Гибель титанов ч.2

Глава 23

Октябрь 641 года. Братислава. Римская империя.

Крошечная по сравнению со столицей мира Братислава понравилась Косте безмерно. Небольшой, аккуратный и чистый городок покорил его своей тишиной и каким-то тихим, слегка сонным порядком. Тут почти не встречались подозрительные рожи, если не считать аварских ханов и их свиты. Там рожи были что надо, самые разбойные, какие можно было придумать. Но если остановить степного владыку стражник не посмеет нипочем, то всякой подозрительной швали в Белый город ходу не было. Состоятельные горожане весьма берегли свой покой. Места внутри кольца стен было еще предостаточно, ведь участки под застройку здесь не продавались, а жаловались, а потому человек, который мог небрежно упомянуть про свой дом в Братиславе, мигом становился объектом самой черной зависти во всех уголках Словении. Целые делегации римлян из Бургундии и иудеев из Тергестума, жаждавших устроить тут свой квартал, были отправлены восвояси. Князь редко бывал здесь, а дурака, который возьмется за взятку решить такой вопрос, просто не существовало на свете. За это можно было и самому в посад съехать, туда, где селятся средней руки купчишки и хорошие мастера с мануфактур. И кончена жизнь такого богатея. Брезговать им будут бывшие знакомые, и дочерей за юношей из Белого города нипочем не отдать. Там женились только на своих. Все это Коста узнал, пока ехал с Михой в обозе войска, что шло из похода, превратившего князя лесного народа в римского императора. В голове не укладывалось!

Уже внутри стен он крепко обнял на прощание Миху, который на пару лет сгинет в коридорах Университета, постигая древние знания. А потом пройдет уличный босяк командирские курсы и получит заветный лейтенантский жетон с двумя звездами. Чин этот по армейским меркам невелик, полусотнику равен, да только звания в Тайном приказе на ступень выше считаются, чем в пехотной тагме. И жалование двойное. Так то государь псов своих ценит. Коста остановится на постоялом дворе.

Коста на двух конях привез сюда свое золото и закопал его в соседнем лесу. Ох и натерпелся он страху, меняясь с Михой по ночам, карауля неслыханное богатство. Но отвело… Ведь ехали они вместе с отрядом егерей, а ночевали рядом с их командиром, которому тоже почему-то спалось плохо. А он пока остановится на постоялом дворе, ему нужно приготовиться к встрече с будущей тещей. Он не сомневался, что та уже все знает. Ведь, к счастью пана майора, кости судьбы выбросили ему не одну шестерку, а сразу две. Его будущая, и уже безмерно любимая жена оказалась и дочерью маршала Деметрия тоже. Он не получил никаких гарантий от государя, но тот честно пообещал стать его сватом, а это уже немало. Принудить к замужеству дочь таких людей не мог даже император. Он мог только попросить. Да и если девушка откажется наотрез, то даже у родителей нет над ней власти. Таково Уложение государево, и такова позиция церкви, которая все чаще и чаще благословляла браки христиан. До внедрения в массы чина церковного венчания еще не одно столетие. Венчали только императоров, а простые люди обходились оглашением свадебного договора в церкви, да и то не всегда.

— Ну, с богом! — выдохнул Коста, который резко и решительно постучал в украшенную резьбой дверь дома номер три по нечетной стороне. Первый номер у самого боярина Люта был, а дальше только ворота княжеской цитадели.

Каменный особняк внутри оказался не слишком велик по меркам Константинополя. В здешнем климате не протопить огромных залов с куполами, уходящими в небо. И тем не менее, дом был богат безмерно, о чем кричали ковры, которыми полы застелили сплошь, гобелены на стенах и шелковые обои, которыми хозяева затянули каменную кладку. Мило и со вкусом. Вертикальные открытые поставцы, которые в Словении почему-то называли стенками, ломились от драгоценной посуды и, оценив ее цену, Коста внес кое-какие коррективы в предстоящий разговор.

— Здесь ожидайте. Госпожа скоро выйдет к вам, — рабыня-гречанка присела в странном поклоне, щипнув подол платья, и удалилась, бесшумно ступая по толстому ворсу персидского ковра.

Когда распахнулась дверь, и в комнату вошла женщина лет тридцати пяти с властным лицом, Коста торопливо вскочил и согнул спину в поклоне.

— Садись, Константин, — услышал он.

Будущая теща смогла его удивить. И вроде бы обычная боярыня на вид, похожая на героиню похабных солдатских баек, но нет… Глаза Любавы были умны, проницательны и насмешливы настолько, что Коста выбросил еще пару фраз из тех заготовок, что припас для этой встречи.

— Итак, — сказала боярыня глубоким грудным голосом. — Ты просишь руки моей дочери. Причем не дочери маршала, а именно моей. Почему?

— Потому что этот разговор я хотел провести именно с вами, а не с ним, — развел руками Коста. — А о ваших талантах, госпожа, я слышал столько, что не имею ни малейших сомнений: ваша дочь — истинное сокровище. По крайней мере, «Известия» до сих пор не написали о ней ни слова, а это, согласитесь, о чем-то, да говорит.

Любава расхохоталась, отчего лицо ее сразу потеряло маску снисходительного высокомерия, и она на миг даже стала симпатичной. До этого будущая теща особенного впечатления на Косту не произвела. Уши растопырены, носик вздернут, лицо конопатое. Не отличить от простой бабы. В любую весь зайди, там десяток таких найдешь. Только один перстень на пальце боярыни дороже всей той веси стоит.

— Звонимир рассказал мне о тебе, — сказала, наконец, Любава, когда закончила хохотать. — Ты интересный парень, Константин, и у тебя неплохой путь впереди. Но есть одно препятствие. Моя дочь должна жить так же, как живет сейчас. Что можешь дать ей ты, который весь свой капитал в тысячу солидов, пожалованных князем, готов потратить на вено.

— Вот еще! — спокойно ответил Коста. — Вам передали не совсем верную информацию, госпожа.

— Ты хочешь сказать, что мой муж врет? — глаза Любавы превратились в две ярко-голубые льдинки.

— Он просто не все знает, — небрежно ответил Коста. — Я готов заплатить пять тысяч, и ваша дочь будет жить так, как пристало женщине вашего круга.

— Ты не мог заработать столько на кофе, — прищурилась Любава. — Это огромная сумма. Я признаюсь честно, никто из бояр не предлагал мне больше трех тысяч солидов.

— Я предлагаю пять, — спокойно ответил Коста.

— Я, кажется, поняла… — протянула боярыня и вскинула брови в изумлении. — Но как…?

— Я не нарушил присягу, которую дал государю, — твердо ответил Коста. — Клянусь девой Марией, господом нашим Иисусом Христом и высшей справедливостью, которой служу! Моя совесть чиста. Я взял эти деньги у очень плохого человека. Я не сделал ничего такого, чего стоило бы стыдиться.

— Да, забавно… — протянула Любава. — Что же, Коста. Когда Зван рассказывал про тебя, я не верила… Но оказывается, ты именно таков, как он тебя описал… Я дозволяю тебе поговорить с Анной. Последнее слово останется за ней. Я не стану неволить свою девочку. Но что-то мне подсказывает, что ты уже готов к этой встрече.

— Изумруды или рубины, сиятельная? — спросил Коста, глядя ей прямо в глаза. — Я не знаю вкуса молодой госпожи.

— Рубины, — милостиво кивнула Любава. — Она кареглазая, вся в отца.

— Не будет ли наглостью с моей стороны, сиятельная, — попросил Коста, — огласить сумму брачного договора в тысячу солидов? Я не хочу шокировать здешнее общество такой прорвой золота.

— Не будет, — кивнула Любава, которая ничуть не удивилась, — но только если четыре тысячи к этому времени уже будут лежать в моих сундуках.

— Общаться с вами — истинное наслаждение, матушка, — искренне восхитился Коста.

— Да ты тоже ничего… зятёк, — хмыкнула Любава. — Завтра в полдень приходи. Анна будет готова к сватовству.

***

Самослав во все глаза рассматривал девчушку лет четырнадцати, стоявшую перед ним. Именно на ней хочет жениться его сын и, откровенно говоря, он его понимал. Она смутно напоминала ему Людмилу в молодости. Такая же спокойная, идеальная, почти ледяная красота. Точеные черты лица и коса толщиной в руку стали бы причиной самой лютой зависти местных боярышень, если бы она попала в их общество. И только едва наметившийся животик, которого он без подсказки жены даже не заметил, портил все дело. Там, во чреве юной красавицы, зрел дипломатический скандал гигантского масштаба, если она родит сына, и если Берислав этого сына признает. Девчонка была бледна как полотно. Она не ждала ничего хорошего от этого человека в пурпурном плаще. Она знала, кто он. Она видела его лицо на серебряных рублях, которыми за нее заплатили выкуп.

— Да, девочка, натворили вы дел, — усмехнулся он в усы и жестом подозвал ее к себе. — Ты Ванда? Не бойся, тебя никто не посмеет обидеть.

— Слушаюсь, государь, — прошептала она и сделала шаг вперед.

— Какой ты веры? — спросил он.

— Богине жертвы приношу, великий государь, — потупилась Ванда. — Она услышала мои молитвы. Она отца моего спасла и мужа дала достойного. Я не отвернусь от нее.

— Ты любишь моего сына? — спросил Самослав, желая услышать не то, что ему скажут, а скорее, как. Он давно не верил словам.

— Люблю! — Ванда вызывающе посмотрела на него. — Я не знала, кто он. Я за сироту замуж выходила, великий государь. И сироту полюбила.

— Это хорошо… , — Самослав впился в нее пристальным взглядом, словно пытаясь пробиться через прекрасную оболочку. — Но ты же знаешь, что он христианин…

— Я знаю, — смело посмотрела ему в глаза девчонка. — Матушка сказала, что у него есть жена. А я наложницей могу стать. Пусть так, я согласна. Мне ничего не нужно, только бы с ним быть.

— Вот даже как? — удивился Самослав. — Ты умна, дочка, раз не претендуешь на большее. Тогда, я думаю, король Радульф не станет обращать на это внимание. У него самого целый гарем. Я дозволяю вам быть вместе. Ты можешь идти.

Ванда с недостижимым для Ирмалинды изяществом присела в поклоне и вышла, а Самослав простучал по столу новый сигнал, который сейчас разучивали барабанщики в пехотных тагмах.

— М-да, лучше бы ты хотела золота и тряпок, — задумчиво сказал он. — Не нужно ей ничего, ишь ты! Да любой дурак знает, что если женщине ничего не нужно, то ей нужно все. И Людмила моя вокруг нее крутится. Да что же это бабье затеяло? Скажу, чтобы к Ирмалинде второго кравчего приставили. Не приведи боги… тьфу! Не приведи бог!.. еще несвежих грибов поест.

***

Месяцем позже.

Берислав сидел в покоях владыки Григория и кусал губы. Он нервничал. Путь из Константинополя домой занял почти два месяца, а владыка приехал еще позже, потратив несколько недель на общение с иерархами и получение их согласия на объединение епархий в одну. Неслыханное дело творилось. Третий по значимости патриарший престол отходит в лесное княжество как трофей на войне. Тем не менее, все формальности были соблюдены, а патриарх Павел, который заменил отправленного в ссылку Пирра, снял последние возражения.

Особняк Григория, который постепенно превращался в патриаршее подворье, спрятался в стороне от домов знати и купцов. Рядом с ним стоял храм святого Мартина, а неподалеку — заросший лопухами громадный пустырь, который князь застраивать не велел. Здесь вознесется ввысь кафедральный собор Братиславы, вокруг которого позже вырастет целый квартал. Но это когда еще случится! Епархия пока и подумать не могла о том, чтобы позволить себе такие чудовищные расходы. Она едва-едва осваивала строительство монастырей в старых римских землях, через которые понесет волю нового императора.

— Преосвященный примет вас, — секретарь с немалым удивлением смотрел на тощего юношу, который смиренно сидел на лавке у дверей патриарха. Монах приехал в Словению недавно, и еще не понимал некоторых особенностей этой земли.

— Берислав! — владыка протянул руку для поцелуя и обнял его. — Государь рассказал мне о… скором прибавлении в твоей семье. Скажи мне, сын мой, ты осознаешь тяжесть содеянного? Ведь ты христианин, и это грех.

— Я пришел сюда не для того, чтобы каяться, преосвященный, — жестко ответил Берислав. — Я совершил грех, и мне его нести. Я предлагаю сделку.

— Что-о? — Григорий уставился на мальчишку поверх золотых дужек очков. Он совершенно растерялся. — Чего же ты хочешь?

— Вы узаконите специальной буллой второй брак моего отца и мой, — твердо сказал Берислав.

— Ни за что, — резко ответил Григорий. — Это немыслимо. Христианская церковь — противница многоженства.

— А в Галлии? — насмешливо посмотрел на него Берислав. — Кого из сыновей Дагоберта вы готовы признать ублюдком? Короля Австразии или короля Нейстрии? А ведь они рождены от разных матерей, и оба вне брака. Их даже вокруг священной березы не обвели, и зерном не обсыпали. Королеву Австразии и вовсе подобрали по дороге, как голодную дворнягу. Ее счастье, что она понесла. Может быть, тогда вы объявите ублюдками обоих королей, а их матерей блудницами?

— Не говори так о сильных мира сего, — поморщился Григорий. Он прекрасно знал эту историю. Не каждый уличный кобель мог потягаться темпераментом с покойным королем Дагобертом.

— Готовы ли вы признать ублюдком моего брата Святослава? — продолжил нажим Берислав. — Он римский цезарь и наследник моего отца. Его профиль уже бьют на монетах, преосвященный. Вы готовы объявить незаконным брак моей матери? Вы готовы объявить ублюдком меня и Кия?

— Замолчи! — Григорий посерел и упал в свое кресло без сил. — Замолчи, Берислав, заклинаю тебя!

— Готовы вы, владыка, — сделал шаг вперед Берислав, — прилюдно заявить, что право на власть имеет только мой брат Владимир, рожденный от христианки?

— Нет! Это станет концом, — прошептал Григорий. — Страна развалится на куски. Кровь польется рекой…

— Тогда давайте вернемся к началу нашего разговора, преосвященный, — спокойно заявил Берислав, который долгими неделями шлифовал каждое слово из того, что сказал сегодня.

— Булла, говоришь? — пожевал губами Григорий. — Как знак особого благоволения церкви… Во имя общественного блага…

— Именно! — просиял Берислав, который до такого аргумента не додумался. — Во имя общественного блага! И только с благословения патриарха.

Владыка каким-то особым образом позвонил в серебряный колокольчик, и через несколько минут секретарь, который с немалой опаской поглядывал на юнца, сидевшего перед патриархом, принес кофе.

— Ему тоже принеси, — сказал Григорий. — Только с молоком. Мал еще.

Себе преосвященный подлил в кофе ароматную жидкость янтарного цвета и выпил, прищурив глаза от удовольствия.

— Прости меня, господи, за этот грех, — сказал он и попытался вернуться к разговору. — Допустим, ты прав…

Григорий обдумывал эту мысль и, откровенно говоря, иного выхода просто не видел. Объявить незаконным брак княгини Людмилы! Да его озверевшие воины на копья поднимут, а родовичи забросают камнями, как только он покинет пределы городских стен.

Берислав смиренно ждал, а когда увидел, что Григорий склоняется к тому, чтобы согласиться с ним, продолжил свой натиск.

— Вы можете попросить за эту услугу все что угодно, преосвященный, — сказал Берислав. — Например, кафедральный собор в Братиславе, и наш государь согласится. Но вы этого не сделаете.

— Почему это? — с веселым недоумением посмотрел на него Григорий, который решил сегодня уже ничему не удивляться.

— Потому что я дам больше, — спокойно ответил Берислав. — Вы получите свой собор в самое ближайшее время, а моя мать станет христианкой.

— Невозможно! — побледнел Григорий и откинулся в кресле. Ему даже нехорошо стало. — Когда?

— Нескоро, — ответил Берислав. — Годы пройдут. Вы сами должны понимать, что это непросто. И вы догадываетесь, что будет значить такой шаг для церкви. В отличие от этого обещания, строительство собора начнется сразу. Если у меня в руках будет булла с вашей печатью, то его заложат уже следующей весной.

— То есть ты дашь своему отцу то, что он хочет, а мне — то, что хочу я. Хитер! — захохотал Григорий. — И зачем ты мне, Берислав, во всем этом? Я преспокойно могу сам обсудить с государем этот размен.

— Во-первых, преосвященный, — спокойно ответил Берислав, — вы не захотите ссориться со мной, обманывая так незатейливо. А во-вторых, главное условие вовсе не собор, а моя мать и ее паства. Я вам дам это, а вовсе не мой отец.

— И как ты это сделаешь? — прищурился Григорий. — Государыня наша, прости меня милосердный боже, чудесная женщина, украшенная многочисленными добродетелями. Но при этом она твердолобая демонопоклонница, и от своих убеждений не отступит. Я хорошо ее знаю.

— Я ее знаю не хуже, — усмехнулся Берислав. — А как я этого добьюсь — уже мое дело. Я клянусь Девой Марией, Иисусом Христом и своим нерожденным ребенком, что моя мать станет христианкой, а церковь станет главенствовать в этих землях.

— Я согласен, — протянул руку Григорий. — Ты получишь свою буллу через пару дней. Мы используем для этой работы лучший пергамент, пурпурные чернила и изготовим золотую печать. Спокойствие в стране куда важнее некоторых догм. Да и праотца Авраама и жен его никто не почитает распутниками, наоборот даже… надо перечитать Книгу Бытия еще раз… Вдруг я там что-то упустил. Ведь в Святом Писании столько противоречий!

Глава 24

В то же самое время. Ноябрь 641 года. Окрестности Сполетия.

Город еще держался. Неприступная гора, превратившая заштатное римское захолустье в важнейшую крепость Италии, стала ловушкой для ее защитников. Туда шла одна дорога и акведук, а теперь и то и другое оседлал Виттерих, построив постоянный лагерь из частокола. Сначала лангобарды делали вылазку за вылазкой, но их усилия разбивались о деревянные стены без результата. Затем из Сполетия выгнали немногочисленных оставшихся римлян и забрали их еду. Бедолаг пропустили невозбранно, к вящему удивлению германцев, которые сгрудились на стенах и тыкали пальцами, обсуждая этакое диво. Дикое зверье, венды-словене, не тронули ни баб, ни убогих пожитков горожан. Или это совсем не те венды, которые пронеслись по Греции как ураган, оставляя после себя колья, на которые насаживали плашмя по десятку тел? Да что же это творится! А еще они видели какого-то крепкого горластого парня в алом плаще, который собрал перед собой горожан и что-то вещал с бочки, размахивая руками. Они не слышали, что он говорил.

— Кто тут старший? — прокричал Валерий, когда перепуганные горожане сгрудились вокруг него, с ужасом взирая на полуголых словен, скаливших зубы. Дикари выглядели так, как им и было положено выглядеть. Бородатые, с длинными волосами, в холщовых штанах чуть ниже колен и с огромными ножами на поясе. Словене посматривали на римлян с жадным интересом, особенно на баб, но не трогали. За это полагался штраф, да такой, что все желание позабавиться отбивало напрочь. Нет, шалили, конечно. Не без этого… Но не на виду же у самого нанимателя.

— Я старший из куриалов города, господин, — вперед вышел пожилой мужичок в штопаной тунике. — Меня зовут Евгений. Пощадите нас, умоляем! Варвары выгнали нас из собственных домов и отняли всю еду. Не усугубляйте наших страданий.

— Значит так! — прокричал Валерий. — Волей короля Виттериха вас никто не тронет! Вы можете идти на восток в сторону Купры (1). Вам дадут сопровождение. Там вы переждете осаду. Ты найдешь Марка, старшего магистрата, и скажешь, что это я вас прислал. Горожан поставят на довольствие. Когда мы выгоним лангобардов из города, вы вернетесь в свои дома.

— Нас что, будут кормить? — возопила толпа римлян.

— А зачем королю Виттериху мертвые подданные? — резонно возразил Валерий. — Пока поработаете за еду. Там нужно расчистить порт, починить стены… Славьте, люди, милосердие нашего короля.

— Господи! — шептали люди. — Ушам своим не верю! Молитвы Святой Деве вознесем!

— Да! — крикнул Валерий на прощание. — Вот еще что! Арианская ересь в нашем королевстве теперь под запретом! Епископов нечестивых изгоним, если они православие не примут. То, что святой папа Лев завещал нам.

— Господи! — плакали люди. — Благослови короля Виттериха!

Вот так прошло изгнание горожан из Сполетия, и был в том немалый смысл, потому как жили здесь кузнецы, ткачи, горшечники, красильщики, медники и даже ювелиры. Огромная ценность по этим временам. Затушить и этот огонек, пылающий во тьме варварства, стало бы невероятной глупостью. Не жалко для такого дела толику египетского зерна.

А германцы на стенах еще смотрели вдаль, ожидая помощи хоть откуда-нибудь. С севера им ее нипочем не дождаться. Равеннский экзарх вывел своих воинов на границу, да и папа нанял всех, кого смог, изрядно тряхнув мошной. Римляне не пропустят германцев через свои земли на юг, иначе от тех земель останется лишь один пепел. Да и некому пока было идти. Лангобардия, пребывающая в хаосе, занималась сейчас выборами нового короля. Далекий, практически независимый Сполетий интересовал герцогов, рвущих друг у друга корону из рук, в самую последнюю очередь. И только слабоумный владыка Беневенто мог им помочь. Именно туда поскакали гонцы в первую очередь. Но и там пока было непросто. Усыновленные фриульские принцы делили власть за спиной своего недалекого сюзерена. Айо был неплохим воином, сильным как бык, но разумом напоминал дитя. Потому-то и получил сразу двух регентов в помощь. И тем не менее, даже там, наконец, навели порядок. Разведка донесла, что конные отряды знати показались в паре дней пути.

— Значит, так, почтенные!

Виттерих собрал вождей словен на военный совет. Войско уже одурело от безделья, а потому появление врага вызвало в лагере здоровое оживление. Из ворот Сполетия вылазок не было уже почти месяц и, по слухам, зерно в городе подошло к концу.

— Сюда идет армия Беневенто, — продолжил Виттерих. — Остатки войск Сполето примкнули к ним. Нас примерно столько же, но конницы нет. А значит, растопчут нас, как курят. Если полная тысяча тяжелых всадников на наш строй пойдет, то… Короче, какие есть мысли?

— Значит, будем делать, как всегда, — развели руками вожди. — Тут, король, дураков нет под копытами дохнуть. Наши парни строй не удержат, когда конную лаву увидят. Это у князя Само воины так могут, так их с самого детства учат. Наши разбегутся все.

— Как же вы мне в Далмации надоели! — вздохнул Виттерих и на всякий случай уточнил он. — А как всегда — это как? Опять какая-нибудь ваша гадость словенская?

— Ага! — радостно оскалились вожди. — Мы по-другому не умеем. У нас таких коней нет, доспехов нет, а жить-то очень хочется. Слушай, король, чего предлагаем…

***

Герцог Беневенто Аиульф, он же Айо, скакал с пятью сотнями всадников к осажденному Сполетию. Армия его растянулась на пару дней пути. Отряды новоявленных братьев-регентов остались сзади, а пешее ополчение и вовсе только собиралось в сотни и шло по старой дороге Виа Траяна, устеленной тесаными каменными плитами.

Лангобардский катафракт — элита воинская, лучший из лучших бойцов, не уступающий готам и аварам. Подобно им, лангобардская знать кормилась с земли, где работали покоренные римляне. Кроме воинских упражнений и охоты они других забот не знали. И даже христианство не могло смирить их свирепый нрав. Оно лишь стало тончайшей амальгамой на заскорузлом древе язычества, въевшегося в этих парней так надежно, что и в 12 веке еще водились в Беневенто дворяне, что приносили жертвы в священных рощах. А в это время они еще вовсю поклонялись какой-то «золотой гадюке», а после особенно удачной охоты любили повесить шкуру на священный дуб в качестве мишени. По ярости в бою и бесстрашию лангобарды не уступали ни франкам, ни данам, ни готам, тоже слывшим изрядными всадниками.

Передовые разъезды герцога уже видели небольшие отряды словен, но те, с присущей им трусостью, в бой не вступали, а только осыпали всадников тучей дротиков и пряталась в ближайших зарослях. Кто в здравом уме полезет туда за ними? Да любой ребенок знает, что словен живет в лесу и бьется там лучше всех на свете. Это в поле они не продержатся и четверти часа против закованной в железо кавалерии с длинными мечами.

С каждым днем словен становилось больше, и встречались они все чаще. Айо, видя, как бегут перед ним мелкие шайки, ускорил ход. Они даже умудрились догнать и перерезать до последнего человека парочку небольших банд, и это подняло дух войска, почуявшего богатую добычу. Земли тут были почти не тронуты, но села оказались брошенными. Римляне сбежали в горы, увидев столбы пыли на горизонте.

— Герцог! — воин из передового отряда склонил голову. — Лагерь вендов там. Их около тысячи.

— Х-ха! — вытащил меч Айо, и всадники заревели от восторга. Они шли уже две недели. Ни драки доброй, ни баб… А голоса, призывавшие к здравому смыслу, потонули в хоре желающих погонять полуголую пехоту.

Лагерь вендов слова доброго не стоил. Просто шалаши в поле, стоявшие в узкой, как язык долине. Слева лагерь прижался к небольшой речушке, а справа — к пологой горе, густо заросшей лесом. Полуголые дикари метались по полю, кое-как собирая в ряды жидкий строй, ощетинившийся копьями. Они не стали разбегаться, а проявили недюжинную отвагу, что привело всадников-лангобардов в неописуемый восторг. Давненько они так не веселились.

Тут, на юге, еще воевали по старинке, безо всех этих новомодных седел и длинных копий. Это для слабаков. В реальной истории лангобарды даже четырехрогое римское седло применять не стали, с ослиным упрямством следуя старинным обычаям. Но тем не менее, в конном бою они сражались отменно, и здесь им равных не было, о чем прямо сейчас и узнают полуголые дикари, выстроившиеся в три шеренги.

Конная лава страшна и тогда, когда еще даже не ударила. Представь, что прямо на тебя несется рослый конь в обшитой железными пластинами попоне, а на нем — воин, одетый в аварский доспех. Ты чувствуешь, как дрожит земля под копытами сотен лошадей. Ты видишь насмешку в глазах врага. Ты ему не соперник, и он уже поднял копье, чтобы пронзить тебя на полном скаку. И ты ничего, совсем ничего не можешь ему противопоставить. А теперь это ощущение нужно умножить на количество всадников, и тогда становится понятно, почему почти все атаки такого рода завершались бегством пехоты еще до столкновения. Не выдерживают люди этого зрелища. Для того чтобы против конного строя выстоять, годы муштры нужны и длинные пики. А ни того ни другого у словен на этом поле не было. Зато было кое-что иное: звериная хитрость и способность воевать тем оружием, что сейчас в руках. И зачастую именно это решало исход боя.

— Стоять! — орали вожди, когда молодежь, пришедшая в этот набег, обмочилась в первый раз за сегодня. Уж больно жутко смотреть на железную волну, которая разворачивается прямо перед тобой в две шеренги и трусит, ощетинившись копьями. Не гнали катафракты коней в галоп, глупо это. Они подходили неспешно и теснили строй пехоты конской грудью и били копьями.

Хотя… Глупо — это как раз про герцога Айо. Он погнал коня вскачь, а за ним понеслось все войско, воя, рыча и улюлюкая. Копья приготовились испить вражеской крови, и уже воины смотрели глаза в глаза, как вдруг первые всадники полетели кувырком, а их кони заплакали жалобно, словно обиженные дети. Проклятое коварство вендов. Все окрестности лагеря были перерыты этим зловредным народом. На каждом шагу они выкопали ямку и установили в ней короткий заостренный колышек. Именно на такой и наступил герцогский жеребец, враз охромев.

Десятки всадников посыпались с седел, а строй смешался. Атакующая армия превратилась в месиво из бессмысленно мечущихся воинов, которые толком не понимали, что происходит. Они видели лишь, что их герцога, придавленного собственным конем, вырвавшиеся из рядов словен полуголые воины с утробным уханьем забили дубинами насмерть (2). Ну а как еще сразить знатного всадника, закованного в доспех до самой макушки. Били и остальных, потому что строй конницы развалился, а словене пошли по траве, словно на лыжах, плотно прижимая стопу. Они двигались вперед, добивая тех, кто упал, и тех, кто смог прорваться через коварную ловушку.

Над полем раздался протяжный звук рога, а из вод речушки полезли сотни воинов, прятавшихся до этого в камышах. С противоположной стороны, из леса, что рос на горе, вышли отряды словен, которые тащили перед собой деревянные рогатки, которыми они начали перегораживать выход из долины. Вперед вышли лучники. Так себе оружие против закованных в железо воинов, да только ноги, шеи и лица все равно оставались голыми, а потому даже слабенький залп собрал свою жатву. Застонали первые раненые.

— Ну что? — весело подмигнул Виттерих Валерию. — Готов мечом помахать, патриций? Ты вроде парень крепкий, должен справиться.

— Готов! — ответил Валерий, который никакого веселья не чувствовал вовсе.

Его учили все эти месяцы. Он уже умел правильно ставить ногу и работать щитом, даже рубить мечом кое-как научился. Но разве сравнить его с германцем, который спал в обнимку со своим копьем? Ведь именно оно служило главным орудием в эту эпоху, а никак не меч, что у варваров оставался уделом элиты. А с копьем Валерий и вовсе изучил один-единственный прием, когда воин отводит вражеское острие в сторону и проваливается в глубоком уколе, скользя по чужому древку. На этом его воинские умения исчерпывались. Он хотя бы зажмуриваться перестал, когда видел наконечник у самого лица. Только на это пара месяцев ушла… В общем, от голодранца на дороге он бы отбился, но шансов совладать с опытным воином не было никаких. Вся надежда оставалась только на хороший доспех и силу, которой его и правда, милосердный господь не обидел.

Тысячи воинов тащили деревянные рогатки, связанные из наспех заостренных обрубков стволов. Крепкие парни бежали изо всех сил. Долину нужно перекрыть поперек, иначе пешее войско будет вытоптано германцами, которые уже разворачивались, чтобы прорвать строй и уйти назад. А потом оно вернется и ударит, словно приливная волна. И не будет от нее спасения.

— Стоять! — ревел Виттерих, видя, что в одном месте всадники спешились и начали оттаскивать рогатки руками. — Держать строй, дармоеды! Я что, зря вас столько месяцев кормил?!

Он пошел туда вместе со своей личной сотней, а рядом с ним шагал Валерий, бледными губами шепча молитвы. Оказывается, упоение боем, о котором он столько слышал — это простая легенда. А на самом деле смерть уродлива и мерзка. Нет в ней ничего возвышенного. Только боль, грязь и страдания! Да и что возвышенного может быть в смерти раненого воина, по телу которого пронесется конная лава? Ошметки, оставшиеся от него, перемешаются с грязью настолько, что даже хоронить будет нечего.

— За мной, парни! — заорал Виттерих и бросился туда, где наметился прорыв. Отборная сотня в доспехах пошла за ним, выставив вперед жала копий. Ведь именно ими они встретят всадников, которые тонким ручейком прорвались через строй словен.

— Стоять! — срывал голос Виттерих. — Кто строй бросит, того сам зарублю!

И они стояли. Валерий, словно завороженный, смотрел на лангобарда, который несся прямо на него, поднимая копье для удара. Он видел оскал на его лице. Он видел ярость в его глазах. Прорыв все расширялся, а Валерий, который вместо молитвы уже нес какую-то чепуху, стоял, уперев копье в землю, и чувствовал, как в штанах стало мокро и горячо.

— Первый ряд! Копья упереть! — заорал Виттерих. — Второй ряд, не спать! Убитых сразу оттаскиваете! Третий ряд! Дротики!

То, что длилось какие-то мгновения, Валерию показалось вечностью. Конские копыта поднимались и опускались так медленно, что он мог отчетливо разглядеть каждый ком земли, что вылетал из-под них. И Валерий вцепился обеими руками в копье, которое выставил вперед, придавив пятку сапогом. Из-за его плеча упало острие копья, которое опустил воин, стоявший прямо за ним.

Конь — не человек. Его почти невозможно заставить пойти на острые жала, а потому всадники, подъехав к строю, начали разить воинов, получая удары в ответ. Они не смели пехоту в первом натиске, а потому теперь человек бился с человеком.

— Первый ряд, копья опустить! — заревел Виттерих, и Валерий перехватил свое оружие, бестолково сунув им куда-то вперед.

Впрочем, острие лишь скользнуло по железным листам попоны, не причинив врагу ни малейшего вреда. Валерий не знал, что прорвавшихся всадников уже взяли в мешок и теснили копейным строем. Но в этом месте был самый короткий путь на простор, и именно здесь лангобарды навалились сильнее всего. Рядом застонал и упал воин из дружины. Он пропустил удар в лицо. Его утащили куда-то, а его место занял товарищ сзади. Удар! Еще удар! Валерий кое-как успевал принять жало копья на щит, но пока на большее его не хватало.

Нога! — забилась в его голове мысль при виде всадника, который бился напротив него. — В ногу надо бить! И он ткнул копьем куда-то между коленом и юбкой кольчуги, пока его нового соседа ранили и оттащили назад.

— Дева Мария! Помилуй меня! Защити! Не дай погибнуть! — шептал он, видя, как зарычал враг перед ним, который зажимал толчками хлещущую из ноги алую струю.

— Молодец, парень! — увидел он шальные глаза соседа справа, гота, который все эти месяцы смотрел на него, как на вошь в собственной бороде. Волосы воина слиплись от пота, почти закрывая глаза, но он с ревом бросился вперед и снес всадника с коня одним взмахом двуручной секиры. Жалобно звякнули пластины доспеха, разлетевшись от удара стальными брызгами. А всадник упал прямо у ног Валерия, уставившись на него стекленеющим взглядом.

А конница все напирала, и в какой-то момент патриций, потерявший счет времени, перестал понимать, что вообще вокруг него происходит. Все превратилось в дикую мешанину из цветных пятен и криков. А потом внезапно он почувствовал сильный удар по шлему, и пятна пропали. Он погрузился в темноту…

***

— Хороший тебе шлем император подарил, — услышал Валерий далекий голос Виттериха. — И башка у тебя на редкость крепкая. Неделю без малого провалялся.

— Какой еще император? — простонал Валерий, который открыл глаза и закрыл их снова. — Что ты несешь, твое величество? Мне великий князь Само его пожаловал.

— Его светлость императором стал, — услышал патриций насмешливый голос Виттериха.

— Ты нажрался, что ли? — с тоской спросил Валерий. — А почему тогда без меня?

Он со стоном сел на койке, мучаясь от боли в голове.

— Штаны мои где? — спросил Валерий и побагровел от стыда.

— Сушились. Вон лежат, — ткнул рукой Виттерих. — А ты чего это покраснел, как целка на сеновале? Застыдился, что ли? Ну и дурак! Атаку тяжелой конницы в пешем строю выстоять — это тебе не коврижку на меду сожрать. У нас после того боя полвойска штаны от говна отстирывало.

— А мы победили? — завертел головой Валерий. — И где это мы?

— Победили. В Сполетии сидим, — широко зевнул Виттерих. — Мы башку Айо этим олухам показали, поклялись, что не тронем, ну они и сдали город. Там же еда еще неделю назад закончилась, а воины уже все ремни сварили. Ну… в общем, сдали они город, а через пару дней Радоальд и Гримоальд войско Беневенто привели. Вот смеху-то было!

— Так теперь мы сами в осаде сидим? — вскинулся Валерий.

— Скорее мы тут отдыхаем, — все так же равнодушно ответил Виттерих. — Я пешее войско против них не поведу, а единственного дурака у лангобардов мы уже убили. Вон! Черный дым видишь? Сигнал это. В Купре сводный легион высадился, а из Тергестума сюда идет полк мораванских клибанариев, полк кирасир и пять тысяч аварской конницы. Поверь, нам тут недолго сидеть осталось.

— А что тут теперь будет? — с замиранием сердца спросил Валерий. — Я думал, что герцогство Сполето, только под твоей властью.

— Не-е, — покачал головой Виттерих. — Я эти земли императору Само продам, все честь по чести. Тут будет какая-то фема Италика. Я не знаю, что это такое, но командовать ей поставили самого боярина Стояна. А легион сводный потому, что из ветеранов он. Их тут на землю посадят.

— А как же я? — не на шутку расстроился Валерий. — Я надеялся герцогом стать.

— Нет, — покачал головой Виттерих. — Сказал же, государь Само — император теперь. Ну сам подумай, откуда в империи герцоги возьмутся? А у тебя новая служба будет, парень. Еще веселее, чем эта, поверь…

1 Город Купра — современный Чивитанова-Марке, небольшой порт, расположенный на Адриатике, чуть южнее Анконы.

2 Именно так и погиб герцог Айо в 646 году. Он повел свой отряд на шайку далматинских славян, которые высадились на восточном побережье Италии. Он отважно пошел в атаку, и его конь наступил на деревянный колышек. Упавшего герцога славяне убили. Подошедший регент Радоальд, который прекрасно говорил по-словенски, вождей обманул, а отряд перебил.

Глава 25

Полгода спустя. Июнь 642 года. Братислава. Римская империя.

Делегация сенаторов, совершивших двухмесячный путь от Рима первого до Рима Третьего, понемногу обживалась в Братиславе. Август Самослав должен был вот-вот прибыть из Силезии, где ставили очередную железную мануфактуру, и они терпеливо ждали, когда он изволит возвратиться. Аккуратный, словно пряничный городок оказался непривычно чистым и опрятным. Здесь не было помпезных арок и акведуков, зато и не наблюдалось коров в городе, в отличие от того же Рима. И руин не было тоже, а пустыри, зараставшие лопухами, выкашивали крепкие парни, которые за один взмах укладывали на землю столько травы, сколько крестьянин-италик — за три. Чудные косы у них были, и сенаторы, жившие с доходов от своих поместий, смотрели на них во все глаза и размышляли, как бы прикупить партию. По всему получалось, что приехали они сюда не зря.

Почему этот город показался им пряничным? Да потому что здесь сенаторы узнали, что такое пряники. Местное лакомство, облитое глазурью, с начинкой из ягод. Какой-то ушлый кондитер из Фессалоник неприлично разбогател, поднеся как-то государю свое изделие. Пряники вошли в моду, и теперь они пеклись разных размеров, форм и вкусов, чтобы угодить местным бочкообразным боярыням и их дочерям, которые поедали их ведрами.

Богатство и кич здешних нобилей поначалу показалось сенаторам запредельным. Здесь все было слишком большое и делалось с невероятным размахом. Начиная от соболиных шапок и заканчивая весом драгоценностей и количеством гостей на свадьбах. И только одно не укладывалось в общую картину: все эти бояре и чиновники еще помнили свою прежнюю нищую жизнь, и совершенно точно знали, кому ей обязаны. А потому новая аристократия империи, хоть и была разбита на группки и кланы, перед лицом внешней угрозы собиралась в единую стаю, выставив перед собой когти и клыки. И даже аварские ханы в такое время забывали, что словене — презренные земляные черви, и занимали свое место в общем строю. Все эти люди — никто без правящей семьи. Только она в глазах народа дает им право жить так, как они сейчас живут.

Пока император был в отлучке, сенаторов принимала его венчанная жена, Мария. Вторая жена, к ужасу римских патрициев. Тем не менее, государыня явно этим не тяготилась и вела себя с достоинством, присущим потомку императора Авита. Одно это заставило гордых римлян склониться перед ней. Это уже потом они оценили ее ум…

— Кирия, — почтительно произнес Петр из рода Анициев. — Мы молим восстановить попранную справедливость. Раз уж империя возвратила себе часть владений, то мы просим вернуть наши родовые земли в феме Италика. Сенаторские семьи владели ими столетия.

— Это невозможно, — качнула головой императрица. Расшитая камнями и жемчугом диадема в мельчайших деталях повторяла ту, что носила Мартина. — Во владениях августа Самослава вся земля принадлежит государству и дается за службу. Магнатов, подобных итальянским, здесь нет и не будет. В этом просто нет необходимости. Государство само защитит своих подданных.

Магнаты… Сильные люди, которые превратили свои виллы в замки. Они нанимали отряды воинов, а крестьян обкладывали данью, как независимые властители. И те покорно соглашались. У них и выбора не оставалось в том море варваров, что поглотило тогда несчастную землю. Никакие сборщики податей во владения магнатов и носа сунуть не могли, их просто прогоняли взашей.

— Но… госпожа… — лица сенаторов вытянулись от разочарования. — Законы империи незыблемы.

— Совершенно верно, — милостиво кивнула Мария и сделала знак рукой. — Мы соблюдаем законы Империи.

— Дигесты Юстиниана, — зычным голосом зачитал дьяк из Судебного приказа, стоявший рядом, — титул четвертый! «Воля императора имеет силу и действие закона, так как римский народ, путем царского закона, передал своему монарху в полном объеме свою собственную власть и свое верховенство.»

— Вот видите, — с медоточивой улыбкой произнесла Мария. — Закон не нарушен.

— Но… это наши земли! — упрямо смотрели на нее сенаторы. — Это неслыханно, благочестивая августа!

— А почему тогда вы терпели семьдесят лет, что ими владели варвары? — усмехнулась Мария. — Насколько я слышала, только юноша из рода Валериев осмелился потребовать их назад и забрал по праву войны. Государь подтвердил эту привилегию до конца его жизни. Как особый случай.

— Значит, мы своих земель назад не получим? — упрямо уставились на нее сенаторы.

— Вы плохо слушали меня, сиятельные, — укоризненно покачала головой Мария. — Я же сказала, что земля в наших землях жалуется за службу. Заканчивается служба, и земля отходит казне. За исключением вдов, которым выделяется надел для пропитания.

— Какая требуется служба нашему повелителю? — по-гусиному вытянули шеи сенаторы, до которых стал доходить смысл предложения.

— Вы восстановите Сенат города Рим, — с милой улыбкой ответила Мария. — Я знаю, что среди вас пока нет согласия по этому вопросу. Но именно этого наши царственности от вас хотят. Если вы изъявите свое согласие, мы сами обрадуем этой вестью государей в Константинополе. Мы скажем, что восстановили Сенат своей волей, и в том нет вашей вины.

— Какие права будут у Сената, благочестивая августа? — задал вопрос патриций Юст из рода Кейониев, второй по богатству семьи Италии.

— Права городского совета, как это было со времен императора Константина, — улыбнулась Мария. — Начнем с малого. Приведите в порядок свой родной город. Прекратите разрушение старинных знаний и расчистите развалины. Ни один дом не должен строиться без вашего ведома, и ни один не должен быть разрушен. Проложите новые улицы, проведите перепись жителей, организуйте работу стражи. Восстановите подачу воды. Мы желаем, чтобы эпархом города и цензором Сената стал человек, проливший кровь за новое величие империи.

Взгляды сенаторов сошлись на Валерии, который стоял с отсутствующим видом и рассматривал потолочные балки. На них не было копоти, и он пока не разгадал загадку этого чуда.

— Эта сволочь знала все с самого начала, — толкнул Юст патриция Петра и шепнул ему на ухо. — Башку нам морочил своим королем Виттерихом. Сколько денег ни за что отдали, страшно подумать!

— Да, — уныло кивнул патриций Петр. — Знатно нас облапошили. Не отвлекайся!

— А что будет, если мы выполним требования вашей царственности? — выжидательно посмотрели на императрицу сенаторы.

— Тогда мы подтвердим ваши права на земли в феме Италика, — ослепительно улыбнулась Мария. — На срок в пятнадцать лет, до конца следующего индикта. Но только на те имения, на которые сохранились грамоты. Земли угасших родов разделят между воинами. По окончании каждого индикта мы будем подтверждать ваши права. Вы согласны?

— Мы согласны! — кивнули сенаторы с крайне недовольными лицами, а Петр толкнул локтем Юста.

— Цензор! Представь себе! Этот мальчишка сможет нас исключить из Сената, когда ему того захочется!

— Он женат? — задумался Кейоний и немного побледнел. — О боже! Зачем я это сказал вслух!

***

— Как назовем? — Ванда, измученная родами, слабо улыбнулась мужу.

Ее резко очерченные губы были искусаны до того, что распухли и потрескались. Но Бериславу было плевать. Вся жизнь его разделилась на две половины — до этого дня и после. И причиной этого стал сын, которого родила сегодня молодая княжна. Об этом еще никто не знал, но к императору уже поскакали гонцы, а подкупленные служанки дали весть во дворец, где женушка Ирмалинда окопалась так прочно, что и конем не сдвинуть. Он закрепил их брак, но после этого даже на ночь не остался, тут же уехав к Ванде. Лекарей выпускного курса в казарме не держали, и они уже трудились вовсю, получая за свою работу кое-какое жалование, не слишком, впрочем, большое. А потому и поселился Берислав за городом, приезжая на учебу на смирном коньке, который не выделялся своей статью. О настоящем его имени не догадывался уже только слепой или глухой, но говорить о таком считалось небезопасным, а потому все вокруг упорно делали вид, что этот нескладный мосластый парень и есть сирота Иржи, за которого себя выдает. Впрочем, больные и не знали, кто их лечит. Он для них был пан лекарь. А на остальных Берислав никакого внимания не обращал.

— Так как? — повторила свой вопрос Ванда.

— Ярославом, — ответил он после раздумья. — Только надо с отцом поговорить. Он должен разрешение дать. Сама, понимаешь, имя это княжеское…

— Ты что же, не признаешь его? — непонимающе посмотрела на него Ванда, а глаза девушки налились слезами. — Это из-за того, что матушка говорила? Из-за коровы этой немецкой? Чтобы наш сын не больше чести имел, чем королевский внук?

— Да, — поморщился Берислав. — Тут непросто все. Но я это решу, обещаю. Дай мне время. Я точно все решу. С тобой же решил. Ты жена мне, а не наложница. Настоящая княжна, а не девка какая-то.

— Хорошо, — Ванда любящим взглядом посмотрела на него и повернулась к сыну, который жадно впился в тугую грудь. — Матушка сказала, что женщины подобны Луне. И что семя внутри нас зреет тогда, когда Луна полная. А когда она растет или на убыль идет, то и семя то плода не даст.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — Берислав вскочил и начал ходить по комнате из угла в угол. — Да как же я сам не догадался. Цикл! Лекарь Илья говорил, что колдовство это злое, да только отец подтвердил правоту матушки! Вот интересно, он-то откуда это знает? Вот уж загадка так загадка? Ну ничего, я и ее разгадаю когда-нибудь! А пока буду к этой дуре разок-другой в месяц заглядывать, и все. А как я узнаю, когда?

— Я тебе скажу, когда к ней пойти надо, — слабо улыбнулась Ванда. — Тогда ты и обязанности свои исполнишь, и на Ирмалинде вина повиснет. Ты ведь не бесплоден, государь-муж мой. У тебя сын есть… А она — пустоцвет, баба-неродиха…

— Тогда и сына признаю, — просиял Берислав. — Пять лет всего надо подождать, не больше. Ты умница у меня! Как хорошо все придумала! Я — на службу!

Он выскочил за дверь, а Ванда прижала к себе сына. Она не стала говорить Бериславу, что не она это все придумала, а матушка. И что это служанки княгини, которые по пятам ходили за княжной-немкой, докладывают каждый день, сколько мух и какого вида залетело к ней в покои. А еще Ванда точно знала, что никогда не уступит свое место в сердце мужа. Она до самого конца за свое счастье драться будет.

— Фульвия! — крикнула Ванда, и служанка, приведенная откуда-то из-под Сполетия, присела в поклоне. Государь не велел римлян полонить, но эта была рабыня домородная, потомственная, и идти ей, молодой девчонке, было абсолютно некуда. Вот и прислали ее сюда. Она не знала ни одного человека за пределами родного города, и тем была ценна. Рабыня уже довольно бойко лопотала по-словенски.

— Госпожа! — служанка присела, привычно щипнув подол платья.

— Позови нянек! — приказала Ванда. — Пусть возьмут княжича. И одеваться давай.

— Платье ваше готово, госпожа, — ответила рабыня, привычно опустив глаза в пол. — Да только ее царственность вам вставать не велели. Приказано лед на животе держать. Сейчас повитухи придут, осмотрят вас.

— Ну, лежать так лежать, — вздохнула Ванда. Ослушаться княгиню даже в такой малости она не смела. Она служила государыне точно так же, как Фульвия служила ей самой. Слепо и нерассуждающе.

А Берислав уже меньше, чем через час приступил к своей работе. Клинику расширили, пристроив еще один корпус, хирургический. Там-то у Берислава была палата на шесть человек, которую он вел под надзором настоящего лекаря. Сам он пока числился на должности интерна.

— Ой, Дунай… Дунай-батюшка! — напевал княжич, разматывая повязку на голове больного, которому сделал первую в своей жизни трепанацию. Все вроде бы шло неплохо, и Берислав удалил дренаж, оставив на месте швы. Их он снимет через пару дней.

Пациент, ткач, перебравшийся сюда на свою голову из Константинополя, с любопытством следил за господином лекарем и щупал макушку, не веря, что жив. Ох и крепко же ему досталось!

— Не пей больше! — нравоучительно сказал лекарь, молоденький на диво.

— Я не пил, господин, — робко ответил ткач.

— Как же ты попал сюда? — спросил Берислав, удивившийся безмерно. Во все времена и в любой реальности причины попадания в больницу с черепно-мозговой травмой были примерно одинаковы.

— За работу мою избить приказали, — признался ткач, сияя на всю палату фингалами под обоими глазами.

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался Берислав. — Рассказывай!

— Я, пан лекарь, на мануфактуре ткацкой тружусь, — сказал больной, пугливо поглядывая по сторонам. — В Драгомирове. И когда я выйду отсюда, не жить мне. Зря вы меня спасли!

— Да что же ты натворил? — удивился Берислав. — Никогда не слышал, чтобы на ткача охота шла. Разве ты душегуб какой?

— Я прялку придумал, которая сама нить сучит, — с тоской в голосе ответил больной. — Богатства хотел! Семье хорошей жизни хотел! Дурак я последний! Пропади она пропадом, прялка эта проклятая!

— Погоди, — Берислав подвинул табурет поближе и приготовился слушать. — Что это за прялка такая, что за нее убить готовы? Это же доска простая!

— Моя прялка куда быстрее нить сучит, господин, — смущенно сказал ткач. — Колесо на ней, которое рукой крутится. Ну и получается, что прялка та в три, а то и четыре раза быстрее нить выдает, чем обычно. Я с ней в Ремесленный приказ пошел, и подьячему заявку подал. А тот сказал, что обождать надо. И что нужно на постоялом дворе пожить малость, потому как он уверен, что заявку мою одобрят, а государь император меня золотом засыплет с головы до ног.

— А ты? — спросил Берислав.

— Поселился на постоялом дворе, — уныло ответил тот. — Пожил там с неделю… А очнулся уже тут. И кто меня побил и когда, не знаю. Зато точно знаю, за что.

— Думаешь, донесли хозяину твоему? — прищурился Берислав.

— Ему или не ему, это не важно уже, добрый господин, — с тоской в голосе ответил ткач. — Важно то, что такая прялка разорит всех, у кого ее нет. Вот причина в чем. Я же не дурак, все понимаю…

— Дела-а! — протянул Берислав и подумал немного. — Ладно! Не беспокойся. Не убьет тебя никто. И семью твою защитят.

— Да как же…? — непонимающе посмотрел на него больной.

А Берислав уже вышел в коридор и схватил за грудки санитара, который скучал у палаты. Тот вскинулся было, но увидев лицо Берислава с упрямо сжатыми скулами, побледнел и сглотнул тягучую слюну.

— Слово и дело государево! — прошипел княжич едва слышно.

— Да вы чего это, пан лекарь, головой тронулись? — с нарастающим ужасом смотрел на него невысокий, лысый мужичок, который таскал и мыл больных, а зимой еще рубил дрова и топил печь.

— Хорош придуриваться, — так же тихо сказал Берислав. — Ты знаешь, кто я, а я знаю, кто ты. Разговор слышал?

Санитар только что и мог, что покорно закрыть и открыть глаза. Конечно же, он все слышал. Иначе просто и быть не могло. Его же сюда для этого и поставили.

— Тогда этого в усадьбу отправишь, где княжна Ванда живет, а потом в Черный город беги. Скажи боярину Ворону, что богатые ткачи из Драгомирова с Ремесленным спелись. Вместо патента дельным людям теперь дубиной по черепу дают. А работу его присвоят. Пусть псы государевы дождутся, кто заявку на эту прялку подаст. Все понял?

— Так точно, ваша светлость, — едва слышно ответил санитар и ударил кулаком в грудь. — Все в лучшем виде исполню. Одна нога здесь, другая там.

А Берислав горько вздохнул. Теперь вот нового соглядатая приставят, а он уже к этому привык. И по работе к нему нареканий не было. Еще бы! Санитар с жалованием пса государева. Где еще такого найти?

Глава 26

Июль 642 года. Братислава. Римская империя.

Нахождение Косты в Константинополе пока что было признано несколько нецелесообразным. Слухи ходили, что сама императрица Мартина желает познакомиться поближе с собственным подданным, который вдруг оказался посланником князя Самослава, и объявила за его поимку немалую награду. А потому Коста сидел в северной столице Империи, осваивая службу в Черном городе, где и располагалось управление внешней разведки во главе с боярином Звонимиром. Сеть агентов, которую разбросали за последние годы по миру, внушала немалое уважение. Донесения шли из Толедо, Мекки, Парижа, Дамаска, Рима, Карфагена, Меца, Кельна и даже из безмерно далекой Персии, отсеченной землями хазар и халифата. Подполковника он так и не получил, не в последнюю очередь из-за того, что император по его довольной роже догадался, что скроил он куда больше, чем тысяча солидов. А поскольку государь так и не понял, как именно провернул это дельце пронырливый грек, то Коста остался майором, о чем, в общем-то, ни минуты не жалел. Какие его годы!

Несколько последних месяцев пан майор потратил на то, чтобы изучить как следует собственную жену и узнать ее слабые стороны. К его глубокому удовлетворению, таковых было совсем немного. Например, красота. Ее не наблюдалось вовсе. Анна оказалась девушкой крепко сбитой, кареглазой, с крупноватым носом, унаследованным от отца-грека. Но именно на это ее мужу было плевать. Выяснилось, что она чертовски умна и обладает поистине волчьей хваткой, а потому он в ней души не чаял. Анна с юных лет помогала матери управляться с немалыми семейными капиталами, и в том изрядно поднаторела. У семьи Деметриевых, как называли их за глаза, был десяток имений в разных префектурах, сотни колонов-арендаторов из рабов, посаженных на оброк, и доли в нескольких крупных мануфактурах. Коста, который наводил справки об этой девушке на протяжении пары лет, не ошибся. Тот пазл, который он собирал, выстраивая всю картину по кусочкам, показал ему верную цель. И он ударил в нее именно тогда, когда подготовился как следует. То, что ей далеко до княжны Ванды, к делу не относилось. Не всем же волшебными красавицами быть. Да и плевать хотел Коста на женскую красоту. Это актив, который стоит недорого, и с годами сильно теряет в цене. А жена — это не девка какая-то. Это опора семьи, ее крепкий тыл. А потому Коста своей жизнью был полностью доволен, регулярно балуя жену небольшими знаками внимания. То колечко с камушком подарит, то пряник, сделанный на заказ в виде букв ее имени. А то и место в театре в первом ряду достанет, утерев нос всем столичным задавакам. Пусть тесть и теща радуются, как дочь с зятем хорошо живут. Ему это не стоит ничего, а маршал Деметрий, который в дочери души не чаял, за Косту был готов порвать в клочья любого. И, что куда серьезней, боярыня Любава тоже… Пан майор даже представить себе не мог всю степень могущества этой женщины. Родовая знать словен и аварские ханы искали ее благосклонности. И если боярина Деметрия просто уважали, то Любавы, которая могла рядом незаметных ходов пустить по ветру любое предприятие, боялись до ужаса. Она держала в кулаке колоссальное имущество княжеской семьи и считалась неприкасаемой. Да и грязь к ней не липла. Семья Деметриевых была так богата, что воровством из казны не занималась принципиально. Ей это просто не было нужно. Любава давно уже перешла на следующий уровень, оседлав вместе со Збыславом денежные потоки огромной страны.

Вот именно поэтому Коста изо всех своих сил делал счастливой собственную жену. А теперь, когда прошло достаточное количество времени, он проверил супругу и так, и этак, и пришел к выводу, что с оглядкой может ей доверять. Он долго готовился к этому разговору, и даже кое-что записал, чтобы не сказать ни словом больше, ни словом меньше чем нужно. Но разговор пошел совсем не так, как он рассчитывал.

— Анна, душа моя, — сказал он как-то, сидя за ужином в собственном доме на Малой Новгородской улице. Это было приданым его жены. Одним из пунктов приданого, если точнее…

— Слушаю тебя, Константин, — подняла на него глаза Анна, которая ловко управлялась десятком столовых приборов и учила этому мужа, прибывшего из далекого, некультурного Константинополя, где… о ужас!.. все еще ели руками.

— Видишь ли, — сказал Коста, тщетно пытаясь вспомнить, какой именно вилкой надо есть запеченную рыбу, — я довольно богат…

— Я это знаю, — ответила Анна с легкой, понимающей усмешкой, — и все жду, когда же удостоюсь твоего доверия. Ты хотел обсудить со мной, как сделать так, чтобы твои деньги стали чисты? Чтобы у псов государевых не появилось сомнений, откуда у тебя их столько?

— Да! — с облегчением сказал Коста. — Все обстоит именно так, моя дорогая!

— Я ждала этого разговора, — скучающе ответила Анна и резко заявила. — Не эта вилка! Эта для мяса. Ну разве ты не видишь? У нее другое количество зубцов, и она чуть шире, чем вилка для рыбы.

— Да плевать! — Коста отложил приборы в сторону. — Вы тут с ума от безделья посходили.

— Возможно, ты и прав, — легко согласилась Анна. — Но нарушать застольный этикет дозволено только государю. Даже императрицы не рискуют пренебречь им.

— Застольный что? — нахмурился Коста. — Словенский неродной для меня язык, ты же знаешь.

— Этикет, — терпеливо пояснила жена. — Это слово недавно пришло из дворца. Оно означает правила поведения знатного человека.

— Делать вам нечего! — разозлился Коста. — Да сам император Ираклий ел руками, когда эти люди еще жрали тухлую рыбу и жареные желуди.

— Мы больше не едим такую еду, — кротко сказала Анна. — Это позор для любого нобиля.

— Так что будем делать с деньгами? — нетерпеливо спросил Коста. — Это куда важнее твоих глупых вилок.

— Сколько? — жестко спросила его жена.

— Одиннадцать с половиной тысяч, — выдавил из себя Коста. — В золоте.

— Это чуть больше, чем я рассчитывала, — спокойно ответила Анна. — Но я уже все продумала. Мать передаст мне свою долю в бумажной мануфактуре как часть приданого. У нее там треть. И еще отпишет небольшую долю в компании, которая поставляет селедку для армии. Деньги отдашь ей. Они вернутся за шестнадцать-семнадцать лет.

— Дороговато получается, — поморщился Коста. Срок окупаемости показался ему слишком большим. — Поговори с ней, пусть снизит цену тысяч до семи. Остальное положим в подвал. Для начала этого хватит, чтобы объяснить наше богатство.

— Я думаю, что на восемь с половиной тысяч я ее уломаю, — ответила Анна после раздумий. — Возможно, на восемь. Я хорошо помню отчетность по той мануфактуре. Восемь — хорошая цена. И мой брат не станет возражать. У него одна война на уме. Мальчишка же…

— Любовь моя! — восхитился Коста. — Ты у меня истинное сокровище!

— Я знаю, — спокойно ответила Анна. — Ведь поэтому ты выбрал именно меня. А пока нам нужно навести порядок в твоей торговле кофе. Это очень хорошая штука, муж мой, но доходы от нее просто смехотворны. С твоего позволения, я этим займусь. Кофе должен стать модным.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно посмотрел на нее Коста.

— Я пригласила к нам на обед Одилу и Клавдию, дочь Максима. И подадим кофе. Я подарю им по кофейному сервизу, которого еще нет ни у кого, даже у государя. Я уже заказала их семье Бань.

— Одилу? Клавдию? — выпучил глаза Коста. — О чем ты будешь с ними разговаривать? Они же дуры набитые!

— Зато всем на свете станет интересно, что свое утро они начинают с чашки кофе, — спокойно парировала Анна.

— А разве это так? — удивился Коста.

— Это неважно, — отмахнулась Анна. -Я заплачу газетчикам, и все в это поверят. Эти два беглых монаха пропивают столько, что за деньги напишут все что угодно. В разумных пределах, конечно. Они знают, что даже государь читает «Известия». А ты пока пошли весть на Сокотру, пусть расширяют плантации.

— Если так, то нужно будет построить мануфактуру для обжарки, — задумчиво сказал Коста.

— Я уже подобрала неплохое место, — ответила Анна. — Тут недалеко, в паре миль от города.

— Ты у меня сокровище! — еще раз восхитился Коста.

— Я знаю, — скромно потупилась Анна. — А еще я чертовски мила. Не забывай напоминать мне об этом почаще, дорогой муж.

***

В то же самое время. Арор. Синд.

Страна, измученная войнами, понемногу приходила в себя. На удивление, свирепые захватчики оказались людьми вполне разумными и деловыми. Он не давили на индуистов и буддистов, заставляя отказаться от своих богов. Они просто брали с них дополнительный налог. Да и глупо было бы. Уж слишком мало пока мусульман в многомиллионной стране. Множество городов еще и вовсе не увидели света истинной веры, просто сдавшись победителям. А кому там молятся черноногие крестьяне, не интересовало никого и никогда. Или, точнее, интересовало, но в самую последнюю очередь. Главное — как веруют воины.

Эмир Синда, расплатившийся со всеми долгами, чувствовал себя на вершине блаженства. Не в последнюю очередь из-за того, что назойливое бабье, именуемое его женами, сидело по разным углам огромного дворца, не докучая ему своими бесконечными склоками. Все поползновения местных князей подсунуть ему своих дочек в качестве еще одной жены он отвергал жестко и решительно. Очередная угнетенная женщина Востока была ему точно не по карману.

Новую царицу Синда звали Навья. Она, с позволения мужа, приняла титул махарани, и никто не посмел оспорить его. Симпатичная, фигуристая девчонка лет пятнадцати недавно родила, а потому свора ее слуг пополнилась еще и табуном нянек и кормилиц. Она настояла, чтобы ее сына назвали Раис, и это вызывало у подданных либо неописуемый восторг, либо зубовный скрежет. Равнодушных не осталось. Ведь прошлая династия царей носила имя Рай, а Раис по-арабски означает «глава» или «старший». Имя в этом мире значило многое, и Навья не собиралась больше трястись за свою жизнь. Она — жена царя, дочь царя, внучка и правнучка царей. Что ей эти немытые пастухи-арабы! Незаметно вокруг нее начинали сплачиваться индийские князья, ненавидевшие пришельцев. И даже то, что царица приняла их веру, уже ничего не решало. Ее саму князья считали куда меньшим злом.

Надир знал об этом и не стал препятствовать. Сильная партия индусов нужна была ему самому. Ведь для многих арабов он так и остался безмерно родовитым чужаком, братом римского императора. Но для бедуинов, знавших всех своих родственников до пятого колена, Надир считался одиночкой. А одиночка в этом мире — законная добыча. Они жили так тысячи лет, и менять свое мировоззрение не собирались.

А еще у Надира было двое сыновей от Алии, старший из которых, Халид, по праву считался его законным наследником. Мальчишка рос бойким и умным, но видит Аллах, Надир пока не наблюдал ни одной возможности сделать следующим эмиром именно его. Ведь местные князья не поддержат это решение ни за что. Алия, которая была отнюдь не глупа, уже не раз заводила с ним этот разговор, ведя себя с неизменной почтительностью и хваткой, которая порой напоминала ее мужу клещи палача.

Все это изрядно добавило головной боли Надиру, который оказался окружен враждующими группировками знати. И он день и ночь распутывал клубки противоречий, не выпуская из виду самое главное. То, о чем сказал ему брат Само — возможные перемены в Халифате.

Пиршественный зал царей Синда в Ароре поражал своей роскошью, столь обычной для махараджей этой земли. Он был огромен, а его своды поддерживали пузатые, покрытые причудливыми барельефами колонны. Столы и ложа, изготовленные из драгоценных пород дерева, были покрыты шелковыми накидками и шкурами тигров. Низкий столик с изогнутыми ножками, сплошь уставленный блюдами, кувшинами и кубками, поражал изяществом рисунков, выложенных на его поверхности из мельчайших деталей, что были размером не больше зернышка риса. Вдоль стен стояли разодетые в цветастые одежды слуги, которые во все глаза смотрели, как насыщаются повелители этой земли. Вдруг тарелка или кубок опустеет, и тогда едва заметная тень в мгновение ока исправит это упущение. Эти люди гордились своей службой. Десятками поколений их предки служили царям этой земли.

— Ты отправил на север Амра, дорогой зять, — внимательно посмотрел на него любимый тесть, Азиз ибн Райхан. — Ты знаешь то, чего не знаю я?

— Я знаю, — ответил Надир, лениво ковыряясь пальцами в блюде с рисом, — что он слишком силен, чтобы сидеть около моей ноги, как верный пес. Он дряхлый старик, так пусть закончит свою жизнь в бою, как подобает мученику за веру. Город Мултан — непростая цель. Завоюет — хорошо. Я позволю ему стать там князем и не полезу в его дела. Я заберу его себе, когда он умрет. Погибнет в бою — тоже неплохо. Слишком многие сплотились вокруг него. Они недовольны тем, что я отдаю тридцатую часть податей жрецам идолопоклонников.

— Они просто слепцы, — поморщился Азиз и ткнул рукой в сторону. — Да нас эти слуги зарежут в собственных постелях, если мы начнем разбивать нечестивые статуи.

— Терпение! — поднял к потолку жирный палец Надир, а потом вновь полез в блюдо, вылавливая оттуда куски мяса. — Терпение есть добродетель перед лицом Аллаха!

— Воистину так, мой любимый зять! — провел руками по бороде Азиз. — Если тут все вокруг примут истинную веру, то на какие деньги мы будем жить? Ведь тогда мы лишимся большей части наших и без того ничтожных доходов.

— Аллах мне свидетель, — Надир воздел к потолку унизанные перстнями руки. — Только глупец хочет обратить всех в истинную веру сразу. Ведь даже халиф дозволяет людям Книги верить так, как им завещали отцы. Если мы лишимся джизьи, налога на неверных, то как я смогу построить крепости на западной границе? Где я возьму столько золота и зерна?

— Ты хотел сказать, на восточной границе, мой любимый зять? — подозрительно посмотрел на него Азиз.

— Я хотел сказать, на западной, — с видом некоторого превосходства посмотрел на него Надир. — На востоке нас неплохо защищает пустыня Тар. Слухи идут, что Усмана ибн Аффана поддерживают мекканские торговцы. А ты и сам понимаешь, чем нам с тобой это грозит, если не приведи, Аллах…

— Усмана? — задумался Азиз. — А сколько ты хотел построить крепостей на западной границе, дорогой зять?

— Не меньше пяти, — ответил Надир. — Надо перекрыть основные караванные тропы и все удобные перевалы.

— Мало, — сказал вдруг Азиз. — Князья севера мне доносят, что отряды наших братьев уже видели у стен Кабула. Оттуда ведет удобная дорога в Синд. Пусть великий Аллах дарует победу своим воинам, но мы с тобой на всякий случай перекроем пути и из тех земель тоже. Никому в таком важном деле доверять нельзя. Я проеду по тем местам сам. Не приведи, Аллах…

— Я хотел поговорить с тобой о том, что гнетет мою душу, — решился, наконец, Надир. — Я не могу обойтись без совета такого мудреца, как ты, мой уважаемый тесть.

— Говори, — подозрительно посмотрел на него Азиз. Такое начало не предвещало ничего хорошего. — Ты знаешь, что мое сердце всегда открыто для тебя.

— Халид, мой любимый сын и наследник, — поморщился Надир, — не сможет удержать эту страну, если я умру. Индийские князья не дадут ему править тут. Но обидеть твою дочь, лучшую из женщин, что создал Аллах, я не могу. Поддержишь ли ты меня, если я немного позже завоюю царство и для Халида? Ничуть не беднее, чем это. Ведь земля бескрайня.

— Это против всех обычаев, Надир, — грустно, без привычной медоточивости, сказал тесть. — Но я же не глупец, я сам все вижу. Если бы эта… твоя махарани… не принесла сына, все было бы иначе. Пока он жив, князья не примут Халида, а мусульман еще слишком мало для этой земли. Но надежда не оставляет меня. Ты молод, силен, и можешь прожить еще очень много лет. Только Аллах знает, кто унаследует эту страну. Кому-то из твоих сыновей придется покинуть Синд, а потому мы будем воевать дальше. Я много думал об этом и даже выбрал землю, которая подобает сыну такого воина, как ты. Доставай свою шкуру с рисунком земель. Я тебе ее покажу…

Глава 27

Июль 642 года. Фема Италика. Римская империя.

Рота Владимира каникулы проводила в походе. В Сиротский сотне каникулами называли время, свободное от учебы, а это значит, что с мая по октябрь отроки стреляли из луков, отрабатывали пешие построения и скакали на коне. Впрочем, иногда их брали в поход, используя как оруженосцев и слуг. Мальчишки ведь именно так и становятся настоящими воинами.

Здесь, в Италии, Владимиру безумно понравилось. Мама говорила, что он потомок старого императора, и даже пару свитков принесла, где про его далекого прадеда было написано. Не понравилось ему то, что он прочитал. Не смог Авит власть удержать, а потому был уморен голодом в родной галльской Оверни.

— Вот ведь олух, дедуля мой, — бурчал он себе под нос. — Слабаки эти римляне. И живут бедно, хуже даже, чем родовичи наши. Хотя… земля здесь богатая, конечно. Вот бы тут имение себе выкроить. На одном масле озолотиться можно. Надо с мамой поговорить, как приеду. Только вот германцев к ногтю возьмем.

Армия императора прошла по этим землям, словно ураган. Войско Беневенто и примкнувшие к нему остатки мужей из Сполето разбили в первом и единственном сражении. Им позволили увязнуть в пехотном каре легиона, а когда истомленные на жаре кони потеряли все силы, то каре выпустило из своей утробы полк мораван и отряды степной знати. Как ни хороша была лангобардская конница, но против имперских клибанариев с длинными копьями и аварских отрядов тяжелой кавалерии выстоять не смогла.

Пехотный строй германцев, стоявший неодолимо, словно скала, был обработан залпами конных лучников, а после этого разорван на куски атакой кирасирских эскадронов. Это был конец. Нечего противопоставить родовому ополчению германцев регулярной армии императора Запада. Да и слишком мало их тут было. Если бы свои войска привели все герцоги, то битва прошла бы совсем иначе. Но они не привели… А точнее, их не привел новый король Ариперт, которого поддержали герцоги Асти и Фриуля. Такую цену по договоренности с Теодоном Баварским он заплатил. Он отдаст юг Лангобардии владыке Севера взамен на трон. А ведь это не все условия сделки, были и еще…

Остальные герцоги, получив немыслимо дорогие подарки, тоже поддержали нового короля. По славным обычаям лангобардов, тот, кто носил железную корону, владел половиной всех земель. А это значит, что никто в здравом уме не пойдет на войну, если на нее не пойдет король.

Воины Сводного легиона, которые зачищали эту землю от пришельцев, жадно рассматривали сады, оливы и поля пшеницы. Они мяли в руках тугие колосья и не верили своему счастью. Не вызревала здешняя пшеница на севере. Только полба, рожь и неприхотливое просо. Они счастливчики. Ведь лучше этих земель не найти. Это не какая-то Дакия или Силезия. Это же Италия! Земля, где зимой почти не бывает снега, а реки не видели льда. Тут поселят пятнадцать тысяч человек, самых заслуженных ветеранов ближайших лет. Ведь Сиротская сотня выпускает воинов каждый год, да и у однодворцев Словении подрастают сыновья, которым пора служить. Земельный надел дробить нельзя, а потому парни тренировались до кровавого пота, чтобы пройти экзамен в войско. Не пройдешь его, и твоя судьба — стать безземельным батраком с заросшим густой бородищей лицом. А еще твоя судьба — быть презираемым собственным отцом, который по седых волос сохранил воинскую выправку и чисто выскобленный подбородок.

— До чего же тут земля богатая! — почти простонал Шишка, который во все глаза разглядывал уцелевшие мосты, дороги и города. Ведь даже после страшного опустошения эта страна все еще сохраняла тень величия, недоступного нищему северу. Тут строили целое тысячелетие, а потому даже заштатная Капуя по красоте своих зданий, театров и базилик обгоняла Братиславу, словно стоячего. В Капуе воины Стояна поймали и убили тамошнего графа Тразимунда, последнего сына и наследника покойного герцога Сполето. Дальше они не пошли. Впереди стоял Неаполь, оплот Константинопольских императоров в южной Италии. Герцоги Беневенто взять его пока не смогли.

— Вот бы надел тут получить! — мычал Шишка чуть ли каждые пять минут, чем доводил Владимира до белого каления.

— Надел! Надел! — злился Владимир. — Будет тебе надел. Заткнись только!

— Да! — радостно щерил редкие зубы Шишка и преданно смотрел на хозяина. — Вот бы! Дом с садом. Поля свои. Корова! Волы! Это ж богатство такое!

— Вот ведь дурень! — вздохнул Владимир, у которого представления о богатстве были несколько иными.

Войско взяло в осаду Беневенто. Все окрестные хутора германцев разорили аварские всадники, которые вязали людей сотнями и гнали на восток, в Атернум, где грузили на корабли, идущие на север. Там их перепишут, разобьют по семьям и погонят еще дальше, в земли ляхов, где раздадут по весям. Пригожие бабы замуж пойдут, крепкие мальчишки-сироты — в Сотню, а остальных разбросают широко, чтобы они и не увиделись больше никогда со своими соседями. Вот так государь император вернул этих людей ровно туда, откуда они когда-то пришли, освободив самые лакомые куски итальянской земли для себя.

Римлян почти не трогали, и они с затаенным ужасом смотрели на жутких всадников и пехоту с вислыми усами. Новичков в Италию не посылали. Сюда пришли новые хозяева этой земли, которые жадно смотрели по сторонам. Ведь все это теперь принадлежит им. Они это кровью своей заслужили и верностью государю. И только один человек не разделял всеобщего восторга.

— Мать говорила, что каждый всадник немыслимых денег казне обходится, — напряженно думал Владимир. — А ну как деньги закончатся? Или неурожай какой? Или засуха? Или торговля упадет? Взбунтуются ведь воины. У ромеев сколько раз так бывало. Императора Маврикия так и вовсе убили, когда он решил жалование понизить. А тут вон земли сколько. Дай всаднику надел побольше, и пусть его крестьяне кормят. Франки не дураки, и лангобарды тоже не дураки. Повезло нам, что они всей силой не выступили, костей бы не собрали. Или не повезло? Нет, наверное, не повезло. Так и было задумано. Отец не станет собственное войско губить.А насчет крестьян подумать надо будет. Хорошее это дело, печенкой чую. Только мать сказала, что императором мне не бывать, потому как младший сын. Ну да ладно, придумает что-нибудь. Она у меня умная.

***

Мария, сидевшая на кресле рядом с мужем, с любопытством наблюдала, как ткач устанавливал какую-то необычную прялку и раскладывал мотки шерсти. Она, как и любая знатная женщина того времени, умела обращаться с иголкой и даже вышивала в молодости. Но теперь она это занятие забросила, ибо незачем пальцы колоть. Нужды в этом нет, а соблюдать старинное римское благочестие глупо. О нем позабыли давным-давно.

— Остроумно! — сказал Самослав, когда ткач, находившийся на грани обморока, трясущимися руками крутанул колесо и начал сучить нить. Император видел что-то похожее в деревне, в прошлой жизни, на дедовом чердаке, да только тогда уже разучились работать на прялке местные бабы. Вот и валялась она там, брошенная за ненадобностью.

Император повернулся к руководителю Ремесленного приказа, который стоял рядом и теребил в испуге золотую пуговицу расшитого позументами форменного кафтана. Боярин Нечай, первый на этом посту словен, разволновался не на шутку. Он выгрыз свое место с боем, поднимаясь по ступеням, и вот такой залет. Это слово с легкой руки государя, тогда еще князя, вошло в обиход прочно и заняло там положенное ему место. Рядом стоял Горан, который сверлил недобрым взглядом и ткача, и боярина, отчего приводил их обоих в трепет.

— Что думаешь? — спросил Самослав.

— Думаю, государь, ножной привод надо приделать, — сказал боярин, которому страшно не хотелось, чтобы началось обсуждение бардака в его собственном ведомстве.

— Да, дельная мысль, — кивнул Самослав. — Только этого мало. Подумайте, как мельничное колесо к этому делу приспособить.

— Подумаем, государь, — склонился боярин и бросил ткачу кошель с серебром. — Завтра ко мне придешь, скажу, как дальше будет.

— Доли в мануфактурах на Приказ Большого дворца перепишешь, — сказал Самослав Горану. — Всех причастных — соль рубить на десять лет. Всех, кроме троих. Имущество виновных — в казну.

— А тех… — Горан помахал рукой в воздухе. — Подьячий, купец и тот, кто по голове бил?

— Повесить, — ответил император. — Подьячего — прямо у окон приказа. Чтобы другим неповадно было.

— Слушаюсь, — склонился Горан и вышел.

Самослав и Мария остались вдвоем. У нее оставался один очень важный вопрос, ответа на который она так и не получила за все эти годы. Мария повернула к мужу голову, украшенную расшитой камнями диадемой. И она, и Людмила получили титул августы, чем повергли в шок весь мир. Но, как говорил в свое время император Гай Октавиан Август: «Меня не волнует, милый мой Тиберий, что люди говорят обо мне дурно. Главное, что они не могут сделать мне ничего дурного». Вот и ей с Людмилой никто ничего сделать не мог, а потому они обе носили свои диадемы с достоинством, и каждая из них втайне почитала себя главной.

Мария слегка отошла от той моды, что сама ввела когда-то, и надела расшитое золотом шелковое одеяние с пурпурной перевязью-лором. Этот длинный кусок ткани считался таким же символом власти, как диадема, а потому она стала одеваться, подражая императрицам Мартине и Григории. Ей теперь плевать на моду, она выше всего этого. Мария, получив божественный титул, сама почти что стала божеством, и прекрасно это осознавала.

В отличие от нее, Самослав своим привычкам не изменял, и лишь пурпурный плащ и сапоги выделяли его из толпы воинов. Носить пестрые тряпки он считал полнейшей глупостью. Он солдат, а не баба. Пусть женщины наслаждаются, меняя шелковые платья в цвет настроения. Ему это ни к чему. И содержать штат евнухов, подобно Константинополю, он тоже не позволил. Тупой кол в задницу за этот жуткий промысел никто не отменял. А раз нет спроса, то не будет и предложения. Рынок!

Отдельным распоряжением он запретил вводить церемониал, подобный тому, что держал в тисках Константинопольских государей. И да, он сам разговаривал с людьми, минуя глашатая, не желая служить парадной куклой на троне.

— Государь муж мой, — сказала Мария. — Мы должны обсудить один очень важный вопрос.

— Какой же? — внимательно посмотрел на нее Самослав.

— Наш свадебный договор, — ответила Мария. — Владимир…

— Я помню, о чем мы договорились, — спокойно сказал Самослав. — Он станет королем вне пределов Словении.

— Ему уже одиннадцать, — Мария посмотрела ему прямо в глаза. — До совершеннолетия осталось четыре года.

— Это ничего не значит, — отрезал Самослав. — В нашем соглашении не сказано, что он станет королем, едва научившись держать меч. Это просто смешно.

— Тогда когда? И где? — внимательно посмотрела на него Мария.

— Италия, королевство лангобардов, после смерти короля Ариперта, — ответил Самослав. — Такова наша с королем договоренность. И я подчеркиваю! После естественной смерти! Если его отравят или зарежут, договору конец.

— Он не стар, и запросто может прожить еще лет двадцать, — поморщилась Мария.

— Значит, Владимир сядет на трон уже опытным воином и правителем, — пожал плечами Самослав. — Я позабочусь об этом. Послужит в Приказах, в войске, потом примет фему Италика, чтобы лучше понять тамошние дела. Лангобардия — сложное королевство, куда сложнее, чем даже Австразия.

— Их герцоги — просто буйный сброд, — недовольно поджала губы Мария.

— Зато королю принадлежит половина земли, — подмигнул ей муж. — Согласись, это совсем немало.

— Отложи женитьбу, — попросила вдруг императрица.

— Нет, — отрезал Самослав. — У него уже есть невеста, и весной она приедет сюда. Внучка Гразульфа Фриульского станет его женой. И их помолвку я расторгать не стану. Если у Владимира будет другая жена, он просто не удержит трон.

— Отложи брак на три года, прошу, — ровным голосом произнесла Мария. — Если Гразульф упрется, я заплачу ему за эту отсрочку две тысячи солидов.

— Ты не хочешь, чтобы Владимир стал королем лангобардов, — удивился Самослав. — Тогда чего же ты хочешь?

— Я не хочу своему сыну такой судьбы, — сказала Мария. — Пусть королем Лангобардии станет Кий, я не против.

— Ты спятила? — Самослав пошел багровыми пятнами. Он заорал на жену, что случалось… да никогда еще не случалось. Он орал так, что затряслись стекла в переплете окна.

— Ты на кого хочешь железную корону надеть? На Кия? На парня, который станет лучшим из выпускников Сотни за все ее годы? На того, кто на последних учениях провел свой взвод через болото, в воде по ноздри, и ударил в тыл врага? На того, кто в двенадцать лет с золотой гривной на шее ходит? Ты сама слышишь себя? Да у него же мозги набекрень! Его даже солеградские алаунты боятся!

— Да что тут… — попыталась оправдаться Мария.

— Он возьмет всех герцогов за яйца! — продолжал орать Самослав. — Он вытряхнет из них все золото и уже через пять лет посадит в седло шесть тысяч катафрактов и выведет в поле пятьдесят тысяч пехоты! Он поставит в строй всех, кто может ходить! Он наймет кавалерию у готов, а пехоту — у данов и саксов. Ты это понимаешь? Кий разнесет в клочья Бургундию и Аквитанию! А там королева — твоя дочь Радегунда, между прочим! Если не жалеешь сестру, так пожалей хотя бы дочь! А еще лет через десять франки опять заберут всю Галлию под себя, потому что там некому будет сопротивляться. Да никто и не захочет сопротивляться, люди захотят защиты. А потом, лет через двадцать, мы снова получим единое королевство франков, которое будет не слабее, чем при Хлотаре!

— Это если все пойдет по плохому варианту, — поморщилась Мария. — Я понимаю, что так может быть…

— Да ни хрена ты не понимаешь! — снова заревел Самослав. — Так случится, только если нам очень повезет. А ты не думала, что будет, если он поссорится со своими братьями? С его характером это раз плюнуть! Ты знаешь, что я беру его на штабные игры весь последний год? Он уже сейчас не уступает ни одному из легатов! Он проваливает снабжение, но идет вперед! Он разбивает легион на тагмы, и они кормятся грабежом! Они бросают имущество, бросают обоз, а потом собираются вместе там, где их не ждут! И он побеждает, потому что ему плевать на трудности! Он дурит опытных воинов как детей! Он же мыслит совсем не так, как они! Они воюют, а он живет войной! Ему ни хрена больше не нужно, кроме крови и дыма пожаров! Его даже добыча особенно не прельщает! Он ее просто раздаст воинам! Поняла теперь?

— Владимир не даст согласия на этот брак, — отчеканила Мария. — Даже если ты ему прикажешь. А отступные Гразульфу, если понадобится, я заплачу сама.

— Что ты затеяла? — спросил Самослав, глядя на жену со все возрастающим интересом. Он уже горло сорвал, а она и ухом не повела.

— Устраиваю судьбу своего единственного сына, — спокойно ответила она. — В Лангобардии короли слишком часто умирают странной смертью, муж мой. А я не хочу такой участи наследнику самого римского императора. Я повторно обращаюсь к вам с нижайшей просьбой, ваша царственность: отложите этот брак на три года.

— Только если буду знать все подробности, — ответил Самослав.

— Не хватает кое-каких деталей, — сказала Мария. — Мне нужно еще несколько месяцев. Тогда я представлю подробный план.

— Ну-ну, — удивленно посмотрел на нее Самослав. — У тебя времени до середины зимы, Мария… И Кий ни при каких обстоятельствах не займет трон в Павии. Я тебе только что сказал, почему.

— Да плевать я хотела на этого звереныша, — честно призналась Мария. — Пусть у его матери об этом голова болит. Позвольте удалиться, ваша царственность, — с самым невинным видом произнесла она и присела в почтительном поклоне. Жемчужины в подвеске диадемы качнулись в такт. — У меня скоро начинается субботняя партия в преферанс. Нехорошо заставлять вашу матушку ждать. Она сердиться будет.

Глава 28

Бунт собственной жены застал Самослава врасплох. В том, что Владимир от фриульской принцессы откажется, теперь уже не оставалось никаких сомнений. Он еще слушался свою мать. А что же делать?

— Что же делать? — бурчал император сам себе под нос. — А, с другой стороны, а что мы теряем? Да ничего мы не теряем. В нашем соглашении не указано, кто из моих потомков наследует железную корону. А это значит, что времени у меня вагон и маленькая тележка. Очень на это надеюсь… Если стариковская память не подводит, Ариперт еще лет двадцать проживет. Дольше даже, чем я ТОТ. М-да… Тоже мне, старик… Сорокет ведь всего стукнул. Примерно…

Новый статус и пурпурный плащ из нового в его жизнь внес примерно ничего. Ну, совсем ничего. Да и в стране мало что поменялось, кроме надписей на монетах. Родовичу из дремучего леса все равно, кому подати платить, лишь бы поменьше. А вот с боярами теперь головной боли прибавилось. Хоть и принадлежала Италия и Рим восточным императорам, да только отличалась их знать друг от друга не меньше, чем от аристократии Словении. Патриций в Италии — это знать родовая, потомственная. А сенатор — это не член совещательного органа, а сословие. Потому как Сената уже нет, а сенаторы остались. И дети их останутся патрициями и сенаторами. Вот как! А на Востоке звание патрикия жаловалось персонально и не наследовалось. И все бы ничего, но и там, и там существовало право на землю, защищенное всеми возможными законами. Начнешь отнимать имения — патриции-латифундисты договорятся с кем угодно, хоть с лангобардами, хоть с арабами, чтобы сохранить их. И никакой император ничего сделать не сможет. Ведь в ТОЙ реальности патрикий Мануил отбил у арабов Александрию, но горожане сами открыли ворота арабам, измученные поборами и грабежами наемников. Не удержать власть без консенсуса элит. Потому-то терпит он и бабские закидоны, и постоянные заходы собственных бояр, которые зачитывают ему избранное из Дигестов Юстиниана. Там, где про землю… Ловушка, однако.

Римская империя — объективная необходимость. Она нужна не сама по себе, а как проводник свободной торговли в Средиземном море, и между Западом и Востоком, с Персией и Индией. Как только после нашествия арабов пала торговля, ТОТ мир погрузился в Темные века. А ведь тут их пока нет, и есть шанс, что они и не случатся. Здесь Римская империя, хоть и сильно измененная, все равно существует и является центром мира.

В новой конфигурации власти влияние Людмилы выросло просто неимоверно. Ведь опорой страны были словенские веси, которые, хотя и крестились понемногу, испугавшись эпидемии оспы, но приносить жертвы старым богам не забывали. Они исправно отмечали Масленицу, а на Солнцеворот гнали парней и девок на поля, чтобы те любовью своей почтили Мать сыру Землю. Нескоро, очень нескоро откажутся люди от этого, столетия пройдут.

— И по деньгам я что-то прокололся, — поморщился князь. — Мои собственные жены скоро богаче меня станут. Людка притирания какие-то для лица продает и зеркала делает. Да еще мануфактура эта пуговичная … Кто же знал, что они такие деньги поднимать будут! А Машка? Отступное она заплатит из своих! Да Гразульф за позор тысяч десять солидов запросит, не меньше. И она это знает, зараза! Весь день кувырком! Даже кофе не попил! А ведь завтра в Дакию поеду. Там что-то Семь племен наглеть начинают. Непуганая молодежь подросла. А Измаил не построен еще. И еще долго построен не будет. Крепость серьезная.

Самослав позвонил в колокольчик, и в его покои заглянул евнух-секретарь, который уставился на него взглядом только что накормленной дворняги. Для него, раба императоров, пурпур власти являлся священным.

— Кофе и газету, — скомандовал Самослав и получил требуемое в течение пяти минут. Все уже знали его вкус.

— Так! — он развернул газету и с удивлением посмотрел на выпавший оттуда вкладыш. — «Боярышня»! — с тупым недоумением прочитал он вслух. — «Особливое приложение для девок и баб». Для девок и баб? Нет, и вроде с точки зрения текущей семантики звучит правильно, но как-то ухо режет. Опять надо новые слова в оборот вводить.

Он погрузился в чтение, начав, к собственному стыду, именно с женской странички. Он прихлебывал кофе, щурясь от удовольствия, а потом открыл шкафчик, достал оттуда початую бутылку бренди и плеснул его в чашку недрогнувшей рукой. Преосвященный Григорий плохому не научит.

— Что тут у нас? — бурчал он. — Та-а-к… Одила Лотаровна не начинает свое утро без чашечки ароматного кофе «Рассвет Сокотры»… Да??? Ну ничего себе! Может, все-таки сослать эту дуру куда-нибудь в деревню? — вздохнул император с видом мученика. — Нельзя! Лют обидится, невестка ведь его. И тиражи сразу упадут.

— На Клавдии Максимовне было надето… И эта туда же! — горестно вздохнул он. — Надо было ее отцу не десятую долю давать, а двадцатую. Может, хоть не так открыто жировали бы… Платье в цвете? У нас что, уже ксилографию придумать успели? А как я это пропустил? И кто режет оттиски? А…. понял! Монетный двор халтуру себе нашел…

— Сиятельная княжна Ирмалинда Радульфовна почтила своим присутствием… Берислав, сынок! Не сдавайся! Я верю в тебя! Вот ведь угораздило тебя, бедолага…

— Сиятельная княжна Ванда озарила своей красотой… — читал он дальше. — Ну хоть тут моему сыну повезло… Девка-огонь, конечно… Прямо как Людка в молодости… Благословила??? Исцелился параличный??? Один прозрел??? Твою мать! — Самослав заорал так, что секретарь появился быстрее, чем утих императорский рык. — Горана сюда! И Ванду!

Старый боярин успел первым, и с недоумением смотрел на государя, который мерил шагами свои покои, не в силах остановиться. Горан перебирал собственные прегрешения, но не нашел ничего такого, что могло бы привести императора в такой гнев. Он смирился с неизбежным и просто стал ждать.

— Читал? — рявкнул Самослав и ткнул ему под нос газету.

— Не умудрен, государь, — с достоинством ответил тот.

— А может, научиться пора? — рявкнул Самослав. — Может, тогда не будете пропускать такое…

— Не ведаю, государь, о чем ты, — ровным голосом ответил Горан.

— У нас Ванда теперь людей благословляет! — почти спокойно сказал Самослав. — Ты знал?

— Знал, — еще более спокойно ответил тот.

— А то, что у нее там люди исцеляются, тоже знал? — спросил император.

— Обычное же дело, — непонимающе посмотрел на него боярин. — Государыня наша беременных благословляет, и те рожают легко. У меня все невестки к ней ходили. Это ж первое дело, когда бабе рожать…

— Ты что, веришь в это? — недоуменно посмотрел на него Самослав. — Ты серьезно сейчас? Да мы сколько раз говорили с тобой…

— Верю, — упрямо ответил Горан. — И люди верят тоже. Да и как не верить, если у меня всего одна невестка в родах померла, государь. А у меня их восемь штук, и внуков два десятка с половиной!

— Твою мать! — зарычал Самослав. — Да что за дичь! Следствие провести надо, Горан! Кто исцелился и почему исцелился. Особенно тех, кто прозрел внезапно. Понял?

— Тех, кто у попов в церквях исцеляется, государь, тоже на пытку брать? — спокойно спросил боярин, глядя императору прямо в глаза. — У нас по Уложению человеку свободно веровать. И равны все перед законом. Ты только скажи, мы землю носом взроем. Мы в Тайном Приказе Моране жертвы приносим и, если надо попов тряхнуть, то мы со всем удовольствием. У меня даже драка за такую честь может случиться. Кстати, короли-Меровинги, говорят, возложением рук лечат. Золотушные к назначенному дню приходят и их милости ждут…

— Уходи, Горан, — выдохнул Самослав со злостью в голосе. — Стар ты, видно, становишься. Не понимаешь, куда жизнь идет.

Он смотрел, как коротко поклонился его самый верный друг, и как вышел, гордо подняв голову. Горан знал, что так будет, но по-другому поступить просто не мог. И он сам, и его люди оставались убежденными язычниками, и отступать от этого не собирались.

— Ваша царственность, — Ванда поклонилась с необыкновенной грацией и выпрямилась, ожидая вопросов.

Она расцветала с каждым днем. Из милой, угловатой деревенской замарашки Ванда уверенно превращалась в молодую, волшебной красоты женщину без малейшего изъяна. Густые, чуть волнистые локоны были перехвачены золотым обручем с камнями, какой носили все великие княжны и княгини. Огромные лучистые глаза смотрели прямо и открыто, а изумруды в ушах слегка оттеняли их цвет. Глаза у нее были ведьмины, с отчетливой зеленцой. И лицом, и повадками княжна все больше походила на свекровь, намеренно копируя ее жесты и слова. Даже Видна и Кий были не так похожи на мать. Они ведь никогда не стремились стать ее полной копией.

— Скажи мне, дочка, — спросил император. — А что это за история с исцелениями на капище?

— Сама удивилась, государь, — ответила та, глядя на него прямо как воин. — Прозрел человек. Я даже испугалась немного …

Не врет, она не врет, — напряженно думал Самослав, всматриваясь в прекрасное, словно маска, лицо. — Она еще слишком молода, чтобы научиться врать так смело.

— Иди, Ванда, — сказал император. — Приходите сегодня на ужин с Бериславом. И внука моего привезите. Я за этим тебя позвал.

— Как прикажете, ваша царственность, — присела в поклоне Ванда и удалилась. Она так и не поняла, почему для этого ей понадобилось полчаса трястись в карете. Неужели нельзя было просто прислать гонца? Но лишних вопросов княжна благоразумно задавать не стала. Она была весьма неглупа.

— Людмила, значит, свои дела проворачивает, — Самослав снова заходил из угла в угол. — Девчонку втемную использует. И Тайный приказ мне тут не помощник… Да что же я делаю не так? Ну не жечь же собственные города, как Владимир равноапостольный! Глупость ведь несусветная!

***

Необычный это был ужин. Император, Берислав и Ванда, которая сидела с идеально ровной спиной и с необыкновенной ловкостью управлялась огромным количеством приборов. К сожалению князя, тут их стало раза в три больше, чем это было в его жизни, и освоить эту науку оказалось непросто. Даже Берислав путался. А сам император плюнул на эту затею и ел той вилкой, что лежала с краю. Ну а кто, в конце концов, посмеет сделать ему замечание. Он выше, чем какой-то этикет.

— Нет, ну надо же было при Машке про разные виды вилок ляпнуть! — горестно говорил он себе, разглядывая целый арсенал, который выложили перед ним слуги.

Кравчий Милан Душанович, который сменил своего родителя, безвременно умершего от обжорства, снял пробу с блюд, отпил из кувшина, и с поклонами удалился. Отравы в еде он не обнаружил. К удивлению Самослава, такая смерть отца не испугала сына, а, наоборот, стала поводом для неописуемой гордости всей его семьи. Умереть от переедания в пик раннесредневекового температурного пессимума было сказочным везением.

Маленький Ярослав, который даже сидеть еще не мог, раскричался, и его унесли в покои Людмилы, а потом и Ванда, которая за весь ужин не сказала и двух слов, присела в поклоне и оставила отца и сына одних. Она до сих пор боялась свекра до обморока.

— Скажи, сын, — спросил Самослав, который сел в кресло с кубком и смотрел, по своему обыкновению, на огонь. — Ты знаешь, чем занимается твоя жена, пока ты возишься в больнице?

— Она с матушкой на капище ездит, — прикусил губу Берислав. — Креститься она отказывается наотрез. Ванда считает, что это Богиня дала ей меня и спасла отца. Хотя, я тебя уверяю, это была обычная флегмона, в мою смену иногда две штуки таких поступить может. Я не могу пробиться через эту стену.

— Мать подстраивает исцеления, чтобы люди начали верить, что и твоя жена -колдунья, — продолжил Самослав. — Это закончится большой кровью, сын. Не сейчас, так потом.

— Я разберусь с этим, отец, — Берислав криво усмехнулся. — Но это будет сильно позже. Когда мама постареет. Пока даже ты не сможешь сделать ничего. Сотни тысяч людей ходят на капища. Даже те, кто крестился в храме святой Софии.

— Ты разберешься с этим? — удивился Самослав. — Но как?

— Пока не знаю, — честно признался княжич. — Есть кое-какие мысли… Но пока мама молода и красива, и пока Ванда рядом с ней, сделать это невозможно. Мама приготовила себе хорошую смену.

— Я это уже понял, — Самослав отхлебнул из кубка.

— Почему тебя это так разгневало, отец? — спросил Берислав. — В королевстве франков капища никто не трогает, и у лангобардов тоже. Люди поклоняются, кому хотят (1).

— Там нет живой богини, которая по совместительству является императрицей. И я очень рад, что твоя мать не пытается построить что-то подобное церкви, с иерархией волхвов. Да и самих волхвов у нас нет, как у племени руян.

— Я слышал, что уже кое-где объявляются люди, которые называют себя волхвами, — Берислав тоже взял кубок с вином, разбавил его водой и дерзко посмотрел на отца. Тот смолчал.

— Где? — спросил Самослав, который уже понимал, что Тайный приказ начал свою игру. Они спелись с Людмилой, сопротивляясь наступающему христианству.

— В Силезии и Сербии, — ответил Берислав. — Мой человек был там.

— Твой человек? — поднял бровь император. — Это кто же такой?

— Бывший бойник, — ответил княжич. — Ты подарил мне его жизнь, помнишь? Теперь он служит мне.

— Вот как? — задумался Самослав. — Тогда я попрошу тебя об услуге, сын. Мне некого больше о ней попросить. У нас нет выхода. Если язычество усилится, то это закончится очень большой кровью. Просто поверь.

— Тогда почему ты просто не запретишь его? — спросил Берислав.

— А почему его даже в империи запретили только лет через двести после принятия христианства? — парировал Самослав. — Ты знаешь, что только Юстиниан запретил занимать язычникам государственные должности? А это значит, что язычники еще тогда были, и они эти должности вовсю занимали. Константин, который сделал христианство главной религией, жил триста лет назад, а Юстиниан — всего сто. Они прошли большой путь, и совсем не потому, что были дураками набитыми. Скорее, наоборот. А почему язычество не запретили франки и лангобарды, знаешь? Да потому что сил не хватает!

— Значит, ты хочешь, чтобы все случилось постепенно, отец? — внимательно посмотрел на него Берислав. — Без крови? Тогда нужно, чтобы вера в старых богов осталась верой деревенщины, презренной черни. Воины и знать должны веровать в Христа. Но вот псы государевы…

— У меня есть кое-какой план насчет Тайного приказа, — ответил Самослав, — но он длинный, лет на сто. Твои внуки закончат эту работу. Сейчас мне невыгодно крестить их, ведь они верят в свое священное служение. Они преданны и неподкупны. Христиане же привыкли к тому, что грех можно замолить или искупить. Меня это не устраивает. А вот волхвов надо давить тогда, когда они появляются. Давить так, чтобы это выглядело естественно. И ты мне в этом поможешь.

— Почему именно я? — недоуменно поднял глаза Берислав.

— На то есть несколько причин, — усмехнулся император. — Во-первых, я хочу проверить тебя в деле. Ты должен еще многому научиться. Во-вторых, ты сам должен проверить в деле своего человека, раз уж не позволил мне его повесить. Что он сделает, когда получит свою награду? Напьется и будет трепать языком? Или, наоборот, женится и купит корову. Мы должны понимать тех, кто служит нам, сын. Большое заблуждение думать, что государи могут найти любого слугу, стоит лишь щелкнуть пальцами. Верных людей хватает, но дельных из них единицы. Посмотри на моего кравчего. Он пробует мою еду, не боясь яда. И он знает, что может умереть. Он верен мне, но он туп, как твоя жена Ирмалинда. Поэтому, если ты найдешь человека преданного и дельного, береги его, расти его бережно, как плодовое дерево. Поливай и подкармливай, укрывай в сильный мороз. И тогда, когда придет срок, ты сможешь попробовать плоды с него. Но всегда есть вероятность, что эти плоды не придутся тебе по вкусу, и все придется начать сначала. Поэтому таких людей должно быть несколько. И им надо давать задания, понемногу повышая их сложность. Так ты поймешь, что ему по силам, а что нет. И если твой человек не сможет сделать того, на что ты рассчитывал, не сердись на него. Это не его вина, а твоя ошибка. Оставь его там, где он эффективен, и начинай двигать наверх следующего. Только так ты окружишь себя теми, кто способен сделать по-настоящему великое дело. Ни один государь не способен на это в одиночку.

— Я пошлю Варту, отец, — кивнул Берислав. — Но мне понадобятся средства. Согласись, немного смешно воевать с собственной матерью, получая от нее деньги. Десять процентов в фарфоровой мануфактуре меня вполне устроят.

1 Капища в королевствах франков, особенно в Австразии, функционировали еще и через сто лет после описанных событий. Запрет идолопоклонства и смертная казнь за него были введены Каролингами, но уже в начале 9 века Карл Великий казнь отменил. В старых богов верило огромное количество людей, особенно в землях саксов. Окончательно христианство в Западной Европе победило только к концу 10 века.

Глава 29

В то же самое время. Калинов град. Земли пруссов — сембов.

Вышата с сильным отрядом шел через владения поморян и пруссов. И вроде бы давно уже имя государя в этих землях пропуском служит, но никогда не стоит недооценивать глупость человеческую и безрассудство. То и дело егеря карают зарвавшихся владык или лихих удальцов, сколотивших свои шайки. Но подрастали новые людишки, которые позабыли, как выглядит вчерашний налетчик, корчащийся на колу, и все повторялось снова. Почему-то каждый такой удалец считал, что уж именно его не коснется злая судьба, и то тут, то там нападали лесовики на обозы торговых людей, заплативших страховой сбор в Гамбурге, в сербском Липецке или в Мейсене, что стоял в земле далеминцев. В этом случае казна оплачивала цену украденного товара, а в рейд шли егеря, которые находили виновных, используя простой и эффективный метод. Они по очереди резали пальцы тем, кто жил рядом, пока им не указывали на виновного. Но так не делали уже давно. Оставшиеся независимыми словене сами сдавали татей, не дожидаясь расправы. Можно было, конечно, запереть ворота перед носом княжьих людей, но тогда вместо них приходили несколько тагм Пятого Молниеносного легиона, воины которого по местным лесам и болотам бегали быстрее, чем тарпаны, за что свое имя легион и получил. Нес такой боец легкую броню из вываренной кожи и двойной запас плюмбат. Самое то, что нужно против неодоспешенной словенской пехоты. Брал отряд в осаду непокорный городок, а подошедшая степная конница проходила частым гребнем по округе, разоряя ее дотла. Сотни пленников из непокорного рода брели на юг, чтобы заселить пустоши или сесть данниками на оброк. Взрослые мужи получали печать на лоб, каленым железом поставленную. Так в старом Риме рабов клеймили. И эти люди тоже рабами, холопами, становились за упрямство свое.Только дети их свободными людьми будут, но и те уже не пойдут никуда, а так и продолжат гнуть спины где-нибудь в имении государя, смирившись со своей судьбой. И не убежать с той печатью никуда. Ведь, увидев ее, любой соблазнится щедрой наградой. И пойдешь ты тогда уже не землю пахать, а соль рубить, обретя долю горше смерти.

Тут, в Поморье, холодно было и, по меркам юга, почти безлюдно. Скудная земля, где родит только рожь да полба не каждый год. Неласковое здесь было и море, где кое-как ловили рыбу на лодках из прутьев и кожи, и только-только появились первые пираты-руяне, которые начали пробовать это море на зуб. Непростая это земля, потому-то государь и не спешит приводить ее под свою руку. Нет в том выгоды никакой, ничтожная дань не покроет расходов на войну. И как бы ни были отважны руяне, окопавшиеся на своем острове (1), но пруссы были еще хуже. Свирепые племена, укрытые густыми лесами и болотами, терроризировали своими набегами ляхов и литву, делая это соседство невыносимым. И только одно могло заинтересовать самого императора в этих землях — янтарь. Камень, который с руками отрывали в Египте, Персии, Индии и Китае.И именно для этого простому парню по имени Крок дали оружие и коней. Он должен оседлать устье реки Прейгиле, что текла в землях племени сембов, и поставить малый городок, который князь повелел назвать Калинин град. Имя это не прижилось, и стал тот городок зваться Калиновым, служа синонимом самого глухого и дикого захолустья. Именно отсюда шли новости про говорящую рыбу в столичной газете, потому как не был здесь никто и никогда, да и желающих ехать сюда тоже не найти. Опасные ведь места.

Калинов град показался из-за леса свежим боком своего частокола. Не бог весть какая крепость, но тут и таких почти нет. Земляной вал, на котором стоит круглый острог из заостренных бревен с башней-донжоном внутри, для этих мест был неприступной твердыней. Немало соли отдал князь Крок за труды родовичам. Поставили его на острове, который омывало два рукава реки, и не было в этих землях места удобнее. Не обойти град Калинов ни по воде, ни по суше. Переправа удобная тоже ведь здесь.

— Боярин! — Крок, одетый в нарядный плащ братиславской работы, обнял Вышату и поцеловал троекратно.

Крепкий воин с обожженным ветром и морозом лицом больше напоминал кряжистый дуб, чем человека. Кланяться он не стал, ведь в той неформальной иерархии, что установилась на безбрежных пространствах словенских земель, старшим считался только князь Самослав, а остальные вроде бы как были равны. Ну, разве что кроме сербского князя Дервана и хорутанского Воллука, которые присягнули по своей воле. Вот таким вот удельным князем хотел стать и Крок, забившийся в медвежий угол тогдашней Европы, где кроме янтаря, лесов и дерьмовой погоды не было вообще ничего.

Городок вмещал в себя едва ли полсотни дворов, разбросанных так, как бросает зерно пахарь. Где упало, там и выросло. До прямых улиц тут еще не додумались. Голые дети, возившиеся в пыли, или пасшие с хворостиной гусей и поросят, с визгом побежали к чужакам, жадно сверкая глазенками. Никогда еще они не видели такой богатой упряжи, доспехов и телег.

— Проходи, жена угощение сейчас соберет! — сказал Крок, заведя Вышату в просторную избу, крытую соломой.

Топилась она по-черному, как и везде в то время, и Вышата поморщился. Он ненавидел едкий дым, что пропитывал все вокруг и покрывал стены и стропила крыши густой бахромой сажи. Он уже давно отвык от такого. Печей пруссы не знали, как не знали их и соседи — скальвы, ятвяги, курши и литва. Каменный очаг, где живой огонь лизал булыжники, отдавал тепло быстро, и оно улетало в дыру, что оставляли для этой цели под стрехой. Люди, встреченные здесь, все как один, были чумазы, ведь копоть, казалось, въедалась не только в кожу, но и в самую душу.

Молодая баба с довольно заметным животом кликнула соседок, и на грубом дощатом столе тут же оказался каравай хлеба, соленая рыба и олений окорок. На очаг поставили горшки, где вскоре поспеет полбяная каша, куда для дорогих гостей бросят толику драгоценной соли, что хранится в малом туеске. Хоть и княжий это дом, да только соль слишком дорога, чтобы есть ее по своей прихоти. Без нее зиму не прожить. Не баловство это и не лакомство.

— Чего посуху пришел? — испытующе посмотрел на Вышату Крок. — Морем же куда сподручней. И быстрее, и безопасней.

— С владыками встречался, — честно ответил Вышата. — Кульмы, сассы, барты и надрувы по пути живут.

— На кой-они тебе сдались? — не на шутку напрягся Крок. — Я тут князю друг.

— Не князю, а римскому императору, — усмехнулся Вышата. — И не друг, в слуга. Разницу понимаешь?

— Понимаю, — нахмурился Крок и прикусил губу. — Оружие привез?

— Привез, — кивнул Вышата. — Товар приготовил?

— Смотри, — Крок упруго поднялся и пошел в угол, где стоял долбленый бочонок, до краев наполненный солнечным камнем.

— Добро, — кивнул Вышата, мысленно прикидывая, сколько может скроить за эту поездку. Получалось, что очень неплохо, и он повеселел. Его сундук, что был закопан в подполе каменного дома в Гамбурге, понемногу наполнялся опять. Вышата, вспоминая, как бросал в толпу франков непосильно нажитое серебро, горестно вздохнул.

— На натангов хочу сходить, — испытующе посмотрел на него Крок. — Племя малое, на том берегу реки сидят. Пару раз побью, а потом жену возьму оттуда.

— А потом? — посмотрел на него Вышата из-за кубка. Настойки он привез с собой. Тут пили в основном брагу и мед. Но мед стоялый — штука дорогая и редкая. Двадцать лет киснуть в закопанной бочке должен. Помереть можно, пока попробуешь.

— А потом вармов и погезан пригнуть хочу, — ответил Крок. — Они по берегу живут. У них тоже этот камень есть. Ни к чему мне… нам с князем такое дело, если даны сюда зачастят. Тоже не дураки вроде. И торговать могут, и задарма взять. Я часто их корабли вижу.

— Нападали уже? — спросил Вышата, стукаясь с кубком с местным князем.

— Было по весне, — равнодушно ответил Крок. — Отбились. Даны — они как волки. Они на сильного зверя не идут, берут самого слабого из стада. Увидели, что здесь зубы обломать можно, прыгнули в корабли и уплыли. У меня на башне всегда караульный сидит. Глаз да глаз нужен. То ли жемайты нападут, то ли курши, то ли свои же скальвы…

— Натангов можешь под себя взять, — ответил Вышата, вспоминая карту и инструкции, полученные из Братиславы. — На погезан и вармов не ходи. Государь не велит. Иди на восток. Там скальвы, курши, жемайты и литва.

— На кой-мне это? — скривился Крок. — Что за интерес на литву дикую ходить? Там же добычи нет никакой.

— Идти тебе туда потому, — терпеливо ответил Вышата, — что так тебе государем велено. А на запад ходить не велено. Ослушаешься, в Калиновграде другой князь сядет. Добычи у литвы тебе не взять. Тут ты прав. Но зато великий государь у тебя челядь купит. За соль и железо. Добрый народ, боевой. Уже и место ему для жизни приготовлено. Остальные племена пруссов с тобой пойдут. Я с ними договорился уже.

— Сколько той литвы государю нужно? — глаза Крока жадно сверкнули.

— Вся! — ответил Вышата и опрокинул в себя кубок. — До последнего человека.

***

Август 642 года. Измаил. Префектура Дакия.

Новый префект Дакии Неклюд тянулся в струнку, поедая императора преданным взглядом. Бывший командующий третьим легионом принял провинцию только в этом году, но знал ее как свои пять пальцев. Он тут служил. Стены замка Измаила сложили уже на две трети в высоту, и даже ворота повесили. Городок этот уже худо-бедно со своей ролью начал справляться. Потому как и такие укрепления для дальней глухомани в диковинку.

Пограничную Дакию заселяли отставными воинами, каждому из которых землицы нарезали от души — и по три франкских манса, и по четыре, и по пять. Только тут франкских мансов не знали, а потому пользовались ромейскими модиями, зевгариями и еще хрен знает чем. Даже югерами старинными, которые застряли в головах местных горцев.

Вообще, в системах измерений тогда творился неописуемый бардак, унаследованный еще с римских времен. И что интересно, всех это устраивало. Приспособились за столетия. Толерантные римляне не лезли в жизнь людей, если они в срок платили налоги, и позволяли каждой местности измерять длину, вес и площадь так, как те посчитают нужным. И теперь, когда формально в Словении начали действовать… точнее, не так… не могли больше игнорироваться имперские законы, проблемы накатили подобно морскому приливу. Самослав покой и сон потерял, понимая, какие неприятности его ожидают в будущем. Ведь даже в одном сокарии могло быть десять оргий, а могло быть двенадцать. А зевгарий, который равнялся одному крупному наделу, мог вмещать восемьдесят модиев пашни, а мог и двести семьдесят. Это зависело от урожайности земли. В общем, Дакия, которая заселялась колонистами, стала источником такого количества жалоб, что у государя-императора начал глаз дергаться. Хаос и несправедливости доходили до того, что пару раз чуть бунт не случился.

И вот он приехал сюда сам. Для начала разобраться с землей для воинов, а потом уже с набегами Семи племен, что понемногу начинали наглеть, зажирев от мирной жизни. Ведь целое поколение выросло, не увидев, как горит их дом и как ведут в полон жену и детей. А такого рода вещи порождали необоснованную веру в собственную непобедимость, которую срочно нужно было пресечь.

— Что же ты, боярин? — укоризненно посмотрел на Люта Самослав. — Земля в твоем ведении. А тут раздрай такой. Наделы у воинов чуть не пятую часть различаются. Ты чего ждешь? Чтобы воины вилы отставили и снова за копья взялись?

-Так не было у нас нужды такой, государь! — развел руками Лют. — В весях земля общая, мы ее там не делим. А тут ее брали сколько хотели. А как добрая земля закончилась, народ возмущать стал. Да и… чего греха таить, брали поначалу землицы столько, сколько могли. Не считал ее никто и не мерил.

— Збыслав? — повернулся император к своему финансисту, который обдумывал задачу, так как понимал, что выполнять ее придется ему самому. Боярин Лют читал по слогам, и справиться с такой проблемой не сможет.

— Я, государь, — Збыслав тронул пятками коня и выехал вперед.

— Свяжись с логофетом гениконона, — тут князь усмехнулся, — коллегой своим. Подготовьте эталоны мер веса и длины. Представишь решение до Нового года. Патрикия ромейского предупреди, что в следующем году я эдикт издам, где закреплю новые меры. И да! Нужно изготовить эталоны фута, пяди, пальца, локтя и оргии… Тьфу, ты, слово какое гадостное! У нас будет сажень, а не оргия. На основе новых мер пересчитать и измерить все наделы. Сначала у воинов, а потом у бояр и патрициев в Италии.

— Нам целый штат эпоптов понадобится, государь, — ответил Збыслав. — Как у ромеев.

— Да что за язык! — поморщился император. — Что ни слово, то похабщина какая-то на ум идет. Они у нас землемерами будут называться. Просто и понятно. Сами эталоны пусть у патриархов хранятся. И им приятно будет, и божественным наказанием пригрозить можно, если что.

Самослав поднялся на недостроенную стену и окинул взглядом открывшиеся просторы. Впереди поднимался густой, непролазный лес, в котором оставили лишь одну дорогу. День пути в длину и два — в ширину. Он на севере сомкнется с теми зарослями, что покрывали Карпаты, а на юге упрется в Дунай, на берегу которого необоримой твердыней станет Измаил. На запад от этого места, на десятки миль вдоль великой реки, сели многочисленные хутора, которые пускали в небо белые столбы печного дыма. Тут, у Дуная и его притоков — самая жирная земля, непаханая столетиями. Отсюда прогнали кочевые роды, и теперь узкий язык Великой Степи, что пролез между горами и рекой, безжалостно распахивался и засаживался садами. Одно поколение всего — и не увидеть тут даже метелки ковыля, лишь пшеница и рожь займут место степной травы. Перебьют дроф, тарпанов и сайгаков, которым не станет здесь жизни. И превратится Дакия из куска жуткой для каждого словена Пусты в обычное деревенское захолустье.

— Что по задунайским племенам, Неклюд? — повернулся князь к префекту. — Шалят?

— Шалят, государь, — кивнул тот. — Думаю я, походом их смирить по весне. Надо будет на десять миль землю выжечь там дотла. Уж больно соседи беспокойные.

— Что будешь делать с той землей? — спросил Самослав. — Своих посадишь?

— Опасно, — поморщился префект. — Вырежут их там. Воины хуторами живут. Если какие-нибудь северы в набег пойдут, не смогут отбиться. А словен тех во Фракии можно до второго пришествия по горам ловить. Мы там половину легиона оставим.

— Я в следующем году поступления челяди жду, — ровным голосом сказал Самослав. Неплохой народ, боевой. Думаю расселить их за Дунаем. Поможем первое время, оружие дадим. Они по языку чужие, сразу довориться не смогут. А без нас им конец придет.

— Это как федераты у римлян? — наморщил лоб префект, который вспомнил лекцию, прослушанную на командирских курсах.

— Вроде того, — кивнул Самослав.

— А что за народ, государь? — поинтересовался Неклюд.

— Литва, — пояснил император.

— Никогда не слышал, — помотал головой префект. — Это из каких же они?

— Из балтов, — ответил Самослав. — К востоку от ляхов живут. Они сюда семьями и родами пойдут. Это лет на десять затея.

— А чего из такой дали людей гоним? — недоуменно посмотрел на него Неклюд. — Не понимаю я, государь.

— А тебе и не надо понимать, — усмехнулся Самослав. — Тебе надо третий Дакийский за реку весной послать и на десять миль от берега землю до травы зачистить.

Почему именно литва? Как объяснить этому простому мужику, что когда-нибудь нищее лесное племя, ведомое отважными и мудрыми князьями, покорит земли от Балтики до Черного моря, действуя то силой, то убеждением. А потом и племя полоцких кривичей станет зваться литвой, начав отделять себя от соседей-словен.

— Слушай, Лют, — Самослав взял под локоть старого боярина и отвел его в сторонку. — Ты бы невестку свою Одилу в разум привел, что ли? Как ты эту дуру терпишь?

— Пусть ее внук мой терпит, — хладнокровно ответил Лют. — Я в их жизнь не лезу. Ты, государь, сам виноват. Уж прости меня по старой дружбе.

— Я? — изумился Самослав. — Да я-то здесь при чем?

— Богатство неслыханное на головы людей свалилось, — спокойно посмотрел на него мудрый старик. — Нищие ведь были люди, потому и кусают, и рвут столько, сколько получается ухватить. А когда уже рвать не могут, то все равно рвут. Потому как удержу не знают. А даровал им это богатство ты! Ты, и никто иной. И вообще, хоть невестка моя ума и невеликого, но державе нашей большую пользу приносит!

— Чего-о? — Самослав даже рот раскрыл.

— Теперь все газету нашу читают, — пояснил Лют. — А там написано, что носить бабам, да какой вилкой пользоваться, да какие блюда на ужин есть. Ты хоть представляешь, какую пользу эта курица тупоумная принести может?

— Ах ты ж… — Самослав даже на коновязь присел от неожиданности. — Мягкая сила! Да как же я сам… — и он заорал, — боярина Звонимира сюда! Срочно!

1. Остров Руян — современный Рюген, где в более позднее время находилось общеславянское святилище бога Святовида. Паломники туда приходили даже из Чехии и Моравии. Город Аркона, расположенный на острове Руян, был настоящим пиратским гнездом. Одно время руянам платили дань даже ярлы восточной Дании. Разрушен в 12 веке датским королем Вальдемаром I Великим (сын киевской княжны Ингеборги Мстиславовны. Назван в честь знаменитого прадеда — Владимира Мономаха).