебе сюда, с майором поговоришь, а я к себе. — Он неловко чмокнул жену в щёку и добавил: — Служба, сама понимаешь.

Дежурный проводил её в небольшой кабинет. Майор Иванов, невысокий, крепкий, собранный, тепло улыбнулся, вставая ей навстречу. Он показался Варе довольно милым человеком. Первым делом поинтересовался, завтракала ли она, и тут же организовал чай с печеньем. Адъютант принёс поднос горячим чайником, на тарелке горкой лежали печенья и ещё какая-то сдоба. Иванов хмыкнул:

— Сидорчук, у тебя чайник на постоянном подогреве, что ли? Не успею споить, а ты уж всё приготовил?

— Служу Советскому Союзу! — Гаркнул адъютант, скрываясь за дверью.

Майор поставил поднос на стол, налил в чашку чая, подвинул поближе к посетительнице. Положил перед ней читый лист, чернильницу, перо, и, не переставая улыбаться, ласково попросил:

— Вот бумага, пишите. Пишите-пишите, в произвольной форме, как сочинение на тему «Как я вчера провеладень».

— Ужасно! — Выдохнула Варя и прикусила язык.

— Ничего-ничего, всё нормально!

Варвара пододвинула лист, макнула перо в чернила — и перед глазами пронёсся вчерашний день… Радужные надежды, ожидание встречи с Виталиком — она так ждала его! Будто на крыльях неслась из самой Москвы, торопя время. А он не встретил. И потом, изматывающие блуждания в чужом городе, тяжёлый чемодан, всё время бьющий под колени. Вроде бы нашла добрых людей, своих же, комсомольцев — а они так с ней поступили! Заподозрили в пособничестве врагам… и этот страшный подвал, и злой следователь. Как он кричал на неё! А потом неожиданное, как в сказке, освобождение. И что разобрались, поняли, кто она такая. Что она советский человек, а ни какой не враг. Затем Виталя… Она хотела кинуться к нему на грудь, заплакать, рассказать обо всём, но его лицо… Варя вспомнила, как осеклась, замолчала, как погас первый порыв. Его лицо — такое ужасное, злое, губы в ниточку, глаза металлом блестят… И как он потом орал в машине… Варвара смахнула набежавшую слезу, даже не заметив, что на белом листе расплылись чернила. Всё же мама была права — нельзя выходить замуж вот так, скоропостижно… Мама так и сказала — скоропостижно, будто про покойника. Варя тогда отмахнулась, но осадок остался. А ведь сколько было поклонников! Все парни из её группы были влюблены — тайно или явно. А вот появился майор, вскружил голову… И ведь если руку на сердце положить, то не Виталиком очарована была, а просто захотела пожить при коммунизме, пусть при пробном. Красиво рассказывал майор про посёлок Лесной, про то, что нет воровства и скандалов, что все люди молодые, увлечённые. И Варя сейчас вспомнила, как захотела если уж не получится поучаствовать, то хотя бы одним глазком взглянуть на это место. Взглянула. Посёлок не обманул ожиданий, и люди здесь действительно удивительные, вот только муж… Но это ничего, стерпится, слюбится, как говорила её бабушка. А может, нужно найти подход? Поговорить с ним по душам? Бабушка ещё говорила, что ночная кукушка всё перекукует. Но какие тут ночи? Если он только лёг и сразу уснул. А она потом вертелась полночи, всё гадала — не любит? Или просто день тяжёлый был? Может, правда устал? Но — тогда откуда взялся в шкафу бюстгальтер?..

— Написали? — Варя, вздрогнув, отодвинула лист. — Ну, давайте, я прочту, а вы пока чайку попейте. Сидорчук вон рогаликов вам свежих принёс. У нас в городке пекут. В столице таких не увидишь! А, может, журнальчики полистаете? А я сейчас ознакомлюсь и вопросы задам.

Варя, вздохнув, пододвинула ближе блюдце с рогаликами и неожиданно ощутила сильный голод. Сдоба оказалась действительно великолепной. Чай, ароматный, терпкий, уже остыл, но всё равно бодрил, прогоняя остатки сна и плохого настроения.

— Ну что, ознакомился с вашим творчеством, — Иванов добро улыбнулся. — Хорошо пишете, литературный дар имеете. У нас тут институтская молодёжь альманах надумала выпускать литературный, так что присоединяйтесь! А вот вы пишите, капитан с лейтенантом ехали с вами в купе. Они никаких вопросов вам не задавали? Фамилии их не помните?

— Ой, да что вы! Они хорошие. Капитан всё так заботился, всё курицей домашней угощал. А лейтенант на каждой станции в буфет бегал. Да они всё больше про свою службу говорили. В командировку они ехали, в местное пехотное училище.

— Ну ладно, хорошо… — Иванов достал папиросу, смял мундштук, но засмущавшись, прикуривать не стал. — А наши два молодца, одинаковых с лица — Суровикин и Суровцев, они как? Не грубили вам?

— Да я уж и не помню. Всё так неожиданно случилось, всё так быстро. Они же коллегами представились, из Лесного.

— А в купе четыре места. Больше-то попутчиков не было?

— Мужчина был. Он вечером сошёл. Или ночью. Но после Новосибирска, это точно. Поезд ещё долго там стоял, на той станции.

— Как выглядел, не помните?

— Да просто, обыкновенно. Штаны серые, в полоску, сапоги хорошие, добротные такие, вроде кожаные.

— Яловые или юфтевые?

— Да я в этом не разбираюсь, я из таких тонкостей только и могу, что от кирзовых сапог все остальные отличить. Да и товарищ не разговорчивый был. Представился Геннадием. Сказал, что заготовитель по линии потребкооперации, закинул вещмешок на полку и проспал всю дорогу.

— Что ещё из одежды на нём было? Не запомнили случайно?

— Да фуфайка, синяя. Свитер вязаный, шерстяной… — Варя, склонив голову вправо, задумалась.

— А свитер он всю дорогу не снимал?

— Да он ехал всего станций пять-шесть. А свитер, да. Когда он выходить собрался, я не спала. Так, дремала. Он рубаху поправил, свитер поднял и рубаху в брюки заправлял. Я ещё подумала — смешная рубашка, яркая, хоть петрушкой в балаган иди.

— Ночью рассмотрели?

— Да. Там как раз фонарь в окно светил. А ещё он дверь купе приоткрыл, вещмешок выставил. Быстро так одежду в порядок привёл, фуфайку накинул, шапку на голову и вышел.

— Посмотрите, этот человек? — Иванов достал из синей папки рисунок и протянул его Варе.

— Да, похож. Я особо не рассматривала. Хотя, знаете, у него на руке ноготь сорванный. Уже подживший, но видно, что недавно поранился. Он когда чай пил, заметила. На правой руке, на большом пальце.

Иванов сделал в блокноте пометку.

— Ну ладно, пожалуй всё на сегодня. Вас уже Ветров заждался. — Он нажал звонок — тут же в дверях возник солдат и замер, вытянувшись по стойке смирно. — Значит так, Сидорчук, проводи Варвару Фёдоровну в первую приёмную.

Варя улыбнулась, подумав, что майор очень приятный человек, покинула кабинет. А Иванов, задумчиво посмотрев ей вслед, подождал, пока закроется дверь. Потом он взял телефонную трубку, набрал номер.

— Экспертиза? Дайте мне Быкова. Да. Срочно. — Он, дожидаясь, пока старший судмедэксперт подойдёт к телефону, закурил. Лицо его умное и доброе, стало серьёзным, лохматые брови сошлись к переносице. Он посмотрел на карту железных дорог, висящую на стене и, прижав плечом телефонную трубку, сделал две отметки карандашом. — Быков? Да, майор Иванов на проводе. Слушай, Быков, глянь в результатах, что у нашего трупас пальцами… Да нет, большой палец… Да. Да на правой… Так, спасибо, дужище, помог очень.

Иванов немного постоял, глядя на аппарат, и снова снял трубку.

— Соедините меня с управлением железной дороги… немедленно…

Но Варвара об этом не знала. Он шла по посёлку, ещё находясь под впечатлением от встречи с генералом Ветровым. Он был очень большим человеком, высокий, плечистый, с крупными чертами лица и большими, как лопаты, ладонями. Варя обратила внимание на мозоли — застарелые, такие бывают у людей, которые много и тяжело работали. Генерал заметил её взгляд и рассмеялся — от души, весело.

— С четырнадцати лет на сталеплавильном заводе работал, — сказал он. — Тогда, Варенька, работать с малолетства шли, чтобы прокормиться. Это сейчас Советская власть даёт детям возможность учиться, отдыхать, но самое главное — учиться. Вот и вы, милая девушка, не смотря на тяжелейшее военное время выучились, и не только выучились, но и готовитесь стать учёным. Да-да, не смотрите так удивлённо! Я вот только что говорил по телефону со своим московским другом. Позвонил в такую рань, не спит, переживает, как, мол, там моя девочка устроилась. Не догадываетесь, о ком говорю? — Он хитро улыбнулся, а Варвара, смутившись, отрицательно покачала головой. — Ну как же, профессор Приходько, Владимир Евграфович просил меня лично проследить, чтобы у вас всё было хорошо и с защитой не затянулось. Он, видите ли, делает на ваши способности большую ставку. Ну и обижается, естественно, что лучшую сотрудницу перехватили.

Да что же он так на вас, — смутившись, пролепетала аспирантка, — и никто меня не переманивал, я сама замуж вышла, сама к мужу приехала.

— Вот-вот, всё это ему рассказал, но вы же знаете профессора? Владимир Евграфович так в меня вцепился, что я просто был вынужден дать ему обещание, что отпущу вас сразу же, как только защитите кандидатскую диссертацию. И мужу вашему перевод в столицу устрою — ну, негоже разлучать любящих людей.

— Да что вы, не надо! Я буду работать там, где нужна, где мой труд принесёт большую пользу.

— Ну, это не вам решать, партии виднее, где вы нужны, и где полезнее, — возразил Ветров. — Ну, милочка, рад был познакомиться с любимицей нашего уважаемого профессора, и — будьте уж так добры — не затягивайте работу, пишите диссертацию. А, впрочем, работать вы будете у Михалькова, а он учёный первоклассный, не даст вам закиснуть.