Гетопадение
Пролог. Глава 1: “Уверенный в дне”
“Das ist keine Arroganz,
Das sieht nur von da unten so aus“
“Я не высокомерен,
Так лишь кажется со дна”
Eisbrecher
Если вам говорят: «Нельзя просто так взять и наладить торговлю больничными кетамином и этанолом», заканчивайте бессмысленный разговор – эти люди нелепо, бессовестно, нагло лгут. На самом деле, льзя. При условии, конечно, что неплохо знаешь химию и не имеешь понятия, как работает грамматика. Однако даже это далеко не всё: для таких фокусов необходимо быть особого рода человеком. И тут в игру вступают таинственные законы природы и статистики, взявшие верх над приземлённым мирским законотворчеством. Так и случился Господин Шульц-младший.
Насчёт своего положения он не питал никаких иллюзий. Антон чётко знал: в дверь рано или поздно постучат и придут явно не за солью. Хотя, чисто технически, искать будут и её.
Доктор Шульц также знал, что предотвратить этот момент было нельзя, однако под лозунгом «Скажи наркотикам: "Иногда"» на протяжении почти полугода мастерски справлялся с тем, чтобы его отсрочить. Врач фальсифицировал количество пациентов; ставил на поток продажу рецептов; не вынося ампул из больницы, сливал их содержимое в полулитровые бутылки. Он обзаводился влиятельными знакомыми и оформлял списания на некомпетентный младший персонал, который бил, ломал и топтал, терял, забывал и разбивал несчастные флаконы, шприцы и баночки в поистине промышленных масштабах. Его методы представлялись настолько наглыми и циничными, что в них нельзя было поверить, и настолько бесцеремонными, что они действительно работали.
Однако даже самая отлаженная система не прослужит вечно просто потому, что взаимодействует с людьми.
***
Входная дверь приоткрылась, и господин Шульц поднял голову. В коридоре тихо чертыхнулись, ясно давая понять – на пороге стоит именно тот, кого он так ждал:
— А, господин адвокат! Возвращаю Вам Ваш телефон. — Антон довольно сощурился и покосился на сотрудников полиции, едва ли головами о стены не бившихся.
— Ой, спасибо. А то как раз вчера забыл. Так удачно позвонили с моего телефона на мой второй телефон, — вздохнул Отто фон Ланге, адвокат Антона Шульца и по совместительству самый несчастный человек в мире с рабочим графиком, как у Санта-Клауса – 1/364. Но к этому единственному дню он готовился лучше, чем священник ко встрече с Начальством.
Никто, кроме Отто, не обратил внимания на логическую нелепицу. Полицейские и понятые, от жары и скуки обмахивавшиеся папками, уставились на юриста, словно на мессию, и даже не удосужились проверить его бумаги.
Врач уже два раза успел отправить компанию из внутренних органов обратно в отделение. Для начала он через дверь записал их личные данные и позвонил в часть, дабы убедиться, что там числятся указанные сотрудники. Сотрудники числились, но, к несчастью, один из них забыл захватить удостоверение. Во второй раз он нашёл опечатку в постановлении суда – им опять пришлось возвращаться и переделывать документы. Он также отказался от предоставленных понятых, снова переписал в блокнот информацию об участниках обыска и потребовал лекцию о том, какие средства будут использованы во время следственных действий. К чести господина Шульца, лекцию он прослушал внимательнейшим образом и даже задал дополнительные вопросы.
***
— Ты – виноват. Мы – всё знаем, — покачивая туфлей на носке, следователь поднял телефонную трубку и сделал вид, что вызывает конвой. — Бланки распечатываем?
— Ну раз знаете, так предъявляйте обвинения, — Шульц-младший откинулся на спинку стула и равнодушно перевёл взгляд на потолок.
Позже в протоколе он своей рукой изложит всё, что думал по поводу данного мероприятия, отметив незаурядные ораторские способности следователя.*
*Выписка из протокола от 12.10.****: «… таким образом, ставлю вашему обыску 3,2 звезды...».
***
Господин Шульц потёр затёкшие запястья, сложил руки в замок и безучастно поприветствовал суд. Он не прятал лицо за папкой, не устраивал истерик и не симулировал приступы: каким бы мерзавцем ты ни был, мешать людям выполнять их работу – поведение недостойное.
А в этот же самый день юный военачальник поддастся тягчайшему из своих пороков – гневу.
***
Защитник и подсудимый переглянулись, одновременно осознав простую истину: «Они…они же ничего не нашли и не могут доказать».
Обвинение могло предъявить тысячи фактов, которые в совокупности не оставляли господину Шульцу ни единого шанса. Однако каждый довод сам по себе представлялся настолько слабым и неубедительным, что схлопывался под тяжестью собственного веса. У прокурора не было ни одного неопровержимого или, по крайней мере, вменяемого доказательства вины Антона. По итогу всё, что ему смогли предъявить – курение в общественных местах в особо крупных объёмах по предварительному сговору. Этого врач не отрицал и даже был готов понести заслуженное наказание – заплатить штраф.
Прокурор пучила глаза от возмущения и ярости:
— Господин фон Ланге, Вы на полном серьёзе хотите заявить, что Ваш подзащитный наразбивал ампул и напроливал спирта на целый бассейн из-за, — у неё дёрнулась верхняя губа, — плохого зрения?
— Хочу? — Адвокат, отрешённо вертевший шариковую ручку, тряхнул головой и, словно очнувшись, бодро подхватил. — А, да! Хочу! Это именно то, что я говорю прямо сейчас.
— Бессмыслица какая-то! Он не смог бы при всём желании, — она всплеснула руками и нервно рассмеялась, но никто в зале её не поддержал.
— Дело в том, — вкрадчиво начал Отто, — что мой клиент очень много работает, сильно устаёт. И это факт.
Уцепившись за ниточку, которую ему только что подкинули, фон Ланге был готов идти ва-банк и позориться до конца:
— Это можно по камерам отследить и проверить по журналам дежурств. Мой клиент постоянно вынужден напрягать глаза и руки во время работы. Что-то падает, что-то разбивается, не без этого. Так уж вышло, что все его подчинённые – жуткие трудоголики. Под стать начальнику. Вот бассейн и «накапал». Простите за каламбур.
— А справки? Есть ведь куча справок, подписанных его именем.
— Почерковедческая экспертиза отчётливо дала понять, что подписи моему клиенту не принадлежали. Как и потожировые.
И это была чистейшая правда о грязных разводах и махинациях: эксперты именно так и постановили. Даже несмотря на то, что господин Шульц лично подписывал все справки, делал он это в перчатках, маске и левой рукой, будучи правшой.
В этот самый час в городе продадут очередную партию рабов.
***
Покачиваясь на ледяном ветру и заново привыкая к дневному свету, Шульц-младший сошёл с крыльца здания суда свободным человеком. Руки теперь тряслись не только от усталости и никотиновой ломки, но и от колючего мороза. Он подул на ладони: изо рта вылетело и тут же застыло в воздухе облачко пара.
Адвокат взял подзащитного под локоть, легонько поддерживая, отвёл за угол и, убедившись, что все разошлись, треснул по затылку. Получилось довольно неуклюже.
— Справедливо и обоснованно, — Шульц порывисто выдохнул и прикрыл глаза.
Сжимая и разжимая пальцы, он нервно облизывал губы и с завистью наблюдал, как Отто загораживает зажигалку от ветра. Наконец адвокат не выдержал давления немигающего взгляда, достал вторую сигарету и небрежным движением передал клиенту. Тот с неподдельной признательностью кивнул и прикурил от зажигалки благодетеля. Сделав затяжку, он с облегчением облокотился о стену.
В воздухе повисло напряжённое молчание. Его прервал Отто:
— И что мне теперь прикажешь делать? Что теперь будет с моей репутацией? Ты понимаешь, что я стану «адвокатом дьявола»? — Адвокат Антона превратился в его прокурора. — Это всё ты! Ты, Шульц!
— Отто-Отто, дружище, не гиперболизируй. Да, у нас с тобой репутация слуг Сатаны, но только потому, что мы чертовски хороши. Вспомни, каким ты был раньше: голый, как правда. А теперь?
— Не гиперболизируй? Не гиперболизируй, говоришь? Я гипоминизирую! Что нам теперь делать? Мне что делать?
Они сделали синхронную затяжку. Во время спонтанного перемирия Антон пожал плечами и со свойственной ему невозмутимостью постановил:
— Во-первых, докурить, пока никто не видит – снова быть по ту сторону стены как-то не хочется. Потом – поесть и выспаться. Завтра будем праздновать освобождение невинно осуждённого и твой юридический триумф. А мне бы вот не помешало насобирать мелочи на проезд и какую-нибудь снедь, — он согнулся пополам и прижал руки к животу. Обращённый на Отто взгляд процитировал Сент-Экзюпери.
— Да подвезу я тебя, подвезу, чёрт подери. Но следующий обед, чур, с тебя. И не в забегаловке какой-нибудь, слышишь? — Он выпустил изо рта сигаретный дым и осмотрел друга с ног до головы. — Скажи-ка лучше, тебя точно не Тиль зовут?
Антон ухмыльнулся, оскалив белоснежные зубы: «Деда так звали».
Когда друзья докурят и, пошатываясь, направятся к парковке, солнце уже окончательно скроется за облаками. В эту самую секунду ветер повалит дуб, из которого сделают гроб господина Шульца. Хотелось бы сказать, что это будет совсем другая история, но не стоит питать иллюзии на этот счёт.
Пролог. Глава 2: “Конченные люди и завершённый человек”
“Ich bin der vor dem dich alle warnen
Ich bin das Gesetz”
“Я тот, о ком предупреждают
Имя мне - закон”
Eisbrecher
Кем был господин Шульц и как он докатился до жизни такой подробнейшим образом расписано в 186 томах уголовного дела. Но за изложенной сухим протокольным языком выжимкой фактов прячутся судьбы сотен и тысяч живых существ. Самое страшное, что преступный бюрократизм привёл к потере горькой иронии и чёрного англо-саксонского юмора, тянущихся сквозь биографию Шульца-младшего красной нитью. Как жаль, что история его жизни попала в руки прокурору, а не Шарлью де Костеру!
Личность и наружность Антона Макса Шульца без труда можно было бы описать как обыкновенные, при условии, что он жил бы в XIX веке. Однако беспощадный фатум распорядился иначе и сделал его героем не того времени. Люди считали Антона не лишённым обаяния молодым мужчиной, отличавшимся на удивление высоким ростом, вытянутым угловатым лицом с узким длинным носом и тонкими сухими губами. Жидкие каштановые волосы он собирал на затылке в короткий хвостик.
Господину Шульцу не было и двадцати семи, но юношеский запал в нём давно угас: он выглядел старше, а потухшие глаза нередко снисходительно глядели поверх очков. Он без ложной скромности признавал личное превосходство: его движения были легки и элегантны, а подбородок всегда поднят.
Ничего правильного в нём не было, зато то неправильное, что всё-таки было, сочеталось гармонично. Лицо, одежда, манеры и речь производили безукоризненное впечатление. Из целостной картины выбивались только душа и помыслы. Если с первой дело обстояло достаточно просто – она отсутствовала как таковая, то ход его мыслей был поистине неисповедим. Впрочем, суровое воспитание отца сделало своё дело, и общество по праву присвоило ему титул «Человек эпохи Возрождения».
Со стороны могло показаться, будто вперёд его гонит лишь жажда наживы. Это была полуправда, которая, как известно, хуже лжи. Деньги он считал лишь единицей измерения собственного мастерства, и так считать ему приходилось много и часто. Общество никак не умаляло его умений и знаний, но вскоре сочло зазнавшимся «самодуром». На том и сошлись.
Имён у господина Шульца было множество, но подходящим он считал только одно – «флюгер». Отнюдь не потому, что постоянно менял убеждения. Просто всегда знал, откуда дует ветер, успешно выходил из, казалось, патовых ситуаций и сам загонял противника в цугцванг. Шульц-младший и сам не понимал, почему лишь бросив беглый взгляд на вещь, мог сразу составить криминальную схему не меньше чем на двадцать, а то и на все двадцать пять лет строгого режима. Но, несмотря на всё это, первый свой шестнадцатилетний срок он действительно получил незаслуженно.
Клаус и Урсула растили сына и двух очаровательных дочерей в строгости, не без оснований опасаясь, что если дети не будут заняты каждую секунду своего времени, то увлекутся творчеством и станут деспотами. Прецеденты уже были, один из них вынудил династию Шульцев эмигрировать дважды. В попытках предотвратить тиранию в Евразии, родители превратили квартиру в Вавилон.
Антон начал жить самостоятельно, как только позволил закон. Скопив денег и связей, в свой шестнадцатый день рождения он пересёк границу и вернулся на почти историческую родину. Там его как потомственного врача с распростёртыми объятиями приняли в университет, где он и познакомился с людьми, которых счёл полезными. Там же он встретил её.
Глэдис, студентку по обмену. Откуда она родом, никто точно сказать не мог, но её акцент чем-то напоминал скандинавский, к тому же гармонировал с северной внешностью. Глэдис так и не подтвердила этих догадок, но и опровергать их тоже не торопилась.
Сама будучи «флюгером», девушка буквально видела Антона насквозь. Однако, в отличие от него, она направляла способности во благо людям, а не на собственное увеселение. Эти двое были словно соль и сахар: цвет и форма похожи, вот только он обманом и сладкой лестью медленно разъедает основы общества, в то время как она со своей горькой честностью и острым языком, будто воздух, становится условием выживания социума. Она была в силах некисло насолить ему и умело пользовалась этим. Её холодность и отстранённость раздражали его днём и не давали спать ночью. Он постоянно чувствовал на себе пронизывающий взор и под ним не мог плести свою сеть.
Эта женщина стала его личной Немезидой. Шульц неоднократно пытался наладить с нею контакт, перетянуть на свою сторону, подкупить или перехитрить, однако не добился ничего, кроме пары равнодушных реплик. Она сводила Антона с ума, притворяясь, что не знает о роде его занятий. Так, помимо практического и спортивного, он ощутил иной, новый для себя интерес.
Как бы то ни было, Шульц-младший блестяще проявил себя во время обучения и получил разрешение самостоятельно выбрать место стажировки. Вместо клятвы Гиппократа он принял к сведению его пожелания и отыскал местечко как раз по себе.
***
Отто тогда находился в самом начале своей адвокатской карьеры и ещё старался прибыть на место преступления до старших коллег. Он внимательно ознакомился с материалами расследования, тем более сегодня был особенный день – ему наконец поручили первое дело.
Он крутил проржавевшие педали велосипеда и представлял, как за несколько часов в одиночку распутает все возможные перипетии, восстановит справедливость и спасёт своего клиента, а клиент решит его отблагодарить, а потом они… Адвокат не успел зажать тормоз, и просто выставил ноги вперёд – велосипед с громким лязгом завалился на бок.
Над неровной белой линией, больше напоминавшей амёбу, весело дрыгавшую ложноножками, на корточках сидел мужчина в медицинском халате. Он задумчиво растирал между пальцами что-то липкое, пока их с Отто взгляды наконец не встретились. Незнакомец встал, расплылся в улыбе и, стянув латексную перчатку, выставил перед собой костлявую ладонь:
— Здравствуйте. Антон Макс Шульц, практикант-судмедэксперт.
— Отто фон Ланге, помощник, э, — он прочистил горло, — адвокат. А что Вы, собственно, делаете на месте преступления?
— А Вы?
***
Через четверть часа они, как казалось со стороны, уже мирно беседовали в отделении. Если бы корреспонденты «Книги рекордов Гиннесса» не шатались не пойми где, фиксируя количество соломинок в носу очередного дальнобойщика из Алабамы, смогли бы заснять нечто поистине стоящее – самое учтивое совокупление жабы и гадюки за всю историю истории.
— Не думал, что медэксперты теперь занимаются расследованиями, — Отто поднял бровь со всей надменностью, на которую был способен.
— Как и адвокаты, — парировал Антон. — И тем не менее. Мы оба здесь.
Они молча сели друг напротив друга. Врач первым возобновил разговор:
— Ну что ж, раз хотите расследовать, так давайте расследовать, — улыбнулся он. — Или боитесь?
— Я? А пойдёмте! — Адвокат со скрипом отодвинул стул – на паркете остались царапины. — Только куда?
Оба присели: «А действительно, куда?». На этот раз инициативу перехватил Отто:
— Зачем Вам всё это, господин Шульц? Могли бы спокойно сидеть в кабинетике, таблеточки от простуды выписывать.
— Во-первых, никаких «таблеточек от простуды» не существует. Есть средства от её симптомов. А, во-вторых, да будет Вам известно, я увлекаюсь криминалистикой. Видите ли, пару лет назад наткнулся на одну занимательную статейку, которая поразила меня до глубины, — он подавился и откашлялся, — души.
— Милости прошу, — фон Ланге снисходительно улыбнулся и настроился слушать.
Закинув ногу на ногу, медэксперт достал портсигар и предложил адвокату. Презрительно поморщившись, фон Ланге отказался, но Шульц, казалось, не обратил никакого внимания, и затянулся сам: «Вы, конечно, знаете Пабло Эскобара. Да-да, наркобарона, того самого. Думаю, юристу не стоит объяснять, тем более такому квалифицированному, как Вы, фон Ланге. Так вот, Роберто, его брат», — врач несколько раз тряхнул запястьем – спичка потухла. — «Решил выпустить складной смартфон, аналог сами знаете чего. Блогеры, конечно, получили копию на обзор, и тут выяснилось: это был никакой не аналог, а самый настоящий брендовый телефон, только обёрнутый в золотую фольгу. Вот отличная сделка, о которой необходимо рассказать подписчикам, ведь «подделка» стоила в пять раз дешевле оригинала. Вы, я вижу, уже догадались, в чём дело. Впрочем, этого и следовало ожидать. Тогда просто расскажу, как их вывели на чистую воду. С Вашего позволения, конечно же».
Отто пока не до конца понимал, в чём именно заключался обман, но профессионально не сомневался в его наличии. Ему стало неловко от осознания, что он не оправдывает лести Антона, пока тот как ни в чём не бывало продолжал: «Популярный обозреватель решил протестировать смартфон сам и оставил два запроса на сайте: один под настоящим именем, второй – под псевдонимом. А вот пришёл только один заказ. Ска́жите мне, какой? Ну же, Вы уже знаете ответ, не разочаровывайте меня».
— Очевидно, на то имя, под которым он известен.
— Именно. В нашем случае, под настоящим.
Незаметно для себя они вышли из отделения и отправились на поиски.
***
К вечеру вместо улик детективы с удивлением обнаружили, что на них обоих составили по рапорту о неявке на работу. Отто попытался оправдаться тем, что нашёл неопровержимые доказательства насильственной смерти жертвы. Однако его даже слушать не стали, заявив, будто бы это было понятно уже на третьей секунде расследования.
За ними захлопнулась и протяжно зазвенела дверь кабинета комиссара – все, находившиеся в радиусе трёх метров, получили лёгкую контузию. Один из офицеров усмехнулся и сочувственно оглядел юнцов, которым за шесть лет университета так и не объяснили, в чём конкретно заключается их работа. Голливудский мир победил. Китч оказался сильней.
Антон положил ладонь на плечо коллеги и театрально вздохнул:
— Дружище, оставьте. Нет смысла. Для них мы уже кругом виноваты. Завтра новый день, а сегодня, — он поднёс мизинец к губам, — сегодня пойдёмте-ка в бар?
Отто поперхнулся и потёр шею:
— Эм, куда? Ну, я, — он отвёл глаза, — я сегодня не могу. Простите.
— Да я же шучу. Думаешь, я не понимаю, Junge vom anderen Ufer («игрок другой команды»).
Отто сглотнул слюну и почувствовал, как темнеет в глазах. На лбу выступил холодный пот: «Но... как же это? Как Вы?».
Антон подхватил его под мышки и усадил на скамейку:
— Просто я очень наблюдательный, — он развёл руками и протянул коллеге бутылку воды. — Да не бойся ты, фон Ланге, только проверял гипотезу, шантажировать не собирался. Может тогда хоть кофе выпьем за приятное знакомство? Я проставляюсь. Первый день как-никак.
Отто пока не знал, что ждёт его впереди, но чувствовал грядущие перемены местом, которому привык доверять: находясь сзади, оно на удивление точно предсказывало будущее. Адвокат кивнул и закрыл лицо руками. В голове мелькнула мысль, что лучше, всё-таки, быть врагом хорошего человека, чем другом плохого.
***
Набравшись опыта, Шульц решил, что пора бы ему вернуться в alma mater и начать использовать полученные знания. В голову врача пришёл масштабный план по внедрению криминальных практик в областную клиническую больницу на гос. обеспечении.
Единственное, чего он не учёл, была неявная, но истина: о лучших преступных схемах не пишут в полицейских отчётах. Лучшие преступные схемы так и остаются нераскрытыми.
Пролог. Глава 3: “Пей по праздникам, кури – по неприятностям
“Ich hab' Freunde, ich bin nicht sozial
Ich habe Werte und keine Moral”
“У меня есть друзья, но я не социален
Есть ценности, и нет морали”
Eisbrecher
Присвистывая, Антон дёрнул ручку BMW. Его ноги вдруг подкосились, во рту пересохло: кто-то караулил их с Отто из-за здания суда, и врач ни секунды не сомневался – это был отец. Неодобрительный взгляд Шульца-старшего сверлил блудного сына, а тот ощущал, как накатывается тошнота и закладывает уши. Антон не мог уверенно сказать, происходила ли сцена в реальности или разыгрывается в воображении. Разлепив веки, он понял, что потерял отца из виду, болезненно поморщился и упал на пассажирское сидение.
Адвокат пристегнулся и протёр руль салфеткой:
— Ты чего, Шульц?
—Да нет, ничего. Просто я так ослаб и оголодал, — подмигнул он и откинулся на спинку кресла.
Отто закатил глаза и резким движением провернул ключ в зажигании.
***
Адвокат поблагодарил кассира и забрал из его рук пакеты с жирными разводами. Один из них он протянул клиенту, который сидел, отвернувшись к окну, и не обращал внимания на оклики. Бумажный свёрток с картошкой и сэндвичем ударился о его голову, затем с тихим хрустом упал на колени.
— А? Извини, я просто, — растирая плечи, Антон приоткрыл воспалённые глаза, — задумался. Как-то холодно стало, не находишь?
— Не знаю. Как по мне, так даже жарко. Печку включить? — Отто достал полулитровую бутылку и протянул врачу.
Антон принял её, растерянно тряхнул головой и зажмурился:
— Да нет, нет. Не надо. Спасибо за еду и... Вы ведь подкинете меня до дома, Отто?
— Да, — буркнул адвокат, опешив от резкого перехода на «Вы». — Да, конечно. Неважно выглядите, Шульц. Всё в порядке?
Антон несколько раз кашлянул, прочистил горло и вытер рукавом выступившие слёзы. Его губы посинели от напряжения:
— Да-да. Видимо, устал немного. Ничего страшного.
Не отводя глаз от дороги, Отто тыльной стороной ладони коснулся его лба:
— Мой чай тоже возьми, я не буду, —адвокат снял куртку и протянул её Антону. Затем включил печку. — Может, сразу в больницу?
— Как думаешь, что со мной сделают теперь в этой больнице? — Прохрипел Шульц, на его бледном лице проступила вялая ухмылка. — Бардак у них, а виноват я.
Адвокат вздохнул и похлопал клиента по плечу.
***
Отто помог ему перешагнуть через порог. Внутри было темно и тихо. Единственное растение в доме помахало завявшими листьями в сторону сквозняка. Через приоткрытую дверь проник свет, и все трое внезапно вспомнили, что в обязанности следствия не входит последующая уборка обыскиваемого помещения. Они осмотрели фронт работ с лестницы и постановили: это проблема будущего Шульца.
Отто проводил его до спальни и усадил на кровать:
— Я вызову доктора, а ты раздевайся и лезь под одеяло, — он бросил беглый взгляд на Антона и покраснел. — Ничего не говори! Ты меня понял.
— Зачем вызывать доктора, если можно вызвать кого поинтереснее?
Ещё один тревожный симптом – полная потеря вкуса и чувства юмора. Отто проследил за тем, как друг послушно переодевается в домашнее и ложится в постель. Затем, прислушиваясь к длинным гудкам, вышел на кухню:
—… Глэдис, да… да, я всё понимаю, но ему правда плохо… Нет, я не скидываю на… Нет, останусь. Ты приедешь?.. Он не сильно горячий, вроде.
Из соседней комнаты донеслось: «Не отбирай у неё право самой решать, чувак».
— Слышишь, да? Да, как всегда. И тошнит… Пить ещё просит всё время... спасибо. Да, подожди две минутки, — Отто заглянул в комнату, где, свернувшись под одеялом и поджав ноги, дрожал хладнокровный Шульц. — Антон? Эй, Антон!
Он потряс друга за плечо, но тот лишь стонал и пытался отбиваться:
— Эм, Глэд, ты ещё тут? Ну, у него официально жар.
На другом конце трубки послышалось усталое «Почему я даже не удивлена? Полчаса». А за ним – короткие гудки.
***
Сначала господин Шульц почувствовал лишь тупую боль в шее и мышцах. Затем к ней присоединились колющая в рёбрах и ноющая в левом виске. И вдруг наконец что-то приятное: запах домашней пищи.
Антон попытался обхватить живот правой рукой, но вместо этого взвыл от боли: он задрал футболку и обнаружил бинт, из-под которого выглядывали багрово-синие пятна. Он потёр ребро и зажмурился. Затем ощупал своё лицо: глаза впали, а губы высохли и потрескались.
Приподнявшись на локтях, он поморщился и нашарил рукой очки. Голова по-прежнему кружилась, однако ему удалось заметить на тумбочке три стакана воды, горстку таблеток и записку:
«Как проснёшься, выпей. “Сухая Селёдка” Юхансдоттер»
На обратной стороне менее аккуратными печатными буквами было выведено:
«С тебя ДВА обеда, и ты всё равно мне должен. “Schwuchtel Wichser” фон Ланге».
Антон с горечью выдохнул остатки надежды и, предчувствуя долгий разговор, схватился за голову. Посидев так несколько минут, он поднялся и, пошатываясь, поплёлся в сторону ослепляющего света, мелодичного женского хихиканья и простодушного мужского гоготания.
— Ага, проснулся! — Отто оторвался от тарелки с пирогом и всплеснул руками. — Как себя чувствуешь?
— Что тут происходит? — Антон сделал неловкий шаг в кухню и тут же повалился на стену в дверном проёме.
Отто подскочил к нему и усадил на своё место. На минуту покинув кухню, адвокат вернулся с пледом и набросил его на плечи Антона, затем достал суповую миску, ловким движением черпака налил в неё бульона и поставил перед носом друга.
На время, пока Шульц ел, кухня утонула в безмолвии. Слышно было только как звонко стучит о дно тарелки ложка и глухо тикают часы.
— Это ты приготовила? — Низко склонившись над миской, Антон поднял бровь и обратился к Глэдис. — Очень вкусно. Я не знал, что…
— Нет, конечно, ты что? Это слишком «сексистское» хобби для такой «гадюки», как я. Это твой «дружок-пирожок».
Она положила ладонь на плечо Отто и, заглянув ему в лицо, извинилась. Он добродушно кивнул. Антон сглотнул ком и трясущейся рукой размазал пот по лбу:
— Я и такое говорил? Я правда не помню. Я… я-я так не думаю, честно. Вы оба мне, дороги. Простите, — он стыдливо опустил глаза, — правда больше не повторится. На самом деле я не такое животное…
— Как ребёнок! — Расхохотался Отто.
— Как ребёнок, — вздохнула Глэдис. — Ну и? Что дальше, герой?
Антон подавился очередной ложкой супа, откашлялся и закусил нижнюю губу:
— Дальше зарабатывать на жизнь, — пожал плечами он. — Вон, частную клинику открою.
— Частную клинику? У тебя в аптечке только бинты, зелёнка и пачка контрацептивов. Готова поспорить, всё уже давно просрочено. Остальное пришлось докупать.
— Что ж, значит, у меня теперь есть «остальное».
Антон впервые в жизни радовался тому, что его отчитывают: пускай ругают – лишь бы не молчали.
— А что? Лечить буду тех, кого в больницы не пускают. Криминальным доктором стану.
— Обычным стань сначала, — Глэдис закатила глаза и, намазав маслом хлеб, передала ему.
— Шульц, я засажу тебя, как только появится шанс, помяни моё слово, — серьёзно заявил Отто. — Надоело жить от зарплаты до зарплаты? Хочешь от административки до уголовки?
— Шанса у тебя не будет, уж поверь мне, — с набитыми щеками парировал Антон.
Так они и сидели, пока топливо сарказма и иронии не иссякло, всё время чувствуя несанкционированный прилив тепла к месту, где должно находиться сердце.
Когда друзья разошлись, Антон снова огляделся, чтобы оценить масштаб грядущей уборки и попасть в её цепкие объятия. Нужно было взглянуть правде в лицо – за решёткой он просидел бы столько же, сколько будет это разгребать. Но гор хлама и выпотрошенной из шкафа одежды он уже не застал. Вместо них была только записка:
«САМ ТЫ SCHWULER. Schwuler Отто.»
Часть 1. Глава 1: “Если захочу услышать твоё мнение, я тебе его скажу”
“Far from home, a man with a mission
In the heat of the glistening sun”
“Вдали от дома, человек с поручением
Под зноем палящего солнца”
Sabaton
Мигрень стала его неотъемлемым спутником и извечным компаньоном с тех пор, как ему только удалось обрести сознание и выделить себя из людской массы. В этот знаменательный момент он осознал, что словосочетание «быть частью общества» является лишь эвфемизмом к более точным «испытывать неудобства» и «страдать». Другие почему-то называли данный процесс «жизнью», но тут уж нужно сделать скидку: от них много и не ожидалось. Однако на сей раз боль перешла все мыслимые границы: превратившись в настоящую пытку, она заставила проснуться в реальный мир. Непростительное вероломство. А ведь он ещё считал её другом.
Человек чувствовал себя так, будто снова лежит на сковородке в аду – солнечные лучи отражались от не тронутого техническим прогрессом снега, щипали глаза и обжигали пальцы. Заслониться не получилось: руки не слушались, а во рту было сухо, как в остатке.
Постепенно до него начали долетать звуки различной частоты и степени назойливости. Контроль над телом вернулся, и он почувствовал, как что-то давит на грудь, затрудняя дыхание. Если бы усилие воли имело единицы измерения, понадобилось бы два с половиной ледокола «Polarstern» мощностью порядка семидесяти пяти тысяч лошадиных сил, только чтобы разлепить один глаз. Договорившись с мозгом и печенью о кредите на столь необходимые сейчас молекулы АДФ, человек приготовился вечером жалеть об опрометчивом решении – слишком велика окажется впоследствии процентная ставка. От яркого света засвербело в носу, и процесс чихания обрёл форму нейроцида.
Первым, что он увидел, стали две полупрозрачны фигуры, возвышавшиеся над его бесполезным туловищем. Немного попрыгав, они слились в одну чёрную, и единый в двух лицах сделал шаг в сторону. Небесное светило перестало испепелять глаза и кожу, но риск умереть от переохлаждения и удушения оставался актуальным. Он постарался отвлечься от первого и прислушался к лепету над ухом. На решение перевернуться наложили вето боль в переносице и треск стекла: «А, ясно, я ношу очки».
— Ты как? — Мурлыкнула маленькая фигурка, поднимаясь с его груди.
Кем они приходились друг другу, он вспомнить не мог, но всё же ощутил к детёнышу смутную привязанность. В конце концов, не может быть чужим ребёнок, который, так же как ты сам, носит очки.
Внезапный порыв ветра, спугнувший с земли снежинки, наконец унялся, и благодаря силе оптики он разглядел ещё несколько рядов чёрных силуэтов. Помимо женских и детских фигур, его окружали ещё одинаковые солдатские. Их можно было различить по блестевшим на солнце доспехам. «Отражающий» было сегодня словом дня, но не по самой приятной причине. Человек откинулся на спину, прокашлялся и предпринял первую попытку начать переговоры: «А, э… Извините?».
Ребёнок повернул голову и пропищал что-то возвышавшейся над ними тени. Тень немного подумала и грозно сплюнула пару слов. Это звучало, как спор настроечной таблицы и помех. «Не мой», — подумалось ему. — «Язык родственника я бы, наверное, понимал».
— Пап? Я ему говорю: «Мы пришли с миром», а он такой: «Хватит врать!» — пожаловался ребёнок.
Из этого предложения человек вынес для себя больше, чем в него закладывали, однако совсем не то, что пытались донести. «Мой, значит», — с гордостью заключил он. — «Неужели я такой старый... рая?» — он прижал руку к шее и прочистил горло. — «Всё-таки "рый". Ну и осёл! Мог бы и по "пап" догадаться». Рисковать и пытаться угадать гендерную принадлежность подростка он не отважился и вместо этого только спросил:
— А мы с миром же, да, пришли, этот… дитя моё?
Дитя пропустило его слова мимо двух пар пушистых ушей и снова обратилось к тени, скрестившей руки на груди. Она склонила голову на бок и, прежде чем ответить, подняла с земли рюкзак, а затем, брезгливо осмотрев, швырнула вперёд. Проскользив по снегу около метра, сумка остановилась прямо перед носом новоявленного отца. Он боязливо разлепил веки, приподнялся на локтях и с немым вопросом обратился к только что обретённому ребёнку. Если бы вопрос не остался немым, обратиться с ним к ребёнку было бы нельзя.
— Я говорю, что ты врач и решил бескорыстно помочь местным.
Врач тотчас определил для себя, что «бескорыстно» совсем не то слово, которое он мог бы использовать:
— А он что? Если сказал уходить, то мы уйдём. Раз надо – значит, надо.
— Он спросил, наше ли это.
— Наше?
Подросток произнёс короткое слово, состоящее всего из двух звуков и, по всей видимости, означающее утвердительный ответ. Его врач на всякий случай решил запомнить: нужно же было помнить хоть что-то.
Гул, нараставший в толпе, причинял всё большие страдания, однако фигура снова дала о себе знать жестом, заставившим всех смолкнуть.
— Он спрашивает, что здесь забыл человек, и почему он сопровождается детёнышем народа леса, — неумело перевёл ребёнок.
— А и правда. Что?
Видимо уже не надеясь на помощь, подросток снова ответил сам и передал вопрос: «И что, хороший ты лекарь?»
— Йо, — подтвердил он: хотелось почувствовать под ногами хоть какую-то почву, поимо досок эшафота. Единственное, что почти не вызывало сомнений в этом стремительно меняющемся потоке жизни – утвердительный ответ, который он узнал полминуты назад.
Врач неуверенно поднялся на ноги, но вспомнил про рюкзак и, продолжая смотреть фигуре прямо в глаза, присел на корточки. Тень была почти на голову ниже, и теперь снизу вверх приходилось смотреть ей.
Силуэт оказался коренастым зверолюд в белых доспехах странной и, вероятно, не самой удобной конструкции. Нижнюю часть лица закрывала маска, призванная придавать устрашающий вид – такие человек видел в музее, в зале древней Японии. Появилась ещё одна зацепка: ему приходилось ходить в культурные заведения. Получается, у него водились деньги и довольно сомнительный вкус.
«Боже, так это что же получается? Я отец японца, получается?» — подумал он и тут же осёкся: познания в прикладном языкознании подсказывали, что в японском «да» должно было бы прозвучать как «хай». Это слово он записал, чтобы не запомнить – на почти исторической родине старались к подобным ему больше не прибегать.
От размышлений его отвлекла непривычная манера незнакомца в доспехах держаться: переступая с ноги на ногу, он неестественно крепко прижимал к груди правую руку.
Врач наклонился к подростку и шёпотом спросил:
— Как сказать: «Меня зовут…»?
— Они уже знают, как нас зовут.
«А мне как прикажешь узнавать?», — ругнулся человек про себя.
— Как тогда будет: «Я могу вылечить»?
Ребёнок немного подумал и, привстав на цыпочки, шепнул ему на ухо: «Jag kan läka det».
Ещё в середине предложения отец понял, что повторять этого он не хочет, не может и не будет, а потому просто указал пальцем на руку воина. Тот прижал её ближе к телу, покраснел и как бы против воли, достал меч.
— В чём дело? Почему он сердится?
— Потому что ты указал на его грудь.
— И? — Врач выпучил глаза, ожидая, более подробного объяснения.
— Не уверен точно, но у них, по-моему, считается, что, когда указываешь пальцем, как бы заявляешь на это права. Он решил, ты хочешь вырвать его сердце и перебить весь народ, — медленно и вдумчиво пояснил подросток.
Врач яростно замотал головой – подобное поведение, казалось, заставило воина рассвирепеть ещё больше. Все, кто мог достать оружие, достали его. Остальные просто чрезвычайно красноречиво осуждали молча. Пришлось вмешаться маленькому дипломату. Ребёнок несколько раз кивнул и что-то прощебетал. По раскатистому смеху толпы стало понятно, что, несмотря на все старания человека, ситуацию всё же удалось уладить.
Воин в белых доспехах сделал шаг вперёд. Врач рефлекторно протянул руку, но этот жест проигнорировали, ответив лишь мягким кивком:
— Не стреляйте! — Произнёс воин не своим голосом то ли из-за перехода на чужой язык, то ли от отсутствия маски.
Ребёнок не стал ждать расспросов и объяснил сам: «Они думают, это значит "здравствуйте" на человеческом. Его, кстати, Рейден зовут. Он военный чиновник, но тут временно выполняет обязанности вождя».
— Вот как? Скажи, что мне тоже приятно познакомиться.
Рейден поднял брови и покосился в сторону тропы, ведущей в лес.
— Это значит то, что должно значить, или я украл его сердце-душу и теперь стану партнёром-вождём? Очень высококонтекстуальная культура у них.
— Рейден говорит, что отведёт тебя к Оракул. Она определит, чисты ли твои намерения, и тогда уже он решит, что с нами делать. Ещё сказал, что если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, то сначала разберёшься с «личным составом», что бы это ни значило, потом с гражданскими, и только потом с ним самим.
«А за кого я себя выдаю, если не помню, кто я?» — задумался врач.
В любом случае выбора ему не предоставили. Но, по крайней мере, была надежда хоть что-то разузнать. Была, правда, и вероятность резко и обидно умереть, но он решил довериться судьбе: «В конце концов, зверски убьют кого-то другого, а мне сейчас минут семь от роду». И он действительно почувствовал себя младенцем: ничего не понимал, мог общаться только с другим ребёнком. Хотелось кричать и сменить штаны.
***
Тем временем толпа начала понемногу редеть: народ понял, что зрелища не будет и решил устроить его самостоятельно, но уже в другом месте. Рейден измерил взглядом отца с ребёнком, вздохнул и, шатаясь, поплёлся к дороге. Врач заметил, что необычные крылатые доспехи перевешивают его, а амплитуда покачивания всё увеличивается. Они переглянулись и пошли за воином по свежеутоптанному насту.
Доковыляв до тропинки, Рейден согнулся и оперся руками в колени, но, обернувшись, тут же и выпрямился. Маленький переводчик был слишком занят сражением с сугробами, чтобы что-то заметить, но врача всё же насторожили странности в поведении проводника.
Сын с отцом следовали за проводником в гущу леса, но вышли к ярко освещённой поляне, где на солнце блестела и переливалась снежная крупа. Воин остановился, свистнул и выставил вперёд здоровую руку. Послышался хруст замёрзшей листвы, и из кустов выскочил серый конь в яблоках. Он нёсся прямо на Рейдена, но резко остановился, упёршись мордой в его ладонь. Хозяин почесал его лоб с белым пятном, напоминавшим череп, что-то прошептал и неуклюже вскарабкался коню на спину.
— Узнай, почему она без седла, — попросил врач.
Ребёнок обратился к нависшему над ними слиянию человека и лошади. Они казались непостижимыми монументом первобытной силе, вылепленным из мышц, обтянутым кожей и отлитым в металле – кентавр и пегас одновременно.
Наездник коротко пояснил: «Контроль».
Кого и над чем, врач выяснять не стал и послушно вскарабкался на лошадь. Промелькнула мысль, что неплохо было бы помочь забраться и ребёнку, но Рейден уже усаживал его перед собой.
Находиться на спине коня без седла было неудобно, однако по непрекращающемуся ёрзанью подростка удалось наконец сделать окончательные выводы о его половой принадлежности.
Рейден напряжённо вглядывался в клубки запутавшихся веток и, казалось, совершенно не торопился. Они ехали бесконечно долго, хотя отголоски звуков города можно было услышать уже с поляны. Жалобы и предложения начинавшего раздражаться врача были переданы через мальчика и обстоятельно проигнорированы:
— Быстро – это медленно, но без перерывов, — не оборачиваясь, прогудел воин.
Пришлось довольствоваться малым. Врач откровенно скучал, удручённый тем фактом, что приходилось сидеть меж крыльев доспеха и либо смотреть на них, либо в спину своего конвоира. По состоянию амуниции он сделал вывод, что она не раз побывала в бою, и там, где перья были потрёпаны или вырваны, можно было разглядеть отголоски прекрасного и яростного мира.
Врач обращал внимание на новые, то есть почти все звуки и запахи вокруг. Вдруг он чуть не поперхнулся: среди листвы резвилась гусеница размером с собаку. Поймав на себе его немигающий взгляд, она встала на задние лапки и неуклюже помахала тремя парами передних. Он несколько раз моргнул, но существо уже скрылось под землёй. Врач оглядел своих спутников, пытаясь убедиться, что ему не показалось, но они, похоже, ничего не заметили.
В городе им наконец удалось спешиться, что безмерно его обрадовало. Рейден повёл отца с сыном через рынок рядами криво сколоченных прилавков. Нестерпимо пахло рыбой и пряностями, продавцы лениво предлагали свой товар, зная, что его и так купят, какую цену не назови. Здесь уже никто не обращал внимания ни на ребёнка, ни на человека, ни на крылатого война. Но среди букета ароматов, врач, словно гончая, почуял тот самый, единственный, который скорее назвал бы благоуханием. Сигареты. Он оторвался от спутников и через несколько секунд едва смог нагнать их в толпе.
После этого они стали подолгу задерживаться у каждого прилавка, рассматривая, экзотические и не очень товары, а врач начал всё чаще замечать неудовольствие на лице проводника. Тем не менее, тот безропотно останавливался, когда его просили.
— Извините, что так получается, просто я вижу это место в первый раз, — смущённо проговорил врач.
Рейден нахмурил густые брови:
— Ты не в том положении, чтобы обманывать. Я даю тебе время насладиться жизнью на случай, если это твои последние часы. Ври больше, и мне не нужна будет Оракул, чтобы убедиться в твоей нечестивости.
Врач почувствовал, что его осадили и пристыженно замолчал. Мальчик тряхнул кудрявой головой и вопросительно посмотрел на отца.
Во время этой пламенной речи он думал не о том, как его отчитывают и даже не о страшном смысле слов Рейдена, а о его лице: оно было каким-то нездешним, широким и квадратным. Разрез глаз – явно азиатским, но не таким, как у остальных. К тому же, кожа чуть смуглее. Жар, с которым он говорил о благочестии, по-видимому, свидетельствовал ещё и о культурном различии.
***
Спустя полчаса они наконец дошли до пещеры на окраине села. Опершись о стену, Рейден аккуратно сложил руки на груди и широко расставил ноги, от чего стал казаться ещё ниже. «Всё покатушки без седла», — заметил про себя врач.
Воин всем видом показывал, что они войдут только когда будут готовы, но рано или поздно они это сделают. А потому врач не стал тянуть и зашёл сразу.
В довольно обжитой пещере, изнутри больше похожей на комнату деревянного домика, на пушистом розовом ковре лежала женщина и причитала что-то под нос. Она ударила кулаком по полу, но при виде посетителей вздрогнула и попыталась спрятать телефон. Мобильный выпал из рук, и на экране врач рассмотрел очередную вариацию «три в ряд». Девушка выглядела шокировано, совсем не так, как можно было бы ожидать от «всезнающей».
У неё были довольно приятные мягкие черты лица, а на смуглой коже, виднелись крупные светлые пятна, но всё же первым, на что обратил внимание врач, стала её видовая принадлежность: «Она тоже человек. Какое облегчение».
Гостей тут же окружили три собаковидные гусеницы. Они вертелись в ногах, похрюкивали, но, по всей видимости, их боеспособность на этом исчерпывалась. Оракул свистнула, и существа громко затопали косыми лапками по деревянному полу.
Рейден что-то объяснил, мальчик что-то перевёл, и ему самому ничего не оставалось, кроме как сделать единственное возможное в подобной ситуации – сказать: «Да».
Несмотря на все возмущения ребёнка, девушка достала из кармана карамельную конфету, всучила ему и выставила за дверь. Затем указала Рейдену на дальний угол, мельком осмотрела рану на руке и, цокнув языком, накинула плед на его плечи. Когда врач уже окончательно расслабился, Оракул неожиданно развернулась и обратилась к нему на чистом немецком:
— Так, а теперь слушай сюда, голубчик, это моя территория. Я здесь всемогущая.
— Но я-то не всемогущий! Я просто врач.
— Ещё лучше! Я тут целительствую! — Она игриво вскинула брови, улыбнулась и покосилась на Рейдена. — А намерения у тебя ой какие корыстные, Тош…
— Нет, пожалуйста, я всё понял, я не претендую, — он на всякий случай спрятал руки за спиной, чтобы ненароком не указать пальцем куда не следует. — Послушай, просто скажи, что всё хорошо, и ты меня никогда не увидишь.
Оракул подозвала Рейдена и начала что-то объяснять. Всё это время тот серьёзно кивал, не отрывая взгляд от врача. Девушка села посреди комнаты, закрыла глаза и приняла беззаботный вид, показывая, что они оба свободны. Однако, когда врач уже стоял на входе в пещеру, она снова обратилась к нему:
— Ничего я ему не рассказала, но твой рассудок трещит по швам, а душа проклята, Шульц. Ещё раз попадёшься мне, флюгер – сдам, как стеклотару.
Он не понял, откуда она узнала его фамилию, учитывая, что он и сам её пока не знал, и просто принял как факт, что его так зовут. Были проблемы посерьёзнее: воин молча вёл их в неизвестном направлении, а что на самом деле наговорила ему колдунья, врач понятия не имел.
Ребёнок больше не мог идти, и Рейден принял решение о стратегической остановке. Они сделали привал и уселись на постамент статуи человека с оленьей головой. Врач почувствовал смутную тревогу, как только увидел её, и встал поодаль.
— Людолень. Бог местный, — рассеянно пробормотал вождь и обхватил голову руками. — Кидай задницу, лекарь, это важно. Ты чего-то недоговариваешь и разводишь меня, — он указал мизинцем на свой нос, — как саке в таверне. Я или расколю тебя, или прирежу. Обмануть небеса ты можешь, но меня тебе не провести.
Врач послушно сел рядом, и протянул Рейдену сигарету. Воин замешкался, но всё же принял её. Щёлкнув пальцами, он зажёг свою и дал прикурить доктору.
Через секунду, все трое поняли, точнее не поняли, что только что произошло. На висках генерала выступила испарина. Он молча ждал следующего шага собеседников.
— Дело обстоит так, что я ничего не помню, — мягко улыбнулся врач.
«Хорошее воспитание не в том, что ты не зажжёшь сигарету собственной рукой, а в том, что не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой», по крайней мере, пока замечать это не станет выгодным. К тому же, он и так чувствовал, что весь день только и занимался тем, что в его родном языке называлось «Löcher in den Bauch fragen». Как-нибудь в другой раз.
— Когда мы с ребятами вернулись из похода, наткнулись на толпу, которая чуть ли не с факелами к поляне шла. Судя по их рассказу, вы заявились сюда, сказали, что якобы целители и готовы бесплатно лечить местных. Большая часть испугалась, конечно, но кто-то всё-таки повёлся. А потом растрезвонил, что вы травите народ и наводите порчу.
При слове «бесплатно» врач скривился. В своей голове он отметил этот рефлекс как подсказку, с которой разберётся позже.
— Насколько я понимаю, вас прогнали на окраину: хотели выбить всю дурь, — Рейден замолчал и провёл вверх по лицу кулаком. — Все показания более-менее совпадают, похоже, ты правда лекарь. Либо ты запредельно ушлый и смог одурачить знахарку, либо, — он поднёс кулак к виску и резко раскрыл ладонь. — В любом случае, меня ты без последствий не обманешь. Пока поверю, но только потому, что видел тогда твои обосравшиеся глазёнки. Мой тебе совет: уходи прочь с этой проклятой земли, пока память – самая большая твоя потеря. Чтобы здесь жить, пришельцам нужно дорого платить, — он сглотнул и чуть слышно добавил, — и с каждым днём цена становится только выше.
Мальчик тысячу раз повторил, что его зовут Октай, отчаянно пытаясь напомнить отцу о том, кем он был и какой он, Антон, благородный человек. Всё это время врач ощущал нестерпимую грусть: да, он теперь мог припомнить множество мелких фактов, и сопоставить их с тем, что уже выяснил сам, но помимо этого он чувствовал абсолютную искренность ребёнка, считавшего его моральным ориентиром. Антон видел, как ускользает последняя надежда: сын знал его совершенно другим – честным и высокоморальным, и теперь пытается убедить его снова стать тем, кем он никогда не являлся.
Неожиданно со стороны рынка послышался лязг огнив, треск факелов и крики «круши, ломай, грабь, убивай». Рейден и Октай насторожили пушистые уши. Это точно было связано с господином Шульцем. Это не могло быть не связано с ним. Но, по крайней мере, у него сейчас есть время докурить. Этот день наглядно показал, что если Антон продолжит удивляться, «то остолбенеет и в удивлении и так до смерти столбом и простоит». А она и так была слишком близко. Считай, просто за сигаретами отпустила.
«Стоп, “покурить”, “сигаретами”? Ай, чёрт…».
Часть 1. Глава 2: “Когда смерти приходится нагибаться
“Dem Vater grauset’s, er reitet geschwind,
Er hält in den Armen das ächzende Kind,
Erreicht den Hof mit Mühe und Not,
In seinen Armen das Kind war tot”
Иоганн Вольфганг фон Гёте
“Отцу стало страшно, он гонит коня,
Он мальчика держит, что дышит, стеня, –
Насилу достиг он двора своего…
Ребёнок был мёртв на руках у него”
Афанасий Афанасьевич Фет
В дверь яростно забарабанили, потревожив и так расстроенные нервы господина Шульца. Антон вздрогнул, выждал пару секунд и устало поплёлся открывать. Мало кто приходил к нему, просто поздороваться, а значит, придётся снова выслушивать жалобы, делать вид, что не всё равно, убеждать, отстирывать сопли с жилета. И это всё в лучшем случае. В худшем ещё и кишки. Перспективы не то, чтобы самые радужные.
Врач подкрался к двери и заглянул в глазок – его лицо исказило отвращение: на крыльце топтался Бухалк, давний знакомый Антона, надоевший ему не только и не столько постоянными ранениями, выбитыми суставами и долгами за лечение, сколько фамильярными замечаниями и неудачными попытками пошутить.
Господину Шульцу как хозяину дома, оскверняемого его присутствием, было физически больно. Кулаки сжимались сами по себе, мышцы сковывало при виде тупого выражения лица «бородавочника» с сальными волосами, мясистым носом и губами, словно искусанными пчёлами.
Всеми силами пытаясь избежать зрительного контакта с незваным гостем, Антон опустил взгляд и увидел то, чего никак не ожидал: ястребиной хваткой Бухалк вцепился в копну светло-русых волос. Намотав кудри на руку, он рывками подтаскивал маленькое безвольное тельце всё ближе к порогу, чуть ли не тыкая его носом в дверь. Бедняга лишь изредка всхлипывал и пожимал озябшими плечами.
Врача часто называли хладнокровным, но на этот раз кровь в его жилах действительно застыла. Он дёрнул дверную ручку, и в воздухе повис гул – он едва не вырвал цепь.
Антон растерянно мялся на пороге, мямля что-то и бросая взгляд то на Бухалка, то на бледное чуть повёрнутое к нему детское лицо.
Даже при беглом осмотре состояние мальчика внушало тревогу: тонкие губки и маленький носик были покрыты кровоподтёками; он едва дышал и не смел даже поднять воспалённых глаз на бандита.
Молчание было цинично прервано:
— Ну и шо стоим как не родные? Я вот тебе клиента подогнал оптового – каждый третий диагноз бесплатно, каждый второй за двойную цену, — он потряс кулаком прямо перед носом ребёнка, прижавшегося к двери, — у-у, падаль. Ну как, возьмёшься?
Доктор невпопад кивнул и, не отрывая глаз от мальчика, пригласил их пройти в дом. Бухалк не стал дожидаться большего и пожал плечами. Малыш болезненно поморщился, попытался кашлянуть, но только тихонько взвизгнул, схватившись за живот.
Жалость, как гусеница, выгрызала внутренности господина Шульца, провоцируя другие, давно позабытые им чувства. Однако, как гусеницам суждено стать бабочками, так и его жалость перерождалась во что-то более благородное.
Антон ещё не до конца понимал: его судьба уже предрешена. Тело врача знало, что нужно делать, язык – что нужно говорить, в то время как разум бешено метался от мысли к мысли:
— Что произошло? — Как бы невзначай бросил он и склонился над ребёнком, прощупывая подушечками холодных пальцев выпирающие лимфоузлы.
Врач почти вплотную приблизился к детскому лицу – его обдало горячим паром, очки покрылись капельками воды. Антон настороженно коснулся лба маленького пациента.
— Нашего красавчика покупатель ждёт, — начал Бухалк. — Представительный человек, ну ты понимаешь, для каких государственных нужд. — Бандит пару раз ткнул врача локтем в живот, затем резко наклонился и сжал щёки больного. — Какой экземпляр! Я б...
Антон хлопнул его по ладони, не дав договорить. Не сильно, но обидно и достаточно для того, чтобы Бухалк отпустил лицо бедняги и погрозил кулаком уже обоим.
— Так вот, — менее уверенно продолжил он, — собачий сын возьми, да и съебись. Выручай, брат, товарный вид я его подобосрал. Подшамань до завтра, а?
Господин Шульц, слушавший до этого вполуха, обернулся:
— Ты людьми торгуешь? — В нём пробуждалась ярость, которой Антон не чувствовал с шестнадцати лет.
— Не, ты чё? Людьми сыкотно. Это ГМО-шный, — он указал на напоминавшее кошачье сдвоенное ухо на макушке мальчика.
Бандит так сильно толкнул ребёнка в спину, что и сам господин Шульц не выдержал бы. Мальчик пошатнулся и рухнул бы на пол, если бы не врач: малыш инстинктивно вцепился в его одежду, уткнувшись носом в тёплую шею – его частое дыхание обожгло щёку Антона.
— Солнышко, как тебя зовут?
Ребёнок попытался повернуться на бок и закатил глаза.
— Что ты с ним делал? Полы им мыл? — Строго спросил врач, не переставая прижимать к себе мальчика.
В этот момент его взгляд упал на повисшую, словно тряпичную, руку бедняги:
— Это что? Что это, я тебя спрашиваю? Это точно не сегодня произошло, даже не пытайся врать.
Пристально осмотрев почти чёрную кисть, он сгрёб ребёнка в охапку, отнёс в смотровую и уложил на кушетку. Несмотря на позднюю осень, из одежды на мальчике была лишь лёгкая футболка. Врач мог бы без труда снять её, но не решился тревожить ребёнка и просто разрезал ткань скальпелем.
Он тщательно осмотрел каждую рану и порез на покрывшейся мурашками бледной коже, однако от слабого прикосновения к ладошке ребёнок взвыл и подскочил: его зубы заскрежетали, длинные ресницы намокли. Врач подхватил его и держал до тех пор, пока дыхание мальчика не выровнялось. Почёсывая спутанные, выпачканные в крови волосы, он нашёптывал слова единственной колыбельной, которую помнил.
— Да взял Белоснежку пару недель назад со сломанной рукой, — объяснил до этого стоявший смирно Бухалк. — Ну, тип, я и решил, само срастётся. Бог дал ему рот, чтобы руками работать не пришлось.
— Решил он, блять. Решил, сука. Не срослось, — в гневе всплеснул руками Антон. — Её срочно нужно ампутировать, слышишь, иначе умрёт! Блять…
От господина Шульца крайне редко можно было услышать что-то жёстче «дурак» и «чёрт», но сегодняшний день, похоже, выходил из ряда вон, и Бухалк совершенно опешил:
— Слышь, а без этого… ну, вот никак? Ты подумай, кому он такой всрался? Без руки.
Со стороны кушетки донёсся сдавленный кашель.
— Он. Подо-о-о-охнет. К чертя-я-я-я-ям. Если. Я. Не отре-е-е-жу ему. Долбанную. Руку. Чего непонятного?
Бандит на секунду застыл и задумался. Это стало для господина Шульца такой неожиданностью, что по коже пробежали мурашки.
— Ебать меня в засос! Тогда разбирай его. Хоть что-то да отобью.
На этот раз онемел Антон. Все клубившиеся в нём эмоции разом утихли:
— Как это… «разбирай»?
— Как обычно. Каком кверху! Контейнеры должны были остаться с прошлого раза.
— Не-а, не получится, — замотал головой врач. — Заражение перекинулось на весь организм. Прямо сейчас его органы превращаются в жидкое дерьмо. Они ничего не стоят. Вообще. — Он и сам не понимал, как смог так быстро придумать что-то подобное, но в голове мелькала только одна мысль: «Не останавливайся».
Бухалк разочарованно опустил голову и погрозил кулаком в сторону кушетки:
— И что, сука, прикажешь с тобой делать? А, Белоснежка?— Через секунду в его глазах зажёгся коммерческий огонёк. — Слушай, а тебе он случаем не нужен? Всякие эксперименты проводить можно, как вы это любите. Отдам за половину долга.
Антон, растиравший спиртом мертвенно-бледную кожу, прикинул в уме: даже один процент от денег, о которых шла речь, был довольно внушительной суммой. Но что-то внутри подсказывало – на этот раз торг неуместен.
— Или ты, может, по мальчикам? — Не унимался предприниматель. — Так посмотри, какая статуэточка.
— Я его забираю! Будь добр, пошёл вон!
Дверь хлопнула.
***
Отто уже целый час ёрзал и за неудобным письменным столом, склоняясь над толстой стопкой тетрадей. Он поминутно отрывался от бумаг, часто моргал и прикрывал лицо руками, а, опомнившись, делал несколько энергичных ударов по западающим кнопкам калькулятора. Когда ошибки в вычислениях начали учащаться, энтузиазм окончательно его покинул. Облокотясь на кулак, он забарабанил пальцами по столу:
— Честно, Шульц, я fix undfertig («устал как собака»). Можно хоть на пять минут прилягу?
Сонный Антон уже в двадцатый раз обходил комнату, переваливаясь с ноги на ногу и спотыкаясь о ковёр. Четыре часа назад, когда он выдернул адвоката с чрезвычайно важного совещания и прервал единственный выходной Глэдис за последние два месяца, было уже чертовски поздно. Постепенно становилось безбожно рано.
Дело в том, что после поспешного ухода Бухалка, господин Шульц остался один на один с потерявшим сознание ребёнком. Он на всякий случай задержал дыхание и наклонился к мальчику. Но, прислушиваясь к его прерывистому стону, вдруг осознал, что дальнейшего плана нет.Он отбил невинное создание у бандита, а дальше что?
Из порезов и ссадин сочилась кровь, опухшая рука свисала с края кушетки. Антон не успел даже прикоснуться к ней, как мальчик снова заскулил и попытался вырваться. Господин Шульц не имел ни малейшего представления об обращении с детьми и даже не предполагал, как функционирует их организм. К тому же, мальчик был не вполне человеком. Врач коснулся поджатых пушистых ушей – они едва заметно дрогнули.
О зверолюдах Антон знал только по рассказам отца о рассказах деда, и информация, которой он владел, едва ли могла считаться исчерпывающей. Он имел общее представление о том, что существует гибрид, который и видом-то официально не считается. Зато их органы довольно удачно совместимы с человеческими. Являлся ли этот факт причиной проволочек с законом, неизвестно, но что дед, что отец отзывались о зверолюдах весьма нелестно. Сам врач сочувствовал существам, но примерно в той же степени, что и коровам.
Не отпуская мальчика, господин Шульц, дотянулся до сотового и набрал единственный номер, который знал наизусть. Как только на том конце послышался знакомы голос, у него отлегло от сердца:
— Еду, — отрезал Отто ещё до того, как Антон успел что-либо объяснить.Он уже готовился сбросить, но не успел:
— Стой! Стой, пожалуйста! — Голос врача дрожал. — Можешь позвонить Глэдис? Меня она заблокировала. Скажи, что дело жизни и смерти. Пожалуйста.
— Шульц, ты пьяный? — Отто перешёл на крик. — Шульц, не молчи! Ты не ранен? Антон?
Но в это время ребёнок открыл глаза и, увидев перед собой незнакомца, всхлипнул. Врач бросил трубку.
— Не нужно, пожалуйста. Я понял, обещаю, — бормотал мальчик.
Антон взял ребёнка на руки и принялся укачивать – в фильмах это обычно помогает:
— Ну не плачь, пожалуйста. Всё хорошо.
Но лучше не становилось. Рот малыша искривился, а глаза намокли.
— Ну что ты, воробушек, ручка болит? Сейчас поправим. — Антон вытер пот с его горячего лба. — Поспи, и всё пройдёт.
Мальчик вырывался из его рук, но был настолько истощён, что через минуту затих. Антон снова уложил его на кушетку, измерил температуру, послушал сердце и на всякий случай ощупал голову. Ни о препаратах, используемых в педиатрии, ни об их дозировках, Шульц ничего не знал. Перед тем, как услышать спасительный стук в дверь, он успел лишь вставить катетер в здоровую руку.
Отто обычно звонил, а потому на пороге Антон ожидал увидеть именно Глэдис. Она изучающе осмотрела его с ног до головы, до побеления сжала губы и отвесила хлёсткую пощёчину.
— Глэд, умоляю, выслушай, — не дожидаясь ответа, врач схватил её за запястье и втащил в комнату.
Она расцарапала ему скулу, он порвал ей колготки, однако через силу ему всё-таки удалось довести её до кушетки, на которой корчился ребёнок.
— Шульц… это мальчик? Что он здесь делает?
— Я не знаю. Бухалк притащил, хотел продать на органы.
Она присела на колено, холодными руками разлепила веки ребёнка, затем надавила на его скулы и осмотрела горло:
— Ты для этого меня позвал?Господи.
Она закусила указательный палец и с отвращением поморщилась.
— Хотел. Я сказал «хотел», — взмолился он. — Я бы не допустил такого.
— Его рука.
Шульц кивнул и стиснул зубы. Он выглядел напуганным, она – растерянной, ребёнок – едва живым. Всего мгновение спустя Глэдис собрала волю в кулак и надавала им по лицу Антона. Оказалось, что детский врач в своей практике видит более тёмную сторону жизни, чем криминальный. Хирург пришёл в себя, поднял малыша на руки и понёс в операционную.
Спустя всего несколько минут после того, как они закончили, послышался звонок в дверь. На пороге стоял взволнованный адвокат. Антон попытался ему что-то объяснить, но язык его совсем не слушался, а руки дрожали. Он прислонился к стене и начал медленно оседать. Отто схватил врача за плечи и хорошенько встрянул. Это немного привело врача в чувства.
— Шульц, где болит?
Антон тряхнул головой и подал знак следовать за ним в комнату.
***
Адвокат уже несколько минут бесстыдно храпел над стопками документов. Врач и сам начинал клевать носом.
Ребёнок сбивчиво и поверхностно дышал. Глэдис взяла его ладошку в руки, подула на неё. Пока Шульц растеряно топтался в дверном проёме, она коснулась лба мальчика, потрепала его спутавшиеся волосы и вздохнула:
— Тут я сама справлюсь. Иди спи.
Антон замотал головой:
— Не могу.
— Раз бесполезен, так хотя бы не мешайся! — Выпалила она, но поняв, что погорячилась, добавила уже мягче. — Отдохни. Может, завтра от тебя будет прок.
Шульц не смог ей ничего противопоставить. Он выключил лампу над письменным столом, растолкал Отто и под руку отвёл его в гостиную. Уложив друга на диван, сам он устроился на полу.
Тем временем госпожа Юхансдоттер не спускала глаз с двери: прошло полчаса, прежде чем та неожиданно скрипнула и вместо тонкой полоски света комнату озарила клубящаяся тьма. Полупрозрачная фигура в чёрном окинула мальчика взглядом, затем покосилась на Глэдис, кивнула ей, театрально прикрыв пустые глазницы.
Врач стиснула зубы: они виделись слишком часто. Ей уже чудилась некая связь между её присутствием и его приходом.
Силуэт указал маленьким суетным тварям, копошащимся вокруг, на ребёнка. Одна из сущностей неуклюже подпрыгнула и подбежала к постели.
— Брысь!— В тишине голос Глэдис прозвучал раскатом грома.
Бесёнок в страхе заметался и ударился о стену. Он потёр лоб и робко подошёл к кровати. Она наградила его таким суровым взглядом, что, помявшись немного и вдоволь насмотревшись на свои ступни, он вздохнул и поплёлся прочь. На носу ночь всех святых, а его, похоже, снова оставят без премии.
— Это он. — Огрызнулась Глэдис.
Мальчик поёжился и застонал, но чёрный туман уже растворился в воздухе.
Разбуженные внезапно повеявшим холодом, врач и адвокат заглянули в комнату. Ребёнок вжался в подушку:
— Не бейте, пожалуйста.
Все трое переглянулись.
— Мы и не собирались, дружок. Как ты себя чувствуешь? — Глэдис осторожно приблизилась и погладила его по волосам.
Мальчик неосознанно прижался щекой к холодной руке – она порывисто выдохнула и на мгновение потеряла дар речи. Господин Шульц взял инициативу на себя:
— Не переживай, ты в безопасности. Я Антон, это тётя Глэдис и дядя Отто. Скажешь мне, как тебя зовут?
Ребёнок дышал часто, как бы принюхиваясь. То, как бешено колотилось его сердце, можно было разглядеть даже через одеяло:
— Заткнись, — едва слышно шепнул он.
Антон озадаченно вскинул брови. Отто нахмурился.
—Что, прости? — Переспросила Глэдис.
— Заткнись? — Неуверенно повторил мальчик.
Отто скрестил руки на груди и уже раскрыл рот, чтобы его отчитать, но педиатр такой возможности не дала:
— Это твоё имя?
Ребёнок растерянно кивнул.
— Едва ли, птенчик. Не твоё это имя, это – грубое слово. Тебя зовут как-то по-другому. Ты не помнишь, как?
Он помотал головой и закусил нижнюю губу: «Простите».
— Ну и не страшно. А что с тобой произошло, помнишь? Как ты оказался в городе?
— Родители меня отдали.
— Отдали? — Возмутился адвокат. — Кому отдали? Зачем?
Мальчик сжался, спрятав голову в плечи:
— Меня и других. Когда люди приходят, они приносят с собой компот из трав. Взрослым он нравится. В обмен на него люди попросили нас.
Отто цокнул языком и уступил место Антону.
— А ты помнишь, где вы жили? Мы могли бы попробовать найти твоих родителей.
— Не нужно, пожалуйста. Только не к ним, — мальчик cхватил его за ворот футболки. — Лучше назад верните, но только не к ним…
Он вдруг замолчал и покосился на туго забинтованную руку. Антон притянул ребёнка к себе:
— Тихо-тихо, я понял. Не переживай.Нас ты, надеюсь, не боишься?
Заткнись оторвался от его груди и стыдливо покосился в пол. Глэдис удостоила Антона своим особым испепеляющим взглядом. Шульц догадался, что переборщил – о каком доверии может идти речь после того, как первым же действием до знакомства ампутируешь собеседнику руку:
— Ну не важно. Давай-ка лучше решим, как нам тебя называть?
Мальчик отвлёкся от раненой руки и задумался:
— Если честно, другие меня называли Октай.
— Октай? Довольно необычное имя, да? — Натянуто улыбнулся он. — Оно что-то значит?
Ребёнок просиял и сбивчиво объяснил:
— Один дядя рассказывал мне историю об Октае. Он был сыном богини земли, и его не могли победить, потому что, когда он падал на землю, у него становилось только больше сил.
«Антей», — подумал про себя Антон.
— Это ведь Антей, — возразила Глэдис.
Отто деликатно кашлянул и обхватил её запястье. Педиатр осеклась:
— А, да, красивое имя.
Шульц поймал себя на мысли, что всеми силами пытается разговорить мальчика:
— Знаешь, у нас принято иметь два имени. Хочешь, я дам тебе ещё одно?
— Если это будет значить, что вы меня не выгоните, то сколько угодно давайте. Только не продавайте.
— С тобой часто так поступали? — Вкрадчивым голосом поинтересовался Антон.
Глэдис поцеловала трясущегося ребёнка в макушку:
— Шульц, не думаешь, что на сегодня достаточно допросов?
Октай, пытаясь загладить недоразумение, вытер слёзы и кивнул. Он рассказал о всех своих хозяевах и о том, как попал к Бухалку.
— Тому, который тебя привёл? — Уточнил Отто.
— Да. Он сказал, что я должен буду драться, и вытолкнул на какую-то сцену. Я помню яркий свет, потом на меня что-то упало, а потом только боль. — Он задумался и перевёл дыхание. — Потом он бросил меня в клетку. Ребята в ней меня выходили, а тот человек сказал, что скоро продаст меня. Но Вы не такой старый и толстый, как он рассказывал. Простите. Я не хотел. Он просто говорил, что Вы так выглядите.
Пока мальчик отстранённо пересказывал свою жизнь, Антон прожигал безжизненным взглядом стену. Дождавшись конца истории, он молча поднялся со своего места и, хлопнув дверью, вышел из комнаты. Со стены упали часы – в комнате стало невыносимо тихо. На лестнице послышались тяжёлые шаги.
— Я не хотел. Я правда не хотел его расстраивать. — Октай по-заячьи прижал уши к голове. — Что теперь будет?
Отто с кряхтением поднялся с края постели:
— Его расстроил не ты, а то, как к тебе относились. Глэд, посидишь с ним, пока я беседую с Антоном?
Она коротко кивнула, и Отто вышел на балкон вслед за другом.
***
Облокотясь на перила, врач втягивал сигаретный дым и поминутно хрустел длинными тонкими пальцами.
— Ну и какого чёрта, Шульц? Если хочешь поистерить, хотя бы ребёнка не пугай.
Дождь затушил сигарету врача, и теперь тот стоял, пожёвывая окурок и молча вглядывался в чернильную темноту. Отто открыл портсигар, протянул его другу и закурил сам. Они одновременно выпустили пар изо рта.
— Две недели он жил со сломанной рукой. И до этого ещё несколько лет непонятно что делал. А этот подонок ещё напиздел, что уже таким его нашёл. Разорву мразь, как только увижу. — Он растёр плечи. — А мы что делали всё это время? Спокойно спали?
— Ну, я-то не брал деньги работорговцев, так что, да. Ночью я спал.
Врач вцепился пальцами в волосы и застонал. Отто затушил сигарету и недоуменно осмотрел его с ног до головы:
— Шульц, тебя что, совесть мучает?
— Ха-ха, очень смешно, но, — он выпустил пар изо рта и нервно потёр начинавшую саднить царапину на скуле, — похоже на то. Я всегда знал, что несправедливость есть. Но почему-то так меня это никогда не задевало.
— Раньше ты не сталкивался с этим лоб в лоб. Ребёнок смотрит тебе в глаза и объясняет, как его покупали и перепродавали. На чистом немецком. Аж мурашки. Ещё и переживает, думает, как бы тебя не обидеть. Что-то не сходится. Похоже, никакие они не животные.
Порыв ветра сдул с травы слезинки дождя. Затхлый запах перегноя сменился ароматом свежей листвы. Молодые почки решили, что конец октября – подходящее время для цветения.
— Я не знаю, что теперь делать.
— Всё ты знаешь, Шульц. Хватит прятаться, — Отто затянулся. — Хоть раз в жизни поступи так, как считаешь нужным.
Антон замялся и разломал сигарету:
— Просто… Просто представь меня воспитывающим ребёнка.
— У тебя всё всегда должно быть «просто». Это достаточно веская причина бросить его? «Просто» так?
Антон опускал взгляд всё ниже. Слова, обычно струившиеся из его рта, застревали в горле. За годы общения Отто перенял у «кукловода» пару приёмов и смог с лёгкостью уловить перемену в его настроении:
— Тебя никто один на один с ним не бросит. Берёшь и попросишь помощи. «Просто» просишь. Так люди делают.
Антон повернулся к другу лицом, покрытым крупными каплями дождя:
— Так ты не отговаривать меня пришёл?
— А это помогло бы?
— Нет конечно.
— Вот видишь, — рассмеялся Отто. Он глубоко затянулся сигаретным дымом, а Антон – запахом поздней осенней ночи.
Мальчик дрожал, ожидая, когда прекратятся шаги на скрипучей лестнице. Наконец дверь приоткрылась. На пороге стояли промокшие до костей Отто и Антон.
— Простите, — прошептал Октай, вглядываясь в их серьёзные глаза. — Я не хотел делать грустно.
Господин Шульц опустился на колено и прижал его лоб к свое груди. Сонная Глэдис обратилась к Отто с немым вопросом, но адвокат лишь уверенно кивнул.
— Прости, если напугал тебя. Я разозлился на тех, кто так с тобой поступал. А ещё на себя, за то, что не смог найти тебя раньше. Можешь жить здесь столько, сколько хочешь. Но сначала, — он посмотрел Октаю в глаза, — я обещал тебе имя.
— Если Вам не сложно…
Антон поднялся с постели и повернулся к окну:
— Лукас. На одном древнем языке оно означает «свет».
— Спасибо? — Смущённо пробормотал мальчик. — Так что мне нужно делать? Убираться? Стирать? Ещё что-то?
Антон пропустил вопросы Лукаса-Октая мимо ушей и плотно подоткнул его одеяло. Через минуту мальчик уже мерно посапывал.
***
Две последующие ночи выдались такими же холодными и ненастными, а к дождю прибавился ещё и снег. Хотя господин Шульц и уверял Октая, что не будет заставлять его работать, мальчик знал достаточно о людях, чтобы не верить в сказки:
— Не прогоняйте меня, пожалуйста. Хотя бы только не сейчас, в пух.
— Пух? — Антон проследовал за его взглядом. — Снег? Ты про снег?
— Да, — пожал плечами мальчик, — наверное. Когда ручьи и птицы ещё ничего, но листья и пух просто ужас. Некоторых из наших выгоняли в пух. Их я больше никогда не видел. Говорят, он липнет к коже и травит холодом.
— Нет, — нахмурился Антон. — Нет, снежинки не убивают. Это холод создаёт их из воды, а не наоборот.
На этот раз задумался Лукас: «Зачем?».
— Для чего создаёт снежинки? Не для чего, так просто получается. Температура опускается ниже нуля, вода замерзает. Мороз не думает: «О, хочу снежинок!». Он существует, и они просто появляются.
Мальчик хихикнул, когда господин Шульц попытался спародировать Холод. Тронутый такой реакцией Антон взял Лукаса на руки, и вдруг захотел рассказать ему что-то ещё, озадачить, научить мыслить так же глубоко, как мыслил сам. Только чище. До грунтовых вод, а не до сточных.
— Но знаешь, деревья и трава научились получать пользу от снега. Он греет их зимой.
От удивления мальчик приоткрыл рот:
— Но он же холодный. Как он может греть?
Антон потёр своими шершавыми ладонями его озябшие плечи:
— Ну, слушай, — начал он наставническим тоном, — ты и сам называешь снег пухом. А почему? Они белые, мягкие и такие… Как это лучше описать? Рыхлые! Как думаешь, почему пух тёплый? Между снежинками остаётся воздух. Он и сохраняет тепло, понимаешь?
— Не совсем, — честно признался ребёнок и, как бы извиняясь, улыбнулся.
— Это как с шерстью. Собачкам и кошечкам не холодно без одежды, потому что между отдельными волосинками есть воздух.
Мальчик посмотрел на него, как на божество. Антону стало неожиданно тепло, словно растению под снегом: у него даже возник синдром фантомной души.
— А ты видел, как под снегом растёт трава?
Октай помотал головой.
— Тогда договорились? Когда зима закончится, мы с тобой вместе посмотрим.
Мальчик задумался:
— А почему зима закончится?
— Почему сменяются времена года? Смотри, Земля вращается вокруг солнышка. Когда она далеко от него, у нас холодно, а когда близко – наступает лето. Это если коротко.
— А почему тогда холодно ночью?
— Отличный вопрос, молодец. Если задаёшь такие, то действительно понимаешь, о чём речь. Дело ещё в том, что Земля одновременно вращается и вокруг своей оси, — Антон привстал и огляделся вокруг, но ничего подходящего на глаза не попалось. — Секундочку.
Он вернулся из кухни с мандарином и яблоком.
— Вот это, — он дал ребёнку яблоко. — Подержи. Ага, вот так. Яблоко – это Солнце, а мандарин – наша Земля. И он вращается…
Господин Шульц неожиданно поймал себя на мысли, что вертит мандарин вокруг яблока, пытаясь объяснить, почему снег не убивает растения, а делает их сильнее. И всё это ему, страшно подумать, нравится:
— Когда он вращается вокруг себя, меняются день и ночь, а когда вокруг Солнышка – времена года. Пока не понимаешь?
— Немного понимаю. Не понимаю, почему мандарин, и почему он крутится.
— Ну, это и правда жутко сложно.
— Спасибо. Но…
— Что такое, котик? — Антон поднял бровь и, спохватившись, добавил уже другим тоном, — Хочешь яблочко или мандарин? Сейчас почищу тебе.
Мальчик взял дольку и благодарно кивнул:
— Да, спасибо. Я только хотел попросить. Не бросайте меня зимой… когда снег.
— Ох, Лукас, — улыбнулся врач. — Не брошу тебя ни в снег, ни в дождь, ни когда реки.
Взгляд мальчика упал на стоявшую за спиной Антона полку:
— Это книги? Так много?
— Да, книги, — похвастался господин Шульц, и вдруг вспомнил, что за последние полгода не держал в руках ни одной. — Видел их раньше?
— Да, правда ничего кроме меню бара и двух книг, которые у меня были, не читал. Одна такая синяя «Analysis» и другая – коричневая. Там было написано: «Anton Pawlowitsch Tschechow – Erzählungen».
Врач поднялся с кровати, вышел и вернулся с шестью книгами в руках. Одна из них выглядела ярче и красочнее других. На обложке было написано: «Die große Enzyklopädie für Kinder» и схематично изображено устройство вселенной от атома до галактики. Остальные были оформлены скромнее: синяя, три светло-коричневые разной степени потёртости и ещё одна оранжевая:
— Такие?
— Да! — Едва слышно шепнул мальчик. — А можно?
Антон пожал плечами:
— Можно конечно. Они твои. Считай, что я тебе их подарил. Подчёркивай, когда находишь что-то интересное или непонятное. По вечерам будем разбирать.
Он вытащил из стопки книгу в кожаной оранжевой обложке, раскрыл её и протянул Октаю:
— Это записная книжка. Можешь использовать как дневник. Писать туда свои мысли, например. Или рисовать, — он положил одну руку на титульный лист, а другую поднял в воздух. — Обещаю не читать.
Ребёнок, затаив дыхание, провёл ладонью по слегка пыльной обложке синей книги:
— Но разве… Вам они не нужны?
— Я их давно прочитал, теперь просто пылятся в шкафу. Мне кажется, вещи должны принадлежать тем, кому нужны.
Мальчик снова бросился врачу на шею.
— Давай-ка я положу их рядом с твоей постелькой. А хочешь, на ночь тебе почитаю? — Предложил Антон и, заранее зная, каким будет положительный ответ, выбрал из стопки коричневую книгу.
Он открыл том на первой попавшейся странице и отлистал до начала рассказа:
— «Wanka». Ты не читал? Я тоже не помню, что там было.
Он начал читать и уже на втором предложении пожалел о выборе рассказа: «Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался…».
***
Октай раскрыл дневник и корявым почерком записал:
«Кто-то позвонил в дверь. R я побежал туда. На пороге стоял тот самый дядька. Дядя Антон с кухне кухни спросил, кто там, а потом вышел посмотреть сам.
Он увидел этого человека и приказал мне спрятаться за спину. Я увидел, что дядька улыбнулся, когда услышал моё имя. Он спросил у дяди Антона, что он решил со мной делать, и дядя Антон ответил, что это не его дело. Я прижался к нему, он вытер руки о фартук и обнRял меня, а потом повернулся и зашёл в дом.
Дядька схватил меня за плечо. Я испугался и вскрикнул и закричал. Дядя Антон подскочил к тому человеку и со всей силы толкнул его голову в стену. Он чуть не упал, но встал и ударил Антона в нос, а потом в бок. Он застонал, а я опять вскрикнул. Он отстал от дяди Антона и схватил меня за руку. Дальше я помню, как Антон ударил дядьку по голове. Он кричал: «Прочь из моего дома! Если увижу тебя рядом со мной или с моим мальчиком, я тебя убью!». А потом он погрозил ему осколком бутылки.
Дядька выбежал ис дома. Папа Антон взял меня на руки. Он что-то говорил, пока я плакал, потому что было больно. Но потом я заметил, что у него из носа шла кровь. Я хотел её вытереть, но по боялся сделать больно. Мне было стыдно, что он поранился ис-за меня. Но он сказал, что всё хорошо.
Я снова попросил его взять меня на работу, но он сказал, что такому малышу, как я сейчас нужно только играть и учиться.
Я спросил, почему он заступается за меня, он же человек. Он сказал, что главное, что я в порядке, и что меня никто не тронет, и ещё что он меня любит. Я тоже его люблю, но боюсь сказать».
Антон успокаивал себя мыслью, что, хотя бы с собой, был честен до конца. Когда он уверял ребёнка, что не будет читать его дневник, то уже знал: это ложь. Теперь нужно было только убедить мальчика в том, что мокрые разводы появляются на листах, если хранить ежедневники под подушками.
Часть 1. Глава 3: “Причиняй добро, наноси пользу”
Рейден вскочил и выхватил из-за пояса длинный клинок. Октай спрятался ему за спину и крепче прижался к отцу. А господин Шульц вяло покосился сначала на одного, затем на другого, сделал ещё одну затяжку и выпустил изо рта сигаретный дым.
Обведя суровым взглядом толпу, подошедшую на расстояние броска камня, воин обратился к выражавшему наибольшее негодование: посмотрев поверх его головы, спросил о причинах народных волнений. Выбранный бунтарь преступил к рассказу, но продолжить ему не дали коллеги по протесту. Было предпринято немало попыток прекратить балаган и начать диалог, однако они каждый раз возвращались к одному и тому же нулевому результату. Нужно было срочно менять стратегию.
Привычным жестом генерал заставил протестующих замолчать. Затем, не оборачиваясь, указал на Антона – толпа завыла. Вожак поднял ладонь – толпа смолкла.Он отобрал у человека пачку сигарет – человек расстроился – толпа запричитала. Кто-то даже попытался наброситься на господина Шульца, но Рейден слегка пригрозил зачинщику катаной. Хотя острие и было направлено в сторону, намёк оказался предельно ясным. Смельчак отступил обратно в деревню.
Воин предположил, что похищенная вещь принадлежала самому раздражённому, и интуиция его снова не подвела. Сигареты шлёпнулись перед самым носом торговца:
— Доволен? Остальные чего ловят?
— Нет, не доволен. Пачка неполная, и вообще, — лавочник облизнулся, почуяв выгоду, — я не обязан гоняться по всему городу за всякими…
— И чего же тебе нужно? — Насмешливый тон Рейдена давал понять, что такие ситуации улаживать ему не впервой.
— Как чего? Возмещения морального ущерба.
Довольно дерзкое с его стороны требование, но в конечном итоге кто не рискует, тот либо проиграет, либо останется при своём. У таких шансов нажиться никаких.
Воин опустил глаза в землю и крепко задумался. Октай прижался к отцу и умоляюще посмотрел на единственного заступника. Остальные молча ждали решения.
— Что же, так тому и быть. — Рейден внезапно оживился, от чего у всех присутствующих по коже пробежал холодок. — Столько хватит?
Он сорвал с пояса кожаный мешочек, взвесил на ладони и кинул в ноги торговца:
— Что б к закату твоя голова лежала на моём столе. Остальное не нужно.
Купец вздрогнул и прочистил горло: «За что?».
— За ведение дел с людьми не на державном уровне, — пожал плечами Рейден.
Торговец покраснел, медленно побелел, а затем замотал головой. Он отрёкся от сигарет, и в доказательство своих слов отдал пачку человеку. Затем, натянуто улыбаясь, погладил ребёнка по голове и неприлично быстро удалился, уводя за собой толпу, разочарованную вторым за день мирным урегулированием спора.
Господин Шульц благодарно кивнул, ведь ему вернули самое дорогое. Кроме того, они с ребёнком остались живы.
Воин судорожно выдохнул через рот:
— Смотрю, ты охотнее просишь прощения, чем разрешения.
Но Антона больше интересовала пачка сигарет и надпись на ней:
— Вопрос можно? Ты точно генерал? С каких пор военное правительство решает споры так?
Рейден нахмурился:
— Прежде чем хвататься за меч, семь раз проверь, можно ли уладить дело миром. Я не кукла для исполнения приказов. В крови никого не топлю, — он поморщился, — если это в моей власти.
— С такими принципами до смерти своей не доживёшь…
— А ты ко мне в душу не лезь, человек, лучше со своей разберись. Я-то точно знаю, кто я и зачем. Возьми свои советы, сверни в трубочку да, — он вскочил с места, но тут же пошатнулся и с шипением схватился за голову, — да засунь…
Антон подхватил его под локоть и снова усадил рядом с собой. Врач крепко сжимал руку Рейдена, пока тот не перестал дёргаться. Удерживая раненную конечность на весу, он осторожно расшатал металлический наруч, снял его и передал Октаю. Кровь сочилась из колотой раны чуть выше локтя.Зафиксировав сустав, Антон ощупал кожу, твёрдую и горячую, и оглянулся на мальчика, растерянно прижимавшего наруч к груди:
— Брось ты это, найди лучше вату и септик.
Господин Шульц ещё сильнее сжал локоть раненого – Рейден инстинктивно одёрнул руку и согнулся пополам.
—Передай господину генералу, что не я один здесь не на своём месте, — он поморщился. — Пускай прекращает валять дурака. Больно не будет.
Рейден исподлобья посмотрел на него, сжал зубы, но всё же подчинился. Антон наложил повязку и отсыпал в баночку несколько таблеток. Затем подумал и насыпал ещё.
Октай, до этого робко глядевший под ноги, поднял глаза и обратился к Рейдену:
— С такой напряжённой работой и заболеть не долго. Вам бы помощников...
— Простуженное горло лучше перерезанного, — парировал вожак.
Все трое вздохнули. Они так и сидели молча, пока Антон неожиданно не спросил:
—И что этот твой торговец? Действительно работает с людьми?
— Он? Нет, его легко схватить за, — Октай смущённо понизил голос, переводя остаток предложения, — нет, не за яйца: у него их нет. Этому парню опасность смотрит в затылок. К людям его дружок постоянно бегал. Там и подворовывал.
— Думаешь, он мог бы вывести нас отсюда? Можешь припугнуть?
— Ну вот это вряд ли. У него теперь другой судья, а я с мёртвыми не воюю. — Заметив замешательство на лице врача, Рейден добавил. — Если вылечишь здесь всех, обещаю лично вывести тебя к людям.
Антон припомнил предостережение Оракул:
—А разве знахарки из пещеры мало? Или она лечит только травками да корешками?
Воин усмехнулся:
— Лечит-то она определённо не просто травками. Но вот выдаёт всё именно за травки-корешки. А мне нужно выдрессировать этих неучей пользоваться нормальными лекарствами.
Господин Шульц выронил изо рта сигарету. Рейден сделал вид, что не заметил его удивления. Антон сделал вид, что не заметил, как он сделал вид. Врач протянул руку, но пожимать её воин не стал и лишь кивнул в ответ.
Неловкий момент стал ещё более неловким, когда желудок ребёнка вдруг напомнил о себе. К счастью, намёк был достаточно красноречив, чтобы не нуждаться в переводе.Рейден извинился за отсутствие чуткости, предложив отцу с сыном составить ему компанию за обедом. Октай оживился и закивал – такое предложение едва ли требовало дополнительного совещания.
***
Снаружи трактир не внушал доверия, однако они всё же вошли и сели за один из дальних столов. Стало понятно, что и внутри он ничего хорошего не сулит. Окликнув взглядом хозяина заведения, вожак кивнул в сторону своих спутников, что-то пробормотал и отдал тот самый кожаный мешочек, который так и не забрал предприимчивый торговец.
Через пару минут сутулый мальчишка вынес две деревянные миски густой похлёбки, осуждавшей своими жирными глазками-капельками текущий политический строй, с чего молчаливого согласия допускается подобная антисанитария. Мальчик вытер нос и брезгливо поставил тарелки напротив отца с сыном. Затем он принёс ещё две миски чего-то неопределённого, чашку риса и три огромных пивных кружки, одна из которых была пуста. Облизнув палец, Рейден дотронулся до её ручки. Он влил в кружку остатки содержимого фляги, опустил ладони на колени и прикрыл глаза.
В течение всей сцены, отец и сын несколько раз переглянулись. Воин пододвинул к себе тарелку с сухим недоваренным рисом, взял палочки в левую руку и принялся за ранний ужин. Он ел довольно ловко, совсем не так, как можно было бы ожидать от того, кто из-за травмы ведущей руки вынужден пользоваться второй. Он заметил, что его подопечные даже не притронулись к еде, выразительно посмотрел на них и кивнул в сторону накрытого стола.
Октай неохотно взял тарелку и из вежливости попробовал есть суп палочками. Ожидаемо ничего не вышло. Он наклонился и стыдливо начал лакать бульон из чашки. Для Антона это стало кульминацией сюрреалистичности событий дня: «Эх, кого я воспитал? А да, я ж его не воспитывал», — он поднял свою миску и выпил её содержимое, порадовавшись, что в желудке нет глаз. И носа.
— Что ж, лекарь, теперь серьёзно. Чем быстрее вы начнёте, тем скорее мы расстанемся. Я настоятельно рекомендую приступить немедленно.
Антон спросил, может ли Рейден дать хоть какие-то гарантии, чтобы подтвердить их соглашение. Вожак помахал ладонью перед лицом: «У Вас есть моё слово». Врач наигранно рассмеялся:
— Да-да, конечно, знаю я таких.
Генерал некоторое время помолчал, а затем нахмурился и выпалил:
— Не суди меня по себе, лекарь. Вам двоим нужна помощь. Нужна она и тем, кто находится под моим влиянием. Я тебе предлагаю соглашение. Ты лечишь их, я защищаю вас, пока вы не вернулись в человеческое поселение. Заметь, для себя я ничего не прошу, и при этом всем остаюсь должен, — он закусил верхнюю губу. — Если ты правда врач, — вожак спародировал Антона, — то знаешь, что нельзя стоять прямее, чем опустившийся на колени, чтобы помочь.
— Да? Вот как? А у меня другой принцип: «Чтобы подняться с колен, нужно на них поработать».
Рейден покраснел, его дыхание участилось:
— Зачем ты тогда здесь? — Он провёл ладонью над головой и отодвинул от себя миску. — Я сыт по горло.
— Видимо, у меня как раз было очень плохо с принципами.
Напряжение между воином и врачом росло так быстро, что, по мнению физиков, могло бы обратить расширение вселенной вспять. У обоих сейчас работали только древнейшие части мозга: Рейден приготовился бить, Господин Шульц – бежать.
Октай поворачивался то к отцу, то к сородичу. Ребёнок чувствовал себя отделённым от мира стеклянным куполом. Он хотел только, чтобы его любящий и заботливый папа вернулся. Мальчик понятия не имел, зачем вообще нужно было что-то вспоминать, чтобы быть хорошим человеком. Значило ли это, что изначально все люди – такие же негодяи, как тот, кто сидит сейчас перед ним, и им нужно учиться быть добрыми?
— И тем не менее, без меня вам домой не попасть, — угрюмо пробормотал вожак.
— Да уж, Адмирал Ясенхуй, ситуация патовая, — врач вдруг спохватился: его реплики приходилось переводить подростку. Он успокоил себя мыслю, что если мальчик знает слово «патовый», да ещё и на двух языках, то в любом случае заслуживает право ругаться. —Хочешь мне сказать, что ты у нас весь такой воин света, со всеми договариваешься и вообще друг детей, а я – алчный коновал? Так по-твоему выходит? Не хочу показывать пальцем, но тут явное противоречие, — Антон нервно хихикнул и подняв бровь.
Рейден только пожал плечами и отвернулся:
— Бывает, лист тонет, а камень плывёт. Кто знает, — он согнул указательный палец наподобие крючка, задумался на несколько секунд и осушил кружку.
Для него ситуация была не просто патовой: она представлялась цугцвангом. Чуть больше полугода назад он и его ребята почти без усилий завоевали этот регион, а затем с удивлением обнаружили, что именно им, захватчикам, поручили стабилизировать ситуацию в мятежном крае и в дальнейшем удержать власть до прихода подкрепления.
Сам Рейден справедливо полагал: «Величие моря в том, что оно не брезгует мелкими речками», в то время как для его начальства юго-восточный регион представлялся лишь мёртвым грузом. Легко захватить городок, в котором нет ни продовольствия, ни образования, ни взаимопомощи, а вот наладить поставки еды и привнести мир в их умы оказалось гораздо труднее. Никто не говорил, когда они, имперцы, снова смогут вернуться в Метрополию, а в довершение ко всему, генерал начал сомневаться, что местное население на самом деле будет в полной безопасности, когда он сложит свои полномочия.
Врач был нужен ему больше, чем он врачу.
У Антона стало неспокойно на душе: одно дело быть открытым преступником, и совсем другое – знать своих былых «заслугах» меньше, чем другие. К тому же, он периодически вспоминал, что нужно думать не только о себе: «Если откажемся от его предложения, в лучшем случае умрём с голоду. Не дай боже, он ещё что-нибудь прикажет своим головорезам»:
— Хорошо, думаю, мы оба погорячились. Твоё предложение справедливо, но только вот горожане и армия меня беспокоят. Им, как видно, причины не нужны. Поводов хватает.
— Об этом не переживайте, — не отрывая взгляда от кружки процедил воин. — Их беру на себя.
***
Рейден стиснув зубы и пригласил отца с сыном зайти в шатёр.
Под плотной тканью их лёгкие обожгло сладковатым спёртым воздухом. Через несколько минут глаза Антона привыкли к темноте, и он разглядел худую бледную фигуру на влажном матрасе. Тело больного дрожало, как в лихорадке. Временами он вскрикивал и хватался за живот.
Отерев с лица бедняги холодный пот, Рейден что-то шепнул ему на ухо. В ответ больной сухими синими губами прохрипел пару слов и прижался лбом к холодной руке воина. Рейден достал из ведра тряпку и положил на ему на голову.
Антон локтем отодвинул вожака в сторону и рывком сдёрнул с больного одеяло. Врач осмотрел бледную сухую кожу парня, его впавшие глаза и потрескавшиеся губы. Рейден перевёл на господина Шульца усталый взгляд и с надеждой спросил:
— Что скажешь, лекарь?
Парень на матрасе сделал попытку свернуться в клубок. Врач предотвратил её, положив ему на живот тёплую ладонь:
— На боль в голове, мышцах жаловался? — Строго спросил Антон, щёлкая фонариком и разлепляя гноящиеся веки.
— Вообще ни на что не жаловался. Мы в какой-то момент заметили, что он хватается за голову и едва на ногах стоит, — пояснил воин.
— Он ест? Есть диарея? Тошнота? Что-то ещё необычное?
— От еды отказывается, но его всё равно рвёт. Постоянно просит пить. Недавно ещё и судороги появились.
Антон достал из сумки стетоскоп и, согревая металл в руках, подул на него. Грудная клетка с выступившими рёбрами и вздувшийся живот, делали больного больше похожим на бумажный зонтик, чем на могучего воина.
— Холодно, — с тоской провыл парень.
Он попытался вывернуться и нащупать рядом с собой Рейдена, но не смог.
В животе Октая вдруг что-то оборвалось. Ему стало безумно жаль беднягу и, взяв ладонь, на которой не хватало двух пальцев, мальчик перевёл для папы, что больной замерзает. Антон снова накрыл несчастного, перехватил у сына запястье парня и прощупал пульс:
— Пока похоже на кишечную инфекцию, — задумчиво процедил он. — Пульс очень уж медленный. Как давно слёг?
— Пару дней назад, но за день до этого чувствовалось, что он довольно слаб. Он чуть не свалился с коня. Думал, он просто не выспался, отправил домой. А на следующее утро во время переклички его не было. Нашли уже таким.
—Из хороших новостей, болезнь уже начала отступать, но риск умереть от обезвоживания ещё есть. Чем-то лечите его?
— Давали чай с чабрецом и корой и шиповником – обычно помогает. Оракул сказала, что поила его чем-то из трав, но в рвоте находили таблетки.
— Очень даже неплохо. Если это та болезнь, о которой я думаю, вы начали как раз вовремя. От холеры угасают за считанные дни. Сделаю всё, что в моих силах, но никаких гарантий дать не могу. Больше ни у кого нет похожих симптомов?
— Нет, у наших так точно. Как только поняли, что что-то не так, сразу оградили остальных. У местных, похожее, это случается часто, но они быстро оправляются.
— Скорее всего, он съел или выпил что-то заражённое. Либо стащил в деревне, либо отравили. На вашем месте я бы поспрашивал его самого. — Антон снял стетоскоп, надел перчатку и пощупал живот больного. — Мне нужен тазик тёплой кипячёной воды, немного соли и чистый стакан.
Рейден обессиленно прикрыл газа и высунулся из шатра. Через несколько минут ему принесли всё необходимое. Господин Шульц на глаз смешал ингредиенты, вылил получившийся физиологический раствор в стакан и засунул две таблетки парню в рот.
— Сядь сзади и крепко держи. Лекарства горькие.
Рейден запрокинул голову солдата, и дал врачу его напоить. Больной закашлялся, затем тяжело и хрипло задышал. По телу пробежали мурашки, горло сжал спазм. Достав из сумки ручку и клочок бумаги, Антон передал их Октаю. Мальчик непонимающе поднял лицо на отца, но тот уже принялся диктовать:
— По всей видимости, местные употребляют в пищу много соли и не сильно страдают от грязной воды. Прикажи своим кипятить воду, обрабатывать мясо и не брать ничего у горожан.
Парень открыл красные воспалённые глаза:
— Господин Андо, извините, — он вымучено улыбнулся, отвёл глаза, попытался приподняться на локтях. — Со мной столько возни.
Рейден мягко подхватил его и уложил обратно на подушку. Парень только стыдливо отвернулся на бок и зарылся носом в подушку.
— Вот лекарства, которые вы будете ему давать утром, днём и вечером. Поить нужно каждый час. Лучше не сырой водой, а тёплым слабым чаем. Или водой, но кипячёной. Главное – постоянно. Если вырвет, снова дать таблетки и напоить.
Больной снова попытался встать, но Рейден вжал его в постель: «Ещё водички?»
— Пожалуйста, если можно, — он облизнул высохшие губы и смущённо посмотрел на начальника. Рейден зачерпнул раствор из тазика. Жадно вцепившись губами в стакан, больной залпом осушил его.
— Теперь я слабое звено. Простите.
Рейден легонько встряхнул бойца за плечи и посмотрел ему прямо в глаза:
— Ранить могут каждого. Заболеть может каждый. Но здесь не бросят никого. — он по-отечески похлопал парня по спине. — Ребята тебя ждут.
Октай взволнованно наблюдал за этой сценой, но на Антона она, казалось, не производила никакого впечатления. Врач достал несколько ампул и пузырьков, внимательно осмотрев, набрал лекарство в шприц. Он протёр спиртом плечо больного и сделал инъекцию. Через несколько минут солдат уже сладко спал, уткнувшись лицом в подушку.
— Держите в тепле, не кормите насильно и досыта. Завтра-послезавтра должен появиться аппетит. Начните маленькими порциями, но каждые три часа. Давайте побольше супов, каш и овощей, — протараторил господин Шульц на одном дыхании в порыве профессионального припадка. — Да, и проветрите тут. Душно.
Они вышли из шатра, перепоручив больного главному лекарю и тем, кто сегодня дежурил в лазарете.
— Что ж, похоже, вы действительно чародей-целитель, — поднял брови воин.
Антон непроизвольно повернул голову в сторону пещеры провидицы:
— Не называйте меня так, прошу. Я всего лишь скромный врач и делаю свою работу.
***
Держа рыжего мальчика за плечи, Рейден подвёл его к пеньку, на котором отдыхали доктор и его сын. Ребёнок чихнул, вытер нос рукой, а затем несколько раз надрывно кашлянул.
— Осмотрите, пожалуйста, — воин отвёл взгляд.
Господин Шульц отметил, что, если перевод Октая был правильным, он скорее просил, чем приказывал. Врач присел перед ребёнком на колено и взял его за подбородок. Для наглядности он высунул свой язык и сказал: «А». Малыш, до этого немного боязливо изучавший Октая, попытался отпрянуть назад. Рейден немного сильней надавил на хрупкие плечи, и шепнул делать так, как говорит доктор.
— Сын?
Рейден смутился и мотнул головой.
— Горло красное и гланды воспалены. Часто болеешь, воробушек?
Октай поморщился, когда услышал, как папа использует слово «воробушек» в отношении непонятно кого и даже не заметил, как сжались кулаки. Рейден ответил за ребёнка. Октай перевёл за Рейдена:
— Сколько её помню, постоянно больная ходит.
Отец с сыном смущённо переглянулись, осознав, что речь идёт о девочке.
— Но меня больше беспокоят белые комочки, которые она отхаркивает.
Даже больше предыдущего открытия врача поразило то, как Рейден выбирает критически важны для постановки диагноза симптомы:
— Хронический тонзиллит. — Антон обратился к Октаю. — Это ты не переведёшь. Просто скажи, что это довольно распространённая вещь. Когда горло начинает болеть, его полощут. Нужно будет смешать тёплую воду с содой.
Воин нахмурился и скрестил руки на груди:
— У тебя всё лечится солёной водой?
— Это самое простое, что я могу предложить. Если не поможет, попробуем другие лекарства. Можно ещё удалить миндалины, но в полевых условиях я за это не возьмусь.
Рейден похлопал девочку по плечу: «Подожди у дороги. Нам с доктором нужно немного поговорить». Боязливо оглядываясь, девочка сделала, как её просили. Воин дождался, пока она отойдёт достаточно далеко и обратился к Антону:
— Доктор, прошу вас. Это дитя через многое прошло. С ней и так почти никто не общается, а тут ещё и это. Представляете, каковое ей будет жить, когда она вырастет, если не вмешаться сейчас? — Он посмотрел врачу в глаза, и добавил, — если она вырастет.
Антон заметил, как ещё крепче сжались кулаки и скрипнули зубы сына:
— Хорошо. Тогда следи за тем, чтобы она полоскала горло, как я и сказал. Три раза в день, водой с парой щепоток соды. Тёплой, не очень горячей, — он порылся в сумке. — Ребёнка нужно одевать теплее. Во всяком случае, шапка быть должна. Ага!Вот этим пшикать в горло два-три раза в день. И сироп. Его можешь давать по ложечке. Тоже два-три раза. Должно стать значительно лучше через несколько дней.
— Спасибо, — воин прикрыл глаза и слегка склонил голову.
— Да, и… Рейден? Позаботьтесь о том, чтобы у ребёнка были нормальные условия для жизни.
— Мы помогаем, как можем, но мы не боги.
Врач кивнул.
***
Рейден неслышно скользнул в хижину, которую временно выделил семье врача под смотровую. Спустя несколько дней напряжённой работы, постоянных жалоб и криков, неумелых переводов и увещеваний для всех трёх членов соглашения наконец настал час облегчения. Воин застал отца и сына спящими: одного сморило за рабочим столом, другого – на полу. Ему не хотелось будить мальчика, вместо этого он накрыл его одеялом, выждал пару минут и потряс за плечо врача:
— Просыпайтесь, доктор, пора в путь.
Господин Шульц попробовал протереть глаза, забыв, что снова уснул в очках. Ничего не отвечая, он в упор смотрел на ночного гостя. Ребёнка всё-таки пришлось разбудить.
— Мы идём домой? — Всё ещё не веря своему счастью, переспросил Господин Шульц. — Я уже думал, тебя никогда не отпустит свита.
— Будь спокоен, человек, кто сильно желал подняться, придумал лестницу.
Дверь в утренний предрассветный мороз распахнулась: на крыльце их ждал слегка ссутулившийся, но уже явно выздоравливающий Горо, державший за уздечку серого рабочего коня Рейдена и молодую гнедую кобылку. Ни на одной из лошадей не было седла.
— Der Weg wird lang und steinig («Путь обещает быть долгим и тернистым»), — присвистнул Антон.
— Говорят, если отправился в дорогу по собственному желанию, и тысяча ли кажется одним, — не замечая или притворяясь, что не замечает иронии парировал вожак. — Жаль, я не хочу проходить её.
Господин Шульц поприветствовал Горо и поинтересовался, как больной себя чувствует. Воин, до этого ожидавший, пока на него обратят внимание, встал на колено перед врачом и командиром. Антон спокойно подошёл к нему и приложил к шее два пальца, нащупывая пульс:
— Вас не рвало в последнее время? Живот не болит?
Горо, смущённый внезапным проявлением внимания к своей персоне, кивнул и сухо ответил, что всё в порядке. Командир похлопал его по плечу, и солдат передал тому поводья.
— Дзин, — Рейден выставил вперёд ладонь, и конь упёрся в неё мордой, — хороший мальчик.
Когда Октай попытался повторить этот трюк, молодая кобылка чуть не лишила его второй руки.
Часть 1. Глава 4: “Нечто среднее между банальщиной и унынием”
Не прошло и недели, а господин Шульц, словно спрут, уже окутал мальчика заботой. Когда нужно было забрать из кухни кофе или открыть дверь, он опускал взгляд на маленького Лукаса и видел, как поджимаются его губки и как в ясных светло-серых глазах мерцает надежда. Тогда Антон подхватывал ребёнка на руки, целовал в макушку и сажал на сутулые плечи – они вместе шли по важным взрослым делам.
Предупредив всех знакомых и клиентов о том, что берёт отпуск на следующую неделю или две, врач выключил телефон.
***
Через неделю после этого госпожа Юхансдоттер на кухне диктовала ему подробный список всех необходимых ребёнку вещей. Всё ещё опасаясь оставлять Октая одного, Антон вложит все силы в уговоры, и, немного поворчав, Отто всё же согласился потратить выходной на скитания по магазинам.
Совместное обследование педиатра и хирурга выявило у мальчика несколько серьёзных и множество небольших проблем со здоровьем. От жизни в тесных сырых помещениях его кости истончились, а дыхательная система не успела развиться правильно. Заметив у Октая кашель и отдышку, Антон мысленно приготовил себя к его частым болезням и начал потихоньку запасать терпение. К тому же выяснилось, что зрение ребёнка оставляло желать лучшего: дальше вытянутой руки он не видел ничего.
Господин Шульц порылся в выдвижном шкафчике и с торжественным видом извлёк из него свои старые очки. Тут выяснилась ещё одна деталь: ушные раковины, на которые теоретически должны были ложиться дужки, у мальчика находились в зачаточном состоянии. Зато одна из многочисленных мутаций привела не только к появлению на макушке пушистых ушей, больше похожих на волчьи, но и раздвоению правого. Однако на слух мальчика эти факты, похоже, не сильно влияли, и Антон просто привязал к дужкам очков верёвочки.
Он помог Октаю одеться, проследил, чтобы мальчик не повредил ещё не до конца зажившую руку, и, шепнув, что всё будет хорошо, толкнул входную дверь.
В помещение ворвался морозный воздух. Вдохнув и зажмурившись от шума и яркого света, Октай инстинктивно попятился назад, но господин Шульц крепко сжал маленькую ладошку. Даже задрав голову, мальчик не мог разглядеть лицо врача, окружённое слепящими лучами солнца. Он вздрогнул, выпрямил спину и на всякий случай прижался ко взрослому. Не задавая вопросов, он на ощупь волочился за врачом.
— Пой’гём. Нам сю’га.
Качаясь и скользя по рельсам, трамвай обгонял мокрые снежинки. Они таяли на стекле, превращаясь в убегающие друг от друга и сливающиеся воедино капли. Господин Шульц с любопытством наблюдал, как мальчик, раскрыв рот, разглядывает сменяющиеся в окне картинки. Вдруг Антон поймал себя на мысли, что и сам поглощён битвой дождинок, разворачивающейся на стекле.
Монотонный голос назвал нужную останову, и врач помог укачанному стуком колёс мальчику спуститься. Вместе они прошагали пару десятков метров, и зашли в оптику. Выглянув из-за двери, давний знакомый господина Шульца, потревоженный звоном колокольчика, вытер руки вафельным полотенцем:
— А, это вы. Привет, малыш. Тебя как зовут? — Он улыбнулся Октаю, протянул врачу чистую ладонь и кивнул в сторону вешалки. — Раздевайтесь, проходите.
Антону показалось, что мальчик растерялся и забыл своё новое имя. Оба своих новых имени. «’Гукас», — подсказал он и, размотав шарф, стянул с себя пальто и поправил вату в носу. Бросив вещи на вешалку, он помог забившемуся в угол мальчику снять тяжёлую куртку – подарок Отто, в котором ему и самому доводилось ходить:
— Штеф, не на’гьёшь чего-нибудь тёп’гого? — Мягко попросил он.
— Да, конечно, — откликнулся хозяин магазина. — Тебе кофе, разумеется. А парнишке?
Антон, не задумываясь, ответил:
— Чаю. С мо’гоком, если мо’гно.
— Почему нет? Организуем и молоко. Так что у тебя с носом? По телефону голос не сразу узнал.
— До’гая исто’гия, — отмахнулся Антон.
Окулист поставил чайник на старую газовую плиту, и провёл обоих в соседнюю комнату. Он щёлкнул выключателем. Лампы застрекотали, свет в смотровой несколько раз моргнул и наконец зажёгся.
— Ну что же, Лукас, присаживайся, — он указал на кресло.
Ребёнок с третьей попытки и не без помощи взрослых смог на него взабраться.
— Как твои глазки? Болят или плохо видеть стал?
— Я, — дрожащим голосом отозвался мальчик, — я не знаю.
— Ну давай посмотрим. — окулист обратился к другу-хирургу. — Сколько ему? Буквы знает?
По виноватой улыбке Октая, господин Шульц понял, насколько тот смущён и растерян. Голоса врачей словно бы укачивали его, давая смутное ощущение спокойствия, взамен на способность понимать речь. Антон попытался вспомнить себя в его возрасте, но не смог. Он отметил, что неплохо было бы уточнить у Глэдис, особенность ли это детей, зверолюдей, Лукаса или, возможно, вообще всех, у кого нет профильного образования:
— Да, умеет, всё хо’гошо, — он положил ладонь на плечо мальчика. — Сейчас тебе п’гове’гят з’гение. Бо’гьно не будет. Посидишь один или мне остаться?
Октай закусил губу и до побеления в костяшках сжал манжет его рубашки. Антон улыбнулся и потрепал его по волосам.
— Ну что могу тебе сказать? — Штефан обратился к Антону, стягивая с запястья перчатку. — Минус два и пять. Только миопия и астигматизм. Отслоения сетчатки нет. Если будете брать очки, сделаю скидку.
Лишь когда господин Шульц настойчиво сказал не смотреть на ценники, мальчик не без слёз и благодарностей выбрал оправу.
Разобравшись с важными делами, взрослые устроились на диване в прихожей, чтобы за чашкой кофе обсудить менее значительные. На протяжении всего разговора Антон то и дело косился на ребёнка, которому всучили белый лист и пару полувысохших текстовыделителей. Высунув язык и обхватив маркер ладошкой, маленький Октай принялся вычерчивать что-то на бумаге.
— Ух ты! Да ты настоящий художник, — рассмеялся Штефан. — Молодчина.
Скромно улыбнувшись, мальчик опустил глаза и едва слышно пробубнил, что господин доктор ошибается.
Друзья распрощались. Дни были короткими, и, когда врач с ребёнком скользнули с крыльца, на улице уже стемнело.
— Сильно уста’г? Мо’гем п’гогу’гяться до с’гедующей остановки.
Октай потерянно тряхнул головой. Проходя по освещённым улицам, он восторженно озирался по сторонам, шёпотом читал неоновые буквы вывесок, иногда полностью повисая на руке Антона. Врач в очередной раз попытался притянуть его ближе, но заметил, что мальчик задрожал и словно прирос ногами к земле. Его зрачки расширились, а ноздри раздулись.
Господин Шульц присел на корточки и подождал, пока Лукас придёт в себя:
— Замё’гз, да? Мы почти дошли, поте’гпишь?
Ребёнок никак не отреагировал. Насторожившись, Антон наклонил голову и положил руки ему на плечи: «Что-то с’гучи’гось? Те’пе плохо?».
— Это, — ребёнок вздохнул и потряс головой, — место.
Антон подвёл его ближе, и две близорукие личности вместе по слогам прочитали: «Пельменная. Бизнес-ланч – 3 евро. Деток до 7 лет кормим бесплатно».
— Ты был тут ’ганьше? — Поинтересовался взрослый, уже представляя, каким будет ответ.
Октай рассказал, как, прячась от Бухалка, случайно забежал сюда. Здесь его успокоили, отогрели и бесплатно накормили.
— Хочешь за’гдём? — Антон поднял брови, улыбнулся и, не дождавшись реакции ребёнка, ударил по ручке двери.
Они огляделись и присели за столик у самого входа. Хозяин выглянул из-за угла в надежде, что пришли взрослые, но, поняв, что в лучшем случае просто выйдет в ноль, безрадостно вздохнул и поплёлся к первым за последний час посетителям. Вдруг в его глазах блеснула искра узнавания:
— О, вот видишь, малыш, я же говорил, найдутся твои родители! — Он потрепал волосы Октая и протянул руку Антону. — Вы отец этого кудрявого чуда?
— Да. Мой сын ’гассказывал, как Вы ему тогда помогли. Собственно, я з’гесь поблагода’гить и сп’госить, могу ли что-то для Вас с’гелать?
Октай затаил дыхание и приоткрыл рот.
— Что ж, помог – уже хорошо. У нас сейчас столько долгов, что любая хорошая новость за счастье. Бандиты пакостят.
Антон поразился тому, какие мягкие выражения этот человек использует по отношению к его «знакомым», но продолжил слушать.
— Пару раз чуть не подожгли ресторанчик. Всё хотят, чтобы я сбыл его подешевле. Жена начала просыпаться среди ночи. Может, ей всё-таки хватит благоразумия наконец уйти от меня, — он грустно усмехнулся, ожидая, что гость посмеётся вместе с ним.
Но господин Шульц только сильнее нахмурился. Сощурившись и пожалев, что заодно не проверил ещё и своё зрение, он наконец разобрал имя на бейджике:
— Господин Цимме’гман? Могу называть Вас Оска’г? — Не получив ответа, он кивнул сам и продолжил. — У Вас с женой есть дети?
— Нет, не дал Бог понянчиться. Может, как-нибудь в другой жизни. Если удастся в этой грехи замолить.
Антон облизнул губы, понимающе покачал головой, выхватил торчавшую из кармана ручку и щёлкнул ей. Накарябав что-то на клочке салфетки, он протянул записку хозяину ресторана и пояснил:
— Вот мой номе’г. Позвоните по нему че’гез па’гу дней, то’гько не поте’гяйте.
Они заказали две тарелки пельменей и две чашки чая. Господин Шульц внимательно слушал, как мальчик делится впечатлениями дня, иногда всё же отвлекаясь на хозяина заведения, занятого мытьём посуды. Когда вся еда была съедена, напитки выпиты, а слова – сказаны, Антон скользнул взглядом по чеку и вложил в счёт фиолетовую банкноту:
— Сдачи не надо. Не по’гумайте, это не из жалости. Ему уже испо’гнилось восемь. А Вы… Вы ’гелаете нужное ’гело. ’Гайте и мне с’гелать что-то хо’гошее.
Хозяин поднял купюру двумя пальцами и, стыдливо покосившись на гостя, осмотрел её на просвет. Даже когда он убедился, что первой в номере банкноты стояла буква “X”, а сумма всех чисел равнялась двум, на его лбу всё ещё проступали морщины. Однако он наклонил голову и спрятал обе бумажки в кошелёк.
Врач с ребёнком встали из-за стола и вышли на улицу. Неожиданный порыв ветра чуть не сбил малыша с ног.
— Акку’гатнее. Не упа’ги на ’гельсы. — Господин Шульц обхватил большой шершавой ладонью его маленькую розовую ручку.
Несмотря на усталость, Октай жался к взрослому и не отходил от него ни на шаг. Неуклюже переставляя ноги, он, словно пингвинёнок, то и дело поднимал голову, наслаждаясь красотой морозной ночи и гирлянд, украшавших город перед праздниками. Мальчик не привык ходить в обуви, тем более такой тяжёлой. Он начал спотыкаться всё чаще, и врачу пришлось подсадить его на плечо.
До них донеслась раскатистая трель звонка, и трамвай резко затормозил. Господин Шульц помог Октаю вскарабкаться на место рядом с окном, но, измученный долгим, полным впечатлений днём, ребёнок сполз вниз по спинке сидения.
— Так красиво, — шепнул он сквозь сон. Его губки оставались приоткрытыми. — Так…спокойно. Холодно, но с Вами, на самом деле не так холодно. А даже хорошо.
— Да, — улыбнулся Антон, — очень к’гасиво. Иди-ка ко мне поближе.
Он взял малыша на руки и, повернувшись к окну, вдруг обнаружил, что на улице и впрямь красиво. Люди вокруг часто такое говорили, но он сам никогда до конца не осознавал значение этих слов. До сейчас. То есть, до настоящего момента, когда сразу забылись все размышления об отвратительности людей и мерзости бытия. Его мир в одночасье снова стал интересным, непонятным и цветным.
Антон прижал к себе задремавшего ребёнка. Через мгновение он резко выпрямился, тряхнул головой и, подняв глаза, осознал, что за всей этой сценой заинтересованно наблюдали многочисленные попутчики. Шульц обвёл их взглядом и усмехнулся.
Дома Антон переодел мальчика, уложил в постель и накрыл одеялом. Он потушил свет и плотно прикрыл за собой дверь. С каждым шагом его наполняла решимость.
Включив телефон, господин Шульц смахнул оповещения о тридцати семи пропущенных и пятидесяти четырёх сообщениях. Во время обзвона своей «шайки», он не утруждался выслушиванием их упрёков и лишь сдержанно предупреждал: «Если не оставите в покое хозяина пельменной на углу Вахольдерштрассе, 9, я прекращу оказывать услуги по стабильному зашиванию Вашего зада».
Последний звонок был предназначен одному из университетских друзей и по совместительству полезнейшему из знакомых:
— Ну что, возьмёшься?.. Да, уже поджи’га, но не до конца…шесть-семь лет. Да, записа’г. Спасибо. И те’пе… Нет, в этот ’газ не на’гичкой… Особый с’гучай.
***
— Мы не можем взять и собственноручно лишить себя выгодного партнёрства. Даже для Вас, доктор. Извините, это наш окончательный ответ. — Твёрдо заявил Расул, правая рука того, о ком обычные люди не шёпотом говорили лишь раз в жизни.
Время летело, как гетера с шестнадцатого этажа. Шёл уже двадцать третий час изнурительных суток и просто третий – довольно напряжённых переговоров.
— Нег’т, не понимаю. Не понимаю, почему общаюсьс Вами, а не с господином Бг’уно.
— А я говорил. Сто раз тебе говорил, что этим всё кончится, — Отто ударил кулаком по столу и закрыл лицо руками.
Господин Шульц потёр двумя пальцами свербящую переносицу и поморщился. Голова раскалывалась, а синяки под глазами можно было разве что залепить пластырями:
— Да, да… Знаю я, знаю, и что тепег’ь, умник хег’ов?
— В следующий раз носом не отделаешься, говорю тебе, — прорычал адвокат, тыкая пальцем в стопку бумаг.
В воздухе пеньковой петлёй повисло напряжение. Антон устало перевёл взгляд на Расула:
— Господином Бг’уно мне было обещано, что пока я зашиваю ваши заг’ницы и хг’аню это в секг’ете, вы защищаете мег’я и мой дом. Вы хотите г’азог’вать наше с господином Бг’уно сог’ашение без его ведома?
— Вы ссылаетесь на просьбу господина Бруно, а он не ссылается ни на кого и говорит жаловаться, кому хотим. Таким образом, жаловаться мы хотим на Вас, — он ударил ладонью по столу, сквозь стиснутые челюсти набрал воздуха в грудь и со свистом выдохнул. — Доктор, прекращайте этот цирк. Вы отлично знаете своё дело, хорошо бы и место знать.
Врач нахально вскинул брови:
— Вы жаг’уетесь мне же на меня же? Это что-то новенькое. Я пг’осто хочу, чтобы эту г’ъязь, эту мг’азь, гадость застг’ег’или, как бешеного пса. Г’азве для вас стаг’о так сг’ожно истг’ебг’ять кг’ыс?
— Доктор, работать с Вами очень приятно. Мы ценим наше сотрудничество и готовы обеспечивать Вашу безопасность. Что мы делать абсолютно не готовы, так это исполнять прихоти.
Господин Шульц раскрыл было рот, чтобы возразить, но ему помешало едва слышное постукивание. Он прислушался и сложил руки на груди: «Войдите?». Что-то ещё несколько раз ударилось о дверь: «Пап?» — Лукас робко поднял глаза и оглядел комнату. Антон поспешно поднялся из-за стола и подскочил к двери. Делегация в миг утонула в шёпоте, но в ушах господина Шульца шумела кровь.
— Я сделал чай. — Смущённо прошептал мальчик. — Правда нашёл только семь стаканов и две банки. Я сейчас ещё чего-нибудь поищу.
Первым не выдержал и затрясся от смеха Расул:
— Чай? Ох малыш, обычно мы пьём что покрепче.
За ним подтянулись и другие, заполняя тишину робкими попытками пошутить. Антон выхватил из рук ребёнка увесистый поднос, дно которого было залито липкой бурой массой, среди среднего класса известной под наименованием «чай»:
— Не сейчас, вог’обушек, иди наверх. Я вег’нусь и почитаю тебе, хог’ошо? — Он мягко хлопнул Октая по спине, подталкивая к порогу.
— Шульц, а твой пацан-то повоспитаннее тебя будет, — усмехнулась Рината, милейшая танцовщица линди-хопа всего Гильгена, недавно справившая золотую годовщину с беззаконием. Она поднесла к губам винный бокал, из которого торчал чайный пакетик, и посмотрела сквозь него на люстру. — И как же зовут это чудо?
— Г’укас, — сухо ответил Антон.
— И сколько же Вам лет, молодой человек? — Усмехнулся Расул и взял маленькую чашку в горошек, в ручку которой едва помещался его указательный палец. — Догадался ведь сходить за чаем. Хвалю.
Господин Шульц беспомощно посмотрел на Отто и Глэдис, одаривших его такими же растерянными взглядами. Он на секунду потерял хладнокровие, и это не осталось незамеченным.
— Ему семь. И сейчас я схожу за чашками, — он хотел сделать Октаю знак, чтобы тот шёл с ним, но ребёнка уже усадили на освободившееся место. Времени разбираться не было, и Антон поспешно вышел за дверь.
Тем, кому в прошлый раз не досталось посуды, дважды серьёзно повезло: новую партию чашек хозяин дома взял из одного сервиза, и, кроме того, во всех четырёх не было ничего дешевле двадцати евро. Когда он вернулся, мальчик всё ещё сидел на его месте и, с любопытством рассматривая собравшихся в комнате, болтал ножками. Первым, что услышал врач, стал необычно воодушевлённый голос Ринаты:
— Ох, моя внучка тоже без ума от этих лошадок.
— Они лунороги, — поправил мужчина в кожаной куртке.
— А стоят, как настоящие лошади, — ехидно заметил Расул.
Антон прочистил горло, но его появление, казалось, не произвело ровным счётом никакого эффекта. Громче, чем того требовали правила этикета и безопасности, он поставил чашки на стол. Беседа самоустранилась.
— Что ж, — он подошёл к своему законному месту, приподнял Лукаса, и усадил к себе на колени. В руках у ребёнка была самая большая чёрная кружка с надписью «Boss». Все остальные бандиты, хулиганы и тунеядцы отхлёбывали из фарфоровых чашечек, винных бокалов и стеклянных банок. — Пг’остите за эту заминку, вода долго кипятиг’ась. Пг’одолжим? Мои аг’ументы вы высг’ушали. Я считаю, что дег’аю достаточно, чтобы с моей позицией считаг’ись.
Расул едва заметно улыбнулся, но на этот раз довольно добродушно:
— Мы Вас поняли. Интерес Ваш теперь тоже вполне очевиден.
На лбу Антона выступили капельки пота. Он сглотнул. Октай тоже сделал глоток и любопытно перевёл взгляд с отца на Расула.
— Слушай папочку, Лукас. Он у тебя хороший. А ещё лучше он будет, если начнёт поставлять нам леденцы, — бандит поднял брови и выразительно посмотрел на врача.
— Г’еденцы? А что, сахаг’а и жвачек вам уже недостаточно, — возмутился Антон.
— Ну, леденцы нам практически дарит наш общий друг, но раз он скоро переедет к бабушке с дедушкой, то пора искать новых друзей. Иначе, ему придётся остаться, — он обратился к Октаю, который, уперев кулаки в щёки, слушал взрослый язык по-настоящему крупного бизнеса. — Вот ты мне скажи, Лукас, разве можно быть жадиной?
— Пап, нужно делиться.
— Да, — сквозь зубы прошипел Антон. — Нужно делиться. Что г’то я? Надеюсь, этому ябеде там понг’авится, и он не вег’нётся.
— Не волнуйтесь, доктор. Каким дураком нужно быть, чтобы уехать от бабушки с дедушкой? Оттуда ещё никто не возвращался.
***
Октай узнал, что даже сгибание пальцев может оказаться довольно трудной задачей, когда об этом думаешь. Он хмурил брови, злился и тяжело дышал, но ничего не выходило. Врач всё время останавливал его, просил выдохнуть, но мальчик, не слушал и только с большим рвением пытался выполнить задание. Антон ловил себя на мысли, что упёртость подопечного начинает его раздражать. Тогда он выдыхал сам, а затем успокаивал мальчика: «Уже ’гучше. Давай не будем то’гопиться? Отдохнём и п’годол’гим завт’га».
— Но ещё ничего не получается. Вообще ничего, — Октай поднял на него мокрое красное лицо. У него едва получалось выговаривал слова.
— Д’гя пе’гвого дня от’гичный ’гезультат. Ты мо’годец. — Антон потрепал его по волосам и, покачивая на руках, отнёс в спальню. — Давай-ка ты ’гучше почитаешь книж’гу или пои’гаешь во что-нибудь.
Стук в дверь заставил врача вздрогнуть и схватиться за грудь, но Октай даже не поднял глаз.
— Кто там так поз’гно по гостям хо’гит? — Тихо ругнулся Антон, накрывая мальчика одеялом.
— Тётя Глэдис, — отрешённо отозвался он.
Антон замер с покрывалом в руках:
— Как ты понял?
— Так ведь пахнет ей, — Октай поднял брови и смущённо добавил. — Ну, мне так кажется. А ещё это она всегда стучит. Простите, я не то сказал, да?
Господин Шульц потёр лоб. До этого момента он считал, что рассматривает возможности ребёнка в лучшем случае через призму их равенства человеческим. В реальности, он лишь замечал те несовершенства, которые при условии, что речь идёт о человеке, назвал бы дефектами развития. Мысль, что он даже представить себе не может, как мальчик ощущает и понимает мир, повергла врача в ужас.
Антон помотал головой. Сейчас это было не так важно. С этим он разберётся позже. В конце концов, он и людей не понимал, но никаких проблем в общении не испытывал. Однако, если людей он даже не пытался понять в силу их примитивности, с Октаем дело хотя бы обстояло интереснее. Пока он плёлся к двери, его поразила ещё одна внезапная догадка: не малая часть его привязанности к ребёнку могла объясняться скукой и любопытством.
— Нашла пару приютов, в которые его возьмут, — с порога заявила Глэдис.
Антон прочувствовал, как по спине течёт холодный пот:
— В каком смысле? Ты хочешь от’гать его в приют, не посоветовавшись со мной? Нет уж!
— Ты против? Ты что, хочешь его оставить, Шульц? Ты?
Антон скрестил руки на груди, нахмурился и понизил голос:
— Считаешь, ему бу’гет ’гучше в приюте, чем со мной?
— Откровенно говоря, да. Считаю. Где угодно, но только не с тобой, — она поняла, что приглашения в дом ждать бессмысленно и зашла сама. — У тебя не дом, а притон.
Он неожиданно размахнулся и ударил по крышке стола. Две кружки подскочили и как ни в чём не бывало встали на свои прежние места:
— А если он ко мне п’гивы’г? Я ему обещал, что не б’гошу. Что мне тепе’гь, на’гушить обещание?
Она выпрямилась и, натянувшись, как струна, одарила его спокойным, но строгим взглядом, одним из тех, которые как бы говорят: «Что и требовалось доказать»:
— Зачем было обещать невозможное? Я не оставлю его с тобой, Шульц. Там, откуда я родом, таким как ты даже кошек не доверяют. Ребёнок должен быть личностью, а не твоей игрушкой.
— С чего ты взяла, что он моя и’гушка?Лукаса никогда не забе’гут из п’гиюта. А если и забе’гут, — он понизил голос, волнуясь, что у мальчика помимо развитого обоняния хорошим может оказаться и слух, — мо’гешь га’ганти’говать, что он снова не попадёт к какому-нибудь Бухалку? Тебе п’гавда легче отнять у него пускай мизе’гную возмо’гность жить в семье, чем п’гизнать мои попытки исп’гавиться? Я ведь ста’гаюсь. Если пе’геживаешь, почему только топишь меня? Почему не помочь?
Он нагнулся над столом и посмотрел ей прямо в глаза. Она ничего не ответила. Антон понял, что смог подобрать правильные слова. Его негодование сменилось бессильной покорностью:
— Пожа’гуйста, Глэд, помоги мне. Ты экспе’гт, а я п’госто хочу, чтобы у него бы’ги д’гузья, семья, своя комната, и’гушки. Чтобы он запомнил не только, как его пинали, понимаешь? Чтобы он не плакал, когда я п’гошу выб’гать цвет стен, — он подсел ближе.
Глэдис положила руки на колени и опустила глаза в пол:
— Шульц, детям нужно много любви и заботы. Постоянно, а не когда тебе захочется.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Нельзя будет просто отдать его, если тебе вдруг надоест. И ты не сможешь использовать его для того, чтобы держать меня рядом с собой.
— Глэд, ка’гется, мы всё давно обсудили. Это не я бе’гу за тобой, это ты бежишь от меня, — он подвинулся ещё ближе и занёс руку, чтобы обнять её плечи, но остановился. Глэдис кивнула:
— Я пойду проведать мальчика.
Она поднялась и вышла из комнаты, оставляя за собой слабый аромат лимонных духов. Антон в первый раз сознательно обратил на него внимание и поразился тому, как цитрусовый запах противоречил его представлениям об этой женщине. Должно быть, ещё один из её секретов, помогающих располагать к себе.
От размышлений его отвлекла вибрация в кармане. Антон раздражённо поднёс телефон к уху: «Да! Кто это?».
— Здравствуйте, это Оскар. Вы просили перезвонить…
Врач снова вернулся в привычное флегматичное состояние:
— Да, помню. Господин Цимме’гман? Как Ваши дела?
— На следующий день после Вашего визита, нам списали все долги. Бандиты уже неделю не появляются. Вы как-то к этому причастны? Скажите, Вы один из них?
— Нет, я не бандит. Оставим эту тему. ’Гад, что всё само обошлось, и моё вмешательство не пот’гебовалось…
Антон даже через трубку слышал, как хозяин ресторана кусает губы. Ему не верили:
— Зачем Вы обманываете?! Когда я могу вернуть деньги? Они наверняка…
— Наве’гняка ’гязные, хотите сказать? Господин Цимме’гман если боитесь, что Вас могут в чём-то заподоз’гить, то, уве’гяю, Вы ошибаетесь. Я п’гостой докто’г.
Владелец ресторана помолчал, затем выдохнул и продолжил уже спокойнее:
— Пусть так, но нам будет спокойнее, если…
— Да, я понял. Больше не побеспокою. Если что, мой номе’г у Вас есть, — он не успел договорить, как услышал в трубке несколько коротких гудков.
***
Шантажом и манипуляциями господин Шульц надавил на руководство гимназии, заставив их принять своего сына. Несмотря на ожидаемые протесты родителей, дети сразу же окружили Октая вниманием. Сначала из любопытства к необычному внешнему виду и протезу, как у роботов в мультиках, а затем и из интереса к нему самому. Мальчикам доставляло удовольствие играть с ним во вторжение трансформеров, и делиться рассказами, подчерпнутыми из энциклопедий и книг. Однако полного взаимопонимания ему удалось достичь именно с кругом девочек.
Переводя красного от радости и мокрого от энтузиазма Октая через дорогу, господин Шульц пытался оттереть с протеза белые пятна корректора, предположительно символизировавшие ногти. Мальчик тряс неумело заплетёнными в косички кудрями и непрерывно лепетал что-то в ответ на простое: «Чему ребята научили тебя сегодня?». Из его сбивчивого рассказа Антон понял только, что Гертруда дала ему заполнить анкету для друзей и похвалила картинку, которую от там нарисовал, а Эрнест из параллельного класса подарил наклейку.
Немного по-другому дело обстояло с учителями.
— А я говорила, животному не место в школе, — злорадно подытожила директор.
Господин Шульц пропустил её замечание мимо ушей:
— На него жалуются учителя?
— Да, пожалуйста, фрау Крюгер, учитель чтения.
Антон поднял бровь и, прищурившись взглянул на неё так, что учительница переоценила свои жизненные ориентиры:
— Так. Значит, Вам не понравилось его сочинение, — он расправил плечи, поднял голову и покосился на сына. — Ну и что ты там написал?
Октай стыдливо покосился на учительницу:
— Я? Ну, мне показалось странным, что… Я просто подумал, зачем принцу Золушка?
— Та-а-ак? — Антон наклонил голову в другую сторону и теперь смотрел свысока на преподавателя. Она поперхнулась:
— Ну как зачем? Это же любовь!
Снова наклон головы.
— Но я имею в виду, — Октай выпрямился, как учил отец, и заговорил увереннее. — Он не мог бы за пару минут узнать её как человека.
Учительница открыла было рот, чтобы возразить, но одновременно поймала взгляд Антона и инфаркт.
— И даже не за внешность… Он ведь и лица её не запомнил. Он бы и страшнющую старуху выбрал, если бы ей подошла туфелька.
Антон снисходительно повернул голову в сторону преподавателя: «И написано грамотно. У него тут два листа размышлений, как я погляжу, в то время как у других по три предложения с пятью ошибками в каждом».
— А ещё сегодня его очередь поливать цветы в классе, — неуверенно шепнула она.
— Полагаю, мы свободны? — Господин Шульц прижал ладони ко губам и закурил.
Как и следовало ожидать, сработала пожарная сигнализация. С потолка сначала закапало, а затем и полило.
— Готово, — радостно воскликнул ребёнок и вприпрыжку вышел за порог вслед за мрачной фигурой человека дождя.
Учиться Октаю действительно нравилось, и вскоре учителя оставили его в покое. Он даже стал отличником, а его рисунки стабильно занимали призовые места в городских конкурсах.
***
День не задался с самого начала. Из почтового ящика торчали три бумажки: счета за воду, электричество и использования генетического материала семьи Шульцев© в личных и коммерческих целях:
«Господин Клаус Ульрих Шульц и его супруга Урсула Анна Шульц, урождённая Леманн, с прискорбием уведомляют своего сына Антона Макса Шульца о скоропостижной смерти Тиля Вольфганга Шульца, приходившегося ему дедом… Мы всем сердцем скорбим об утрате…», — врач брезгливо высунул язык, по диагонали просматривая написанное на дорогой гербовой бумаге письмо. Он искал цифры и нашёл их: «Вся семья соберётся на поминальный ужин по адресу Лейпцигерштрассе, 7, г.Санкт-Гильген, Баден-Вюртемберг в 18:30 по местному времени».
Хотят всей семьёй собраться в его доме, а его самого предупреждают об этом примерно за сутки. Конечно, он мог бы начать возмущаться, но что бы это дало? Весь день он провёл за подготовкой к ужину, в тайне даже от себя боясь встречи семьи с Лукасом. Когда ребёнок вернулся из школы, Шульц-младший потащил его в магазин и насильно заставил выбрать строгий костюм. То, что он выбрал, Антону не понравилось, а потому пришлось подбирать подходящий самому.
Он сослал Октая в комнату уже к восьми вечера, ещё раз вычистил квартиру и заказал доставку еды. Остаток дня господин Шульц помнил только приблизительно.
На утро господин Шульц проснулся от пробивающегося сквозь веки солнечного света и ощущения сухости во рту. Оторвавшись щекой от стола, он впервые увидел над собой разочарованное выражение лица сына. Антон попытался приподняться, чтобы выяснить, в чём дело, но перед глазами на секунду потемнело, а к горлу подступила обжигающая рвота. Октай подошёл ближе и как смог поддержал его за плечи. Он не сказал ни слова, но его взгляд был направлен в сторону, а тонкие губы – до побеления сжаты. Когда врач выпил предложенный ему стакан воды и немного пришёл в себя, мальчик, не сдерживая слёз объявил:
— Господин Антон, извините, я думаю, мне пора уходить.
— Что? Почему, воробушек? Суббота ведь, — он тряхнул головой и в упор уставился на сына.
— Вы пьёте алкоголь. Совсем как те люди. И как мои родители. Спасибо за Вашу доброту, но лучше верните меня обратно. Пока я ещё помню Вас как хорошего человека.
Антон сглотнул и попытался осознать услышанное:
— Обратно? К Бухалку, который тебя чуть не убил? — От такого поворота событий врач протрезвел раньше времени. — Ты хочешь сказать, он не пил?
— Пил, но, — мальчик выдохнул: его голос треснул, а на пол по очереди упали две крупные слезинки, — на него мне плевать, а Вас я люблю, — он размазал слёзы по лицу, — пока. Простите, но я лучше запомню Вас хорошим.
Врач почувствовал, как его органы сжимаются в комок, а на лбу проступает холодный пот. Он встал на колени перед плачущим ребёнком, заглянул ему в лицо и сгрёб малыша в охапку. Неожиданно он поймал себя на мысли, что по его собственным щекам впервые за долгие годы струятся слёзы. Он слышал свой несвязный лепет, но тело не ощущало, что говорит он сам. Голос казался далёким и чужим:
— Солнышко моё, ему я тебя не отдам. Если я ещё раз выпью, если тебе со мной будет плохо, я найду другую хорошую семью, обещаю. Пожалуйста, прошу, дай мне ещё один шанс. Клянусь, ты никогда меня таким не увидишь.
Октай уткнулся носом в его жилет. Слёзы врача окропляли русые кудри мальчика:
— Взрослые делают так, когда им плохо. Не все, но некоторые. И я раньше тоже так делал, но теперь у меня есть ты, и мне это больше не нужно. Я не променяю тебя ни на что. Тем более на это.
Антон почувствовал, как по его плечу разливается жар и как он продвигается всё дальше, к ушам и щекам:
— Знаешь, мне действительно сейчас тяжело. Но это не потому, что мне трудно с тобой. Ты потрясающий мальчик. Я тебя люблю. И никому никогда не позволю тебя обидеть.
— Я тоже люблю Вас, то есть, тебя, пап.
Они так и сидели на полу, пока Октай неожиданно не поднял голову и не начал принюхиваться. Затем он всхлипнул и вытер слёзы. Антон вопросительно посмотрел на мальчика, и убрал с его лба мокрую прядь. «Дядя Отто», — пояснил ребёнок. Через несколько секунд в дверь позвонили. Антон с Октаем переглянулись, врач улыбнулся, сын ответил ему тем же, и оба неожиданно расхохотались. Забыв о боли в голове и тошноте, отец подхватил смеющегося мальчика на руки, покружил вокруг своей оси и усадил на шею. Отто осмотрел их сверху вниз, закатил глаза, но ничего не сказал. Однако Антон готов был поклясться: уголки его губ дрогнули и поднялись.
— Тебе ещё нужна помощь, Шульц?
***
— Ну и где та шлюха, от которой ты нагулял этого выблядка? — Проревел Шульц-старший, ткнув в ладонь Октая набалдашником трости и вжав её в стол.
Мальчик взвизгнул и, стул под ним с грохотом опрокинулся на пол. Ребёнок повалился вслед за ним, сразу же вскочил на ноги и, пятясь назад, добрался до лестницы. Там он споткнулся и едва не упал снова, но всё же устоял на ногах и взбежал по ней наверх.
Антон с Отто переглянулись. Адвокат посмотрел исподлобья, ожидая от клиента определённого поведения. Эти ожидания оправдались. И даже больше.
Спустя полчаса криков и поисков под каждым кустом, они наконец наткнулись на одинокую тонкую фигурку. Ливень буквально вколачивал мальчика в асфальт. Заметив фары машины Отто и двух мужчин, синхронно распахивающих двери, Октай робко пошатнулся, замер и побежал навстречу отцу. Антон растёр ладонями его хрупкие дрожащие плечи и накинул на них своё пальто:
— Дурашка! Что ж ты делаешь?
Отто в след за другом выбежал из машины и раскрыл над отцом и сыном зонт:
— Мы переживали!
Прежде чем Октай наконец выплакался и смог выговорить хоть слово, прошло достаточно времени, чтобы дождь не оставил на Отто сухого места:
— Ваша семья не хочет меня видеть.
— Да плевать! Мне тоже их рожи видеть тошно. Вот моя семья, — он развёл руками.
— Семья, зайчик, — вмешался Отто, стуча зубами, — это не те, кто предъявляет счёт за каждую копейку, что на тебя потратили. Это те, кто ночью ищет тебя с зонтиком. Или без него.
Антон посмотрел на адвоката с выражением искренней признательности, и только в этот момент заметил, что друг мёрзнет:
— Отто, посмотри на себя, ты совсем промок. Нет-нет-нет, домой я тебя не пущу. Останешься у нас, всё необходимое я дам. — Запутавшись в длинных ногах, врач выхватил зонт из его рук. — У тебя ведь выходной?
— Ну, ты весь вечер был под моим присмотром так что, скорее всего, да. — Как он ни бодрился, крупную дрожь всё же скрыть не смог.
Антон довёл обоих до BMW и сам закрыл за ними двери. Мокрая рубашка липла к телу, обожжённые холодным воздухом лёгкие словно чесались изнутри, но лицо светилось снова обретённым счастьем и душевным покоем.
— Уверен, что сможешь вести?
— О нет, Шульц, тебе порулить я не дам. Лучше уж Таю.
От звука сокращённого варианта своего имени Октай хихикнул. Отец усадил его на колени и пощекотал, потёршись своей щетинистой щекой о его висок. Мальчик положил голову ему на грудь, поморщился и вздохнул.
— Ну ты как? Несколько раз за день плакал, ещё и промок. Голова не болит? Как бы не заболел теперь.
Мальчик упёрся лбом в его жилетку, протяжно застонал и помотал головой.
— Тогда просто поспи, — шепнул Антон.
Отто посмотрел на них через зеркало заднего вида и улыбнулся:
— Ну и день у вас сегодня.
— И не говори, — проворчал врач. — Отто, я тут подумал…
Адвокат хмыкнул и поднял бровь.
— Я так редко благодарю тебя за всё, что ты делаешь. Но я это ценю. Ты мне очень дорог и спасибо.
Отто снова посмотрел на него в стекло, на этот раз удивлённо:
— Боже. На здоровье. Что, превращаешься в настоящего мальчика? Это он на тебя так хорошо влияет?
Антон одной, не держащей сонного Октая рукой вставил ключ в замочную скважину и только в этот момент вспомнил, что не закрыл дверь. К счастью, всё осталось так, как было, когда он, успев захватить только куртку, выбегал из дома.
— Приглашаю Вас на ужин, господин фон Ланге.
— Ужины с тобой у меня всегда плохо заканчиваются.
— Тогда что скажешь про очень ранний завтрак?
Часть 1. Глава 5: “В какую сторону воевать?”
Если генерала конь слушался беспрекословно – так, что у его попутчиков складывалось впечатление, словно всадник с животным стали единым целым, то с кобылкой, которой управлял Антон, дело обстояло куда хуже. Она металась из строну в сторону, и Рейдену приходилось почти всю дорогу держать две узды единственной здоровой рукой.
Компания находилась в дороге уже около пяти часов, и за это время воин с врачом не перекинулись ни единым словом. Напряжённая обстановка удручала Октая. Мальчик печально вздыхал и переводил взгляд с одного взрослого на другого. Первые три часа он трясся на спине кобылы, но так как отец не обращал на ребёнка особого внимания, пересел на серого коня с пятном в форме черепа на морде, как только Рейден сжалился над попутчиками и устроил привал. Господину Шульцу это решение Октай объяснил заботой о хрупкой кобылке. Врач хоть и вскинул брови, но возражать не стал.
С этого момента поездка пошла немного бодрее. То ли оттого, что лошади Антона действительно стало легче, то ли оттого, что солнце наконец взошло и мальчик, словно птенец, оживился и принялся задавать вопросы. Не выражая никакого раздражения, воин отвечал на все. Хотя господин Шульц и не хотел признавать свой ревности, его враждебность выдавал презрительно сморщенный нос:
—Спроси-ка, зачем господин Воин носит с собой меч, раз он у нас такой миролюбивый,— Антон передразнил нравоучительный тон проводника.
— Даже если меч понадобится лишь единожды, носить с собой его нужно всегда, — всё так же сдержанно парировал Рейден.
Едва он успел договорить, как передние копыта Дзина подвернулись, и конь упал на колени. Послышался шорох, и из кустов, разрезая чахлую листву, показалась группка разбойников, которая в ту же секунду окружила проводника и его попутчиков.
Рейден спрыгнул с лошади, сделав шаг вперёд, заслонил собой отца и сына, и, хотя он несколько минут пытался убедить грабителей убраться прочь с миром, его усилия так и не дали плодов.
Один из шестерых разбойников выхватил короткий меч и занёс его над серым конём – этот поступок стоил ему обеих рук. Следующий нападавший недосчитался головы.
Оставшиеся на ногах окружили путников и попробовали напасть вместе. Рейден одним ударом рассёк бедро одному и выпустил кишки другому. Оба повалились на снег, окропляя его горячей кровью.
Не сразу заметив, что противник кончается, воин поднял глаза. Последние силы бандитов обступили его спутников, намереваясь скинуть с брыкавшейся в исступлении лошади.
И тут случилось то, чего Антон с сыном никак не ожидали: разбойники вспыхнули. Раздался отчаянный крик, через секунду превратившийся в неистовый визг. Грабители бегали кругами, катались по снегу, растапливая его, роняя пепел и, вероятно, завидуя мёртвым товарищам.
Октай услышал шипение, похожее на шкварчание сковородки. Запах горелого мяса кружил голову.
Рейден невозмутимо стряхнул кровь с меча и вздохнул. Однако, разворачиваясь к попутчикам, он вдруг пошатнулся и едва успел выставить ладони вперёд перед тем, как его колени ударились о землю. Раненая рука подкосилась, и он завалился на бок, рухнув лицом в снег.
Профессиональная интуиция врача сработала мгновенно. Он без колебаний соскочил с лошади и бросился к проводнику, растянувшемуся посреди залитого кровью поля. Маска явно мешала дыханию – Антон протянул руку, чтобы её снять, но сразу же одёрнул обожжённые пальцы. Сорвав с себя шарф, он обмотал им ладонь и отшвырнул кусок раскалённого металла в сторону.
Рейден обмяк, прижимаясь к холодным рукам врача и жадно хватая воздух ртом.
— Октай, коричневый пузырёк! "Ammoniak" написано. Быстро. И ваты какой-нибудь ещё.
Генерал задыхался от кашля, на мокром лице начинали проступать белые волдыри. Борода обгорела, и врач, неосознанно отметил, что без неё воин выглядел несколько по-детски. Он скинул с себя куртку и подложил парню под голову. Хотя верхнюю часть доспеха легко можно было снять, развязав скреплявшие пластины верёвки, затихающий скрип зубов вынудил Антона не терять времени, и он просто перерезал их одним из клинков, болтавшихся на поясе воина. «Даже если меч понадобится всего один раз», — усмехнулся господин Шульц.
Октай смочил кусочек ваты нашатырным спиртом из флакона и поморщился, когда она обожгла пальцы. Поднеся ватку к лицу Рейдена, он облегчённо опустился на снег, услышав шумный вдох. Отец и сын около минуты молча прислушиваясь к частому сиплому дыханию проводника.
Когда стало ясно, что всё обошлось, врач повернулся к встревоженному ребёнку:
— Понадеемся, идиот не схлопотал ожог дыхательных путей. Полчаса назад я видел деревушку. Уверен, какой-нибудь постоялый двор там найдётся. Ещё и трусливая кляча убежала!
Рейден дёрнулся, когда из-за пояса попытались достать два оставшихся мешочка с деньгами. Холщовая ткань и кожа были прожжены, потому монетки просыпались на землю. Воин расплылся в снисходительной улыбке, заставившей путников поёжиться:
— Иди прямо, человек, — он залился кашлем, а затем перевёл дыхание. — Когда солнце начнёт опускаться, увидите деревню. Там, — он сделал глубокий вздох, — там отдохнёте и наймёте нового проводника.
Октай был слишком потрясён, чтобы переводить, а Антон настаивать не стал. Вместо этого он сложил бинты в несколько слоёв, смочив их водой, протёр обгоревшее лицо Рейдена и перевязал его ожоги.
— Мы ведь его не оставим? — Мальчик посмотрел на отца с мольбой в глазах. — Скажи, что нет.
Антон, в это время пытавшийся закинуть Рейдена на спину единственного оставшегося коня, выдохнул:
— Ну, здесь точно нет, а там – посмотрим.
Дзин учуял запах горелой плоти и отчаянно заржал, но был слишком хорошо выдрессирован, чтобы сбросить наездников. Рейден что-то прохрипел, похлопывая его по шее, и животное окончательно успокоилось.
Путники брели по своим пока ещё не засыпанным следам навстречу разыгрывающейся метели. Конь тяжело сопел и похрамывал на перебитую ногу, пока его седоков мотало из стороны в сторону.
— Идиоты, всё перепутали, — Рейден слегка приподнял голову. — Кругами ходите, тупицы.
Антон положил свою холодную ладонь ему на лицо, и через несколько секунд потрёпанный воин снова мерно сопел, едва не скатываясь с лошади.
— Он думает, что мы хотим его обокрасть, — глотая слёзы объяснил мальчик.
— А мы разве не хотим? — Господин Шульц ласково улыбнулся и, свободной рукой потрепал сына по спутанным волосам.
Даже хромой и напуганный, конь Рейдена был довольно смирным, и править Антону не приходилось.
— Страшно вот так засыпать, когда, возможно, уже не проснёшься, — проговорил Октай, вглядываясь куда-то вдаль. — Он уверен, что мы его ограбим и бросим.
Антону нечего было возразить. Его кольнуло осознание: этот ребёнок знает, о чём говорит. Мальчик помолчал, а затем тихо пробубнил себе под нос:
— Как в книжке.
Врач почувствовал, как Рейден выскальзывает из рук и крепче прижал его к себе:
— Что именно?
— Он в этих доспехах, как в книжке про металлического быка. Туда сажали преступника и поджигали снизу.
— Знаешь, как нормальный отец я должен бы отбирать у тебя такие книги. Но, видимо, я их тебе сам и давал. Так?
Мальчик кивнул и неуверенно улыбнулся.
— Сколько себя помню, ещё не разу этого не говорил. Горжусь тобой, сынок.
***
К жизни Рейдена вернуло постепенно нарастающее жжение в области шеи. Он из последних сил разлепил веки и увидел над собой взволнованное детское личико.
Мальчик подул на ложку, а затем поднёс её к губам воина, слишком слабого, чтобы разбираться в ситуации. Отдавшись течению, он покорно раскрыл рот, разрешив отпаивать себя тёплым молоком с мёдом.Сейчас он испытывал самую сильную в своей жизни головную боль, его знобило, шею ломило, а к горлу подступила рвота, угрожавшая пустить насмарку плоды упорной работы Октая.
Рейден неловко опёрся на чуть более здоровую руку, но тут же получил лёгкий толчок в грудь.
— Да лежи ж ты спокойно, масленица, — ладонь врача коснулась его лба, затем прощупала лимфоузлы на шее.
Антон с досадой выдохнул и серьёзным тоном обратился к сыну:
— Малыш, спроси, пожалуйста, как себя чувствует этот балбес.
Октай сосредоточенно кивнул и перевёл вопрос. Было заметно, как ему нравилось, что папа вновь обращается с ним, как с равным, вежливо просит, а не требует и не насмехается:
— Не ответил, только спросил, что случилось.
— Скажи, что доспехи нагрелись, ему стало трудно дышать, и он потерял сознание. Что чуть не умер, не упоминай, просто расскажи, как мы положили его на лошадь и добрались до ближайшей деревни.
Рейден молча выслушал их и поджал губы. Попытавшись коснуться тела, он не нащупал доспехов, поморщился и застонал. Наконец, видимо вспомнив об этикете, он хрипло поблагодарил обоих и сделал попытку поднять руки, чтобы дотронуться до лица. Кожа горела и свербела.
Антон перехватил запястье проводника, не дав коснуться ожогов:
— Октай, птенчик, сходишь вниз, покормить лошадку?
Мальчик, догадавшийся, в чём было дело, кивнул и молча вышел за дверь.
Господин Шульц знал: жесты Рейдена – дорожный знак-джокер: его можно ставить, где угодно и обозначать он может, что потребуется, а потому он решил на всякий случай подготовиться заранее и достал из камина уголёк.
Воин непонимающе таращился на человека, пока тот карябал что-то на клочке бумаги:
Рейден грустно взглянул на Антона, прикусил нижнюю губу и, похоже желая перевести тему, выразительно пожал плечами. Затем он неуклюже приподнялся, сел на кровати и, кивнув в сторону уголька, протянул левую руку:
Минимальные знания грамматики японского подсказали Антону, что ему задавался вопрос, а понять остальное не составляло особого труда. Врач указал в дальний угол, где грудой были сложены останки обожжённых доспехов, и, когда Рейден удовлетворённо кивнул, Антон отобрал у него кусок угля:
Воин брезгливо взял рисунок в руки и повертел. Затем его внезапно скрутил новый приступ кашля. Антон поддержал того под локоть и протянул ему стакан воды. «Странно, вроде Октай очень мило вышел», — удивился он.Наконец, должно быть, путём хитрых логических процессов, Рейден догадался: единственное, что у них было в количестве двух штук – лошади. Похоже, молодая кобылка Горо испугалась и бросилась прочь в лес. Он отдышался и продолжил рисовать:
Антон вытянул из-за пояса два пустых мешочка – три монетки красноречиво звякнули и покатились по столу. Рейден исподлобья посмотрел на него, а тот в свою очередь раскинул руки и, не вставая с постели, покрутился влево и вправо. Генерал устало выдохнул и упал на койку.
На самом деле врача смутило, что комната и питание на несколько дней стоили лишь в два раза больше, чем обед на троих в таверне, но возражать или просить похвалы за выгодную сделку он не стал. Возможно, Рейден уже был должен хозяину трактира, или здесь чужеземная волюта ценилась выше, но теперь не всё ли равно. Главное, что их с больным воином не вышвырнули на мороз. Октай передал цену, но перед путниками встала другая проблема – о том, как соотносятся номинал монеты и её внешний вид, оставалось только догадываться. Господин Шульц попросил высыпать содержимое обоих мешочков себе в ладони и выставил руки вперёд, не сильно, впрочем, надеясь на благовоспитанность местного контингента.
Пока Антон импровизировал с лекарствами, воин протянул руки перед собой: на места, где ожоги были самыми сильными врач, аккуратно наложил повязки, а на мелких царапинах топорщился пластырь, неровно наклеенный детской рукой. Он посмотрел на отражение в алюминиевой кружке: лицо было почти полностью покрыто какой-то мазью, а шея – перетянута бинтами. «Подумав – решайся, решившись – не думай», — пронеслось в его голове, и, когда Антон сел напротив, Рейден, стыдливо опустив глаза в пол, протянул ему левую руку.
Врач улыбнулся и, кивнув, заставил парня лечь обратно в постель. Он смазал пальцы заживляющим кремом, но, когда дело дошло до обожжённой кожи, воин взвыл от боли. Он быстро взял себя в руки и стиснул зубы. Антон выждал, пока боль на самом деле утихнет, и, промокнув раны, похлопал Рейдена по спине: «Терпи, факел».
Рейден залпом выпил лекарство и откинулся на лежанку. Врач затянул повязки потуже, достал стетоскоп и, согрев его в руках, прослушал грудную клетку и живот пациента. Ничто, кроме учащённого сердцебиения не выдавало его волнения.
— Боишься меня? Я думал, великих воинов доктором не напугать.
Выждав пару секунд, господин Шульц в необъяснимом порыве, который можно было даже принять за заботу, укутал больного потеплей. Одеяло приятно пахло жареными семечками. Рейден зарылся в него с головой и почти сразу же снова задремал.
Господин Шульц потёр лицо руками, бросил усталый взгляд на гору металла и горелых перьев, которые ещё недавно носили гордое звание боевой амуниции, и понадеялся, что воину всё же удастся привести их в порядок. Или, по крайней мере, прийти в порядок самому.
Антон открыл дверь и вышел на мороз. Спустившись по лестнице, он окликнул сына. Взволнованный, но довольный Октай подбежал к нему и начал радостно рассказывать, как лошадь взяла еду у него из рук, а потом упёрлась мордой в бок и начала толкать, словно бы просила добавки. Отец похвалил его за наблюдательность и, погладив по волосам, взял его ладони в свои. Он только сейчас заметил протез мальчика, настолько хорошо Октай умел с ним справляться. Никак не выдавая отсутствие наблюдательности, он отвёл взгляд и воскликнул: «Да ты совсем замёрз! А ну быстро в дом греться!». И хотя мальчик казался немного расстроенным из-за того, что придётся бросить столь интересное занятие, сильно возражать он не стал.
Господин Шульц с какой-то едва уловимой радостью наблюдал, как румяный ребёнок, перепрыгивая с ноги на ногу добрался до двери, и, не с первого раза открыв её, зашёл внутрь, впустив в комнату холодный ветер. Когда дверь захлопнулось, Антон мотнул головой, словно бы стряхивая наваждение, и уверенно повернул в сторону городской площади.
По пути он обдумывал и пытался понять, почему вожак не назначил проводником кого-то из отряда. Или хотя бы не захватил с собой свиту из парочки воинов. Умри он здесь, войско оказалось бы обезглавленным, и никто даже не узнал бы об этом, не говоря уже о кризисе, вероятно происходившем сейчас в деревне из-за отсутствия управления. В его глазах Рейден уже имел право считаться храбрым и довольно неглупым парнем, возможно даже, в по-своему мудрым. Однако это его решение выглядело откровенным ребячеством, если не саботажем. Но должно же оно иметь под собой хоть какие-то основания.
Городок показался господину Шульцу намного более дружелюбным, чем тот, которым управлял их проводник. По крайней мере, никто ещё не попытался его убить: до него никому не было дела. Похоже, здесь привыкли к торговле с людьми, а потому не боялись их.
Господин Шульц осмотрелся: местные были даже ниже Рейдена, и врач ощутил себя жирафом среди зебр. Он немного походил по рынку, не оставляя тщетных попыток найти хоть что-нибудь, что можно было бы купить на его жалкие три монеты, но, осознав, что слышит родную речь, Антон непроизвольно обернулся. К нему довольно вероломно приближался мужчина примерно такого же роста, как и он сам. Мужчина схватил руку Антона и затряс её с такой силой, что врачу стало больно:
— Ach du meine Güte («Ах ты божечки ж мои»)! Вы первый человек, которого я здесь встретил за три года. Ну, кроме Шейлы, моих парней и лавочников, разумеется. Какими судьбами в Буролесье?
Господин Шульц коротко и неохотно рассказал незнакомцу о том, что с ними произошло, многое упуская, ещё больше приукрашивая. Соотечественник внимательно и участливо выслушал всю историю, посекундно изменяя выражение лица:
— Да в Говнолесье любой тебя к людям выведет, не переживай. Можешь нанять одного из моих ребят.
Антон на мгновение задумался, решив, однако, что после всего произошедшего, не имеет права бросить больного проводника посреди ничего, да ещё и без средств к существованию. Так он рисковал подорвать доверие не только к себе, но и ко всем людям в прицепе. Но, что ещё важнее, он совсем недавно начал налаживать отношения с ребёнком, а показывать ему дурной пример и отстранять от себя сейчас в планы совершенно не входило. Он через силу отказался от подарка судьбы и тут же пояснил:
— У нас почти не осталось денег, а с этим парнем мы точно сочтёмся.
— Ну как знаешь. Отсюда до Гильгена ist nur ein Katzensprung («всего-то прыжок кошки» – рукой подать). Мы с караваном добираемся туда часов за шесть.
Окончательно убедившись, что имеет дело с перекупщиком, Антон усмехнулся, отметив, как по-разному к торговле с людьми относятся два народа-соседа. В голове у него сразу выстроился план, по которому это поселение торгует с людьми, а потом перепродаёт те же самые товары, но уже втридорога, своим более ксенофобным партнёрам. Господин Шульц сделал шаг в понятную и комфортную для себя зону авантюр и коварных схем – никакой самурайской чести-мести:
— А Вы не планируете в ближайшее время туда отправиться?
Купец почесал затылок и задумался:
— Дня через два собирались, кажется, а что? А, — он расплылся в улыбке. — Понял. Конечно, да, можете присоединиться. Кстати, что у вас там с деньгами? Да не переживай, держи, — он вложил монеты в ладонь Антона, и оттолкнул его руку от себя, когда тот попытался отказаться. — В городе отдашь. На пару дней должно хватить.
Господину Шульцу было неловко самому просить о таком, тем более человека, имя которого он забыл сразу же, как только услышал. Столь внезапный и своевременный акт эмпатии заставил его облегчённо вздохнуть.
— Вы в «Красных флажках» остановились ведь? Да, цены там ломят, дай бог, и название ещё это… Одно слово – «местные». Ну что ж, ничего не поделаешь. Меня всегда можно найти тут. Так что всё в силе.
Они готовы были распрощается, и врач уже вытащил из кармана пачку сигарет, как вдруг лицо его собеседника просияло. Посмотрел сквозь Антона, он замахал рукой:
— Шейла! Как ты, девочка? Давно не виделись.
Господин Шульц обернулся и обомлел, поняв, что теперь стоит лицом к лицу с Оракул. Он сглотнул.
— Привет, Кифер, — она перевела взгляд на Антона, и вся её весёлость сразу же улетучилась. — Ты что тут делаешь, Шульц? Ай, сама знаю, но просто очень неприятно тебя видеть.
Кифер упрекнул нового приятеля, за то, что тот утаил знакомство с Шейлой. Антон молчал и с тупым выражением лица таращился на обоих. Оракул вырвала сигарету из его рук и закурила сама:
— Ну и что там твой пиромант? Сразу видно – волчье племя: заживает, как на собаке. — Она стряхнула пепел и выпустила дым в лицо Антона, затем снова сделала затяжку.
— Откуда? — Он осёкся, почувствовав себя абсолютно беспомощным и незначительным под её взглядом.
Шейла хихикнула и указала пальцем в небо:
— Я Оракул, забыл? А, и передай, как бишь его? Андо? — Она взглянула на свою ладонь, потом снова на небо. — Да, ему: «Не бойся согнуться, прямее встанешь», что бы это ни значило. Скорее всего, не поможет, но мало ли. Это всё, что я могу за бесплатно. Не подумай, я бы с радостью потребовала с тебя денег, да вот только те шестьдесят девять ко у тебя в кармане – почти половина, всего, что есть у вас троих.
Господин Шульц пересчитал монеты. Двадцать три. Получалось, номинал одной равнялся трём ко. Но она ошиблась в другом: на самом деле, это было всё, что у них есть, не считая трёх жалких монет, оставшихся после оплаты жилья и обеда.
Оракул докурила, но вместо того, чтобы выбросить окурок, протолкнула его между зубов Антона. Его зрачки вдруг расширились.
— Ага, — на губах Шейлы показалась тень лёгкой улыбки. — Вспомнил наконец.
***
Господин фон Ланге в очередной раз обратил внимание господина Шульца на тот простой факт, что последний становится мишенью для правоохранительных органов. В подтверждение своих слов он ткнул пальцем в соответствующую строку таблицы: «А теперь посмотри сюда, сюда и во-о-от сюда. Это что?». Адвокат склонился над книгами, врач – над ним.
— Циферки? — Пожал плечами Антон.
— Это твой приговор, Шульц. Ты в налоговой «звезде» через 3.14.
Господин Шульц чиркнул спичкой о туфлю и закурил прямо в кабинете:
— Что ты предлагаешь?
— Я? А я почему должен тебе что-то предлагать? — Отто помахал рукой, отгоняя от себя сигаретный дым. — Ты мне сам хвастался, что тебя, мол, не поймают. Вот тут, тут и тут, — он указал на ячейки в книге бухуйчёта, — даже близко не сходится. И это – только верхушка айсберга. На ней ты и погоришь, точно тебе говорю. А если начнут копать дальше, то и меня вместе с тобой возьмут, — он запустил руки в мокрые русые волосы и в изнеможении соскользнул под стол.
Моральная ответственность – это когда при нарушении морального кодекса автоматически испытываешь непрекращающееся чувство вины на определённый, оговорённый комиссией срок. К такому фон Ланге за долгие годы дружбы со врачом начинал привыкать. Теперь же ответственность, которая их ждала, грозила перерасти уже в уголовную.
— А ведь есть же какая-то деятельность, которая налогами не облагается, — уставившись в стену прошептал Антон. —Это какая?
Отто выдохнул. Начинался выдох облегчённо, продолжался устало, а закончился встревоженно.
Благотворительный фонд господина Шульца, который он на всякий случай зарегистрировал как киприотскую Церковь, требовал хоть какого-то подобия кипучей деятельности. И врач был обязан эту деятельность обеспечить. Тем более что это могло бы помочь воспитать из мальчика сильную личность. Хотя ребёнок и так уже был отлично воспитан, несмотря на все усилия Антона, показать сыну, какой его отец хороший человек, лишним не будет никогда.
Он нашёл небольшую хижину в лесу и с помощью Октая выведал у местных жителей, что её хозяева давно мертвы, а сам дом проклят. Антону это подходило. Он готов был отдать духам за аренду довольно внушительную сумму. Правда не деньгами, а таким же эфемерным для него понятием, как, собственно, фантомы – документами.Согласно накладной, закупка оборудования и лекарств также обошлась ему «бесплатно, но очень дорого».
Один лишь Октай был безгранично рад, что папа предложил устроить что-то настолько бескорыстное и что он сам сможет поучаствовать. Возможно даже, спасти кого-то. Эта мысль будоражила сознание и пробуждала воображение. Мальчик повторил всё, что знал на родном языке, из книг в папиной библиотеке выписал называния различных симптомов и болезней, а то, чего не смог узнать, попытался как можно короче объяснить и переформулировать.
Антон без проблем перевёз часть вещей в хижину, предполагая, что они с сыном будут жить там на выходных и каникулах, периодически возвращаясь домой.
Ни духи, ни душа его не тревожили.
***
Когда господин Шульц вернулся домой, на небе уже появились первые звёзды. Рейден, поджав под себя ноги, караулил Октая, свернувшегося калачиком на его коленях.
Антон поприветствовал его кивком. Воин дождался, пока доктор снимет с себя куртку и подойдёт ближе. После он высыпал на стол горсть монет и выложил заранее подготовленный рисунок:
Появились вопросы, но Шульц решил, что вполне сможет обойтись и без ответов. В свою очередь он выгреб монеты из кармана. Рейден многозначительно поднял брови и ухмыльнулся, очевидно, поняв, что его собственная горстка всё же чуть больше. «Ну вот и ясно всё с тобой, азартный чёрт. Не бывает безупречных», — Антон не собирался доставлять ему радость превосходства, а потому сразу же нарисовал на обратной стороне рисунка Рейдена свой:
Вожак сдвинул брови, тихонько ругнулся и сделал вид, что разочарованно бьёт кулаком по столу. Мужчины переглянулись и расхохотались, но поспешно затихли, покосившись на глухо посапывающего ребёнка. Антон довольно сощурился и едва слышно шепнул: «Бито».
Часть 1. Глава 6: “Высоко, но в бок”
Господин Шульц проснулся ещё до рассвета. Первым, кого он увидел, стал Рейден: воин начал чинить доспехи ещё вчера, и, по-видимому, провозился с ними всю ночь. От усердия высунув язык и тихо поругиваясь сквозь зубы, он нанизывал металлические пласты на самодельную верёвку.
— Всё нормально? — Поинтересовался врач, пододвигая ему стакан с водой и высыпая в перебинтованную ладонь лекарства. Не дождавшись ответа, он наклонился поближе, чтобы оценить масштаб проделанной работы и с удивлением отметил – предстоящей оставалось не так много. Воин почти закончил.
Рейден моргнул, проглотили таблетки и снова вернулся к починке. Он пробурчал что-то вроде «спасибо», слово, которое Антон уже знал, и затих. Глаза проводника слипались, голова несколько раз падала на грудь.
Врач набросил одеяло на его плечи и вышел за дверь, погрузившись в густой туман. Протерев очки, он знакомою тропой поплёлся в сторону торговой площади, где его уже ждали.
Оракул никак не отреагировала на его появление. Сам же врач, не поприветствовав её, встал рядом и облокотился о каменную стену. Она вытянула руку – он вложил в неё сигарету.
— Ну, вообще-то, это небесно-канцелярская тайна, Шульц, а вас эти события касаются напрямую, — она нагнулась и прикурила от зажигалки, которую Антон выпросил у их общего знакомого, — но, так и быть, раз уж ты принёс жертву, дым которой угоден богам. Вижу, продолжишь работать в той деревушке, несмотря на мои предостережения. А дальше всё как в тумане. — Оракул театрально описала рукой круг и, протянув ему ладонь, остановилась. Она подождала пару секунд, а затем приоткрыла один глаз.
Антон заглянул в пачку, вздохнул и вложил в руку Шейлы ещё две сигареты. Она с жаром продолжила: «Чу! Из тумана выходит крылатый всадник, но его стаскивают с лошади и ах! О боже, нет!» — ладонь снова оказалась напротив лица врача. Он вытащил себе сигарету и отдал ей оставшуюся пачку. Оракул взвесила её на ладони и удовлетворённо кивнула:
— Это твоя вина, человек со сломанным носом, и тебя нет рядом, чтобы спасти, и чтобы наказать. Но даже так его жизнь и рассудок окажутся в твоих руках. Помни, Шульц, вами обоими недовольны боги. Вы с ним теперь в одной лодке, и она несётся в пиздец без остановки… Ну что ж, раз это судьба, можешь лечить тамошних, препятствовать я не стану. Не забывай только приносить побольше этих благовонных палочек, богам они очень нравятся.
— Можно ещё один вопрос? По дружбе. Мы с этим Рейденом какие-то избранные?
— Вы с ним? — Она рассмеялась, затем прочистила горло и, вытерев слёзы рукавом, принялась за рассуждение. — Ну, он в каком-то смысле избранный. Чтобы самовозгореться, нужен особый тип парня. Сын твой во всех смыслах особенный. Ну а ты? Да, ты тоже избранный. Тебя избрал Бог мудаков и при рождении харкнул тебе в лицо. Ты исключительный ублюдок, Шульц, и у тебя была одна простая задача: вырастить из Его потомка второго себя. Но день ото дня ты всё сильнее разочаровываешь Его, — словно поняв, что наговорила лишнего, она отвернулась.
Вглядываясь в утренний туман, врач задумчиво выпускал дым и ни о чём больше не расспрашивал. Они друг друга поняли.
Оракул встала рядом, точно так же облокотившись о стену. Оба затянулись, синхронно выпустили пар изо рта и молча стояли, пока Антон в последний раз не стряхнул пепел с окурка.
Она, не прощаясь, повернулась спиной и оставила господина Шульца в одиночестве. Не прошло и минуты, как он услышал оклик торговца, хриплый кашель Рейдена и звонкий голосок сына. Он поднял глаза и увидел всех троих своих спутников на другой стороне ручья: Октай, поднявшись на цыпочки, размахивал рукой в попытке привлечь его внимание. Кифер придерживал ребёнка, чтобы тот не свалился в воду, пока совсем ещё слабый Рейден стоял в стороне, скрестив руки на груди. Антон натянул на лицо счастливую улыбку: он со всем разберётся, но позже.
Врач подошёл к Киферу и напомнил про их договор отвезти воина обратно в его «провинцию»:
— Как бы сильно не сопротивлялся, hab's kapiert («так точно»), положись на старину Руди – доставим в лучшем виде. Ну, он сейчас не в лучшем. Но в каком-нибудь точно доставим.
Антон и Октай сели в пустую телегу. Рейдена, решившего втихаря вскарабкаться на коня, врачу пришлось втащить в неё за шиворот. Воин обиженно поджал губы и демонстративно отсел подальше. Отец с сыном переглянулись и расхохотались.
За шесть часов пути Октаю удалось продолжить то, чем он занимался уже два дня: учить отца основам общего языка зверолюдей, а Рейдена – немецкому. Языки были довольно похожи, так что они быстро поняли закономерность.
Когда путники добрались до города, господин Шульц попросил торговца поменять его евро на ко, находившиеся в ходу в лесу, и тот охотно согласился. Врач вернул Руди и Рейдену вдвое больше денег, чем занимал и вручил обоим по пакету лекарств и перевязочных материалов. Торговец мог бы их продать, а вожак – использовать.
— Не думал, что скажу это, но будем ждать вас снова, доктор, — на ломанном немецком с подсказками Октая проговорил Рейден и протянул Антону здоровую руку. — Однако если не захотите возвращаться, я вас пойму.
— Нет. Раз в неделю. На пару дней, на выходные. Ждите, — на ещё более ломанном общелесном пообещал врач и, серьёзно посмотрев прямо в глаза воина, сжал его загрубевшую ладонь.
Они кивнули друг другу.
***
— Какой чёрт тебя носил и где? — Заорал в трубку Отто. — Шульц! Молись, когда я до тебя доберусь. Я уже в машину сажусь, слышишь?
— Меня опять приходили арестовывать, или ты просто переживал? — Игриво поинтересовался Антон.
— Шульц! Молись всем своим очкастым богам, говорю тебе! Я еду.
— Скорее уж Богу мудаков… Так всё-таки первое или второе?
— А… что? Ну, — Отто на секунду пришла мысль изобразить помехи на линии, но он растерялся и упустил момент. — Не первое, доволен? — Прошептал он.
***
— Извините, Вы хотите защищать права этих существ, господин Шульц? Что Вы хотите этим доказать? Почему не права червей? — Консультант ответчика присела напротив.
Антон поморщился:
— Что доказать? Что этот ребёнок с нашего молчаливого попустительства прошёл через ад.
Она поправила очки:
— Сколько Вам будет достаточно?
— Где-то пять-шесть лет за попытку подкупа. Как по мне, достаточно, — вмешался Отто. — Уладить дело в досудебном порядке не получится. Господина Шульца не интересуют деньги.
Она откинулась на спинку кресла и сложила пальцы домиком:
— Да? А мои данные говорят об ином.
— Как бы то ни было, попытка дать взятку записана на диктофон, — позлорадствовал юрист.
— Господин фон Ланге, кому как не Вам знать, что это незаконно, неэтично и…
— Вы хотите сказать, что попытки подкупа и лоббирование продажи рабов более законны и этичны? Едва ли.
***
Адвокат развёл руки в стороны:
— Посмотрите на этого мальчика. Котёнок, как тебя зовут?
Стоя за трибуной, под которую специально подложили несколько крепких деревянных ящиков, Октай переминался с ноги на ногу и не решался поднять глаза на дядю Отто, разговаривавшего сегодня как-то странно:
— Октай, но дядя Антон иногда называет меня Лукасом.
— Дядя Антон – это господин Шульц? — Отто указал на врача, сидевшего по правую руку и, казалось, даже не смотревшего в сторону ребёнка.
— Да.
— Помнишь, при каких обстоятельствах, — адвокат прочистил горло. — Как вы впервые встретились? Ты ведь сейчас живёшь в его доме, так?
— Да. Он спас меня и разрешил остаться, — мальчик робко поднял глаза на врача, который наградил его улыбкой и беглым взглядом.
Отто пожалел, что вообще решился допрашивать ребёнка. На глазах Октая выступили слёзы: «Что я сделал? За что меня наказывать?» — он снова умоляюще посмотрел на врача, но на этот раз не получил никакой ответной реакции.
Судья ударила молотком и потребовала от стороны обвинения успокоить мальчика.
— Ваша честь, думаю, ему будет куда спокойнее рядом с господином Шульцем, — предложил Отто.
Адвокат защиты подскочил со своего места и с грохотом уронил стул на паркетный пол:
— Протестую! Это может повлиять на показания.
— Принимается.
— Господин Шульц – его опекун и единственный человек, которому он доверяет, — пояснил свою позицию Отто, но вдруг осёкся. — Кроме разве что госпожи Юхансдоттер. Насчёт неё защита не имеет возражений?
Ответчик и её консультант переглянулись:
— Протестую. Она тоже свидетель обвинения…
— Протест отклонён, — перебила судья и обратилась к мальчику. — Лукас, верно? Успокойся, ты здесь чтобы помочь нам решить, готовы ли мы признать права твоего народа. Ты знаешь, что такое «права»?
Ребёнок молча покачал головой и посмотрел прямо на неё, но объяснений не последовало.
Дверь распахнулась. Вошедшая в зал Глэдис стоически усадила Октая себе на колени.
— Госпожа Глэдис Юхансдоттер, — начал Отто, — клянётесь Вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды?
— Клянусь.
— Ваша профессия?
— Врач-педиатр.
— Это Вы осматривали Лукаса?
— Да, я и истец, господин Шульц.
Присяжные зашептались, но были резко прерваны ударом молотка судьи.
— Можете рассказать суду о его состоянии и развитии? Соответствует ли оно развитию, так сказать, дитя человеческого того же возраста?
В ответ на его претенциозною речь, она закатила было глаза, но всё же приходилось считаться с условностями жанра:
— Разве эта информация не подпадает под врачебную тайну?
— Мальчик пока официально не признан человеком, — заверила судья. — Если Вам будет спокойнее, то у нас есть разрешение его представителя, господина Шульца.
— Что ж, тогда. Его развитие вполне соответствует указанному возрасту, — она посадила мальчика поудобнее. — С поправками на ненадлежащее обращение и плохие условия содержания.
Отто слегка нахмурил брови и потёр друг о друга вспотевшие ладони:
— Что вы имеете в виду? Поясните суду.
— У мальчика слабые костно-мышечный аппарат и дыхательная система. Это связано с частой принудительной работой в сырых помещениях. Это что касается тела. Психически он неплохо развит, но, как видите, травмы дают о себе знать. — Она прижала голову Октая к своей груди и слегка прикрыла его пушистые уши. — Он отлично говорит, как на немецком, так и на своём родном языке, но на обоих может не знать названия простейших понятий, например, «снег» и «весна».
— Хотите сказать, что у него есть проблемы с абстрактным мышлением? — Судья склонила голову на бок.
По рядам присяжных снова прокатилась волна шёпота. За ней последовал новый удар молотка.
— Нет, только с назваными для этих понятий. Проблема достаточно легко корректируется и свидетельствует лишь о том, что с ребёнком не занимались. Сам Лукас демонстрирует выдающиеся когнитивные способности.
— Могу я в таком случае попросить Вас объяснить ему, что такое «права»?
Вопросы теперь задавал суд, и Отто покорно ушёл в тень.
Глэдис повернулась к мальчику и посмотрела ему прямо в глаза: «Представь, что один человек хочет ударить другого? Это хорошо?».
— Нет, так нельзя, — настороженно ответил он.
— Нельзя почему?
Октай поёжился и шепнул, что это было бы несправедливо.
— Но ведь тому, кто ударит, станет хорошо. Что если он или она этого хочет?
— Ну а другому станет плохо. Всё равно несправедливо.
В зале суда было тихо. Непривычно тихо для сегодняшнего дня.
— Смотри, у тебя есть права. Это значит, что ты можешь делать что-то, что приносит тебе пользу. А ещё эти права защищают тебя от других. Представь себе это как пузырь. Вот ты в «пузыре», — она очертила руками границы над головой мальчика.
— Только я или все остальные тоже? — Нахмурился Октай.
— И другие тоже. У всех есть такой. Но когда два пузыря… То есть, когда права одного и другого сталкиваются, получается «бум». То есть конфликт. Спор. Неприятно обоим, а поэтому стоит знать права других, но не давать им нарушить твои.
Мальчик поднял брови, повернулся к судье и посмотрел её прямо в глаза:
— Получается, у меня такого пузыря всё-таки нет?
В полной тишине судья хрустнула пальцами и сложила их шалашиком:
— По закону – пока нет. Прямо сейчас мы пытаемся доказать, что вы достаточно ответственные и, если вам дадут права, не будете отбирать их у других.
— Понимаю. А у людей есть права?
— Да, конечно, у каждого в этом зале и за его пределами, — заверила судя.
Октай снова повернул лицо к Глэдис. Она кивнула. Мальчик на секунду задумался и опустил голову:
— А кто им их дал? Почему тогда они отбирают их у других?
Судья поспешно вмешалась в разговор:
— Над этим вопросом уже несколько тысяч лет бьётся всё человечество. Если бы мы знали, они бы этого не делали. Итак, я вполне удовлетворена, — она обратилась к Глэдис. — Тест с зеркалом, конечно же, пройдён?
— Да, но, если необходимо, можем воспроизвести его сейчас.
После минутной задержки, в зал внесли зеркало. Пока эксперт подготавливал краску, Октай подошёл ближе и, глядя в него, поправил сбившиеся на бок волосы.
— Думаю, дальнейшие эксперименты бессмысленны, — потёр ладони Отто.
Однако, внемля доводам ответчика, тест всё же провели.
Через некоторое время вердикт был объявлен. Единогласным решением присяжные постановили: человеческих прав зверолюди иметь не должны.
Октай увидел негодование на лицах взрослых, и поник сам. Держа Антона за руку, он скользил по лужам, не разбирая дороги и думая о том, какие из его слов пустили все усилия прахом. Они подошли к двери, и мальчик с ужасом подумал, что рано или поздно придётся прервать молчание. В этот самый момент Антон повернулся к нему:
— Ты только не расстраивайся. Попробуем в другой раз. Когда-нибудь эти бакланы должны будут признать очевидное.
Октай облегчённо выдохнул и вдруг почувствовал, как слипаются глаза.
***
Позднее вечером господин Шульц сел на последний двадцать четвёртый автобус и доехал до конечной. Минут сорок стойко перенося вероломные порывы ветра, едва не вышибавшие зонт из рук, через грязь он всё же добрался туда, куда так стремился.
Антон поправил сумку на плече. Он был готов увидеть десятки узников с выступавшими наружу рёбрами и маленькие хрупкие ручки, тянущиеся к нему за едой. Но то, что ждало его на самом деле, ошеломляло ещё сильнее. Силясь подавить накативший рвотный позыв, он согнулся пополам и несколько минут так и простоял не в силах отдышаться.
Бросая работу в больнице, он убедил себя, что теперь будет помогать отверженным: тем, кого официальная медицина и на порог пустить отказывается. Всё это время он упускал из виду, что те, чью позицию он так отстаивает, далеко не бесправны. На самом деле защищать нужно было не их, а от них.
Неожиданно господин Шульц почувствовал, что земля уходит из-под ног. И не только фигурально. Ему удалось удержать равновесие и не упасть в грязь. Он наклонился, чтобы узнать, в чём было дело, и обомлел: из земли торчал маленький согнутый локоть. Антон сглотнул ком, подступивший к горлу, и ощутил, как немеет тело и темнеет в глазах. Только сейчас он заметил, что территория наскоро огорожена. Бурые лужи, размытые дождём, уже просачиваются сквозь почву – владельцы крови безмолвно ожидают её возвращения. На колючей проволоке висит маленькая белая табличка: «Скотомогильник».
Выкарабкавшись из топкой грязи, господин Шульц ещё несколько минут сидел в мокрой траве, тяжело дыша и пытаясь приди в себя. Трупы пока не начали разлагаться, и свежему, полному озона воздуху, удалось привести его в чувства. Но на сегодня у него оставался ещё один визит.
Антон не считал, что безнадзорное размножение животных – то, что нужно этому миру. А потому с репродуктивным здоровьем родителей Октая, которые, как он выяснил, всё это время жили всего в нескольких десятках километров от них, он обошёлся не особо осторожно. Как и со всем их здоровьем в целом.
Он вытер руки и лицо, набрал номер одного из тех приютов, о которых говорила Глэдис, снял перчатки, сложил их в сумку и покинул хижину, оставив под столом с дюжину пустых бутылок, а на столе – два ещё тёплых тела. Их глаза смотрели ему в след, но увидеть ничего они уже не могли.
Вернувшись поздно ночью и стянув с себя грязные резиновые сапоги, Антон обнаружил, что Октай всё это время ждал его, борясь со сном в неравной схватке. Он подхватил мальчика на руки и, поцеловав в лобик, отнёс в спальню.
***
То, чего не удалось добиться им, в очень недалёком будущем со скрипом, но всё же выйдет у более организованной команды из Франции, затем получится и у их канадских коллег. Так запустится цепная реакция, и в конце концов троица, которой принадлежала пальма первенства в вопросе правовой защиты, решилась подать апелляцию. На этот раз подготовившись основательнее.
После повторного заседания Отто, оглушённый вердиктом, вывалился из зала суда. Хотя после появления прецедентов его уверенность в победе и возросла, её вероятность он всё ещё считал крайне низкой. Более флегматичным Антону и Глэдис удалось внушить ему мысль о том, какого успеха они добились лишь на третий час после объявления решения, знаменовавшего новую вершину в адвокатской карьере господина фон Ланге. Если раньше Отто считали просто ушлым дельцом, «юристом Гермеса», то сейчас в нём увидели неотступного борца за справедливость. Или, по крайней мере, за то, что он называл справедливостью. А что ещё нужно от адвоката, если не непреклонность и готовность защищать клиента до самого конца и дальше?
***
— Вернулся? — На него через отражение взглянула женщина, перед зеркалом расчёсывавшая блестящие чёрные волосы.
Согласно традициям, Рейден должен был ответить: «Я дома», — но ни моральных, ни физических сил на условности не осталось: «Даже не переживала ведь?». «Чего ради? Взрослый мальчик, сам разберёшься», — она на секунду прекратила водить гребнем по струящимся прядям: «Может, чуть-чуть засомневалась на третий день. Умэ плохо спала и постоянно плакала, пока тебя не было. Ого! Посмотри-ка на меня. Что с тобой стало?».
Рейден подошёл к кроватке и бережно подхватил младенца на руки. Девочка агукнула и схватила крохотными пальчиками его обожжённые усы. В ответ он улыбнулся и потёрся кончиком носа о её носик: «Ой до! Да ты у меня тут бунтуешь? Дочь самурая и плачет! Как это называется, а?». Малышка засмеялась и выпустила из ручек то, что осталось от его и так подпаленной бороды.
— Ну, дочери самураев не плачут, а ей можно, — отстранённо пробормотала женщина.
Её слова, хотя и произнесённые невзначай, вне всяких сомнений, были предназначены для воина. И они достигли цели, хотя Рейден и не дал ей насладиться победой: «Ну ничего, вырастет – будет сама самураем, как тётя Норико или Бии, прости Хейен». Младенец надул носом пузырь и булькнул что-то вроде: «Ба». «Не “Ба”, а “Так точно, товарищ генерал, есть – поужинать и на боковую”», — он уложил сонную девочку обратно в кроватку, накрыл одеялом и, поцеловав в лобик, молча ушёл в свою спальню.
Часть 1. Глава 7: “Народ не крапива”
”Jag ser mig om och ser mitt hem försvinna bort
Min tid där hemma känns nu alldeles för kort
Blott ungdom, knappt en man då plikten kallade mig
Om jag får se mitt hem igen det vet jag ej”
"Смотрю назад – вдали исчез мой дом
Теперь всё кажется, так мало побыл в нём
Юнец, едва лишь муж, но долг уже зовёт
Кто знает, может и сюда – судьба вернёте”
Sabaton
Спустя месяц довольно вялой осады императорской армии всё же удалось захватить дремучие северные земли. Теперь командование рассчитывало на скорейшую стабилизацию положения, а потому приказ колонизировать территории был отдан именно тому, кто их оккупировал – генералу Андо.
Сам генерал воспринимал поручение скорее как ссылку, нежели чем честь. Его не покидало ощущение, что они с солдатами попали в немилость. Но в конце концов кто-то должен был управлять регионом, а кто мог подойти на роль лучше Рейдена, за время войны изучившего местные ландшафты и культуру? С собой ему позволили взять лишь сотую часть армии. Один единственный процент, но что то был за процент: её сердце, ядро, самая мякоть – сплочённый профессиональный отряд, братья и сестры, с самого детства делившие еду и кров, понимавшие друг друга по едва уловимому движению глаз.
Растопив остатки снега, тёплый дождь хлыстал лошадей и их наездников по ногам и лицам. Капли летели с такой силой, что с деревьев срывало нежные молодые листочки, а стебли травы ломались и накрепко вколачивались в землю.
Как и ожидал Рейден, благородные воины не хотели иметь ничего общего с только что завоёванной «сворой», и, дабы подавить упаднические настроения, он решил преподать им пример и разобраться в языке и философии покорённого народа. К своему удивлению и стыду, он обнаружил, что опасения армии были не такими призрачными, как могло показаться. Гордилась «свора» много, но в основном свирепыми завоевателями и диктаторами. Те немногие изобретения, которые происходили из этих земель, были призваны уничижать и калечить. По меркам имперского генерала, представления о чести у них не было вовсе: заботились они лишь о своих отпрысках и более ни о ком. Они сами терзали и потрошили друг друга и, казалось, всеми силами помогали себя завоёвывать.
Рейден перевёл дыхание и стряхнул воду с волос. Солдатам он сделал поблажку, позволив попеременно ехать в крытом обозе: «В конце концов», — решил он, — «вряд ли им потом будет легче. Хоть когда-нибудь». Ему и его ребятам теперь предстояло заново, и повезёт, если не с нуля, выстроить систему управления, наладить торговлю и поставки еды. Сейчас он думал о том, как его одурманила возможность лёгкой славы. Раз им так просто удалось подчинить эти земли – тому, кто придёт следующим и попытается отбить их, будет ещё проще. Если ничего не сделать. Армия? Придётся начинать с чистого листа и с полным осознанием: местные никогда даже не приблизятся к уровню его бойцов.
Один из солдат обратился к насквозь промокшему командиру, предложив отогреться в телеге. Рейден рассеянно качнул головой в ответ и снова погрузился в тревожные мысли.
— Тогда что насчёт, — из обоза послышался хруст карт, — шеф?
Командир устало усмехнулся, спрыгнул с коня и передал поводья одному из подоспевших воинов. По инерции покачиваясь, он поплёлся к телеге. Солдаты подали ему руки и втащили внутрь, затем стянули с него доспехи и вымокшую одежду.
Генерал принял чашку чая из тонких рук Норико, окинул взглядом всухую проигравшихся подчинённых и добродушно расхохотался. Всё это сопровождалось весёлой хмельной болтовнёй, однако было лишь представлением, которое каждый из них разыгрывал перед другими. Все они и так знали, что их ждёт и что командир знает, что они знают, а поэтому каждый старался поддерживать в соратниках веру в лучшее. И неожиданно это возымело эффект. Им и вправду стало легче: хотя надежды и не прибавилось, в попытке позаботиться о других каждый забывал о своём личном горе. Что бы ни произошло дальше, они были друг у друга, а кроме того, у них были чай, саке и карты – намного больше того, на что мог рассчитывать воин.
Рейден вдруг почувствовал, как его пальцы сжимают гриф гитары и сделал вид, будто ненавидит песню, которую они сейчас попросят сыграть, и петь её он лично не собирается. Это был своего рода ритуал, и солдаты, как обычно застучали кулаками по полу, всё громче и громче отбивая ритм знакомой мелодии. Кто-то подхватил мотив на флейте. Поворчав для приличия, Рейден едва заметно усмехнулся, ударил по струнам и осипшим баритоном затянул:
«Поверьте, однажды бог Хейен придёт,
Омоет нам раны, да выпить нальёт…»
К наступлению темноты двадцать второго числа третьего месяца повелитель дождя наконец унялся. Караван остановился на ночлег, и все с тяжёлым сердцем улеглись подле друг друга, не давая теплу покидать измученные тела.
Рейден достал свой журнал: «Вот и всё. Мы вытянули билеты в один конец. А я сам стал командиром отряда мертвецов. Но быть их командиром чертовски приятно. Они – последние первопроходцы».
***
На подходах к городу Рейден притормозил коня и повернулся к солдатам:
— Вы вступаете на дикие земли: здесь есть традиции, но нет культуры; есть толпа, но нет народа; есть направления, и нет пути. Нам с вами выпала честь дать всё это нашей новой провинции. Вполне возможно, мы положим на это жизни. Вполне возможно, никогда не вернёмся домой. Если вы не готовы, вас никто не осудит – поверните обратно сейчас, — он закрыл глаза и досчитал до семи. Ничего не изменилось: отряд терпеливо ожидал указаний.
— Очень хорошо. Вы сделали свой выбор. Я не в праве удерживать вас, ибо знаю, что бесполезно, — он усмехнулся. — А ещё я знаю, чего стоит каждый из вас, и, чёрт возьми, ваши сердца я не отдам даже на вес золота. Все вы здесь потому, что доказали свою неустрашимость и самоотверженность. У вас нет семей, но себе вы обеспечили место в истории. Посмертно. А теперь я спрошу ещё раз: хотите ли вы остаться?
Залитый предзакатными лучами холм наполнил голос сотни, слитый в один. В воздух с громким карканьем взмыла стая ворон. Сглотнув ком в горле, Рейден неосознанно потёр кадык, но вовремя одёрнул руку, выдохнул и улыбнулся. Его глаза загорелись:
— Вы отдали мне свои жизни. Рассчитывайте, что и моя полностью принадлежит вам.
Командир почувствовал, что ему стало намного легче дышать. Воины словно питались энергией друг друга и чем больше отдавали, тем больше получали взамен.
Лошади упрямились и спотыкались, но процессия всё же спустилась с холма. Поначалу тишина и пустынность улиц не вызывали подозрений, но, проходя деревню насквозь, они всё чаще начали замечать в небе тучи дерущихся ворон. Рейден насторожился ещё сильнее, однако, не решаясь высказать своих предположений вслух, лишь приказал группе из пяти солдат и офицера выяснить, в чём дело. «Желторотики» храбрились, но держались позади старшего по званию. Тот ещё раз озадаченно взглянул на командира, закусил губу и стегнул коня.
Начинало смеркаться и холодать. Прежде чем они вернулись, прошло около получаса. Покачиваясь, словно пьяный, офицер вынул ноги из стремени. Он насмерть расшибся бы о землю, если бы не подхватившие его товарищи. Офицер попытался выпрямиться, но его сразу же стошнило. На лицах сгрудившегося поодаль молодняка застыли гримасы ужаса, двое из них дрожали.
Те, кому раньше остальных удалось взять себя в руки, рассказали, что за оврагом высится гора трупов, по большей части детских и женских. Неподалёку от неё на песке кровью выведено: «Жрите, захватчики». Кто-то добавил, что слышал всхлипывания и стоны.
Рейден поёжился и распорядился насчёт выпивки для вернувшихся. Останавливаться на привал здесь было нельзя.
Они приблизились к покосившимся и прогнившим насквозь домикам, у каждого из которых стояла семья и молча провожала всадников полными ненависти глазами. Пока лошади плелись мимо, народ с презрением следили за кавалерией. Они не кричали, не кидали камни, только изредка перешёптывались.
Солдаты чувствовали на себе их взгляды – чума неуверенности поразила всех: закалённых в бою ветеранов и недавно проявивших себя новобранцев. Шедшие посреди колонны молодые воины начали стыдливо опускать глаза. Рейден повёл озябшими плечами, нахмурил брови и громко приказал на древнем воинском языке: «Поднять головы! Это ваш триумф, а не позор. Не поддавайтесь на дешёвые уловки – хозяева здесь вы!». Он хорошо знал, что воины, особенно неопытные, должны быть спокойны и уравновешены. Если нервничать начнут они, под удар попадёт всё войско. Солдаты не осмелились ему перечить и приняли горделивые позы, однако на их лицах отчётливо читалась всё та же скорбь.
Толпа начала понемногу подтягиваться за ними. Андо вздрогнул: селяне были такими худыми и мрачными, что казались призраками: «Этой дорогой мне уже не уйти», — пронеслось у него в голове.
Они вышли к рыночной площади, посреди которой был установлен гигантский идол, напоминавший человека с оленьей головой. Рейден дёрнул поводья и повернул коня с пятном в форме черепа на лбу. Ноздри обоих раздулись от гнева. Воин ухмыльнулся и крикнул на языке чужаков: «Слушай, северный народ! Мы не желаем вам зла!». В толпе послышался нарастающий рокот, но Рейден добился своего: все глаза обратились на него. Он перешёл на общелесной:
— Для вас мы – захватчики. Но если бы не мы, то вас завоевал бы кто-то другой. Разве вы не понимаете? — В его голосе едва различался надрыв.
Рокот всё продолжал нарастать.
— Внемлите! Вы перебили своих больше, чем удалось нам. Ваш город сдался практически без боя, и так вы решили выместить зло? На женщинах и детях? Чего вы хотели? Дискредитировать нас? — Он одёрнул себя, вспомнив, что выступает не в штабе перед командованием, а на площади перед крестьянами. — Мы дадим вам мир. Не мешайте мне делать мою работу, и я обещаю, что буду править мудро и справедливо.
Толпа вновь замолчала и начала понемногу редеть. Послышались женские рыдания.
Когда площадь опустела, Рейден почувствовал, как к горлу подступает рвота. Двое всадников обступили его с разных сторон. Один из них похлопал командира по плечу, другой изящным жестом протянул открытую флягу:
— Они нас просто ненавидят, — шёпотом подытожил первый.
Рейден отпил из бурдюка и передал его обратно:
— Да уж, Йо. Но это было ожидаемо. Да и справедливо.
Они помолчали.
Внезапно несколько местных жителей подбежали к ним и замахали руками, пугая коней. Один из них обратился к Рейдену и пригласил пройти к нему в шатёр. Воин поколебался, но в конце концов махнул рукой, давая понять, что пойдёт один. Тонкая фигурка было запротестовала, но Йо удалось успокоить её своим излюбленным способом: положив ладонь на плечо.
***
Закашлявшись от дыма и специй, вожак пригнулся и вслед за жителем деревни вошёл в шатёр. Хозяин указал на место рядом с собой и затискивающее улыбнулся:
— Зовите меня Бо. Я здесь что-то вроде купца.
— И чем торгуешь, — Рейден поморщил нос и провёл пальцем по тарелке с бежевым порошком, — Бо?
Купец смутился под взглядом имперского воина, но быстро взял себя в руки и лишь отмахнулся: «Всяким».
Имперский генерал скрестил руки на груди:
— Чем обязан такой чести?
— Дело в том, что я Вам верю, — низенький полноватый мужчина закурил, снова расплылся в улыбке и удовлетворённо выпустил пар изо рта. — Насчёт всей этой благородной мисси, понимаете. Теперь неплохо бы было показать народу, что вы не завоеватели. А кто как не купец сможет их убедить? Вот, возьмите, — он протянул Рейдену зажжённую сигарету. — Отличная вещь.
— Отличная, да только вот человеческая.
Бо усмехнулся и потёр руки:
— Мой господин очень проницателен. Об этом я и хотел поговорить.
Рейден склонил голову на бок и поднял рассечённую бровь:
— Ах вот оно что. И ты решил, будто я дам тебе разрешение?
Купец сконфуженно стряхнул пепел с сигареты:
— Да, но не просто так. Я помогу вам наладить контакт с местными, — заверил Бо менее уверенно, чем раньше.
— Вот как, — улыбнулся Рейден. — Может, я и не знаток местных традиций, однако, полагаю, самым красноречивым жестом доброй воли было бы убийство кровопийцы, который на них наживается. — он сощурился.
Бо молча уставился на генерала, только что выбившего чашу шантажа из его рук. Рейден закинул ногу на ногу и сложил руки в замок:
— Так вот: условия здесь диктую я. Торгуй с людьми сколько вздумается, я не против. Но! Чтобы завтра же цены были приемлемые. Даже для бедняков, — в мгновение ока его улыбка превратилась в оскал – чтобы приблизиться к торговцу и взять его за грудки потребовалось лишь одно движение. — Мне понадобится – будешь бесплатно раздавать, понял?
— Но мне…
— Слушай сюда. Цепь прочна ровно настолько, насколько её самое слабое звено. Хочешь продавать дороже – сделай так, чтобы деньги были у самого бедного.
— Но мне семью кормить нужно…
Рейден откинулся на спинку кресла. На его лице промелькнула гримаса отвращения:
— Семья таких, как ты, не кормится. Она нажирает. Не хочу отбирать у тебя твоё дело – ты строил его своим умом, это похвально. Честно или нет, сейчас уже вопрос десятый. Единственное, что меня интересует – крепкая цепь. Что проку в сильном звене, когда остальные рассыпаются? Мы захватили их, не потеряв ни единого солдата. Одна суровая зима – они все окочурятся. И кто будет тебя кормить? Если есть возраженья, буду рад их выслушать.
— Возражений нет, мой господин. Вижу в Вас сильного лидера, в котором мы давно нуждаемся. Я лишь хотел предложить дружескую руку, но Вы сами схватили меня за, — он осёкся, — за неё. Я только хотел дать Вам парочку советов.
— Что ж, совет – это роскошь в вашем богами забытом крае. Ими пренебрегать нельзя. Вещай, челядь!
— Первым делом нужно сходить к Оракул. — Бо облегчённо выдохнул, когда разговор наконец вернулся в правильное русло. — Местные верят, что она способна выведывать намерения. Разумеется, это лишь легенда, но уважение к традициям и её одобрение –уже монетка в Ваш кошелёк.
— Дельно, — хмыкнул Рейден. — Продолжай!
Охранники купца переглянулись. Должно быть, они никогда до этого не видели, чтобы их начальника кто-то отчитывал, да ещё и на его собственной территории. Если, конечно, его территорией она всё ещё оставалась.
— На выселках есть свободные дома для вас. Там теперь никто не живёт.
— Это не то ли место, где сложены трупы? — Глядя торговцу прямо в глаза, уточнил Рейден.
— Язычники, что с них взять? Убили не всех – некоторые покончили с собой.
— То есть не с целью нас выставить душегубами? Ладно, — выдохнул он, — язычники, не язычники, но чтобы похоронили всех в течение дня. Согласно вашим традициям, а не то, — он дотронулся до пояса.
— Конечно, а как иначе? Эм, есть ещё кое-что, — купец протянул ему тяжеловесные красные ткани, обшитые золотом.
Переодеваться в местное Рейден категорически отказался. Тем более в такое яркое и дорогое. Он и так считал уступки, на которые они с армией шли сознательно, избыточным проявлением доброй воли. Однако хозяин здесь теперь он, а потому попытки заставить его подчиняться пресекались на корню.
— Очень жаль. Но Вы должны, по крайней мере, взять в жёны осиротевшую дочь местного царя. С Вашей стороны было бы крайне неразумно отказываться и от этой древней традиции. Так Вы могли бы упрочить…
Рейден швырнул ему десяток монет и молча вышел из палатки.
***
Солдаты расселись вокруг костра. Некоторые из них уже клевали носом, но при виде командира они повскакивали, отдавая честь. Рейден сразу же махнул рукой: «Вольно!». Они нетерпеливо обступили генерала, ожидая рассказа. Он устало осмотрел всех с головы до ног, повёл плечами и улыбнулся. Ему снова протянули флягу, но на этот раз он отказался, сняв с ремешка на бедре свою и пустив её по кругу. Пока воины старались не отпить лишнего, чтобы досталось каждому, генерал поведал о необходимости взять в жёны дочь царя. Фляга вернулась к нему и оказалось, что эти суровые тяжеловесные воины из чувства солидарности опустошили её меньше чем на половину.
— Что делать будешь, Рэй? — Воин, предлагавший генералу поиграть в карты, снял шлем, отбрасывая назад длинные каштановые волосы. — Мерзко как-то, не находишь?
Рейден пожал плечам и вздохнул:
— Кодекс есть кодекс. Мне приказали подчинить этот народ, и я выполню приказ. Раз уже мы посвящаем свои жизни работе, чего стоит в сравнении с ними свобода? — Он отхлебнул из фляги, поморщился, а затем встряхнул её. — Моя свобода. Не её. Её мне жаль, но сделать это всё-таки придётся. Либо так, либо кровью и мечом.
Все как один направили на него восхищённые взгляды. Только длинноволосый воин недовольно хмыкнул и, скрестив руки на груди, отошёл в сторону. Кто-то открыл свою флягу и начал новый круг:
— Норико, Бии, Гин и вы, парни, не буду врать: впереди нас вряд ли ждёт что-то хорошее. Но это впереди. А сейчас, — он выдохнул и поднял взгляд к бескрайнему чёрному небу, усыпанному мелкими звёздами, — сейчас отдохните, наберитесь сил. Завтра будет тяжёлый день. Вольно!
Вместо того чтобы разойтись, они выстроились в линию и склонились перед своим командиром. Генерал кивнул и встал перед ними на колено. Поднявшись, они ещё раз кивнули друг другу и разошлись в стороны.
Рейден приказал разбить лагерь, поужинать и идти спать, оставив двух дежурных, которые должны были сменяться каждый час. Некоторые из солдат были настолько вымотаны дорогой и недавним парадом, что валились с ног сразу, не дожидаясь обеда.
Воинам племени волка не нужно было ничего объяснять: он понимали иерархию и точно знали, чья сейчас очередь стоять на вахте. Никому не нужно было их кормить и облизывать, разжёвывать и вкладывать приказы им в рот. Йо и второй всадник, снова надевший шлем разожгли костёр. Рейден уселся рядом с огнём и быстро накарябал в дневнике:
«У местных терпеливость и рутинность рабского мышления. Однако командование игнорирует нужды захваченных провинций, проявляя к народам нескрываемое отвращение. А меж двух огней – мои ребята. Мы должны справиться, и не запятнав свою совесть, и не ослушавшись приказа. Я веду их по скользкой тропинке над пропастью: местные уже винят нас во всех преступлениях, командование давит и ждёт быстрых результатов. Если что-то пойдёт не так, попрекать будут именно армию.
Мне грустно смотреть в улыбающиеся лица солдат. Так же, как и им, наверное, грустно смотреть в моё. Но я не зря ношу эти белые доспехи. Если через них и правда просвечивает душа, ни мои ребята, ни мятежный народ не увидят ничего кроме полной отдачи. Воины в мне верят, а я не сомневаюсь в них. Если кому-то и придётся умереть здесь, то я искренне считаю: лучше бы мне быть первым и единственным.
Тонкий лёд встречи
рвёт наши сердца в клочья.
Будет непросто.Туманит разум»
***
Неуклюже наклонившись вперёд у порога, Генерал Андо зашёл в дом. Он чувствовал себя троллем в кукольном домике. Хотя Рейден всегда был коренастым и даже до определённой степени стеснялся своего роста, среди местных он выглядел гигантом.
Хрупкая девушка, сидевшая, склонившись над фарфоровой посудой, спряталась за маленьким столиком и вжалась в стену. Её кожа выглядела такой же белой, как выставленный для захватчика сервиз, и только из-под тонких дорожек слёз проступал настоящий цвет её лица. Жёсткие чёрные волосы были обрезаны неровно и кое-где топорщились в стороны, красные губы дрожали. Когда она пошевелилась, Рейден ощутил едва уловимый аромат смородины и акации. Она подняла на него полные ненависти глаза, не выдержала и зарыдала. Воин, завёрнутый в металл доспехов, опустился напротив неё, молча положил ладонь ей на плечо и вздохнул:
— Послушай, девушка. Я не хотел, чтобы получилось так, как получилось. Будь моя воля, я бы предпочёл не находиться здесь вовсе. Но так вышло. — Рейден замолк, предоставляя ей время выразить негодование, но ни обвинений, ни криков не последовало. Он удовлетворённо кивнул. — Ты меня ненавидишь. И имеешь на это полное право. Но вот только нам с тобой обоим теперь нужно как-то выживать. Я отвечаю за всех этих мальчишек и девчонок в доспехах, ты – за свой народ. Мы не можем их подвести.
Не отводы глаз от стены, она покорно встала и крепко сжала губы. Рейден поднял голову и усмехнулся:
— Задумала убить меня в постели? Тогда мои ребята без церемоний расправятся с ошмётками твоего народа. И ты останешься одна.
Девушка впервые посмотрела на него. Её лицо исказил ужас, а рука инстинктивно прижалась к животу.
— Вопрос, дева ты или нет, отпал сам собой.
Она снова ошарашено уставилась на него – он улыбнулся. Но улыбка и правда оказалась доброй:
— Думаешь, я тех, кто в положении не видел? — Он заметил, что она снова прижала локоть к животу. — Не в том дело. Смотришь ты как-то по-другому. Куда-то вдаль, что ли…
— Да какая разница, куда я смотрю? Ты меня поймал: я не дева! Так и заяви об этом. Сразу всем растрепи! Пусть камнями забьют, — она бросилась на простыни и громко зарыдала.
Рейден выждал пару секунд и вошёл вслед за ней. Он опустился на постель и по-отечески погладил её волосы. Затем мягко спросил:
— Вот что, девочка, как тебя зовут?
— Мэй Ли.
— Так ты Слива, значит? В нашем краю тебя звали бы Умэ. Да не делай ты такое лицо. Конечно я изучал ваш язык, я же не дурак какой. Вот что, Мэй… Ли, — генерал отстранил её от себя, намотал простынь на руку и, замешкавшись, выдернул её из кровати.
Рейден вытащил из ножен короткий меч и подошёл ближе. Она смотрела на него, словно ягнёнок, но бежать даже не думала – только зажмурилась и затаила дыхание. Воин снял латную перчатку и бросил её на пол. Мэй приоткрыла один глаз и увидела, как он сделал порез на ладони и несколько раз встряхнул рукой, оставив на простыне кровавые следы. Он пошатнулся и, прочистив горло, попросил её присесть рядом. Она не стала сопротивляться и сделала, как ей сказали. Рейден аккуратно подхватил её изящную ладошку своими трясущимися окровавленными пальцами, легонько надрезал мизинец, надавил на него и размазал несколько капель крови по простыне. Он подул на ранку, и через несколько минут она уже начала затягиваться:
— Так вот, Слива-Мэй, я тебя не трону. Какой срок? Не больше двух месяцев, так ведь? Только заметила?
Она кивнула, не сводя с него мокрых глаз.
— Ну и отлично. Если отец жив, — он кивнул в сторону её живота, — то встречайтесь-кувыркайтесь. Ему можешь всё рассказать, но для остальных – ребёнок мой.
— Но почему? Ведь…
— Дура, я тебе помочь пытаюсь, а ты нос воротишь. Ладно, — выдохнул он. — Во-первых, у меня есть причины, а, во-вторых, в тех местах, откуда я родом, чужих детей не бывает. Напомни-ка мне, зачем я порезал твой палец…
В Империи детей забирали у родителей в возрасте, когда молочные зубы сменялись коренными. Дальше их воспитывала стая. Они жили в одном доме, вместе тренировались и спали на полу в общей комнате. Каждая семья готовила и выставляла на улице вяленое мясо, чтобы пока не умеющий охотиться молодняк всегда имел доступ к пище и рос не таким нервным. Кроме детей, сумасшедших и хищных птиц, такие кормушки не трогал никто.
— Я не буду жить с тобой, чудовище. — Она вскочила с места и отбежала в угол. По проступившей на её лице гримасе смущения Рейден понял, что она произносит заготовленную заранее фразу. — Я лучше умру, — неуверенно шепнула она под его безмятежным взглядом.
Рейден вскинул брови и пожал плечами:
— Что ж, твоё право и подобающий выход для дочери воина. Я предлагаю тебе, твоему избранному и ребёнку достойную жизнь. Это, кстати, на три жизни больше, чем у вас осталось бы, будь на моём месте кто-то другой, а ты за всех троих выбираешь смерь? — Выпалил он, начиная раздражаться, а затем перевёл взгляд в угол. — Так зачем же её кровь всё-таки…
Мэй затряслась от рыданий – она ничего не смогла возразить на его доводы. Ей оставалось только цокнуть языком и отвернуться.
— Ага, вот видишь, — он блаженно улыбнулся и, завалившись на бок, сполз вниз по стене.
Мэй Ли в недоумении оглядела его, и её дыхание постепенно стало замедляться. Она оторвала лоскут простыни и, смотря ему прямо в глаза, делая один шаг в минуту, присела напротив.
Тяжело дыша и сглатывая слюну, генерал, не шевелясь, наблюдал за действиями девушки. Мэй с трудом подняла его безвольную руку и, по-детски высунув язык от усердия, туго перемотала загрубевшую ладонь. Рейден так и сидел, облокотясь о стену и слизывая языком пот с верхней губы.
Мэй прильнула к нему, коснувшись своим плечом его плеча. Они помолчали.
— А как он хоть выглядит, этот твой парень?
Рейден уловил её испуганный взгляд в темноте и хрипло засмеялся:
— Да не бойся ты, убивать не буду. Просто удостовериться, что он не кудрявый голубоглазый блондин.
— Нет, но он…
— На тебя похож больше, чем на меня?
Мэй кивнула. Рейден пожал плечами:
— Скажем, что весь в тебя. Обычное дело.
Она вдруг поднялась со своего места и, немного замешкавшись, распахнула полы халата. Рейден лениво перевёл на неё взгляд, демонстративно зевнул и отвернулся. Она вскинула брови и на всякий случай шепнула:
— Возьми меня.
— Зачем? Твоего ненаглядного мало?
— Разве ты здесь не за этим, варвар? Вы же привыкли силой брать, чего хотите.
— Да, так и есть. Силой и то, чего хотим. А ты иди-ка и отдохни, девочка.
Через толстый слой белил проступил румянец смещения. Рейден опёрся на колени, тяжело поднялся и вышел в соседнюю комнату. Он снял с плеч походный рюкзак, развернул на полу спальный мешок и, буркнув что-то под нос, отвернулся к стене.
***
Генерал проснулся на рассвете. Обычно он вставал раньше, ещё до восхода солнца, а потому был собой недоволен. Рейден вышел на крыльцо постучал ногами, чтобы согреться, растёр ладони и, ориентируясь на дым, направился к лагерю своих бойцов.
«Наутро слуги подняли простынь, вывесили её перед домом. И это нас они называют варварами. Чуть не зарезал одного из них.
Приказал не трогать девушку сегодня. Только принести еды и чаю».
Перед палаткой, опершись на мечи и чертя что-то пальцами на песке, сидели два солдата, одного из которых Рейден лично оставлял дежурить ещё вечером:
— Йо, почему не спим?
— Не смог разбудить ребят, шеф. То есть, не пробовал. — Воин поднял лицо, рассечённое шрамами от самого лба до подбородка. — Поднимать их среди ночи было бы жестоко.
Рейден скрестил руки на груди и наклонил голову:
— Жертвуем собственной боеспособностью? Ты мне вообще-то сегодня будешь нужен.
— Помнишь, как он говорил? Сильная команда утащит слабого лидера, а сильный лидер не поможет слабой команде.
Рейден присел на корточки и закинул руку друга на своё плечо:
— И всё же мог попросить сменить тебя, —для проформы поворчал он.
— Мы воины. Мы отдаём жизнь. Чего стоит в сравнении с ней сон? — Передразнил Йоичи.
Они оба расхохотались.
— Идиот ты, и всегда им был. Залазь на Дзина, хоть немного поспишь. — Рейден подсадил друга на спину лошади, и только потом залез на коня сам. Дозорный несколько раз ронял голову на спину командира, встряхивал ей, но в конце концов покорился сну.
Рейден обратился к другому солдату:
— Сузу, ты-то хоть немного спал?
Парень кивнул, заверив, что проснулся только час назад.
— Иди-ка, поторопи их там. Время завтракать.
Сузу поднялся с корточек и, пошатываясь, побежал в лагерь. Через несколько секунд из палаток послышался грохот кастрюль. Зевая и почёсывая спины, солдаты потянулись к костру. Заметив командира, они выпрямлялись и, натыкаясь друг на друга, становились по стойке смирно. Рейден махнул рукой и подозвал их к себе:
— Вам сделали роскошный подарок – здоровый сон. Считайте Йоичи своим главным заступником. Надеюсь, вы и вправду как следует выспались. А теперь марш завтракать. Только Йо не забудьте оставить.
Кто-то из солдат принёс попону и укрыл героя только начавшегося дня. Остальные уселись вокруг костра, достали из рюкзаков палочки и, помолившись, приступили к еде.
— Каков план действий на сегодня? — Обратился к командиру солдат в рогатом шлеме.
Рейден прикрыл глаза и вытянул руку ладонью вниз:
— Нужно сходить к местной колдунье. Говорят, она тут решает, кто пришёл с благими намерениями, кто – с дурными.
— Мы правда обязаны следовать обычаям дикарей?
— Да, если хотим по-настоящему их завоевать. — Рейден выдохнул, представляя, что случится, когда его просвещённая и обученная изящным искусствам армия наткнётся на окровавленные простыни под окном местного правителя. — Не так чтобы вы горели желанием. Но выжить точно не отказались бы, я прав? Сначала покажем, что нам можно доверять, а потом принесём им цивилизацию. В свидетели возьмём парочку местных.
***
Едва увидев белые доспехи Рейдена, Оракул охнула:
— Через них душа просвечивает. Не говори, что не знаешь, костерок.
Рейден озадачено взглянул на неё, но вскоре собрался с мыслями и придал себе уверенный вид:
— Мне нечего скрывать, ведьма. Именно поэтому я в них. Скажи об этом своему народу, и ты будешь под моей защитой.
Осмотрев его косым взглядом и обойдя вокруг, Оракул хмыкнула: «Видишь ведь, что я человек?». Рейден притворился, что не услышал её вопроса, и скрестил руки на груди, то ли стараясь закрыть от неё свою душу, то ли подтверждая серьёзность своих намерений. Шейла взяла его под локоть и отвела в угол:
— Ты Андо Рейден, если не ошибаюсь? — Шёпотом начала она.
Генерал лишь раскрыл рот от удивления. Она прильнула к его уху и, улыбнувшись, шепнула что-то, от чего его зрачки расширились.
— Намерения этих воинов чисты! — Воскликнула она, сделав несколько шагов вперёд.
Воины шумно праздновали удачный исход предприятия, а Рейден так и остался стоять за её спиной. Поговорить ещё им не дали.
***
Повесив голову, генерал Андо вошёл в свой новый дом. Он поднял глаза и заметил, как к нему подкрадываются и заносят руку для удара, которого не последовало. Воин перехватил запястье нападавшего и вывернул его. Послышался хруст. В драку вмешалась Мэй Ли. Она слёзно умоляла Рейдена пощадить её возлюбленного – Бай Хэя.
— Лучше бы с набегами соседней стаи разобрался, живодёр. Тоже мне воин, — с ненавистью прошипел Хэй.
— Разберёмся, — нахмурил нос Андо, что-то прикидывая в голове, — уж поверь.
***
Дневники Рейдена: «
***
Конец месяца
У местных нет никакого представления о чести. Их дети, ободранные и голодные, босиком бегают по снегу. Они абсолютно не поддерживают друг друга. Некоторые даже не знают, как зовут соседей, хотя в деревне едва наберётся триста пятьдесят жителей.
У них нет школ, более того, нет даже письменности. Все истории передаются от отцов к сыновьям. Если отец ребёнка погибает, последний теряет всякую надежду на достойную жизнь. Как и в принципе на любую жизнь. Девочек никто ничему не учит, Норико с Бии в бешенстве. А я? Я не могу больше на это смотреть. Их дикость уже даже не заставляет меня злиться. Я просто ничего не чувствую. Но это и к лучшему. Мы пришли подготовить деревню к приходу новой власти, и мы сделаем это любой ценой.
Первое моё распоряжение касалось разделения обязанностей между ребятами. Все получили по возможностям.
Родители Йоичи были крестьянами. Он неплохо разбирается в земледелии и скотоводстве, а потому поручил ему передать опыт местным.
Таро с Рюу вызвались наладить обмен с другими городами и прогнать торгашей с улиц. Эти двое молодчиков точно смогут удержать их в узде.
Норико пытается бороться со взяточничеством. Не так чтобы я не верил своему лучшему солдату, но готов поставить меч на то, что ничего из этого не выйдет. Однако буду счастлив проиграть спор.
Больше всех мне жаль Аки. Он днями и ночами выхаживает больных. Лекарства уже подходят к концу. В свободное время ребята вызываются бегать за ингредиентами, его не бросают, однако, на нём всё ещё лежит слишком много ответственности.
Бии решила попробовать исправить ситуацию с образованием, сиротами и правами женщин. Её тактика кардинально противоположна тактике Норико. Она действует мягче. Шансов тоже не так много, но, если бы нужно было выбирать, поставил бы на её подход.
Я попытался организовать из местных хоть какое-то подобие войска, но они не понимают, что такое честный бой. Привыкли прятаться за спины детей. Некоторые бегут, как только видят оружие, падают на землю, не слушают приказов.
Сегодня спас маленькую девочку. Её с мамой хотели утопить за припадки женщины и рыжие волосы ребёнка. Плаваю как топор, да и откровенно ненавижу это дело, однако мне повезло, и я мог стоять в воде по шею. Тем не менее, вытащить успел только девочку.
Оракул встретила меня на берегу, протянула полотенце и потребовала немедленно идти греться, бормоча что-то про воду и губительное влияние на искры. Ещё поблагодарила за помощь, взяла из рук ребёнка и предостерегла местных от дальнейших попыток ей навредить.
Что здесь творится? Я уже почти не сомневаюсь, что она знает что-то об огне. Даже если она блефует, меня можно читать как открытую книгу. Чёртова несдержанность…
Мы завоевали этих дикарей себе на горе. Лучше бы этого никогда не было – победа над ними лишила нас чести. Все мои ребята уже одной ногой в могиле, и приказ шагнуть в неё отдавал я.
Победить казалось так легко, но я жестоко обманулся. Те из нас, кто останется в живых, будут завидовать мёртвым. Единственный достойный выход – самоубийство.
Собака и волк
Вдали не различимы.
Меняй свою суть.
***
Конец весны.
Спасли пару парнишек из соседней стаи. Тех, что совершали набеги, о которых говорил Бай Хэй. Облегчил совесть – подставил под удар шею.
***
Начало лета.
Армия морально подавлена. Мне стыдно смотреть им в глаза.
***
Начало зимы
Слива застонала и схватилась за живот. Я подскочил к ней и подхватил на руки. Она, как оленёнок, прижалась ко мне и задрожала. Я довёл её до постели и спросил, кого позвать. Она вцепилась в мою руку и выразительно посмотрела прямо в глаза.
— Но мне же нужно кого-то позвать. Разве ты не хочешь, чтобы Бао, или как там его, был рядом?
Она скорчила грустную гримасу, и я понял, что она бы предпочла, если бы он не видел её сейчас. Я подозвал проходившего мимо крестьянина и послал его за Оракул и Аки.
Девочка родилась почти синей, и закричала не сразу, но была довольно крупной для того, чтобы наш план сработал безупречно. Аки, да и ведьма, видимо, догадались, что дело не совсем чисто. Я ждал прямого вопроса, но его не последовало.
Слива посмотрела на меня с нежностью, которую я до сих пор никогда от неё не замечал, и предложила взять малышку на руки. Девочка мне улыбнулась. Я потёрся носом о её маленький вздёрнутый носик. Мэй решила, что имя должен выбрать я. От Сливы может родиться только Слива, потому назвали дочь Умэ.
Зацветёт слива
Заплачет лепестками.
Прекрасны плоды.
***
Первый месяц года
Забавно. Мэй, судя по всему, начала ревновать к дочке.
***
Встретил двух иноземцев. Похоже, один из них толковый врач, а другой может наладить общение между нами и людьми. Попробую это использовать.
В порыве гнева чуть не сжёг сам себя. Я вновь поддался ему, и заслуживал смерти в качестве наказания, но на помощь неожиданно пришёл тот самый лекарь.
Человек договорился о моём возвращении домой. Он сказал, что будет приезжать сюда и помогать Аки с лазаретом и лекарствами.
“Hilfe!” – Помогите!
“Hallo!” – “Не стреляйте!”
“Wie geht es dir?” – Как дела?
Большая Слива меня ненавидит, а маленькая – обожает. Пока что».
Часть 1. Глава 8: “На войне красота – кровь врага”
Как ни парадоксально, проснулся генерал Андо не от воя собак на улице и не от мерцания факелов в окне, а от пронзительного крика ребёнка в кроватке. Он поручил дочь Мэй Ли и, наскоро втиснувшись в доспехи, выбежал на заснеженную площадь. Пробившись сквозь толпу, он стал свидетелем того, как один из его парней замахивается мечом на крестьянина. Волосы солдата были растрёпаны, кимоно изодрано. В последний момент в свете факелов блеснули оскаленные зубы. Он резко дёрнулся и остолбенел, столкнувшись взглядом с командиром.
— Иши! — Рейден в один шаг преодолел разделявшее их расстояние и схватил занесённую руку. Однако необходимости в этом уже не было: воин пошатнулся и обмяк. Меч выпал из его ослабших пальцев и едва слышно ударился о плотно утоптанный снег.
Толпа вокруг бесновалась. Тут и там слышались выкрики: «Повесить», «Бешеный пёс!», «Дайте нож, я сам его зарежу!».
Иши стиснул зубы, подобрал под себя хвост и прижал уши к голове. Его колотила крупная дрожь. Попятившись назад, он наткнулся спиной на Рейдена, и застыл в этом положении, ища в командире защиты от мгновенной расправы. Зеваки махали факелами перед его лицом, а он, тяжело дыша и скалясь, съёживался и всё глубже уходил в себя.
Заслонив Иши форменным плащом, Рейден преградил горожанам путь:
— Именем закона! Что бы здесь ни случилось, с этим разберусь я. — Он схватил виновника переполоха за руку и рывком швырнул прочь из круга. — Живой? — Глаза Рейдена суетливо метались, ища раны на теле Иши. Убедившись, что парень в порядке, он до побеления сжал губы. — Надеюсь, понимаешь, что тебе грозит?
Иши потерянно кивнул и зажмурился. Генерал со всей силы толкнул его в сторону едва продравших глаза воинов. Солдат упал на колени и разодрал их в кровь.
— Скачите в лагерь. Избегайте оживлённых мест. И да, следите, чтобы этого чёрта не линчевали, ясно вам? — Сквозь сжатые зубы скомандовал генерал и снова обратился к разгневанной толпе.
***
От удара кулаком по столу пламя газовой ламы поколебалось:
— Ты хоть отчёт себе отдаёшь, что натворил?
Солдата бросило в дрожь от надлома в голосе обычно хладнокровной Норико. Её ноздри раздулись, словно и не было всего этого шестичасового допроса. Но прямо перед тем, как она снова набросилась на Иши с обвинениями и кулаками, генерал Андо сердито отстранил её, прикрыв парня рукой, как сделал на площади несколько часов тому назад:
— Хватит, не дави – и без того натерпелся, — пробурчал он.
— Что, прости? — Её ярость, по-видимому, едва не перекинулась на командира, однако она всё же успела вовремя опомниться.
Рейден двумя пальцами потёр виски, поёжился и выдохнул:
— Он сделал это потому же, почему ты сейчас на него орёшь. Проблем нам создать он не хотел, да и навредить тому мужику не успел, так ведь? Вот и довольно! Отстань от него, — командир посмотрел виновнику переполоха прямо в красные от слёз и недосыпа глаза. — Можешь ты мне объяснить, что случилось, Иши? Ты нездоров?
— Я не знаю! Они окружили меня, смеялись, потом он начал угрожать. Что-то внутри будто взорвалось. Простите, господин Андо. — Иши в очередной раз повторил мантру, которую твердил Норико уже шесть часов подряд, втянул носом воздух и всхлипнул. — Я вас подвёл. Заслуживаю наказания. Только поспать дайте.
— Сам всё видел, Рэй! — Вмешалась Норико уже осипшим голосом. — Закон есть закон!
Генерал помотал головой, вставая со своего места и накидывая на плечи обвиняемого тёплый, но потёртый плащ:
— Это всё моя вина, — шепнул Рейден, а затем добавил, но уже увереннее. — Нет, ты не права. Закон только тогда закон, когда он справедлив. Всегда нужно взвешивать, чего мы хотим добиться: мести или исправления.
Девушка всплеснула руками и болезненно зажмурила веки:
— Не наша это задача – законы писать, — вздохнула она, но спохватилась, поймав себя на мысли, что невольно соглашается с крамольными мыслями командира. Всю жизнь она считала своей обязанностью не давать ему полностью подпасть под влияние добродушного, нерешительного Йо. В соревновании, которое она выдумала у себя в голове, давно установился паритет, но вот в, казалось бы, однозначной ситуации Рейден склоняется на сторону Йоичи, и она вместо того, чтобы волевой рукой уравновесить чаши весов, подчиняется им обоим и тоже противится уставу. Получаем довольно шаткую конструкцию, но, если подумать, сейчас борьба идёт не между ней и Йо за сердце и разум Рейдена, а между наказанием и исправлением за право считаться ядром справедливого закона. — Генерал Андо, к чему это всё? Не в моих правилах Вам перечить, одноко…
Рейден, не поднимая глаз, выставил перед ней руку и обратился к Иши:
— Я должен был понять, что ты ещё не готов к такому. Да, Норико, ты вот полностью готова. А мы с ним нет.
Всё ещё трясущийся Иши зажмурился и моргнул мокрыми ресницами:
— Госпожа Норико права. Кодекс есть кодекс. Раз мои действия подставили под удар всю армию, то и наказание я должен понести соответствующее.
Она торжествующе пожала плечами, как бы говоря: «Вот видишь. Что и требовалось доказать». Рейден нахмурился и помотал головой: «После твоих-то пыток, конечно. Дай только ему поспать», — но вслух констатировал только:
— Сам ведь не помнишь, как это произошло.
— Простите, — бессильно прошептал Иши.
Рейден молча поднялся со своего места и вышел к подавленному отряду, терпеливо ожидавшему на улице. Он поморщился от яркого дневного света, отражённого от снега. Воины обступили его и подняли глаза в немом вопросе.
— Иши не выдержал жизни здесь. Не осуждайте его – в такой ситуации мог оказаться каждый из нас. Даже я. — Командир перевёл дыхание. — хотя его действия могли причинить ущерб всей армии, всё же он никого не убил. А потому я прошу вас о милости. Как вы решите, так и будет.
Один за одним его бойцы поднимали руки над головами, складывая их домиком, и Рейден ощутил, как по коже волнами пробегают мурашки. Он сглотнул и решительно кивнул. Таро сделал шаг вперёд:
— Я так понял, мысль, как всё провернуть, у тебя имеется. Я в деле.
— Мне нужна если не помощь, то хотя бы молчание. Я не могу гарантировать вам полную безопасность, но, в случае чего, всю вину беру на себя. Если кто-то, — он прочистил горло, — если кто-то не желает участвовать и нарушать законы предков, то пусть выйдет, я закрою глаза. На этот раз честно! Выходите. Не переоценивайте себя.
Как он и ожидал, никто не вышел. Даже те, кто сомневался, подчинились если не голосу совести, то воле большинства.
Ночью Рейден дал последние наставления всаднику, закутанному в потрёпанный и местами прожжённый плащ: «Твоя задача – скакать во дворец. Охране скажешь, что принёс важное сообщение для императрицы», — он засунул свиток во внутренний карман его накидки. — «Тебя примут. Добейся, чтобы приняли. Любой ценой. Пускай она скажет, что мы медленно работаем. Пускай ругает на чём свет стоит. Вся ответственность на мне, понял? Ты остаёшься в Метрополии. Сюда возвращаться не смей! И никому ни слова. Разве что лекарям, если вдруг возникнут вопросы по поводу твоего состояния. Но если рассказываешь, то говори только правду. Хейен тебя упаси лгать».
Иши всхлипнул и потянулся, чтобы ещё раз обнять заступника. Рейден вытянул ладонь, предостерегая от этого:
— Просто пообещай, что сделаешь то же и для своих товарищей. Удачи тебе. И привет остальным.
***
— И что это за, — императрица скомкала грамоту и бросила ею в лицо Иши. Её красные губы слегка подёрнулись от отвращения, — подтирка? Это и всё, чего он там добился? Хвастаетесь этим? Что ж вы тогда скрываете?
Иши задрожал и плотнее укутался в выцветший плащ Рейдена. Атмосфера зала, богато украшенного свечами и алыми тканями, угнетала его. Он чувствовал, что недостоин находиться здесь. В этой комнате, да и в принципе среди живых. Держать себя в руках помогали лишь чёткие инструкции командира:
— Содержание документа мне неизвестно. Это всё, что было велено передать.
Императрица сжала кулаки. Её зрачки расширились:
— Ах всё? Ну так скачи обратно и засунь…
Договорить она не успела. Иши не терпящим возражений тоном отчеканил:
— Осмелюсь доложить, никак нет. Господин Андо велел мне оставаться здесь. Я был ранен в одном из столкновений с бандитами. Он отправил меня сюда. В том числе и для прохождения лечения.
Воины из личной охраны императрицы выжидающе навострили звериные уши, пока она сама, раскрыв рот, осмысливала дерзкий ответ:
— Сюда? Ваш врач так беспомощен, что с ранкой справиться не может?
В разговор вдруг вмешались солдаты, присутствовавшие при этой сцене:
— Осмелюсь доложить, регион в плане лечения и впрямь проблемный. Должно быть, врач нагружен из-за грязной воды, холода и поветрий. Им бы второго…
— Генерал Андо действует согласно своей особой тактике. Вполне возможно, он старается сначала лечить местных, дабы…
Иши отметил, что первого заступившегося за его благодетеля он знал лично – солдат Рейдена, которому, как теперь оказалось, не не посчастливилось, а повезло остаться в Метрополии. Вторым был один из семи генералов армии. Андо явно пользовался авторитетом как у подчинённых, так и у коллег, вот только начальство его недолюбливало.
Это была последняя мысль Иши в тот вечер. Он вдруг почувствовал, как рот наполняется сладковатой слюной, по коже градом скатываются крупные капли пота, а тело больше не подчиняется командам. Всё вдруг стало казаться таким далёким и неправдоподобным, что перед тем как окончательно свалиться на пол, он улыбнулся.
Воины не успели договорить, вздрогнули и инстинктивно подались в сторону больного.
— Ладно, — нетерпеливо перебила императрица, — с ним всё ясно – в лазарет. А этого Рейдена и его шайку, — она задумалась, — как следует встряхнуть. А то у кого-то корона на голове выросла.
***
На следующий день господин Шульц вернулся, как и обещал. Врач, не задавая вопросов, вошёл в лазарет, где Аки, смерив его презрительным взглядом, хмыкнул и отвернулся.
За несколько дней работы бок о бок с папой, Октай решил для себя, что врачом быть больше не хочет. Антон мог любыми средствами пытаться отговаривать сына продолжать семейную традицию – говорить, как это трудно и неблагодарно, как мало времени он сможет посвятить себе и будущей семье и как сильно на плечи будет давить ответственность – мальчик не воспринимал его слова всерьёз, пока лично не столкнулся с суровой действительностью.
Он подошёл к отцу и отпросился погулять по деревне вместе с Рейденом, объяснив это желанием подтянуть владение родным языком. Антон непроизвольно усмехнулся.
Генерал Андо отрешённо кивнул и отправился с ним на прогулку, однако улучшить качество речи у мальчика едва ли получалось: Рейден молча шёл рядом и изредка вяло отвечал на вопросы.
Вдруг воин насторожился и навострил уши. Октай поднял голову и прислушался: со стороны реки доносился тихий жалобный писк. Приглядевшись, мальчик заметил почти полностью погрузившийся под воду мешок, в котором что-то отчаянно барахталось, очевидно изо всех сил борясь за жизнь. Рейден в два шага преодолел расстояние до берега и безуспешно попытался подцепить мешок длинным прутом. Поняв, что ничего не получится, воин поморщился, закатал брюки и зашёл в воду. К моменту, когда ему наконец удалось притянуть узел к себе, скулёж уже прекратился. Рейден вернулся на берег и торопливо вспорол ткань мечом.
— Опоздал, — вздохнул он и прикрыл глаза.
Октай поднял верхнего щенка, перевернул и уложил на спинку. Придерживая его одной рукой, мальчик несколько раз надавил пальцем на крохотное сердечко. Щенок повёл усиками и чихнул. Октай устало улыбнулся и вдруг почувствовал, как по щекам текут слёзы. Однако, несмотря на все усилия, остальных, пробывших под водой слишком долго, ему спасти не удалось.
Рейден кивнул, взял в руки разорванный узелок и скрылся в лесной чаще. Вернувшись, он аккуратно поднял живого щенка за шкирку, осмотрел и засунул под куртку. После он обратился к Октаю:
— Отец и тебя обучил искусству врачевания? Похвально.
Мальчик смущённо опустил глаза и почесал щенку лобик:
— Немного. А что Вы собираетесь с ней делать?
— Заберу себе, думаю. Спасённая собака служит за семерых.
Октай приложил руки к груди, не зная, что ответить. Его вдруг одолело какое-то смутное беспокойство, но он решил оставить его на потом:
— А как назовёте?
Рейден задумался и взглянул на розовеющее небо: «Ирука». Почти отойдя от недавних потрясений, мальчик оживился:
— А у нас тоже собака есть. Лесси зовут.
Воин ничего не ответил и потрепал щенка за загривок.
Они успели ещё немного прогуляться вдоль берега, пока к ним не подскочила Бии и не позвала ужинать. Когда Рейден отошёл на приемлемое расстояние, мальчик шёпотом поинтересовался у неё:
— А Вы знаете, что такое «Ирука»?
— Ирука? — Удивилась она. — На древнем языке – «дельфин». А что?
***
Антон наконец нашёл подходящие условия для совершенствования своего искусства – без спешки и давления, работая не из-под палки, он снова осмотрел весь личный состав генерала Андо. И ужаснулся. У части солдат не было пальцев, глаз или ушей. У многих врач обнаружил оставленные без внимания сотрясения, переломы и неправильно сросшиеся кости. Тело почти каждого было покрыто сетью шрамов. От сильнейшего морального и физического истощения страдали все.
«Как я только не заметил раньше? Вот она правда. Дедовщина. Надеюсь, у него всё же найдётся другое объяснение. И ему лучше бы быть правдоподобным».
***
Сражение продолжалось недолго: победа была очевидна, а потому почти не вызвала воодушевления.
Мокрые галки поднимались в небо с гор трупов, едва ли не пронзавших нависшие над землёй свинцовые облака. Кони спотыкались и с трудом находили место, куда можно было бы наступить. Солдаты не сильно гнали их вперёд, беспокоясь, что лошади переломают ноги. Тёплый весенний дождь прибивал к дороге пыль из-под копыт и поднимал вверх пар ещё горячих тел.
Одна из молодых кобылок испуганно заржала и со свистом хлестнула хвостом по рёбрам. Наездник стремительно обернулся и увидел, как разворошившие груду мёртвых тел дрожащие белые пальцы вцепились в её заднюю ногу. От неожиданности воин глухо вскрикнул и пришпорил лошадь. Она наугад лягнула того, кто оказался сзади и ещё несколько метров проскакала рысью. Мертвец застонал, разжал пальцы и, скатившись по трупам, рухнул лицом в лужу грязи, изначально, должно быть, задумывавшуюся как окоп. Будь они человечнее, внизу его поджидала бы колючая проволока, но до такого зверолюдям было ещё падать и падать.
Однополчане окружили солдата и его оторопевшую кобылу, пытаясь выяснить, в чём дело. Рейдену с трудом удалось пробиться сквозь толпу.
Он присмотрелся повнимательнее, а затем расплылся в улыбке. Забыв про дождь, генерал любовался сценой, разворачивавшейся перед глазами: в кровавом болоте у ног его коня корчился вражеский воин. Он едва ли успел достичь совершеннолетия, и казался даже моложе личного состава самого Рейдена. Его явно ничему не успели обучить и просто швырнули в мясорубку. Детский полк любезно выпустили на поле, чтобы Андо и его ребята смогли смазать мечи салом, пока ждут противника, пытающегося наскрести по всем углам своей земли подобие настоящей армии. И всё же…
Вдруг генерал Рейден заметил, как в грязи рядом с рукой раненого, что-то блеснуло и сразу потухло. Он прищурился: всего лишь связка монет. Такие оставляют на могилах для выкупа места в «следующем» царстве. Им с солдатами уже случалось находить у воинов других армий бумажные талисманы на удачу, молитвы и другие амулеты. Все они, разумеется, не сработали, но монеты были чем-то совершенно немыслимым. Получалось, солдаты противника даже не надеялись вернуться живыми. И всё-таки…
Неуклюже извиваясь и глотая воздух ртом, раненый пытался ухватиться за ногу коня Рейдена. Дзин мотал головой, растерянно ржал и с каждой попыткой зацепиться за копыто пятился всё дальше от склизкой ладони, едва не втаптывая в грязь её саму. С отчаянным усилием мертвецу удалось посмотреть наверх.
Генерал Андо, затаив дыхание, наблюдал, как он жадно слизывает с носа дождевые капли и как прыгает, а затем судорожно опускается его кадык. И только теперь он заметил, что половина лица раненого залита кровью, в то время как вторая бела, словно молоко. Оживший труп протянул к нему трясущуюся израненную ладонь. Рейден непроизвольно ответил тем же и закусил нижнюю губу. Его уши уловили, как сзади стошнило кого-то из ребят, но для его сознания внешний мир сейчас существовал только в качестве туманного воспоминания. Голова кружилась. Вражеский солдат непроизвольно вздрогнул, поёжился и снова упал лицом в лужу.
«Растёт из болот
Смерть и падение в грязь.
Лист лотоса чист»
Приближённые едва смогли отыскать командира за стеной дождя и горой тел. Объяснять, в чём заключалось дело, было излишне. Йоичи повёл плечами и отвернулся:
— Я-то всегда думал, это просто формальность. Даже и не представлял, что доведётся увидеть такое, — пробубнил он себе под нос и на секунду задумался. — Знаете, ведь не может быть, чтобы такая ситуация происходила впервые. Похоже, раньше кто-то делал за нас всю «грязную работу».
Норико нетерпеливо перебила товарища и сосредоточенно взглянула на командира:
— Мы знаем, что делать, но, — она поморщилась.
— Знаем. И я отказываюсь, — решительно заявил Рейден, стиснул зубы и спрыгнул с коня. — Таро, сюда быстро. Видишь вот его? — Он покосился на лежавшего в грязи парня. — За него теперь отвечаешь ты. Возьми себе в помощники кого-нибудь и отведите вместе с остальными ранеными в лагерь. С этого снять чужой доспех, перевязать и привести в пристойный вид. И да, что-нибудь придумайте ему с одеждой.
— Да и придумывать нéчё, — бодро отозвался кузнец, шмыгнул носом и провёл указательным пальцем по густым усам. — Одежды у нас нет, что ли, ей-богу? Единственное только: придётся за запасную опять драться с Рюу. У старика никогда ничего не допросишься. Всё спросить хотел, почему его вообще поставили имуществом распоряжаться?
— Наверное, поэтому и поставили, — насмешливо ответила Норико.
— Шеф, а вот что касается его, — Таро выставил вперёд мизинцы, взмахнул ими и вопросительно посмотрел на Рейдена.
Генерал подтвердил его догадки и, склонившись над раненым, сдёрнул с его шеи самодельную удавку с болтавшимися на ней монетами. Затем протянул её Таро:
— Будем считать, новое место жительства он оплатил. Отдашь Рюу.
Довольный Таро, последовав примеру командира, спрыгнул вниз. Вместе они закинули безвольное тело юноши на спину коня. Кузнец вытер пот со лба и улыбнулся:
— Вопрос: что делать, если ещё таких заблудших душонок найдём?
Рейден махнул рукой и поморщился, выпуская пар изо рта: «Туда же».
— Понял, шеф, — он поднёс кулак к виску, резко раскрыл ладонь и, оголив все свои белые зубы, захохотал. — Кому расскажу – не поверят: после боя вернулось больше, чем уходило.
— А ты никому и не рассказывай, — мягко поправила Норико, — никому кроме наших.
Он прикрыл рот рукой и ударил себя по лбу, затем поднял голову раненого и влил в горло содержимое фляги. Сначала парень сопротивлялся, однако затем вцепился в сосуд окровавленными ногтями, вызвав взрыв всеобщего хохота. Солдатам также не нужно было объяснять, что происходит. Кто-то наблюдал за развитием событий с удивлением, кто-то с воодушевлением, а кто-то, кто не тратил время на рассуждение о своих чувствах, догадался снять с лошади попону и завернуть несчастного в неё.
Таро подмигнул командиру и рысью ускакал нести личному составу радостную весть. Остальные тоже начали понемногу расходиться.
— Мда, похоже, они только этого и ждали. Готова поспорить, до нас уже нашли парочку, — увидев, что её почти не слушают, Норико скрестила руки на груди.
— Скорее всего, — согласился Рейден. — Только вот с моей стороны это прямое неподчинение приказам.
— Как будто тебе впервой, — она усмехнулась и подняла брови, дёргая лошадь за узду.
— Вообще-то, да, — раздражённо бросил он и сжал кулаки. — Я мог следовать его слову, а не духу, но всё же следовал.
— Но ведь ты следуешь ещё и за своей совестью, — вмешался Йо.
— И она ведёт прямо к могиле.
***
— Ну и как оно, Аки? — С преувеличенной заинтересованностью спросила она.
Под куполом лазарета всегда было светло, как днём. Оказавшиеся там впервые не могли спать не только из-за мерцания фонарей, но и из-за беспокойных мыслей. Им казалось, что шатёр ночью становился лёгкой мишенью, однако плотные шкуры не давали лучам просочиться наружу.
— Наших четверых ранили. Оказалось, Горо потрепал именно тот парнишка, которого притащил Таро. Отрубил нашему павлину пару пальцев и рассёк бедро.
— А сам он где? Чужак-то, — Норико не любила разговоры не по сути дела и раздражалась, когда Аки долго и въедливо объяснял то, что можно было уместить в одно предложение.
Рейден заскучал и повернул голову в сторону – он присмотрелся и обомлел: Горо устроил вражеского солдата на согнутом колене и отпаивал из своей знаменитой фляги. Генерал подошёл чуть ближе и обратился к своему солдату, словно к ребёнку:
— Горо, солнышко моё, мальчик мой, птенчик, аквариум, ты что это делаешь?
— Выхаживаю, шеф, — парень улыбнулся и в приветствии поднял вверх флягу, которую держал тремя оставшимися пальцами туго перевязанной руки. — Я проследил: наших ребят согрели-накормили, остались только эти зяблики.
Присоединившаяся к разговору Норико вскинула бровь:
— Это разве не тот, который тебя располосовал?
— Тот самый! Дрался, как чёрт. Вон, поглядите только, что с рукой мой сделал. — Он гордо поднял вверх ладонь и, расплывшись в широкой улыбке, наблюдал за реакцией начальства. — Я когда к нему подошёл, спросил, помнит он меня, он весь затрясся, бедняга. Ажно в обморок упал.
— И почему тогда ты тут? — Поинтересовался Рейден, медленно и чётко проговаривая каждое слово.
Чужак во сне поморщился и застонал. Горо, не опуская глаз, обхватил его подмышки и подтянул к себе:
— Так всё. Бой окончен. Славненько. Повезло, что он теперь с нами по одну сторону. Такого удачливого парнишку тем паче нужно беречь, — пожал плечами он. — Подумать: за сегодня двух мечей избежал – моего и Вашего. Из-под одного-то не все сбегают. Я вообще почему к нему подошёл? Сказать хотел, что мне, мол, жаль, что так вышло. Ну, с глазом и порезанным боком. По-хорошему, он сам виноват. Меня тоже потрепал порядочно. Первый начал, я его не трогал. Всё честно.
— Не трогал? — Озадаченно переспросил Рейден в надежде, что ослышался. — Это как?
— Ей-ей, не смотрел даже в его сторону. Вы же говорили, — он сложил руки на груди, стараясь не задевать больную кисть, и сымитировал театральный тон командира. — «Необходимые жертвы – необходимы. А кровь, которой можно было избежать, делает из воина мясника».
Рейден застонал. Норико невольно втянула носом воздух и хихикнула, но тут же покосилась на командира и прикрыла рот рукой:
— Ты воспитал поколение солдат, которые посреди боя считают бабочек.
— Я в пизде! — Взвыл Рейден, выходя из шатра. — Жертвой этого оголтелого соплестроя стану я, помяни моё слово!
Через час он записал в дневнике:
«Щас, блять, голова моя покатится.
Спасают врага,
Мечи в жопе милосердия.
Ранен хозяин»
Часть 1. Глава 9: “В улыбающееся лицо не стреляют”
Fränder, bröder, vår stormaktstid är över
Vårt rike blöder, fanan står i brand”
“Друзья и братья, держава больше не у власти
Мы захлебнулись кровью, а наш флаг – в огне”
Sabaton
Октай вдруг начал замечать, как с каждой новой встречей Рейден всё больше и больше рассказывает ему о себе. Доверие, откровенность и уважительное отношение могучего воина, генерала, радовали мальчика, даря дополнительную уверенность в себе. Любовь отца – это, конечно, хорошо, но вы когда-нибудь пробовали получать одобрение соплеменников?
Однако помимо уважения Октай заметил, как в тёмно-карих глазах Рейдена появилось что-то ещё. Ребёнок безошибочно поставил диагноз: душу товарища разъедает далёкая тоска, из смутной постепенно перерастающая во вполне определённую.
Однажды, когда во время прогулки Октай пытался уточнить у воина, как долго тот занимается боевыми искусствами, он наткнулся на уже знакомый задумчивый взгляд. После мгновения тишины Рейден печально оглядел мальчика и шепнул в пустоту: «Такое предчувствие, что мне не долго осталось». Встревоженный Лукас ждал, что генерал скажет ещё что-нибудь, но вместо этого он опустился на землю, положил руки на колени и замолчал. Октай присел рядом с ним на корточки:
— Вы заболели? Мы с папой Вас обязательно вылечим. Пойдёмте, — он взял воина за шершавую ладонь и потянул в сторону деревни. — Папа Вас осмотрит.
— Ты, — Рейден ухмыльнулся и потрепал подростка по волосам, — возможно ты и прав. Хороший ты парень, Тай. А что до вопроса, то я тренируюсь с самого детства, но серьёзно за меня взялись примерно в твоём возрасте. Нет, не в твоём. Немного раньше.
В глазах ребёнка блеснула искорка азарта. Восклицая что-то вроде «Да у него мамин носик!», «Споласкивает щётку до и после того, как почистить зубы. Совсем как дедушка!», почти никто не сомневается в определяющей роли генетики. Однако она всегда идёт рука об руку со своей сестрой – средой. Господин Шульц не имел никакого отношения к появлению Лукаса на свет, однако их выходы в свет всегда сопровождались волной умилённых «ну просто вылитый папа» и «кровь не водица». Хотя в их случае сказывалась не кровь, и уж тем более не стакан воды в старости. У них был абсолютно разный тон кожи; волнистая, цвета платины грива Октая ничем не походила на жидкий каштановый хвост врача. От стальных глаз мальчика внутри разливалось ощущение тепла и уюта, в то время как чайный взгляд Антона веял холодом и заставлял крепче вжиматься в кресло. При внимательном рассмотрении у них не оказывалось ни единой схожей черты, однако, увидев их рядом, любой безошибочно угадывал в Шульцах отца и сына – блеск в глазах, когда-то потухший и снова появившийся у обоих при первой встрече, был для них чем-то вроде родинки, передававшейся из поколения в поколение.
Рейден опустил веки и выдохнул:
— Спрашивай давай. Определись, мальчик ты или уже юноша.
Октай встрепенулся, словно воробушек в ранний утренний час, и попытался придать себе более уверенный вид:
— А можно мне?
— «Можно мне» что? — Нахмурился генерал.
Октай зажмурился, и громким, но пока ещё дрожащим голосом выпалил:
— Я хочу научиться драться. Я видел, как вы тренировали местных и своих воинов, и подумал, что, может быть, я тоже могу присоединиться, — он разлепил одно веко и по-детски добавил. — Пожалуйста!
— Да.
Подросток на секунду позабыл о том, что должен вести себя, как подобает взрослому воину, подпрыгнул и захлопал в ладоши: «Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо! Обещаю, что буду стараться». Рейден устало усмехнулся.
Другие воины с любопытством наблюдали за импровизированными игровыми тренировками Лукаса. Поначалу никто не воспринимал их всерьёз и не стремился принять в них участие. Забыв, что пару лет назад сами были такими же, они отпускали колкие замечания по поводу физической подготовки мальчика.
Однако вскоре господин Шульц стал замечать, что чем чаще ему приходится обрабатывать царапины и ссадины на лице и теле ребёнка, тем радостнее он возвращался домой и тем радушнее их встречали не следующей неделе.
«Он находит контакт с сородичами. Да, таким вот варварским образом, но всё же», — успокаивал взволнованного отца Отто. — «Разве ты не этого хотел?» — помолчав, он улыбался и добавлял. — «Или боишься? Сколько волчонка не корми, как говорится?».
Но врач переживал не об этом и даже не о том, что его гениальная догадка о свирепствовавшей во владениях Рейдена дедовщине оправдалась только частично. Упущенный шанс злорадно почитать мораль тому, кто когда-то пристыдил его самого, того не стоил. Дело было в другом: Антону всё чаще казалось, что напряжение в воздухе нарастает, словно духота перед грозой. Всё чаще вспоминалось зловещие предсказание Оракул. Господин Шульц не понимал, что говорит Рейден, но один взгляд на него усиливал смутную тревогу.
***
— Отличная тренировка. Мысленно погладьте себя по голове за два часа работы над собой. Таттэ! Встаём!
Потные воины синхронно поднялись и развели руки, сжатые в кулаки: «Ос!».
Бии подбежала к генералу, встав на цыпочки, шепнула что-то ему на ухо и лукаво покосилась подведёнными красной тушью глазами на Октая. Рейден серьёзно выслушал предложение, перевёл взгляд на мальчика и кивнул. Она поклонилась и подозвала ребёнка к себе: «Хочешь сегодня поужинать за столом со всеми? Это тебе поощрение за несгибаемую волю». Октай широко распахнул блестящие глаза и уставился на неё. Через несколько секунд он спохватился: «Да. Да! Спасибо», — поклонился он. Она улыбнулась и взяла его за протез.
Вприпрыжку они едва успевали за Рейденом и его свитой. Когда процессия подошла к шатру, навстречу воинам, виляя хвостом, вылетела слегка подросшая Ирука. Она лизала их руки и лицо, но, дойдя до хозяина, спокойно села напротив него. «Вольно», — скомандовал генерал. Собака кинулась ему на грудь, залив толстым слоем слюны и едва не опрокинув на землю.
Всё было бы хорошо, если бы скрытую в прошлогодней листве на границе рощи и города табличку увидел хоть кто-то, кто умел читать на человеческом. Но о её существовании знали лишь те, кто немецкого не понимал:
«Охотничий сезон начинается через 1дней».
***
Этот пронзительный крик Октай запомнил на всю жизнь. Мальчик выбежал из шатра, где они вместе со всем личным составом завтракали перед охотой. Привилегия, которую он получил меньше суток назад.
Лукас осматривался по сторонам, заглядывал в лица окружающих и видел только непонимание и животный ужас. Его последней надеждой оставался трезвый рассудок Рейдена. Мальчик в исступлении повернулся к нему, уже не замечая пробегавших мимо полуодетых горожан и плачущих детей.
В будущем ему часто будет сниться один и тот же кошмар: могучий воин в тяжёлых белых доспехах с крыльями за спиной на долю секунды покосился на него, ребёнка, ища помощи и защиты. Через мгновение до Октая сквозь стук крови в ушах донеслись громогласные приказы Рейдена. Мальчика словно окатило холодной водой. Он явственно услышал: «Чего встал?! Беги!», — и почувствовал прикосновение широкой ладони. Сквозь суматоху и неразбериху остолбеневшего ребёнка волокли за протез. Почему-то в этот момент он обратил всё внимание на алую ткань, развевающуюся перед носом: «Должно быть, выронил кто-то. Искать будут», — отстранённо подумал он. И тут до него дошло, что мир вокруг не трясётся и не движется. Никто больше не бежит. Усилием воли он стряхнул с себя полудремотное состояние: «Что происходит?».
Не ответив и даже не посмотрев в сторону испуганного мальчика, Рейден крикнул что-то в пустоту. Октай повернулся к нему, застывшему с приподнятой для шага ногой. Командир стоически молчал, но было видно, как под доспехами судорожно напрягаются и расслабляются мышцы его челюстей и шеи. По виску стекала струйка пота.
Йоичи сжалился над мальчиком и кивнул в сторону, куда были обращены все взгляды. Октай пригляделся: «Флажки? Это же просто куски ткани!» — нервно хихикнул он. — «Я думал, только быки боятся красных тряпок». Он выпрямился и с облегчением тряхнул кудрявой головой. «В них нет ничего страшного», — ехидно улыбнулся он. — «Сейчас покажу». Мальчик сделал шаг, утаптывая снег. Толпа загудела. Рейден молниеносно заслонил его ладонью и с силой оттолкнул себе за спину. Ребёнок покатился и упал в сугроб. Октай начал было возмущаться, но, заметив на лице Рейдена новую складку, вовремя сообразил, что справедливости сейчас искать бессмысленно. Он снова встал на ноги и попытался дёрнуть генерала за руку. Когда тот обернулся, мальчик увидел в его глазах то, чего увидеть никак не рассчитывал – растерянность и обречённость.Это было выражение лица висельника.
Октай снова повернулся в сторону флажков и на этот раз увидел шестерых мужчин, одетых в стёганые куртки. Они хмурились и крепко прижимали ружья к поясу.
— Дайте мне с ними поговорить. Я всё проясню, — решительно заявил мальчик.
Никакой реакции не последовало. Октай расправил плечи, подошёл вплотную к руке Рейдена и коснулся ожерелья из красных тряпок.
— Послушайте, мы…
За несколькими секундами полной тишины, последовали хлопок, шипение, и дым. Целое облако дыма, из-за которого, громко хлопая крыльями, в воздух взметнулась стая ворон.
Снова заминка, и вдруг над долиной поднялся визг, которого здесь не слышали ни до, ни после случившегося. Зверолюди разбегались в разные стороны. Они кричали и топтали друг друга, скулили и стонали, прижимали к груди детей и выталкивали вперёд стариков.
Рейден застыл на месте, боковым зрением он заметил, как ребёнок непонимающе выпучил на него глаза. Мальчика клонило на бок, но прежде, чем он начал оседать, генерал Андо подхватил его под руки. Он с силой подтянул Октая к себе и усадил на широкую спину. Несколько раз толпа в панике едва не опрокидывала и не втаптывала обоих в окровавленный снег, но Рейдену снова и снова удавалось устоять.
Люди всё продолжали стрелять. Они ушли вместе с тенями.
***
Господин Шульц судорожно дёрнул ручку двери и выхватил сына из рук война. Бормоча что-то себе под нос, отец прижал ухо к груди ребёнка. Его самого дрожь била едва ли не с большей силой, чем маленькое сердечко качало кровь через всё тело Лукаса. Убедившись, что сын жив, Антон порывисто выдохнул, сглотнул ком и поднял глаза. За всё это время воин ни разу не пошевелился и не моргнул, выжидая, пока врач обратится к нему. Антон вытер испарину со лба и, махнув Рейдену рукой, пригласил его войти в дом.
Генерал покорился. Наблюдая, как отец укутывает и целует сына, Рейден снял обувь на крыльце и сделал шаг через порог.
— Проходи, садись, — дрожащим голосом повторил врач, нервно икнул и торопливо запил горсть таблеток стаканом воды, — вот, на диван.
Рейден уловил направление взгляда Антона и послушно присел.
Врач вернулся к постели сына. Он опустился на пол и осмотрел сочащуюся кровью руку, нахмурился, промакнул пропитанной спиртом ваткой правое плечо ребёнка и приложил к ране валик из бинта. Мальчик застонал, повернулся и потёрся щекой о ладонь отца. Господин Шульц сделал ему укол обезболивающего, облокотился о стену и сполз по ней вниз.
Рейден поднялся с дивана, похлопал его по плечу и перед уходом протянул накарябанную на клочке салфетки записку.
Господин Шульц устало поморщился и развёл руками, напоминая, что всё ещё не понимает ни слова. Рейден покачал головой и кивнул на мальчика. Антон прикрыл глаза и поднялся со своего места, чтобы проводить генерала до двери. Они пожали руки, и поклонились друг другу.
«Ты храбрый воин.
Оставь гибельный путь,
Не смотри назад»
***
Остаток дня был погружён в тягостное ожидание. Время тянулось невыносимо медленно, и тревога от неопределённости только нарастала. Деревня утонула в гнетущем безмолвии, нарушаемом разве что стонами раненых и криками воронов. В этой же мёртвой тишине они вернулись с пепелища и разбрелись по домам, в которых так внезапно стало просторнее. Ни горе, ни обязательный ритуал тризны не смогли бы теперь удержать их вместе. Но вечером, когда к ним вернулось ощущение реальности и каждый осознал свою личную потерю, в деревне словно лопнула натянутая струна, Вся боль народа прорвалась наружу. Вопли и рыдания скорбящих становились только громче оттого, что остальные молчали, в тайне радуясь своему везению.
Армия была подавлена. Солдаты сидели, облокотясь о стены и прижимая к холодным камням наскоро перевязанные раны. В немой мольбе они поднимали лица на командира, медленно двигавшегося меж рядов. В них зарождалась надежда. Но Рейден только стыдливо прятал глаза и проходил мимо. Надежда тут же гасла вновь.
— Что теперь? — Шепнул кто-то.
— Ничего хорошего, — отозвался другой, более низкий голос, но он не смог договорить до конца, надломился и задрожал.
— Цыц! Тихо! — Продребезжал третий. Рейден озадачено повернул голову в его сторону и встретился глазами с Таро. Кузнец пристыженно поджал уши и упал на своё место.
Генерал словно во сне обошёл зал вокруг. Армия собиралась здесь каждый день, но сегодня он никак не мог узнать это место, угрюмое и пустое, словно склеп. Солдаты затаили дыхание, смиренно ожидая его слов. Но вместо речи генерал встал на колени.
— Шеф, что бы там ни было, — вскочил с места и наивно выпалил Йоичи.
Рейден поднял ладонь вверх и судорожно сжал её в кулак: «Достаточно», — он стиснул зубы и раздражённо замотал головой: «Нет смысла думать об этом, пока ничего не известно». Хотя он искренне пытался приободрить бойцов, его самого терзали дурные предчувствия. А они все слишком хорошо знали друг друга, чтобы не ощущать перемен в его поведении. Каждый представлял худшее. В такие мрачные моменты обычно пишутся письма родственникам и вдовам, но самые близкие сидели сейчас здесь, в одной с ними комнате.
***
— Почему об этом не доложила разведка?! — Сметая вещи со стола, взревел лишённый последних крупиц самообладания генерал. Бутылка упала и покатилась по полу. — На границе должны были стоять ваши солдаты. В каких кустах они ебались? Это воняет саботажем! — От гнева его колотила дрожь.
— Наши – не наши. По сути, их командир Вы, господин Андо. С Вас и спрос, —номинальный правитель покорённых северных земель безразлично закинул ногу на ногу.
Язык Рейдена на мгновение онемел от неприкрытой наглости. Затем генерал перевёл дыхание и продолжил:
— Вы правда не понимаете? Не время дурака валять! Столько погибших и раненых, — его скорбь вновь переросла в крик. — Почему никто не доложил о возможности подобного инцидента? Хотя вы и знали! Каждый из вас знал, что это происходит регулярно.
— Мы не имели понятия, что в Метрополии такого не случается, — собеседник пожал плечами, и в крохотных хитрых глазах что-то блеснуло.
Рейден оторопел. По его спине пробежали мурашки.
— А почему? Почему у вас этого не происходит? Почему из ваших ни один не убит?
— Потому что доспехи, — воин вдруг понял, к чему всё идёт.
— Почему вместо того, чтобы спасать вверенных вам граждан, Вы ушли помогать человеческому мальчишке?
— Не человеческому, — Рейден открыл было рот, чтобы оправдаться, но тут же ощутил бесполезность любых усилий. — Вы думаете, мы шпионы? Мы не работаем с людьми. И вообще, до этого приказ из Метрополии был туземцев не щадить. Почему сейчас вы вдруг о них задумались?
В этом месте тень подозрения приравнивалась к вине, и о том, что теперь на улицах придётся оглядываться, нужно было предупредить солдат. Рейден досчитал до семи и посовещался с совестью. Для ребят он сейчас был единственным лучом света из реального мира. Он был разведчиком. А вся разведка сегодня плевала в потолок.
Генерал Андо, если он мог ещё называться генералом, скользнул на крыльцо и резким движением захлопнул дверь. Он прислонился к стене и сполз вниз, неосознанно повторив движение, подсмотренное сегодня в доме человека. Немного придя в себя, Рейден огляделся и вздрогнул: вещи были небрежно раскиданы по полу. Направляясь к столу, он уже точно знал, что именно там обнаружит.
В комнате было темно. Он щёлкнул пальцами, взял записку, пахнувшую смородиной и акацией, и поднёс её ближе к лицу: «Прости, ты был добр, но я не хочу, чтобы ваша судьба коснулась и нас. Почти твоя, Слива-Мэй», — а снизу – кривой отпечаток крохотной ладошки и более размашистая подпись: «Слива-Умэ».
Генерал Андо отлично знал, что такое агония. Ему показалось, что сейчас он выплюнет своё сердце, но он нашёл в себе силы проглотить острый ком и только крепче сжал кулаки. На пол посыпался пепел. Смешиваясь с каплями слёз, он превращался в грязь.
Часть 1. Глава 10: “Повысить или повесить?”
Господин Шульц не воспринял предупреждение Рейдена всерьёз. А стоило бы. Однако его тоже можно понять: низкоконтекстная культура, типичным представителем коей он являлся, не располагает к усвоению завиральной идеи, будто бы нечто дельное способно быть передано посредством стихотворения, тем более такого, в котором и рифмы-то нет.
Как только Октай пришёл в себя и смог самостоятельно держать ложку, господин Шульц собрал медицинскую сумку и проторенной тропой, как к себе домой отправился в лес. Разумеется, на этот раз без сына и, как следствие, единственной возможности поддерживать диалог с туземцами. Ничем хорошим это, вполне предсказуемо, закончиться не могло. Оно и не закончилось.
***
Ища утешения у стихии, парень запрокинул голову и посмотрел на небо – дождь заплевал и без того хмурое лицо. Он хоть и готов был от стыда сквозь землю провалиться, но признать перед всеми фатальную оплошность было выше его сил: младший из Андо нарушил приказ, что повлекло за собой гибель нескольких солдат и почти всех местных жителей. Произошёл тактический просчёт.
По первоначальному плану армия должна была выкопать новое русло для реки, снабжавшей осаждённую крепость, и оставить обороняющихся без воды. Такова, во всяком случае, была задумка Андо Юки, погибшего брата Рейдена. Вчера вечером он скончался. Причина: попадание стрелы в шею. Его даже успели донести до лазарета, только вот, кроме как сломать древко и достать её по частям, поделать Аки уже ничего не мог. Это, ожидаемо, не помогло, да и не задумывалось как помощь, и через полчаса Юки захлебнулся в собственной крови.
Новость о его мучительной смерти молниеносно всколыхнула лагерь нападавших. Нечего и говорить, воины были опечалены и подавлены потерей командира, но хуже всего приходилось Рейдену. Одна стрела задела обоих братьев: старший погиб сразу, а младший, сражённый горем, остался жить. В груди Рейдена трепыхалась испепеляющая пустота, руки дрожали, лицо горело. Глаза подёрнулись пепельной дымкой:
— Вы начали поход с Генералом Андо и с генералом Андо вы его закончите! — Выкрикнул он.
Неведомо откуда взявшийся и доныне ото всех ускользавший ораторский талант Рейдена наконец был оценён по достоинству: солдаты единогласно поддержали его решимость перехватить из слабеющих рук брата падающее знамя. Первым приказом, который отдал Андо-младший в качестве самопровозглашённого генерала, стало предание осаждённого города огню. Он лично стоял напротив крепостной стены, сжимая в кулаке факел, по большому счёту ему не нужный, и наслаждался тем, как трещат, догорая, центральные ворота. Пепел забивал вздымающиеся ноздри.
На месте когда-то хоть и маленького, но богатого и цветущего города осталась только выжженная земля. На ней уже больше ничему не суждено было вырасти. Размышления Рейдена вдруг прервали тысячи секущих, словно кнуты, капель. Он растерянно встрепенулся и подставил дождю лицо. А может, сквозь руины и толстый слой золы и пробьётся что-то живое? Но если это и случится, то в другом мире. В мире, где отныне нет никого из трёх братьев Андо.
Рейден в нарушение всех традиций и обычаев единоличным решением взял обезглавленную стаю под контроль. К тому же ослушался первоначального приказа, не обсудив с командованием внесение корректив в план, что поставило под удар армию и, Хейен с ней, со вражеской крепостью, но попутно они уничтожили имущество и припасы, которые могли бы реквизировать.
По возвращении самозванца стащили с коня, схватили под руки и швырнули на ковёр к императрице.
— Долго думала, что с тобой делать. Ты-то рядовой, а проступок твой – отнюдь, — она сложила руки в замок, закинула ногу на ногу и едва заметно улыбнулась. — Наконец решила: так тому и быть. Возглавишь армию вместо брата, раз такой деятельный. Ребята тебя признают, как оказалось. Конечно мелковат ты ещё, но с такими данными уважение коллег быстро приложится.
— А как же обвинения? Мне же предъявлены обвинения.
— Все обвинения с тебя сняты. Пока. Всё-таки город взят и взят быстрее, чем планировал Юки, да примет Хейен его душу. Но сам ведь понимаешь, — она выразительно посмотрела на него сверху-вниз, затем спустилась с трона и выставила вперёд ножку в маленькой красной туфельке, — в любой момент могут всплыть новые обстоятельства.
Рейден зажмурился и на мгновение застыл. Затем прижал пушистые уши к голове и поцеловал её ступню.
— Ну же! Ты теперь генерал, а я – императрица. Почему я не вижу улыбки на этой прелестной мордашке? — Она сжала его щёки и рассмеялась ему прямо в лицо. — Не такой красавец, как брат, конечно. Но ты и не мужчина. Пока. Не расстраивайся, ещё подрастёшь. Но для того, чтобы подрасти, нужно сначала побыть хорошим мальчиком, — она подмигнула ему, затем ослабила хватку.
Воин почувствовал, как сжимаются кулаки, но на этот раз подавил в себе ярость, помня, что именно она его сюда привела. Императрица улыбнулась, положила ладонь ему на живот и сразу скользнула ниже. Рейден поморщился, оголив зубы.
— А-а-а, — она игриво погрозила указательным пальцем и слегка коснулась его носа, — новые обстоятельства, генерал. Ты ведь ничего не натворишь, так ведь? Будешь слушаться тётю?
Она притянула его к себе и поцеловала.
Именно в этот момент, сгорая от унижения, пожираемый муками совести, он поклялся себе, что больше никого не убьёт без исключительной на то необходимости. И не закроет глаз на несправедливость. Даже если того потребует приказ. Особенно если он того потребует.
***
Рейден проснулся в холодном поту и вытер лоб. Всё вокруг было окутано морозным ветром, запах льда навевал тоску, и на сердце поневоле становилось зябко. Темнеть в конце месяца начинало уже к пяти.
Он шёл, продираясь сквозь непролазные заросли диких колючих кустов, полузамёрзший перегной заглушал звук шагов, над глазами нависал плотный капюшон, а нижнюю часть лица закрывала боевая личина мэнгу.
Когда чувствительные уши Рейдена уловили слабый хрип, на болотах уже начинало смеркаться. Воин напряг мышцы и выбрал стойку, удобную как для обороны, так и для нападения. Он огляделся – вокруг не было ни души. «Может, если я крикну?» — подумал он и тут же отказался от затеи – неоправданно велик был риск.
Перед собой он видел разве что одинокий раскидистый дуб, разросшийся настолько, что лучи солнца даже зимой не пробивались сквозь плотную сухую листву. Рейден поднял голову и даже не смог разглядеть вершины. Он несколько раз обошёл дерево вокруг, но было уже слишком темно, чтобы заметить хоть что-нибудь. Решив испытать судьбу, воин набрал полную грудь воздуха, крикнул: «Не стреляй!» — и сразу замолчал. Привлечь местных возглас вряд ли мог, скорее отпугнул бы.
Послышался шорох листьев, хруст веток и жалобный стон, плавно уступивший место хрипу. В какой-то момент голос невидимого собеседника немного окреп, и у Рейдена получилось разобрать некоторые звуки, в том числе слово на «в», которое он уже пару раз слышал. Воин достал бутылку и, подняв над собой, начал медленно обходить ствол дуба.
— Да… да, — прохрипел человек и отчаянно закивал головой. Его грудь и руки плотно обвивала толстая грубая верёвка. Он шумно дышал, а к лицу липли мокрые волосы.
Рейден не сомневался, что его узнали, но, дабы лишний раз не пугать человека, снял мэнгу и достал из рюкзака одеяло. Разложив его под деревом, воин попытался оценить расстояние до земли – чуть меньше, чем два его собственных роста: «Падать высоковато».
Немного поразмыслив, он поднял одеяло с земли, обмотал его вокруг правой руки, затем достал из-за пояса короткий меч и вложил в зубы. Свободной рукой он зацепился за ветку, подтянулся на ней и крепко прижался к коре. Перебросив ногу через ствол дуба, он стряхнул одеяло с правой руки, натянул его между ладоней и ухватил дерево локтями, оставляя кисти свободными.
— Ser du mig? — Обеспокоенно спросил Рейден, уже успевший выяснить, что язык людей не сильно отличался от его собственного. Он не первый обратил внимание на этот факт, но что бы там ни говорили старейшины, сам Рэй был уверен: наречие его племени произошло от людского, а не наоборот.
Глаза врача не выражали никаких эмоций. Он смирно ожидал, пока ему развяжут руки, и даже ни разу не вскрикнул, когда короткий меч касался его влажной кожи. Единственным его напоминанием о себе стал вопрос: «Как мой ребёнок? Октай. Он с тобой?».
Рейден понял, что спрашивают о мальчике и решил не вдаваться в подробности. Он улыбнулся и произнёс: «Säker», — затем бросил оружие, достал запотевшую флягу со студёной ключевой водой и передал Антону. Реакции человека оставались замедленными, а он сам – покрыт мелкими липкими пятнами крови. Зубы были крепко стиснуты, а брови – нахмурены.
Рейден набрал в рот холодной воды и сбрызнул ей лицо Антона – врача передёрнуло, он задышал быстрее и попытался было вскочить на ноги, однако запутался в них и упал на бок. Он отпил из вторично предложенной фляги, и только после этого его выражение лица приобрело признаки осмысленности. Успокоенный воин усадил человека себе на спину.
По дороге в деревню он встретил нескольких подчинённых, сопровождавших переполошённого Октая и ещё одного, незнакомого Рейдену человека. Объяснять, зачем и куда они шли, было излишне.
Норико с Йо помогли закинуть полуживого врача на спину лошади и подсадили в стремя ребёнка. Отцу, сыну и их спутнику дали немного еды и воду, и, предупредив, что в поселении неспокойно, показали обходную тропу к людям. Рейден похлопал лошадь по шее и перевёл спокойный взгляд на рыдающего Октая, в каком-то смысле своего ученика:
— Прощай, малец, тебя я больше не увижу. Прости за всё и вспоминай нас иногда, — отчего-то Рейдена вдруг ужасно развеселила мысль, что не так давно он уже отсылал своего ученика из деревни с пространным поручением и наказом ни при каких обстоятельствах не возвращаться. Он слабо улыбнулся.
Октай слёзно умолял их пойти вместе, но воины только покачали головами. Бросить своих товарищей и пренебречь обязанностями они не могли. Рейден шлёпнул лошадь по бедру, и та унесла гостей из другого мира прочь, не оставив Октаю возможности сделать хоть что-то ещё.
***
Когда Генерал Андо со свитой вышли к поляне, деревня уже догорала и начинала тлеть. Взгляд командира опустился ниже. Он смотрел в глаза одному из трупов на свежевымощенной мостовой и вспоминал, как они все вместе таскали камни и аккуратно выкладывали их. «Горо», — он спрыгнул с коня и прикрыл его веки.
Рейден дождался, пока его наконец обступят со всех сторон. Он обернулся: точно так же окружили Норико с Йо. «Мы возвращаемся домой», — успел подумать он.
Они надеялись вписать свои имена в историю, а вместо героизма нашли свою бесславную смерть.
Часть 2. Глава 1: “Не держи уходящего, не гони пришедшего”
Глаза господина Шульца слипались: он успел уже тысячу раз пожалеть об обещании, данном сыну – врачу-то сразу было очевидно, что больной, лежащий сейчас в его собственной постели, обречён. Хотя время от времени воину и становилось лучше, господин Шульц не питал иллюзий: то, что он наблюдал, было лишь агонией, не более. А так – он умирал. В муках и прямо у Антона на руках. Клоки чёрных волос с запёкшейся в них кровью спадали на бледное измученное лицо, тело беспокойно выгибалось и застывало в причудливых позах, пока спазм не проходил.
Но единственное, о чём мог думать Антон: как, находясь в столь щекотливом положении, объяснить ребёнку, что его отец не волшебник, и при этом не сильно разочаровать. Лукас, кажется, хотел продолжить династию и тоже выучиться на врача. Что ж, тем лучше: станет отличным бухгалтером или рыбаком, или прекрасным не врачом.
Антон не считал себя бесчувственной скотиной, и ему безусловно было жаль парня. Не его вина, что он сочувствовал воину слегка больше, чем сочувствовал бы случайному прохожему. И всё же. Когда умирает кто-то молодой, да ещё и при таких печальных обстоятельствах, становится не по себе. Неважно, насколько большое у тебя за спиной «кладбище» – поневоле содрогнёшься от воспоминаний из прошлого и смутных тревог о будущем. Все мы не вечны, но это полбеды. Если от собственной смерти нам ни холодно ни жарко – она бывает лишь единожды и разрешается без нашего участия – то предчувствие смерти близких караулит за каждым углом.
Сколько лет могло быть парню, врач не представлял, но помнил, что без бороды воин выглядел младше. Наверное, ему сейчас где-то в районе тридцати. Господин Шульц попытался вспомнить себя в тридцать, тем более, это было не так чтобы очень давно. Однако он быстро одёрнул себя: в упражнениях на эмпатию не было особой нужды. Какая разница, раз Антону хотелось жить и сейчас, не говоря уже о «тогда»?
Больной жалобно застонал, облизав дрожащим языком сухие разбитые губы – довольно красноречивый жест. Совесть боролась с Антоном дольше обычного, но он смог переломить себя, замученно вздохнул и, шатаясь, поплёлся на кухню. Поморщившись от тупой ноющей в виске боли в виске, он достал с верхней полки два бокала. Замешкавшись, врач провёл пальцем по горлышку одного из них, снова выдохнул и открыл самое дорогое из подаренных пациентами вин. Господин Шульц не пил с тех пор, как стал отцом. Точнее, с тех пор как – горькие воспоминания нахлынули с такой силой, что он едва не раздавил фужер ладонью.
Есть два бокала: в левой руке свой, а правый нужно отдать. Кому? Врач попытался вспомнить, как звали парня. Имя кончалось на «ден», и там точно были «р» и «ф».
Один из фужеров надрывно просвистел над черепом ужасающего вида существа, разбился о стену и разлетелся на осколки. Что-то, что выглядело, как человек с оленьей головой, разбрызгивая слюну из пасти, склонилось над кроватью и, медленно втягивая воздух костяными ноздрями, обнюхивало скрежетавшего зубами парня. Раненый вжался в постель и зажмурился, его била крупная дрожь.
Как потом будет вспоминать врач, его смутил ни конкретно кошмарный внешний вид существа и ни то, как с ним взаимодействовало пространство-время. Однако оно с первых же секунд вынудило Антона почувствовать смутную угрозу, а в голове то и дело зажигалась мысль, будто он когда-то уже испытывал подобного рода смятение. Причём тогда его причиной тоже стал олень.
Господин Шульц и сам не понял, почему отреагировал так поспешно и неучтиво. В конце концов, это был не дом, а проходной двор для всевозможных неприятных и подозрительных сущностей. Антон взял себя в руки и с присущей Шульцам невозмутимостью проговорил:
— Послушайте, сейчас довольно поздно: приёмные часы закончились так давно, что пока не начались. Что Вы здесь делаете? Прошу незамедлительно покинуть помещение.
— Нет, это Вы мне скажите, господин Шульц, что Вы творите? — Звериная пасть захлопнулась, втянув слюну, и больше не открывалась.
Но Антон отчётливо слышал. И не шелуху вроде голоса или слов, а что-то иное. Самую суть. И суть эта была пугающей. По спине врача вторично пробежали мурашки: существо знало его имя. Оно было на слуху, но тем не менее. Теряясь под взором пустых глазниц, врач даже не успевал формировать мысли.
— Почему Вы не делаете, что должно? У меня накопились к Вам вопросы, доктор. Я задам их после того, как выполню Вашу работу.
Антон обомлел. В его голове сейчас тоже вертелось много вопросов. Он не знал, за какую ниточку можно бы было ухватиться, чтобы начать распутывать клубок, не усложнив дело ещё сильнее. Может за то, что с ним не говорили, но он всё равно понимал?
Существо осуждающе посмотрело исподлобья. Или захотело произвести впечатление, словно посмотрело. Антона прошиб холодный пот. Он почувствовал себя абсолютно голым и немощным.
В попытке избежать зрительного контакта с пустыми глазницами он резко повернул голову в сторону больного, находившегося, казалось, на последнем издыхании: появление нежданного гостя так взволновало его, что остававшаяся ему пара часов сгорела за несколько минут. Существо приблизилось к воину, заставив ещё глубже зарыться в подушки. Карие, почти чёрные глаза остекленели от ужаса. Парень закашлялся, опустил голову и отдался на растерзание судьбе.
— Прекратите и немедленно убирайтесь! Я Вас, — начал Антон слегка дрожащим голосом, но сразу же прочистил горло, — я тебя даже не знаю. Что Вам нужно в этом доме?
— Зато он меня знает. А что мне нужно в доме, Ты и так понял. Мне нужно, чтобы всё было сделано, как должно. Я выполняю Вашу работу, потому что об этом молились. Так что просто не мешай, — он затих, а потом добавил. — Пока не пришла Твоя очередь.
Существо схватило раненого зубами и сжало его плечи, кое-где протыкая когтями верхний слой кожи – места прикосновений мгновенно почернели и опухли, парень болезненно сморщился и перестал дышать. Господин Шульц уловил во взгляде подопечного отчаянную мольбу, и ему стало невыносимо мерзко от собственного малодушия:
— Прекратите, — робко начал Антон, — пожалуйста.
Всполошённый шумом и с перепугу упавший с кровати, в комнату влетел кудрявый мальчишка лет тринадцати. Он был так встревожен, что забыл даже про очки. Не успел подросток и рта раскрыть, как сущность испарилась и окутала его чёрным дымом.
— Лукас!
— Лучше и удобнее, — пояснил мальчик, хитро улыбнувшись и приподняв уголки губ так, чтобы оголились клыки. Затем коснулся лба господина Шульца. — Видишь теперь, чего я добиваюсь?
Антона затрясло: внезапно он понял, что знал, с самого начала знал, но не хотел вспоминать:
— За что ты так ненавидишь этого ребёнка? Он ведь твой потомок.
— Как Вы смеете, господин Щульц? Я люблю сие дитя. Он избавит свой народ от людей. Не он – значит, следующий. Так должно. Неважно, сколько ещё тысяч лет это займёт, но он станет частью великого замысла, и Ты не сможешь лишить его предназначения. Я семь лет раскрывал его потенциал через чистое страдание. Дитя сильно, как никогда, но если он и потерпит поражение, то станет сильнее в следующий раз.
— Какие семь лет? Те, что он был один или… Или со мной?
Антон увидел или, скорее, вспомнил тысячи поколений детей и подростков, стоящих на тонких, как хрусталь, искривлённых косточках друг друга. И весь этот закостеневший кристалл, расширенный скелет, сталагмит, медленно, но неумолимо продолжал расти всё дальше и дальше. Всё выше и выше. Кто-то продвинул общую цепь сильно, кто-то совсем чуть-чуть, но точка роста после каждого цикла всегда становилась чуть ближе к цели – концу человечества.
Глаза мальчика наполнились животным гневом:
— Вы сделали всё, как не должно, доктор. Вы превратили мир из колыбели жизни в её кладбище. Человечество не венец творения, а венец на нашей общей могиле. А Вы – венец этого венца. Я положился на самого мерзкого человека на континенте, дал ему сделать единственное, на что он способен, — голос мальчика, точнее его подобие, стал жёстче, а кулаки сжались. — Полагаться нельзя. Омерзительные людишки умудряются противостоять тому, как должно. Даже если для этого нужно изменять себе. Ничто не работает. С людьми ничто не работает, как должно.
Антон внезапно подумал, что не так уж это существо и заблуждается. В сущности, именно с этими размышлениями врач засыпал и просыпался последние лет тридцать, если не больше.
Тем временем больной, о котором, казалось, все забыли, внезапно закашлялся, едва не захлебнувшись воздухом, снова попавшим лёгкие. По-видимому, он помнил только, как вдыхать, но совсем забыл, как выдыхать. Его глаза наполнились слезами. Антон съёжился и умоляюще посмотрел в суровое лицо сына, который несколько часов тому назад сам и притащил умирающего в дом:
— Позволь мне ему помочь. Прошу.
Ребёнок рукой преградил путь к пациенту и оскалился: это зрелище оказалось для Шульца настолько душераздирающим, что он готов был закричать, лишь бы только достучаться до сына, но вдруг ощутил – все попытки обречены на провал.Антон не стал ждать разрешения. Он приподнял подбородок больного и подержал на весу, пока не услышал хрипы, сменившиеся стонами и наконец всхлипываниям. Прижав парня к груди, врач потрепал его по волосам, убрал перепачканную высохшей кровью ладонь и с удивлением отметил, что намокают теперь уже его собственные глаза.
— Оно сейчас умрёт, зачем тратить силы? — Мальчик поднял брови и отстранил руку.
— Мы смертные, но это нас никогда не останавливало. У нас всегда есть надежда. Иногда беспочвенная, но всё же. — Господин Шульц не понимал, как мог неиронично выдать нечто подобное, но сейчас верил в сказанное целиком и полностью.
Антону казалось, что он разговаривает с зеркалом: он никогда не заблуждался насчёт наличия принципиального отличия людей от животных и привык свысока смотреть на заявления об исключительных моральных качествах своего вида. Однако в нём всегда оставались базовые человеческие концепции правильного и неправильного. Когда он поступал безнравственно, то почти всегда это понимал, просто игнорировал. Но то, с чем он столкнулся, похоже не затрудняло себя ни только сознательным выбором, но и наличием морального компаса как такового. Оно видело лишь цель.
— Это у Вас-то с ним надежда? Оставьте её, вы обречены. Оба. Два отвратительных, мерзких существа, вы. Вы флюгер, господин Шульц. Вы там, где деньги. Днём делаете скидки своим постоянным клиентам, а ночью калечите и убиваете их же, притом даже не своими руками. И не Вы ли только что пытались от него, — он кивнул в сторону парня, — избавиться? В сущности, Вы намного хуже него. Он полезный идиот, которого когда-то сбили с пути и теперь из раза в раз заставляют сражаться за гиблое дело. Но Вы-то? Всё понимаете, но туда же.
У Антона пересохло в горле. Перед собой он видел ребёнка, который семь лет подряд приносил домой радость, отличные оценки и больных котят. Милейший ребёнок, которого он воспитывал как родного сына, сейчас смотрел сверху вниз прямо ему в глаза, возможно, даже глубже. Он пункт за пунктом зачитывал обвинения перед тем, как вынести смертный приговор всему роду людскому и едва живому воину, которого до этого тащил на себе через лес. Он обвинял безапелляционно, без снисхождения, без поблажек, на общих основаниях. Именно так, как он, Антон, привык судить сам. В ушах шумело, в висках стучала кровь, перед глазами плыли красно-чёрные пятна. Шульца словно бы схватили за горло и прижали к стене.
Парень на его груди задрожал – врач сгрёб его в охапку и плотнее уткнул носом в свою грудь. Пока были те, кому приходилось хуже, Антон мог сохранять решимость.
— Сейчас это зовут Рейден, — существо ответило на вопрос, который хирург задал сам себе несколько минут тому назад. — Называй это по имени, раз так должно. Оно портит наш народ своим существованием почти двадцать четыре года, не считая пяти тысяч лет до этого. Тридцати ему и близко никогда не исполнялось. Ни в один из разов.
Антон сжал кулаки:
— Почему о тебе вспомнили только сейчас?
— Объяснись.
— Ведь не только я здесь действую чужими руками. На этот раз воспользовались тобой, — Антон чувствовал, что его схватили за всё, за что теоретически можно ухватить. Значит, нужно расслабиться и отдаться на волю случая. Врач заключил, что если перестать себе врать, то можно попробовать прочесть ложь в глазах других. И начал прощупывать почву. — Ты был могущественным богом, но перестал обращать внимание на просьбы почитателей. Теперь тебе молятся, но тебя не просят и помнят только как благочестивый способ избавляться от неугодных.
Рейден из последних сил приподнял распухшее лицо и в ужасе посмотрел на человека.
Врач ощутил, что его слушают – большего ему никогда и не было нужно. Спасибо за уроки, Отто: именно на убеждениях и манипуляциях они вместе выстроили свои жизни и карьеры. Теперь настало время не строить жизнь, а спасать её:
— Тебе теперь нужно его убить. А зачем? Он сам прекрасно умрёт, «как должно». Ты руки замараешь, а об этом никто и не узнает. Но это только первый вариант. Второй проще: ты его не трогаешь, — врач выдержал театральную паузу, как бы невзначай обратив внимание на жмущегося к нему воина, и легонько похлопал того по спине. Затем перевёл взгляд на сына, на секунду потерял контроль над ситуацией, но вовремя опомнился и продолжил увереннее, увидев, что существо в обличии ребёнка насторожилось. — Что не ты его убил, никто не узнает, но факт остаётся фактом: он мёртв. А тобой теперь пугают маленьких детей. В тебя не верят, а если верят, то боятся, а не уважают. Ай-ай-ай, не дай боже, — он поперхнулся, — я говорю, не дай Бог таких последователей. Вот так. Есть, конечно, третий, маловероятный исход.
Существо слушало его настолько внимательно, что движением похожим на те, которые совершали его сын, Рейден и волнистые попугайчики, склонило голову на бок.
— Мы с эм… Рейденом полностью уверены в твоём существовании и могуществе. Но вот только один из нас скоро умрёт, а молельщики продолжат во имя твоего имени жечь и калечить.
Существо подняло брови, а затем расплылось в улыбке: они друг друга поняли. А может, нет. Сердце Антона бешено колотилось – подобную наглость он даже в своей голове мог окрестить не иначе как беспрецедентной. Но она сработала: он умудрился играть в открытую и при этом блефовать.
— Хорошо, старый лис, пусть так. Я дам ему шанс, но только один. Под твою ответственность. Он теперь служит тебе. Будет вашим живым щитом, и, надеюсь, Ты понимаешь – это не фигура речи.
Они не говорили о том, что в душе Рейдена сейчас осталось буквально выжженное поле и что теперь им с сыном предстояло посадить там первые семена. И что врач сам находился в похожем положении: будто к его душе нашли ключик, открыли дверь, а потом плюнули туда. Нельзя было сказать, что Шульц этого не заслуживал, но всё же.
Он знал только, что у них на троих нет ничего, кроме одного шанса из бесконечности. Однако надежда не лекарство: её можно разбавлять сколь угодно долго – как бы ничтожно мал ни был шанс на успех, он всегда есть. Антон понял, что сейчас он больше не он – настал переломный момент. Господин Шульц всё понял сам.
Врач взвалил на плечо обессиленное тело подростка, отнёс вверх по лестнице в его комнату. Антон ещё раз заглянул в юное доброе лицо с едва приоткрытым ротиком и сколотым передним зубом, отогнал от себя смутные тревожные мысли и поцеловал его в щёчку.
Ощущение удачной «наёбки для уёбка», заставившей Шульца ходить по лезвию бритвы, пьянило не так сильно, как обычно. Он почти успел заметить, что совершил хороший поступок. Что ему позволили этот поступок совершить. Ещё пару часов врач чувствовал небывалый прилив сил. Он не мог перестать улыбаться, хотя и был почти полностью уверен: его обман раскрыли. Но обманывал ли он в этот раз?
Вернувшись, он поправил одеяло Рейдена. Подумать только, двадцать три года. В двадцать три Антон ещё не знал, что стул не умеет гладить и складывать вещи, а тарелки нужно покупать. «И ничего я не старый», — вдогонку решил поспорить Господин Шульц.
Затем он заметил оставшийся на прикроватной тумбочке бокал, насторожился, покрутил его в руках и, замешкавшись, вылил в оставшуюся от предыдущих хозяев разросшуюся до колоссальных размеров монстеру, которую почему-то продолжал поливать уже пятнадцать лет.
На следующее утро растение неожиданно для себя проснулось мёртвым.
Часть 2. Глава 2: “Восемьдесят лет ректальной каторги”
Ранение оказалось несерьёзным, и за полмесяца модой организм Октая смог восстановиться почти полностью. Только вот самого мальчика едва ли радовало быстрое выздоровление: он выглядел подавленным и поминутно вздыхал.
Отец точно знал глубинную причину его беспокойства и полностью отдавал себе отчёт: идея, мягко говоря, не лучшая. Однако лучшее, как ни крути, – враг хорошего. К тому же господин Шульц был обязан вожаку и, хоть он и убеждал себя в обратном, чувствовал ответственность за дальнейшую судьбу парня.
Они с сыном договорились снова снарядить экспедицию и разведать обстановку в лесу. Разумеется, наученный горьким опытом, врач даже не помышлял о том, чтобы отправиться одному.
***
Октай схватил рюкзак и вприпрыжку выбежал из хижины. Рана плеча незамедлительно осадила его, и до деревни он добирался уже шагом.
Сегодня его не встречали. Мальчика насторожился, однако, вспомнив предостережения генерала, решил простить наивным воинам отсутствие гостеприимства: похоже, они действительно поверили, будто на третий раз семейство Шульцев успокоится и проявит благоразумие. Не бывать тому. Он подтянул лямки рюкзака, растёр плечи и направился дальше, всё глубже в лес.
Вспоминая этот день, он будет недоумевать, как вышло, что его не смутили ни обгоревшие деревья, ни даже обугленные здания.
Октай постучал – ему не открыли. Энтузиазм мальчика к этому моменту поутих, уступив место беспокойству, а затем и тревоге. Периферийным зрением уже начиная замечать следы разрушений, он всё же постучал ещё раз. И снова безрезультатно. Октай огляделся по сторонам – вокруг не было ни души.
Вдруг земля под ногами подростка задрожала и из-под снега послышалось тихое, едва уловимое урчание. Прислушавшись, Октай нахмурил брови и прошёл немного вперёд. Он делал шаг за шагом, и ему всё больше становилось не по себе. Внезапно чутьё заставило его остановиться и припасть ухом к промёрзшей земле.
— Это ты, мальчик? — Просипел знакомый голос с непривычными интонациями. — Хоть раз послушайте, что вам говорят! Бегите. Я уже нежилец, — он сделал паузу и перевёл дыхание, — в этом мире так уж точно.
Октай нагнулся ниже и разворошил металлическими пальцами пожухлую листву:
— Рейден? Что тут случилось? Подождите, я сейчас, — он прополз между прутьями решётки и забрался в каморку.
Внутри было холодно, влажно и тесно. Спёртый воздух заставил Октая схватиться за живот и прикрыть рот рукой. Хуже, чем в шатре, где они познакомились с Горо. Да ещё и очень некстати накатили воспоминания о детстве.
Глаза подростка понемногу привыкали к темноте. Он уже успел разглядеть товарища и полное отсутствие одежды на его теле. Щёки мальчика покраснели, а мышцы напряглись. Он отвёл взгляд, но тут же вспомнил, зачем пришёл, и стиснул зубы.
Генерал Андо едва помещался в низкую землянку. Ему приходилось сидеть, согнувшись пополам и вжав голову в плечи. Октай встал на четвереньки и подполз к нему, слегка касаясь заросшей щетиной, опухшей, измазанной в грязи и, возможно, крови щеки. Воин дёрнулся, словно от удара током, затем хрипло кашлянул и опустил голову.
— Рейден? — Едва слышно позвал Октай.
— Да что ж вы с отцом никак не уймётесь? — Сквозь слюни зашипел генерал и перехватил у своего лица запястье мальчика. — Кретин, убирайся отсюда. Это приказ.
Октай сжал губы и затряс головой: «И оставить Вас? Да ни в жизнь!». Он вдруг остановился и пригляделся: от его внимания не ускользнуло то, как Рейден бессознательно оберегает ноги, прижимая их к себе. Одна из ступней опухла и начинала синеть. Мальчик слишком хорошо знал, к чему это может привести:
— Рейден будет больно. Пожалуйста, потерпите.
Подросток торопливо стянул с плеча рюкзак и нащупал в нём маленький тёмный флакончик. Он осторожно обхватил щиколотку воина и вылил на неё содержимое стеклянной баночки. Генерал успел лишь прохрипеть неуверенное: «Не надо», прежде чем попавший на открытую рану раствор зашипел. Рейден последовал его примеру и, чтобы не закричать, вцепился пальцами в одежду сына врача.
Октай, как смог, успокоил его и, ничего не объясняя, протиснулся между металлических прутьев на свежий воздух. Сощурившись и вновь привыкнув к яркому свету, отражавшемуся от сугробов, он схватил самую плоскую деревяшку, которую только удалось найти, сделал несколько глубоких вдохов и прижался к решётке, только сейчас заметив, каким грязным и оплёванным выглядел снег вокруг неё.
Мальчик медленно начинал понимать, что происходит. Почувствовав, как кружится голова, он поджал губы. В носу засвербело, а глаза защипало. Он ощутил неимоверное желание ринуться домой, спрятаться под одеяло и убедить себя, что ничего из этого на самом деле никогда не случалось. Мальчик резко тряхнул головой – его уши отложило, и он услышал, как Рейден, завалившись на бок, часто и неровно задышал ртом. Октай, скривился и, стараясь не касаться снега, снова прополз сквозь прутья:
— Сейчас, потерпите, — ему неожиданно легко удалось разодрать футболку и лоскутами примотать палку к сломанной голени. Рейден заскрипел зубами.
Затем Октай снова запустил руку в рюкзак и на этот раз выудил бутылку с водой. Порывшись ещё немного, он достал пару таблеток обезболивающего. Мальчик на секунду задумался о дозировке, но за дверью послышались шаги, и он, неосознанно копируя жесты отца, протянул генералу все четыре. Рейден слизнул таблетки с ладони и, давясь водой, проглотил, не разжёвывая.
Октай вскарабкался воину на плечи и спрятался за решёткой – прижавшись к оплёванной стене и прикрыв рот рукой, он стал наблюдать. Он чувствовал своё неровное, поверхностное дыхание, трясся от страха, но уже не мог позволить себе убежать.
Дверь, о существовании которой Октай не догадывался, распахнулась, и в коморку проник ослепляющий свет, отчётливо различимый даже сквозь высохшую листву. Мальчик не видел, что случилось дальше, но, судя по звукам, догадывался: Рейдена избили и выволокли на улицу.
Свежий морозный воздух обжигал горло и лёгкие. Толпа бесновалась, а в зажмуренные веки бил резкий свет. Уши заложило, во рту было сухо и сладко. Голова кружилась, и он долго не мог понять, где верх, а где низ. Не сказать, что это ощущение не было ему привычно, но приятнее от этого оно не становилось. Зубы сводило от мигрени, пульсировавшей в левом виске и разливавшейся от самого лба в одеревеневшие шею и плечи. Он попытался вдохнуть, но не смог: грудь словно парализовало. И только вестибулярный аппарат подсказывал, что он не лежал, а скорее висел. Повертев головой и ощутив, как волосы щекочут плечи, он немного успокоился и разлепил веки. Но тут же пожалел. На него была направленна тьма прожигающих злобой глаз.
Мышцы напряглись, он сжал ладонь в кулак и резко дёрнул рукой – ничего. Вокруг запястий были затянуты толстые грубые верёвки. Недавно ему уже попадались точно такие же.
В висках всё сильнее шумела кровь, перед глазами снова начало мутнеть и расплываться. Он слышал слова, вспоминал их значения, но общий смысл неизменно ускользал от него. Воин снова не нашёл ничего умнее, чем попытаться крикнуть, хотя внимание толпы и так уже было полностью обращено к нему.
Раздетая по пояс фигура слегка качнулась и развернулась к нему. Всё лицо незнакомца скрывал рогатый череп, на ветру развевалась лёгкая меховая накидка. И тут Рейдена прошиб холодный пот: захватчик знал достаточно об истории и ритуалах покорённой земли, и уже понимал, чем пахнет дело: это всё связано с мёртвым культом Синего Бога, как его иногда называли, чтобы скрыть исконную сущность Бога Смерти. Той самой статуи Людоленя, от которой всем, даже людям, становилось не по себе. Всем, кроме – сердце Рейдена дрогнуло – кроме мальчика.
Воин попытался отыскать в толпе хоть кого-нибудь из своих бойцов, но вдруг почувствовал, как на ресницах задрожали слёзы. Вокруг были не только фанатично настроенные местные жители, но ещё и те, кому они с отрядом дали последний бой – воины из личной охраны императрицы. Он моргнул, и его взгляд упёрсяпрямо в развязно шагающего в его сторону жреца. Тёплыми влажными ладонями оккультист нежно обхватил скулы Рейдена и внезапно наклонился к его губам. Воин почувствовал, как в них впиваются острые зубы.
Вытерев рот локтем, жрец скомандовал что-то вроде «Налетай». Через мгновение генерала окружили ещё четыре культиста. Все они были моложе проповедника, и одеты примерно так же, как он, правда намного проще. «Время начинать, дети мои», — крикнул главный, а затем вновь обратился к Рейдену, трясущемуся от холода, гнева и лихорадки. — «Ничего личного, господин Андо».
Генерал зажмурил глаза, но раскрыв их снова, обнаружил перед собой тот же самый пейзаж: мужчины и женщины в доспехах, старики, дети, одетые в праздничные наряды, переговаривались, смеялись, переминались с ноги на ногу, изредка бросая на него кто насмешливые, кто безучастные, реже непонимающие и почти никогда – сочувствующие взгляды. Или камни. Рейден вдруг ощутил себя таким приниженным и незаметным, что захотелось втянуть шею и спрятаться, прижавшись к кому-нибудь близкому. Но близких у него больше не осталось.
Разумом генерал понимал, что это конец, но отказывался верить в реальность происходящего, снова и снова закрывая глаза, убеждая себя, что это только кошмар. Но кошмар никак не хотел подходить к концу.Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, стучало откуда-то из глубины горла, мешая дышать.
Толпа, до этого момента относительно тихая, словно с цепи сорвалась, заметив животный страх в глазах своего уже бывшего предводителя. Рейден слышал их смешки, упрёки, проклятья, но как бы издалека, из-под воды. Он попытался уйти в себя и отстраниться, но тут в висок ударилось что-то тяжёлое и острое. По телу вместе со жгучей болью разлилась и яростью:
— Охуевшие мрази! Немедленно прекратили этот цирк! — Приказал он, собирая остатки достоинства. — Ваш этот культ я знаете, на чём вертел?
В наказание Рейден получил удар локтем в солнечное сплетение, и снова обмяк. Отдышавшись, он отчаянно замотал головой, словно задыхающаяся без воды рыба:
—Я не обязан это терпеть! Если вы сию минуту не прекратите, я велю казнить каждого из вас. Скотины! — С каждым словом генерал терял уверенность в весомости своих угроз. Вглядываясь в лицо, скрытое маской, он всё плотнее прижимал уши к голове.
Через секунду Рейден услышал быстрый сбивчивый шёпот у самого уха:
—Я бы посоветовал иметь мужество, но оно никак не поможет. Прими и не сопротивляйся.
Генерал кусался и царапался, пинался и выскальзывал из рук, грязно матеря всех на площади, но ровно до того момента, пока не почувствовал, как на голову опустился плоский камень и с глухим гулом вместе с воздухом из лёгких вышиб последние силы. На секунду ему показалось, что осколки черепа впиваются в мозг, и зубы рассыпаются по некому подобию сцены, а точнее, небольшому возвышению у ног статуи Людоленя.
Упавшего без сознания, его ещё несколько раз ударили по голове, животу, ногам, то ли намеренно, то ли наудачу, попадая по местам, где кость едва прикрывает тонкий слой кожи. Рейден свернулся в клубок, словно толстая неуклюжая гусеница, которую вот-вот прикончат резким и точным ударом штыковой лопаты. Он плотно сжал синие губы – палачи не услышат от него ни слова, ни стона, ни единого звука. Спасибо мальчику, что сообразил дать те таблетки.
Главный из жрецов наклонился к нему почти вплотную и, встав на колени, разжал острые белые зубы. Он усмехался, глядя на то, как Рейден извивается и хрипит, пытаясь избавиться от пальцев, проникших глубоко в горло. Паника заставила воина окончательно потерять самообладание, и всё, что ему оставалось – забыть о гордости и полностью подчиниться инстинкту. Он пытался что-то возразить, но голос дрожал и срывался, заглушаясь всхлипываниями.
Его плотно прижали к жертвенному камню. Перед тем как снова лишиться чувств, он заметил мелькнувшую в толпе маленькую фигурку. Она шмыгнула через балаган и мгновенно растворилась среди пёстрого сборища лиц.
Каждый раз, когда он терял сознание, приглушённая боль заставляла его снова приходить в себя. Голова кружилась, голоса сливались в нестерпимо нарастающий пульсирующий визг. Его мутило и тошнило. Он ощущал мерзкий сладковатый привкус во рту и захлёбывался от осознания собственной беспомощности. Воин забыл о кодексе и совсем не думал, как выглядит сейчас со стороны. По большому счёту, ему было уже всё равно, что происходит с изломанным телом.
Жрецы культа Людоленя регулярно сменяли друг друга. Если сначала толпа орала, бесчинствовала и просила крови, то, увидев желаемое собственными глазами, изрядно поутихла. Одни стояли, скромно потупив глаза. Другие отвернулись, а на лицах некоторых можно было даже различить признаки сочувствия.
Наконец потные жрецы, задыхаясь и облизываясь, отстранились, оставив жертву одиноко лежать на камне в луже собственной рвоты.
Находясь не в силах даже зажмуриться, он отстранённо глядел куда-то поверх голов. Его выворачивало от кашля, а перед глазами плыли красные круги. Упав с колен, Рейден завалился на бок, но, прежде чем он успел разбить голову о камень, его подхватили под мышки и поволокли к петле. По телу вдруг разлилось успокаивающее тепло, и ему нестерпимо захотелось спать.
А дальше он помнил лишь вспышки боли, заламывание рук, собственные истошные крики, женские взвизгивания, вопль ребёнка и снова забвение.
Потный и запыхавшийся, глава культа поднялся с корточек и, размазав по своим щекам кровь Рейдена, отёр лицо тыльной стороной ладони. Словно медведь, переваливаясь с ноги на ногу, он отдышался и наконец обратился к пастве:
— Что ж, а теперь… А теперь традиционный вопрос: не хочет ли кто-то по какой-либо причине вытащить его из петли? Один поцелуй – и он ваш! Ну же? Никто?
Третий раз подряд он задавал этот вопрос и третий раз ответом были лишь крики галок и шуршание листвы. Бывший генерал имперской армии попытался сделать шаг вперёд и удавиться самостоятельно, но, получив деревянной палкой по почкам, завалился на бок и закашлялся. В лицо ударила волна свежего воздуха. Двое культистов подхватили его под руки и вернули на место.
Вдруг сквозь слипшиеся веки Рейден увидел яркий свет. В ушах зазвенел детский голос:
— Я хочу! Пустите!
Октай с трудом пробился через находившуюся в полнейшем замешательстве толпу и запрыгнул на сцену.
Рейден собрал последние силы и напряг мышцы. Верёвки вспыхнули и тут же начали тлеть. С хриплым стоном он упал ничком на деревянные доски.
Мальчик приблизился к нему и попытался поднять на руки, а Рейден неожиданно даже для себя вцепился в его одежду грязными сломанными ногтями, словно надеясь, что ребёнок сможет защитить его хоть от чего-нибудь. Однако, скорее, воину самому сейчас придётся до последней капли крови биться с толпой за неугомонного мальчишку.
Накинув на плечи Рейдена куртку, вот уже второй десяток лет переходившую от Отто к Антону, а затем и Октаю, мальчик погладил бывшего генерала по слипшимся от высохшей крови волосам и поцеловал его в макушку. Господин Шульц не редко так успокаивал сына в детстве, и, хотя сейчас это не сильно помогало, других способов Октай не знал:
— Рейден, нужно уходить. Вы идти можете?
Второй вопрос был явно риторическим: ноги воина превратились в кровавое месиво, и мальчику пришлось волочь его по снегу. Он несколько раз оглянулся, проверяя, не отправили ли за ними погоню, но все участники сцены остались неподвижны, словно затерявшись в снежном мираже.
Октай закинул его руки себе на плечи и через силу протаскивал вперёд по сугробам. Когда связь наконец появилась, мальчик усадил воина под дерево, поправил куртку на его плечах, подул на начинающие замерзать ладони и растёр их. «Только держись, пожалуйста, Рэй. Сейчас папа придёт и заберёт нас», — Октай положил руку ему на лоб и набрал сообщение господину Шульцу.
Антон распахнул дверь и огляделся. Октая не было видно, и отца наполнило раскаяние: он снова отпустил сына в лес, где недавно чуть не потерял его насовсем и чуть не сгинул сам.
Через секунду врач услышал шорох из кустов и насторожился. Выхватив лопату из контейнера с инструментами, он сбежал вниз по лестнице и раздвинул ветки с прошлогодней листвой. Увидев в луже крови раздетых по пояс с разных сторон сына и командира имперской армии, он задышал глубже и чаще. На воине не было ничего кроме куртки Октая и обвёрнутого вокруг бёдер пёстрого шарфа. Мальчик лежал, прижимаясь к его груди и пытаясь отогреться. Антон подхватил ребёнка на руки и укрыл полами своего халата. Затем он стиснул зубы и замахнулся лопатой на воина. Рейден покорно вжал голову в плечи и прикрыл глаза.
— Пап? — Октай отодвинул халат от лица и вопросительно посмотрел на Антона. — Что ты делаешь? Помоги ему, — мальчик сполз вниз, опустился перед воином на колени и обнял его за шею. Господин Шульц понял, что оценил ситуацию неверно.
За рукава куртки они с сыном выволокли раненого из-под куста. Врач разлепил его веки, понаблюдал за реакцией зрачков, а затем подхватил на руки и понёс в сторону дома. Антон с трудом мог утащить крупного воина и останавливаться, чтобы передохнуть, приходилось едва ли не каждые двадцать секунд. Октай крутился у ног отца и старался ещё чем-нибудь помочь. Отправив сына греться в дом, господин Шульц поднял пациента по лестнице и, уложив на крыльцо, рухнул рядом сам: «Ты как, а? Лежи-лежи», — он похлопал раненого по щеке и встал перед ним на колени, пытаясь одновременно отдышаться и прослушать его грудную клетку:
—Ничего, мой хороший, ничего. Сейчас всё поправим. — Антон провёл рукой по густым чёрным волосам и бледной, покрывшейся капельками пота коже.
В этот момент его взгляд скользнул дальше и упал на перевязанную грязными тряпками ногу воина. Врач почувствовал неподдельный ужас, совсем как в ту ночь семь лет назад. Он аккуратно раздвинул лоскутки ткани и болезненно заскрипел зубами. Затем, немного отогрев ладони парня своим дыханием, подозвал сына: «Если хочешь помочь, набери дядю Отто. Скажи, что у нас экстренная ситуация. Передай, чтобы перезвонил, как доедет до нашего дома. Я продиктую, что взять».
Мальчик поступил в точности так, как его просили. Антон услышал, как он тихо всхлипывает в трубку.
Вдруг его лицо с жутким свистом хлестнул ветер. Не успел врач опомниться, как дом окружили крылатые всадники. Они нашли того, кого искали. Схватив Рейдена за волосы, его поволокли вниз с крыльца. С последней ступеньки воин упал лицом в снег. В это время Антону и Октаю выкручивали руки, ударяя по спине каждый раз, когда кто-то из них порывался сбежать.
Бывшего командира продолжали волочь дальше, прямо в ноги всаднице на белой лошади. Серо-бурая собака, больше похожая на волка, растерянно топталась вокруг, обнюхивая и облизывая лицо хозяина.
Послышался хруст и заливистый лай. Воин взвыл и свернулся в комок: конь одного из всадников наступил ему на ногу и раздробил голень.
Воспользовавшись замешательством, мальчик наконец вырвался и, встав между ними и Рейденом, закрыл их с собакой собственным телом.
С тоненькой белоснежной лошади, опираясь на руку одного из всадников, спустилась богато одетая женщина, чьё лицо было покрыто толстым слоем белил. Она ничего не сказала, только игриво взглянула на Рейдена и протянула ему кинжал на красной шёлковой подушечке. Воин нерешительно посмотрел ей в глаза и взялся за рукоять. Дрожащими руками он достал клинок из ножен и, скривившись от боли и тоски, направил остриё в сторону живота.
В этот момент произошло то, чего не ожидал никто. Тем более господин Шульц, не наблюдавший за сыном во время тренировок. Октай выхватил из рук Рейдена кинжал и, направив лезвие в сторону императрицы, пробормотал: «Нет, это слишком дорогой подарок для нас, госпожа. Оставьте себе».
В воздухе долго висело эхо его слов, а затем поляна словно накрылась звуконепроницаемым куполом. Спустя минуту императрица и всадники, не сговариваясь, расхохотались. Посовещавшись, они решили отступить.
Когда императрица снова оказалась в седле, уже разворачивая лошадь к лесной тропе, она внезапно обратилась к мальчику:
— Малыш, мне передали, что теперь он твой. Что ж, как знаешь, но я на твоём месте бы не радовалась такому развитию событий, — она сделала жест рукой – Антона сразу же отпустили. Затем она сощурилась на Рейдена. — Посмотри на себя. Вырос, а мужчиной так и не стал. Учись. Но живи и помни.
Врач огляделся, подбежал к обессиленному воину, подхватил его под плечи и, не спуская глаз с сына, поволок в сторону дома. На крыльце он сорвал со спинки кресла плед, укутал Рейдена и втащил внутрь: «Сейчас вернусь. Дождись».
Антон схватил ставшее уже родным орудие возмездия – лопату, и выбежал на улицу выручать сына. Его вмешательство снова не потребовалось: посреди заснеженной поляны Октай и собака остались одни. Трясущийся мальчик сжимал в руках кинжал, а пёс прыгал вокруг и отчаянно лаял. Отец схватил Лукаса за плечи и, хорошенько встряхнув, привёл в чувства.
— Всё кончилось? — На светлых ресницах ребёнка таяли снежинки.
Антон едва мог поверить, что его мальчик только что бросил вызов императрице и её свите. А перед этим каким-то образом спас генерала из её лап и несколько километров протащил его через снежную пустыню.
— Не для него, — врач кивнул в сторону дома. — Ему помощь ещё нужна.
Рейден вцепился скрюченными от боли и холода пальцами в шерсть Ируки, и заснул, давая отцу с сыном немного времени на осознание. Как раз в этот момент перезвонил Отто.
Часть 2. Глава 3: “Врач, а не враг”
Она снова и снова клялась себе, что, увидев на экране этот номер в следующий раз, сбросит вызов немедленно. Но за все эти годы не только не удосужилась вновь добавить его в чёрный список, но и в тайне жалела об уходе тех телефонов. Тех, на которых номер абонента не высвечивался. Она взяла трубку после третьего звонка, как делала всегда.
— Глэдис, я, — начали заикаться на другом конце провода.
— Ты бесишь! Третий раз за две недели? Серьёзно? Почему всегда я, Шульц? — В порыве ярости и безысходности, которые так часто вызывали звуки этого голоса, выкрикнула она. — Почему именно я?
Пусть Глэдис безусловно хотела, чтобы Шульц перестал тратить её время, решила всё же дать ему высказаться. В конце концов, в течение двух недель он умудрился чуть не угробить сначала сына, а затем и себя. Представить, что ситуация вышла из-под его контроля, труда не составляло.
— Нет-нет-нет. Не клади трубку, пожалуйста! Нужна твоя помощь.
Отчаяние на другом конце провода становилось осязаемым. Её гнев схлынул и уступил место беспокойству:
— Ну разумеется. Что-то с Октаем?
— У меня на столе, — начал Антон, — лежит парень. В критическом состоянии. Нужно, чтобы ты поговорила с начальником, и он разрешил привезти мальчишку к вам. В больницу.
Глэдис нахмурила брови, не до конца понимая, к чему он клонит:
— С Ганиманом? А просто скорую вызвать – не вариант?
В трубку отчётливо хмыкнули:
— Если бы мог, вызвал бы. Парнишка – зверолюд. Документов никаких.
— Ясно. Теряешь хватку, Шульц. Раньше подделал бы. — Глэдис раскрыла ежедневник и ударила шариковой ручкой по столу. Пружина щёлкнула и выплюнула стержень. — Что с ним?Можешь примерно сказать, какое оборудование понадобится?
— Всё. Рентген точно и… У вас кровь есть? Первая отрицательная.
— Кровь, которая, возможно, кому-то нужна?
— Кому-то… Возможно, — суетливо передразнил он. — А ему уже точно нужна. Заплачу, сколько скажете. Отосплюсь – первым делом в донорский пункт. И всех своих бандитов заставлю записаться, только пожалуйста, сейчас сделай, о чём прошу.
Она вновь ударила ручкой о стол и задумалась:
— Напомни, почему я вообще исполняю твои просьбы?
— Потому что у тебя есть совесть. А ещё потому, что ты помогаешь не мне. Парнишка на ладан дышит. Море крови потерял и теперь в судорогах бьётся. Похоже, подцепил столбняк. Мы с Таем второй день не спим.
— Он в сознании, парень твой? Дышит сам?
— Периодически приходит, только дезориентирован. Дышит с трудом, но сам.
Глэдис попросила Антона повисеть на линии и, не теряя хладнокровия, поднялась из-за стола. Дойдя до кабинета главврача, она выдохнула и пару раз ударила кулаком в дверь.
— Шульц? Ещё тут? Поговорила с Ганиманом – он отправил к вам неотложку.
В трубке послышался вздох облегчения:
— Хвала богам. Я твой должник. Спасибо.
— Возьми свои документы. — устало напомнила Глэдис. — Октай остаётся дома?
На другом конце возникла заминка. Видимо, хирург оценивал риски:
— Октай пока единственный, кто может с ним общаться. Без него…
— Ладно, — перебила она. — Сейчас приеду. Как он там? Нужны консультации по поводу столбняка? — Поинтересовалась она, не желая, класть трубку и оставлять их одних.
***
Глэдис занесла руку для удара, но дверь и так была открыта. Она сделала шаг через порог, огляделась и отправилась на поиски самой тёмной комнаты в доме. Ей навстречу с тревожным лаем выбежали Лесси, колли Шульцев, и незнакомая собака, больше похожая на волка. Она обнюхала ладонь Глэдис и, поджав хвост, поплелась вслед за врачом. Затем собака присела рядом с закрытой дверью, немного поскребла её и завыла. Глэдис просочилась в комнату, не пустив внутрь этих двоих.
Больной метался по кровати и, вздрагивая, комкал простыни негнущимися пальцами. Октай придерживал его спину, не давая дёргаться, пока Шульц делает укол в плечо. Глэдис неслышно подошла ближе и заглянула парню в лицо:
— Мальчишка, говоришь?
— Ему и двадцати четырёх нет, — не поднимая глаз пробурчал Антон.
— Так что случилось?
Хирург пожал плечами и молча пригласил Глэдис присесть рядом. Сонный Октай встрепенулся и торопливо прощебетал слова приветствия.
— Долго объяснять. Подробностей не знаю, но если коротко, то он – воин, которого послали уладить дела в мятежном регионе. Всё шло хорошо, пока народ не взбунтовался. Долго пытали, по-видимому, коллективно и на сухую. Потом чуть не вздёрнули на площади. Не совсем понимаю, как, но Октай отбил его у солдат и дотащил до хижины.
— Про изнасилование тоже Октай рассказал?
Она вдруг поняла, что задаёт совершенно не те вопросы. Да ещё и в присутствии ребёнка. Но Антон если и заметил неуместность её слов, то виду не подал и, не отрывая взгляд от пациента, лишь дистиллированным тоном процедил:
— По травмам догадался.
— Так это получается, ты его спас, котёнок? — Глэдис дождалась, пока мальчик кивнёт, мягко улыбнулась ему и продолжила. — Ты молодец, Тай. Настоящий герой. Ты сделал доброе дело. Не переживай, сейчас заботиться о нём наша очередь. Но есть ещё кое-что, что только ты можешь для него сделать. И это очень важно.
Она присела на одно колено, взяла Октая за запястья и серьёзно посмотрела ему в глаза. Мальчик снова неуверенно кивнул.
— Попробуй хорошенько подумать и записать всё, что знаешь о случившемся. Били ли его по голове, по животу? Может, поили или кормили чем-то? Всё, что вспомнишь. Сделаешь?
Октай кивнул в третий раз, но теперь намного решительней. Глэдис пожала ему руку и пригладила кудрявые волосы:
— Ты очень выручишь его и нас.
Мальчик убежал в комнату, а госпожа Юхансдоттер и господин Шульц занялись более пристальным осмотром больного. Глэдис дотронулась до лимфоузлов у него на шее, и покачала головой. Затем откинула одеяло. Выражение её лица передалось и Антону.
— Знаю, — хирург потупил глаза, — парень очень плох. Нужно чудо, чтобы выкарабкался.
Глэдис надела стетоскоп и, согрев его в ладонях, дотронулась до мокрой липкой кожи: сердце колотилось, словно у кролика, в лёгких отчётливо улавливались хрипы.
— Знаешь, что я вижу, Шульц? Уйму работы. А вот чего я не вижу: твоей выгоды. Обострение желания привязывать через благодарность? — Глэдис посмотрела Антону в лицо. — Давление мерил? Низкое конечно?
От повторного прикосновения холодного металла парень вздрогнул и выгнулся. Врачи с двух сторон подхватили его и вновь уложили в постель.
— Низкое, — пробурчал Антон. — Для начала хотелось бы его спасти, а потом уже думать буду. На работу возьму, если потребуется.
— Без ног?
Этот вопрос Антон оставил без ответа. Глэдис взяла в руки холодную ладонь больного: «Держись, солнце», — шепнула она с более сильным акцентом, чем обычно. Настолько сильным, что слова едва угадывались. — «Самое страшное почти позади».
Прошло около четверти часа, и дом огласил дверной звонок.
— Скорая, — пояснила Глэдис.
Не тратя времени на приветствия, в коридор вошла целая бригада врачей. От стремительного развития событий растерялись даже собаки, так жаждавшие проникнуть в запретную комнату. Трое докторов, ничего не объясняя, уселись рядом с постелью больного. Один из них прослушивал грудную клетку, другой измерял деление, пока главный хмурился и записывал чёрным маркером на перчатке показатели, которые ему диктовали:
— Передай там, чтобы доставали носилки. Живо! — Обратился он к, по-видимому, самому неопытному.
Госпожа Юхансдоттер, господин Шульц и Лукас молча наблюдали за разворачивавшейся сценой. На то, чтобы определить своё отношение к происходящему, у них вряд ли бы хватило сил.
— Кто-то из вас поедет с ним? — Строго спросил один из докторов.
Глэдис, Антон и Октай кивнули, не сговариваясь.
Уже в машине мальчик стыдливо протянул Глэдис тетрадный лист. Пробежав заметки глазами, она закусил нижнюю губу, болезненно взглянула на Октая и сжала ладонь в кулак:
— Мы с твоим отцом гордимся тобой.
Ей как педиатру ещё предстояло донести до толстокожего Шульца, что этот листок был нужен не столько для терапевта, сколько для детского психолога.
***
Когда прямая опасность для жизни Рейдена миновала, Ганиман предельно красноречиво поглядел на господина Шульца исподлобья. Похоже, он всё ещё не забыл тот курьёзный эпизод с недостачей наркотических препаратов, из-за которого в отставку пришлось уйти его предшественнику.
Антон понял намёк: здешние злопамятные люди были ему не рады. Интересно, что пообещала Глэдис главврачу, чтобы уломать того пойти на должностное преступление, да ещё и с отягчающим «фактором Шульца»? Ну что ж, спасибо хоть на этом.
Как бы то ни было, Рейдену стало лучше, но явно не настолько, чтобы можно было выдохнуть. Какое-то время придётся выхаживать парня в домашних условиях, а потом ещё думать, к чему его припахать. Но зато обещание сыну в кой-то веки не нарушено. На этот раз удалось обмануть Лукаса, заставив того поверить, словно Антон куда более порядочный человек, чем на самом деле. Из тревожного – Шульцу самому почудилось, будто он не такой отъявленный негодяй, каким его малевал чёрт с оленьей головой. Им всерьёз заинтересовались: прозвенел звонок – настала пора закрывать квоту по гуманности.
***
Мигрень заставила стиснуть зубы.
Он давно не ел, и сил даже на то, чтобы открыть глаза уже не оставалось. Голод, боль и тревога при каждой попытке задремать вызывали кошмары. И больше ничего не оставалось, кроме как лежать в полубреду днями напролёт, не имея возможности заняться хоть чем-нибудь или по крайней мере впасть в беспамятство.
В эту холодную дождливую ночь он окончательно потерял контроль над когда-то таким послушным телом – издал истошный вопль и схватился за живот. Мечась по постели, он тревожил совсем свежие раны. Ирука взвыла и, растерянно виляя хвостом, запрыгнула на кровать, пристроившись у него под боком. Лесси суетился у ног Октая.
Одной рукой Антон прижал парня к груди а, освободив вторую, неловко взбил влажную подушку. Больной поморщился и, пару раз всхлипнув, попробовал разлепить закисшие веки. Его дыхание было частым и поверхностным, а губы – сухими и искусанными.
— Рэй, проснись! — Антон легонько шлёпнул его по щеке.
Воин дёрнулся, прерывисто выдохнул и не без труда, но выполнил то, о чём просили.
Глаза парня были затуманены. Похоже, он едва ли мог сфокусировать взгляд на лице врача. Господин Щульц сжал его щёки и силой влил в приоткрывшиеся челюсти стакан воды. Рейден силился вырваться, но Антон перехватил его запястье.
Ирука завиляла хвостом и принялась неистово лизать лицо хозяина. Октаю пришлось оттаскивать собаку на другой конец комнаты.
— Доктор? Мы где? — Еле слышно спросил Рейден на ломаном немецком, как спрашивал уже почти три недели подряд. — Где мои ребята? Солдаты?
Врач положил ладонь на его плечо, опустил глаза и ответил то же, что отвечал уже почти три недели подряд:
— Мне очень жаль.
Рейден замотал головой и попытался заглянуть ему в лицо, словно ожидая, что сейчас человек рассмеётся, скажет: «Да шучу я» или нечто подобное.
Однако господин Шульц не рассмеялся: только вздохнул и одной рукой прижал его к себе. Парень отчаянно пытался вырваться, но не смог побороть даже такое некрепкое объятье и вскоре затих. Антон почувствовал, как жилетка пропитывается горячими слезами, устало выдохнул и похлопал Рейдена по спине.
— Ну, нет. Нет, — воин вдруг скорчился: его едва не вырвало. — Я не верю. Нет…
Врач перевёл взгляд на сына и кивнул тому. Потребовалась пара красноречивых покашливаний, но мальчик наконец сообразил, чего от него ожидали, и начал переводить: «Рейден, тревогой ничего не исправить, только хуже себе сделаешь. Не успокоишься сейчас – мне придётся тебя усыпить».
— Нет! Только не, — глаза Рейдена вдруг остекленели. — Не нужно, прошу.
— Не буду, если обещаешь вести себя спокойно.
Рейден слабо прикрыл глаза и соскользнул на подушку: «У Вас моё слово».
— Вот и молодец. Где болит? Голова не кружится? Может, в ушах шумит?
— Всё хорошо, — безучастно шепнул воин.
— Ну раз всё хорошо, то выпрямись, пожалуйста. Я тебя осмотрю и отпущу домой.
Рейден стиснул зубы и попытался перевернуться на спину. У него ничего не вышло, что не стало сюрпризом примерно ни для кого из участников сцены. Октай непроизвольно хихикнул в кулак, но сразу же стыдливо отвёл взгляд.
Антон терпеливо наблюдал за усилиями подопечного. Воин взвыл и зажмурился: на его ресницах дрогнули слёзы, а грудь перестала подниматься и опускаться.
— Рэй, через несколько секунд ты потеряешь сознание и снова начнёшь дышать. Минуту назад ты мне обещал вести себя хорошо.
Рейден делал вид, что не слушает, и только крепче сжимал веки. Антон молча поднялся с постели, взял в руки графин и окатил его холодной водой. Парень рефлекторно вдохнул и вытаращил глаза на врача.
— Послушай меня! Не для того тебя выхаживали, чтобы так глупо…
Воин фыркнул и рывком откинул одеяло. Господин Шульц хрипло вскрикнул, но не успел его остановить прежде, чем тот оказался на полу:
— Мои, — прошептал Рейден и ошарашенно повернул голову в сторону врача, — ноги. Где? Где мои…
Антон почувствовал, как сердце пропустило удар. Он подхватил парня под руки и с силой прижал к себе:
— Тихо-тихо, — врач тёр спину больного, заглушая своими причитаниями его всхлипывания. — Ч-ч-ч-ч-ч, всё хорошо.
— Ноги…что случилось? Верните. Пожалуйста, верните обратно!
— Прости, — едва слышно отозвался Антон.
Октай поднялся с табурета в углу комнаты и положил ладонь на плечо отца. Господин Шульц, совершенно не колеблясь передал Рейдена в руки сыну.
— Рейден, взгляни на меня. — Шепнул мальчик и дождался, пока старший товарищ поднимет на него заплаканное лицо. — Вот так. Посмотри на мою ладонь. Видишь? Тут тебе помогут, клянусь, — улыбнулся он и перешёл на немецкий язык. — Правда, пап?
— А? Да, конечно.
Рейден обмяк и покорно дал Антону подсадить себя на постель.
Через несколько минут у больного вновь открылась лихорадка.
***
Рейден продолжал голодовку, не прекращая при этом пить по нескольку литров воды в день. Он мог лишь неподвижно лежать и, сощурившись, наблюдать за жизнью, бурлящей вокруг, пока жизнь внутри него самого неотвратимо угасала. Сердце билось всё медленнее, да и почки явно не были настроены говорить спасибо за такие эксперименты.
Господин Шульц же беспокоился не столько за подопечного, сколько за результаты, которых они с сыном достигли титаническим трудом. Он уже исчерпал все свои привычные методы от убеждения до давления. Нужно было что-то делать, пока не стало слишком поздно.
Вскоре врачу в голову пришла мысль настолько очевидная, что он чертыхнулся от досады на самого себя: действовать нужно через Октая. Ребёнок был готов на всё ради спасения друга, а воин, как виделось Антону, чувствовал стыд перед подростком, показавшим себя более стойким, чем имперский генерал. Если не сработает эта схема, не поможет уже ничего. А господин Шульц физически не выносил нерабочие схемы.
— Воробушек, я тут подумал: что, если приготовить традиционной еды его племени? Уж от родной-то кухни он вряд ли откажется, как считаешь?
— Точно! — Оживился мальчик.
В серых глазах наконец блеснул пресловутый фамильный огонёк Шульцев.
Господин Шульц выпустил бумажные пакеты из крепких объятий прямо на ни в чём не повинную столешницу, втянул ртом воздух и вытер пот со лба. В процессе приготовления того, что сам Антон понимал под японской кухней, неожиданно пришло второе за день озарение: куда проще было бы заказать доставку. Однако спустя некоторое время он даже начал получать удовольствие. Неожиданно для себя.
Октай, весь перемазанный липким рисом, высунув от усердия язык, скручивал циновку. Пару раз отец с сыном ловили друг друга за вероломным поеданием начинки, а на запах рыбы, не выдержав голодовки хозяина, покачиваясь, вышла Ирука.
Рейдена передёрнуло судорогой. В воздухе повисла тишина. Он откинулся назад и несколько раз ударился затылком о подушку.
Воин с самого утра не видел никого, кроме волчицы. Да и та убежала. Его вдруг обуял парализующий страх, что второй по счёту хозяин больше не вернётся, что он, Рейден, умрёт здесь в полном одиночестве. Что ж, доигрался – сам виноват. Гордость и предубеждение, гнев и его гроздья.
Спустя, казалось, целую вечность, он уловил едва различимый скрип половиц. Это были шаги человека, и сердце воина на секунду сжалось – ему было почти всё равно, что сейчас случится с его телом, но он точно знал: оно произойдёт в любом случае. Чем дольше приходилось ждать, тем тревожнее делалось на душе.
Антон боком протиснулся в дверь и, качнув подносом, поставил его на прикроватную тумбочку:
— Дурик, до чего себя довёл? — Врач пристально вгляделся в измождённое лицо воина. — Пей, — и протянул ему кружку тёплого молока.
Рейден смотрел на него в упор и озадаченно хлопал глазами. На этот раз господин Шульц проявил непреклонность и продолжил держать стакан прямо у носа воина. При этом выражение глаз врача с каждой секундой становилось всё более серьёзным. В конце концов Рейден всё же понял недвусмысленный намёк.
— Пей, тебе говорят, — повторил Антон мягче. — Хоть выспишься нормально. Воробушек, переводишь?
— Я? А, да. Сейчас. —Октай, улыбнулся и кивнул.— Мы тебе еды приготовили. Может, посмотришь? — Он вытянул руки и гордо продемонстрировал тарелку с рисовыми колобками.
Рейден выдохнул и прикрыл глаза. На его лице проступило выражение невыносимой муки. Мальчик настойчиво, по примеру отца, подошёл с другой стороны и подставил тарелку на простыню прямо перед его носом:
— Такие, как делают у тебя. Ну, точнее, какие у нас получились.
— Не нужно, не тратьте еду. Дайте мне наконец уйти с достоинством, — Рейден поставил на тумбочку кружку, молоко из которой так ни разу и не отхлебнул, сполз по подушке вниз и отвернулся к стене.
В этот момент он снова почувствовал, как сжалось сердце, как к горлу подкатился комок, а в носу неприятно защипало. Ртом он втянул воздух, нечаянно громко всхлипнул и тут же ощутил, что его, как кота, подхватили под руки и притянули к себе:
— Иди сюда, дружок. Нельзя так убиваться, — Антон похлопал его по спине. — Поешь ты хоть что-нибудь, не мучай себя.
— Чтобы поправиться, нужно кушать, — присоединился к увещеваниям Октай. — Ну пожалуйста, хотя бы попробуй. Мы старались.
Врач помог дрожащему Рейдену взять в руку колобок.
— Вкусно. Очень, — закивал он с набитым ртом. — Правда вкусно, спасибо.
— Так ешь, раз вкусно. Что мешает? — Улыбнулся Антон и потрепал его по волосам.
Рейден не смог ничего возразить и занёс руку над тарелкой:
— Правда можно? — Неуверенно уточнил он.
— Конечно, для тебя готовили.
Сначала Рейден действительно старался есть медленно, делая вид, что совсем не голоден, но через несколько секунд уже с жадностью глотал рисовые колобки один за одним. Несколько раз воин чуть не поперхнулся, и врач терпеливо хлопал его по спине:
— Оголодал бедняга, — обратился к сыну Антон.
— Ещё? — Радостно спросил Октай, кивнув на опустевшую тарелку.
Господин Шульц ответил за подопечного:
— Только немного. После голодания наедаться опасно.
Рейден со слезами на глазах выхватил из рук мальчика тарелку с добавкой.
— Передай, что, если откажется от еды завтра, получит подзатыльник.
Больной стыдливо отвернул лицо, но врач схватил его за щёки и заглянул ему прямо в глаза. Рейден сразу же зажмурился от отчётливого вспыхнувшего вспоминания, как тем же самым жестом его, ещё совсем ребёнка, подчинила предыдущая хозяйка. Он попытался вырваться, но Антон не разжал пальцев. Воин покорился.
Октай подался вперёд, чтобы вмешаться, но отец резким движением ладони остановил его: «Может показаться, что это насилие, но, Лукас, прошу, переводи так, как я говорю. Критически важно, чтобы он услышал именно мои слова, понимаешь?». Октай поморщил нос и опустил глаза. Отец не отрывал от него взгляд, пока мальчик наконец не кивнул.
— Вот и отлично. Иногда правда делает больно, но её необходимо проговорить вслух. Если всё ещё хочешь стать врачом, то должен понимать. Швы ведь тоже накладывать больно.
На этот раз мальчик действительно не мог ничего возразить, кроме того, что уже давно не хотел быть никаким врачом. Но пока решил об этом умолчать. Вместо этого он только кивнул. Отец похлопал его по плечу и снова обратился к Рейдену, вжавшемуся в постель и затравленно следившему за ними красными глазами:
— Мне нужно бы, наверное, сказать, что всё хорошо. Ну, у меня да. А у тебя, очевидно, не очень.
Октай прижался к Антону и неуверенно посмотрел в его лицо, но, заметив, что на нём появилась зловещая улыбка, отшатнулся.
— Я не хочу нагнетать, но и врать не буду. Ты потерял всю жизнь за один день. Могу только представить, как тебе сейчас мерзко, больно…
Господин Шульц услышал, как Рейден втянул носом воздух и непроизвольно смягчился: «Ну-ну. Послушай, я не могу вернуть тебе прошлую жизнь. И воскресить всех я не в силах, иначе бы давно это сделал, уж поверь. Но что я могу, так это помочь тебе построить всё заново. Помочь, понимаешь, но создать за тебя смысл жизни я не могу».
Рейден вздрогнул, а затем медленно опустил веки в знак того, что понимает. Губы Октая дрожали, он шмыгал носом, но всё равно переводил.
— Неужели я настолько, — Рейден сглотнул слёзы, — настолько ужасный слуга?
— Так, посмотри мне в глаза. Ты был прекрасным воином. — Антон закусил губу. — Но ты был и костью поперёк горла. У многих. Управлять тобой было трудно.
— Но, если бы я давил не так сильно. Может быть тогда, — он склонил голову на бок и молча ожидал ответа.
— Нет, рано или поздно всё так бы и сложилось. Раз за тебя взялись, точно бы не выпустили.
Рейден ещё пару раз всхлипнул:
— Но мои ребята... если бы я изначально.
— Пошёл против своих принципов? Досконально следовал приказам? А смогли бы вы с ребятами после такого жить нормально? Остались бы вы семьёй?
— Но я, как ни крути, убил их. Всех.
— Нет, Рейден. Твои воины за тобой в ад готовы были идти. А почему? Ты показал всем, что можно жить по-другому, — он провёл рукой по его плечу.
— Но они погибли. А я жив.
Антон вскочил с постели и начал мерно расхаживать по комнате. В его голосе послышались суровые нотки:
— Чудом, Рейден. Чудом жив. Ты их не оставил, они тебя не предали. Но у вас, — он прочистил горло, — у тебя остались воспоминания. Прошлым не нужно гордиться, его не нужно боятся. Нужно просто принять.
Антон вдруг поймал себя на мысли, что начал общаться с воином на его языке – на языке цитат и афоризмов.
— Почему Вы пытаетесь меня переубедить? Ведь, — он указал пальцем на свои ноги, точнее, на их отсутствие.
— Это моя проблема. Ваши самурайские понятия о долге и мне не чужды.
Господин Шульц отмахнулся. Необходимость несколько раз разжёвывать очевидные вещи всё ещё казалась ему самым неприятным следствием жизни на земле.
— Но я должен был умереть.
— Что ж, Рейден, — врач всплеснул руками. — Я сдаюсь. Не буду тебя отговаривать. Ты уже не ребёнок. Делай, как знаешь.
— Но ведь вы уже потратили на меня силы, время, — воин втянул ртом воздух и не без усилий приподнялся. Его голос надломился и задрожал. — Деньги.
— Потратил, и что? Ты не просил меня об этом и не должен чувствовать вину. И благодарности я от тебя не требую, — холодно парировал врач.
— Но ведь вы вытащили меня с того света, — сглотнул Рейден. — И говорите, что я могу?
Антон вложил в руки воина кинжал, оставленный императрицей, и увидел, как мышцы под кожей парня начали судорожно подёргиваться.
— Раз всё обдумал, требовать от тебя жить с такой виной я не могу. Только, — он сделал вид, что задумался, но через пару секунд махнул рукой. — Нет, не бери в голову, — он хлопнул Рейдена по спине.
— Только что?
В этот момент все трое осознали, насколько воин сейчас зависит от нового господина. Рейден всеми силами старался отдалить момент принятия первого и, возможно, последнего в жизни решения. Он сжимал рукоять ритуального кинжала перетянутыми бинтами и заклеенными пластырям ладонями и ошарашено смотрел на отца с сыном. Его руки дрожали. Две крупные слезы скользнули по клинку, оставляя на лезвии мокрые солёные дорожки:
— Нужно быть смелым, а я не могу, — как бы ища поддержки пробурчал он про себя. — Но я должен.
— Кому? — С наигранным пренебрежением уточнил Антон.
Рейден резко поднял голову и в исступлении взглянул на господина Шульца:
— Я, — честно ответил он, — я не знаю. Душам предков, традициям. Никогда не думал.
Антон усмехнулся и для закрепления решил задать ещё пару вопросов:
— Не ври, Рейден. Ты думал. Иначе откуда эти попытки решить всё малой кровью? — Врач скривился. — Ты потерял всё, но, Боже, как я ни ненавижу эту фразу… Если взглянуть с другой стороны… ты обрёл свободу. В первый раз в жизни примешь своё решение. Очень жаль, что тебе сразу придётся делать такой трудный выбор, но он будет только твоим. Ни твоего отца, ни мой, ни вот его, — он указал на мальчика.
— Но ведь…
— Есть те, кто хочет, чтобы ты следовал традициям и умер. Многие хотят, чтобы ты жил. А я? Я приму любое твоё решение. А сейчас закрой глаза, никого не слушай и делай так, как сам считаешь нужным.
Рейден по старой памяти сделал, как ему велели, и перевёл умоляющий взгляд на Октая. Ребёнок стоял за спиной отца, едва дыша и прижимая руки к груди.
Неожиданно Рейден вскрикнул и с силой отшвырнул от себя клинок. Оружие соскользнуло с одеяла и звякнуло, упав на пол. Мальчик подпрыгнул от неожиданности, а господин Шульц даже бровью не повёл. Он сидел на корточках напротив постели Рейдена и настороженно наблюдал за тем, как тот пытается отдышаться. Когда воину это наконец удалось, и он поднял мокрые глаза на Антона, врач кивнул.
— Можно я буду вашим слугой? — Рейден коснулся губами его ладони. — Я готов служить только вам, что бы ни произошло. Скорее умру, чем сменю хозяина снова. Я буду с вами до конца.
Антон испытал эффект дежавю и потряс головой, чтобы избавиться от наваждения:
— Ну, что бы там ни повлияло на твоё решение, надеюсь, ты всё взвесил и принял его сам. Поздравляю.
— Простите…
Господин Шульц повернулся к Октаю:
— Воробушек, ты молодец, отлично справился. Но это пока не всё. Нам троим теперь предстоит очень долгая и тяжёлая работа. Готов помочь ему пройти через это?
Октай задумался и неуверенно кивнул.
— Что ж, молодец. Хвалю за честность. Сегодня вы, мальчики, научились принимать трудные решения.
Антон с облегчением выдохнул и мысленно напомнил себе в будущем ещё раз отблагодарить Отто за подаренный механизм принятия первых в жизни трудных решений.
Любому вошедшему сейчас открылась бы сцена, достойная Священного Писания или, по крайней мере, притчи: Рейден лежал на груди своего спасителя, сотрясаясь всем телом. Он давился горячими слезами и иногда резко всхлипывая. Антон легко и нежно накрыл парня своими тонкими руками, склонил голову и поцеловал его в макушку. Октай прижался к ним и обнял обоих. Всех троих обволокло тёплое щекочущее чувство безопасности и домашнего уюта.
Наконец всхлипывания стихли, словно со слезами из Рейдена вышли вся горечь, боль и бессильная ярость. Казалось, избавившийся от этого, он так и уснёт, уткнувшись носом в грудь заступника, но вдруг до него донеслось мерное посапывание. Стало очевидным — заснул Антон.
***
Мальчик неуверенно подошёл к двери, поднялся на цыпочки и заглянул в глазок: на пороге топталась та самая рыжая девочка, которую они с отцом пытались вылечить от кашля.
— Привет? — Октай поднял брови и внимательно посмотрел на неё.
Она смущённо опустила голову и выставила перед собой почтовую коробку, наскоро заклеенную скотчем. Коробка была размером чуть ли не в половину роста девочки, однако, казалось, не заставляла её напрягаться. Октай протянул руки:
— Что это?
Девочка ничего не ответила, и как только коробка оказалась у Октая, словно пугливый кролик, убежала в сторону леса.
Мальчик разрезал липкую ленту ножом.
Октай с трудом пододвинул к полке стул, осторожно взял в ладони копилку и только сейчас понял, что её в любом случае нужно будет разбить. Он вздохнул и выпустил бедную овечку из рук.
На треск керамики и звон осколков примчался отец:
— Что случилось? Что-то уронил? Не поранился?
— Мне кое-что нужно купить. Я решил, что там уже достаточно. Извини. Нужно было сначала спросить…
— Нет, всё нормально. Это же твои деньги. Просто предупреди в следующий раз. Я подумал, что к нам лезут воры.
Октай несколько раз мотнул головой, и отец, взяв его под мышки, помог спуститься со стула.
На следующее утро господин Шульц как обычно проходил мимо комнаты Рейдена и боковым зрением невольно зацепил окончание неожиданной сцены: Октай положил что-то на прикроватную тумбочку.
Антон прижался к стене за дверью и дождался, пока сын выскользнет в коридор. В комнате его взгляд сразу же упал на новенькую колоду карт. Под ней лежала бумажка с криво скопированными из переводчика иероглифами. Лица господина Шульц коснулась едва заметная улыбка.
Октай потёр глаза, но вместо очков нащупал на тумбочке клочок бумаги. Нахмурившись, он потянул её на себя: послышался звон монет. Мальчик поднёс записку к лицу и прочитал: «Горжусь тобой, воробушек».
***
Октай протянул воину уже настроенную гитару. Гриф был отремонтирован, но от воздействия открытого огня лак местам потрескался.
Рейден покрутил инструмент в руках, осматривая со всех сторон:
— Ты сам её починил? — Уточнил он, по-видимому, не зная, что ещё спросить.
Волчица и колли соболиного окраса, лежавшие у больного в ногах, принюхались и завиляли хвостами.
— Нет, учитель музыки помог. Склеить я смог и сам, а настроить правильно – слуха пока не хватает.
— Умеешь играть в столь юном возрасте? Похвально, — он положил левую ладонь на струны, а правой обхватил гриф.
— Умею, не на гитаре, правда. На скрипке. Сейчас покажу.
Октай соскочил с постели и выбежал из комнаты. Он вернулся уже со скрипкой в руках, встал напротив Рейдена и, опустив голову, положил инструмент на плечо.
Мальчик начал играть первое, что пришло ему в голову – недавно подобранный на слух мотив популярной среди солдат песенки. В нём не было и не могло быть ничего технически сложного или необычного, но музыка заставила замолчать даже пару неугомонных собак.
Октай поднял веки Рейден сидел напротив него, поражённо приоткрыв рот. Помотав головой, воин встрепенулся и попытался подобрать аккорды на гитаре.
Мальчик повёл раздвоенным ухом, услышав, как воин запел своим хриплым и пока ещё слабым голосом. Скрипач неосознанно заиграл громче и увереннее, почувствовав, что в унисон с ним мелодию выводит старший товарищ. Мальчик ощущал тёплое умиротворение и жмурился от удовольствия. «Только не останавливайся, просто играй», — пронеслось у него в голове.
Но через несколько секунд гармонии всё же пришёл конец. Захлёбывавшийся кашлем Рейден завалился вперёд, упав на руки, а собаки повскакивали со своих мест и бешено завыли. Октай швырнул скрипку и смычок на постель и бросился на помощь.
— Ты в порядке? Сейчас принесу воды.
— Да, всё хорошо, не переживай, — Рейден помахал рукой перед лицом и натянуто улыбнулся.
— У Вас… тебя потрясающий голос, — выпалил мальчик и лишь через несколько секунд пожалел о сказанном. — Я только хотел сказать, что Вы отлично поёте.
— А ты великолепно играешь, — без капли смущения отозвался Рейден.
Часть 2. Глава 4: “Нюансы неодолимой силы”
Рейден вздохнул и растёр онемевшие мышцы. Смириться со своим положением ему не удавалось до сих пор: протезы не слушались, шрамы ныли – нервы сдавали. Воин с детства привык контролировать тело чуть более, чем полностью, и оно беспрекословно подчинялось ему что в мире, что на войне. Но не теперь: устав от постоянного пребывания на грани, оно в один момент не выдержало и изменило ему.
— Я раньше мог бегать по нескольку часов подряд, а теперь даже подняться – проблема. — Он с ненавистью покосился на протезы и оскалился. — Смех на палке!
— Понимаю, — едва слышно шепнул Октай. — Тут нужно просто перетерпеть.
Рейден обвёл мальчика взглядом, чуть дольше задержавшись на металлической руке. Затем выдохнул, досчитал до семи и, опёршись о стену, снова попытался сделать шаг.
***
Октай поставил на тумбочку две чашки чая и опустился на край кровати:
— Хочу кое-что попробовать. Не знаю, поможет ли тебе, но мне когда-то помогло. Ты, кажется, говорил про непростое детство.
Лицо Рейдена оставалось непроницаемым, и через пару секунд воодушевление мальчика вылилось в неловкую попытку прервать молчание:
— Ну неважно. Сядь поудобнее и представь себя в детстве. В момент, когда тебе очень-очень трудно. Или очень-очень хорошо. Сколько тебе тогда было?
Рейден поджал протезы под себя, нахмурился и повёл плечами:
— Ну, допустим, одиннадцать.
— Одиннадцать, отлично, — снова оживился Октай.
Мальчик изначально ни на что не надеялся – для него не стало открытием, что затея не взывает у Рейдена особого энтузиазма, однако он всё же радовался хотя бы минимальному содействию, пусть оно и было лишь жестом формальной вежливости:
— Так вот. Представь одиннадцатилетнего Рэя. Как он выглядит?
— В смысле, как? Я, но поменьше.
Маленький психолог почувствовал, что нащупал нить, за которую можно было бы уцепиться, сдвинул очки на кончик носа, потёр ладони и уточнил:
— А шрамов у него столько же? Или меньше? Как насчёт вот этого на лице?
Воин посмотрел на Октая исподлобья, скрестил руки на груди, но в конце концов всё же вздохнул и неохотно ответил:
— Меньше, конечно. Правда, в основном они на спине – их не видно. На лице тоже есть, но не тот, что через нос. На щеке один, и губа уже разбита, кажется, — он задумчиво посмотрел вниз, как бы припоминая. — А ухо пока ещё цело. Да и татуировок нет.
Спохватившись, что выглядит недостаточно профессионально, Октай вцепился в карандаш и планшет: «Хорошо», — кивнул он. — «А волосы? Они длинные или короткие?».
— Короткие, — тотчас ответил воин. — Лет до четырнадцати нам брили головы.
— А он, этот мальчик, — Октай заметил, что снова грызёт ластик карандаша, и легонько ударил себя по лбу. После внедрения системы наказаний грызть писчие принадлежности он меньше не стал, зато выработал новую вредную привычку – бить себя по голове.
— Как он себя чувствует? Он счастлив?
— Скорее, — воин поморщил нос, подбирая слово, — смотрит куда-то вдаль и тоскует, — В до того безразличном тоне послышалось нетерпение. — Ну, может, устал. Не знаю.
Октай сделал вид, что что-то записывает. В его оправдание стоит упомянуть: сначала он действительно пытался делать запись, но получался, увы, только вид. Он поводил карандашом по бумаге, заметив для себя, что Рейден начинал рассказывать, а не просто отвечать на вопросы. Оказалось, разговорить его не так уж и сложно – достаточно всего-навсего послушать.
— Ты знаешь, почему он так расстроен?
— Там много всего, — отмахнулся Рейден.
С каждой репликой воин отворачивался к стене всё дальше, и, чтобы хоть немного видеть его лицо, мальчик был вынужден пересесть. Райден по-прежнему не выражал каких-либо определённых эмоций, но назвать его спокойным Октай ни за что бы не решился.
— Много причин? А есть среди них основная?
— Брат недавно погиб, — проговорил Рейден отстранённо.
— Какой кошмар! Бедняги! — Шепнул подросток, привыкший сочувствовать и мёртвым, и живым. — А сам Рэй понял, что произошло? Он впервые увидел смерть?
— Нет, нет. Видел и много раз. Со смертью он уже сталкивался. И ещё столкнётся. Всего-навсего часть жизни, — отчеканил он давно заученную фразу.
Октай, подражая отцу, сложил пальцы шалашиком и, повторяя за Рейденом, склонил голову на бок:
— Почему тогда его так поразила именно эта смерть? Он был рядом, когда это случилось? Или мальчики были близки?
— Они вдвоём пошли купаться на реку. Их смыло течением. Рэя вытащили, а брат захлебнулся. Собственно, дело даже не в брате, так бывает. Дело в родителях.
Октай снова вспомнил о необходимости что-то записать, но был настолько захвачен внезапным порывом Рейдена, что мысль о заполнении бумаг казалась по меньшей мере вздорной. Какой она казалась по большей мере, он сказать не мог – таких слов они ещё не проходили, да и в школьных программах их не найти. Такому учит подворотня.
— А брат был старше или младше?
— На год старше.
— Рэй не может признаться родителям? Ему страшно? Или он боится их расстроить?
— Нет, — воин нахмурил густые брови. — Нет, он только что вышел из дома. Родителям уже донесли. Мать посмотрела ему прямо в глаза и, — уголок его губ судорожно задёргался при попытке воспроизвести её интонацию, — сдержано сказала: «Лучше бы утонул не он, а ты».
Рейден громко сглотнул. Октай подался вперёд:
— Это ужасно! Это жестоко и неправильно. А Рэй что? Плачет? Может, он в шоке?
Воин покачал головой.
— А что сам к нему чувствуешь? Тебе его жалко?
— Я? Да, — Рейден вдруг снова пожал плечами, словно скинув с себя стеклянный купол, — ничего. Кажется, ничего не чувствую. Он сам виноват.
Октай выжидающе посмотрел на него и нервно потёр ладони: «То есть как виноват? В чём?»
— Не знаю, — смущённо улыбнулся Рейден. — Лучше бы и правда умер.
Он тихо засмеялся, но Октай его «шутки» не оценил. Вместо этого он обхватил холодными ладонями руку друга и заглянул ему в лицо:
— Считаешь, Рэй виноват, что выжил? Бред! Он же брата не убивал. Что он мог сделать, раз сам тонул?
— Не знаю! — Выпалил Рейден и закусил костяшки пальцев.
Случайно нащупав уязвимое место наёмника, Октай отшатнулся.
— Может и убил. Может, он тянул брата на дно. Или ещё что, — Рейден ударил кулаком по тумбочке и, видимо, испугавшись собственного приступа, повернулся к ребёнку, ища защиты или хотя бы поддержки.
Октай расправил плечи:
— Мальчик и тогда об этом думал, или эта мысль появилось позже? Свидетели говорили, что он толкал брата, или это просто предположение? Если так, то чьё?
— Рэй не знает. Только уверен, что все всё видели и тыкают пальцами ему в спину. Но сам он не помнит ничего.
Рассказ Рейдена пролил свет на многое. В частности, стало ясно, почему он так отчаянно избегает воды, особенно текущей. Более того, он объяснил, почему воин всё же поневоле лезет в воду, когда речь идёт о жизни и смерти. Октай стиснул зубы:
— Ведь он совсем ещё ребёнок. Почему эти самые родители не присматривали за детьми? Почему те, кто видел, что они тонут, не помогли?
Рейден, молча уперев взгляд в пол, обкусывал губы, пока подросток выкрикивал всё новые и новые вопросы. Затем сглотнул:
— Я, — едва слышно шепнул он, — я не знаю. Не знаю я! Ничего не знаю. Ни что такое храбрость, ни про братьев. Ничего!
Октай опомнился, осознав, что чувство справедливости снова завело его слишком далеко. Гнев схлынул, уши отложило:
— Прости меня, пожалуйста, — он поправил очки и зачесал взъерошенные волосы назад. — Ладно, забыли. А что бы ты сделал, чтобы успокоить Рэя? Ну, может, ты мог бы ему что-то сказать или погладить по голове.
— Не знаю. Ну, обнял бы, конечно? — Неуверенно начал старший из Рейденов.
— Хорошо, очень. И как ощущения?
— У меня или у него?
— У обоих. Полегчало?
Октай поднял глаза на старшего товарища и с удивлением заметил, что тот действительно прижимает руки к груди. В его позе сквозило напряжение.
— Он заплакал, — Рейден сжал кулаки. — Прижался ко мне и трясётся.
Всё ещё не до конца веря, что ему, подростку, удалось провернуть нечто подобное с имперским генералом и бывалым воином, Лукас мягко заметил:
— А Рэй довольно чувствительный ребёнок. Он любит, когда его вот так обнимают?
— Наверное, любит. Просто мало кто пробовал, — Рейден снова лихорадочно сглотнул, на этот раз даже не пытаясь сдерживаться.
Лукас потёр ладони. Довольный своей работой, он переполз с одной стороны кровати на другую и осторожно обнял друга за плечи:
— Прижми его крепче, если хочется. Можешь ему что-то сказать. Вслух или про себя. Если хочется поплакать – плачь.
Воин закивал и отвернулся, но мальчик всё же успел украдкой заметить, что его глаза блеснули.
— Я, — голос Рейдена надломился и задрожал, — я сказал бы ему, что он чувствует вещи. Пускай не самые приятные, но эти чувства помогают совершать правильные поступки. И иногда ошибки. Но именно они делают, — воин втянул воздух ртом и откашлялся, — делают его им. Не, не так. Сказал бы, что он будет страдать. Зато его совесть будет чиста.
— Так скажи ему, — усмехнулся подросток, довольный их совместным колоссальным успехом.
— Не могу. Не в моей власти говорить хрупкому существу о чём-то подобном.
— Ладно, не говори, раз вы пока не готовы, — улыбнулся Октай. — Вот, водичка. Попей.
Рейден принял бутылку из его рук, сделал три длинных судорожных глотка, затем зажмурился. Мальчик насторожился:
— Всё в порядке. Он справится: он сильный. Не такой сильный, как ты, но это только пока. Чем лучше ты о нём заботишься, тем сильнее вы оба.
Октай и сам не понял, как смог выдать нечто подобное, но ещё несколько раз мысленно повторил последнее изречение: нужно записать, пока не запомнилось.
— Да, он, — Рейден сделал паузу и задумался. — Он молодец.
— Это очень проникновенно. Можешь пообщаться с ним ещё, если хочешь.
— Спасибо, — шепнул он Октаю и обратился к воображаемой версии самого себя. — Что ж, я всегда буду рядом. Ждать тебя здесь, в будущем. Ты сделал меня тем, кто я есть.
Они посидели в тишине пару нескончаемых минут, пока с Рейдена наконец не спало наваждение. Щёки и уши генерала покрылись румянцем. Он потряс головой:
— Не ожидал, что отец научил тебя исцелять ещё и души. Ещё раз спасибо.
Октай кивнул. Взгляд его собеседника прояснился несмотря на то, что глаза покраснели, а веки опухли:
— Да не за что. Ты всё сделал сам, я лишь немного направлял. Главное – помни, что этот ребёнок – ты сам. Если ему ты позволяешь проявлять эмоции, почему тебе нельзя?
— Меня учили прощать другим и не прощать себе.
— Но ведь он и есть ты. Буквально.
Рейден промолчал. Октай не стал переспрашивать. В конце концов за сегодня они сделали то, чего Рейдену не удавалось почти двадцать четыре года. Лукас нащупал трещины в его броне и, чтобы разрядить обстановку, перевёл тему:
— Знаешь, на самом деле этому меня научил не папа. Когда он взял меня к себе, я был не в лучшем состоянии. Всё боялся, что он меня выкинет на улицу. Плохо спал, часто плакал. Ну ты понимаешь, не доверял ему. И тогда Антон, — он не мог уговорить себя произнести слово «папа», говоря о первых месяцах жизни с господином Шульцем, — отвёл меня к психологу. Это врачи такие. Помогают разобраться с проблемами и страхами.
***
— Хочешь сказать, люди действительно тебя приняли?
Ирука вдруг резко рванулась вперёд, едва не опрокинув Рейдена на землю. Он успел накрутить поводок на запястье и потянуть его на себя. Собака отчаянно замотала головой, пытаясь вывернуться и освободиться от намордника.
Октай покачал головой:
— Не совсем, всё труднее. Словно каждый раз нужно доказывать, что ты действительно чего-то стоишь. Каждый раз начинаешь с пренебрежения и, в лучшем случае, доходишь до симпатии. А потом всё заново.
Мальчик наморщил нос и замолчал. Рейден положил свободную ладонь ему на плечо:
— Путь чужака тернист и ведёт к чему-то неплохому, только если бежишь от ужасного. Всегда так было.
— Вот! — Воскликнул Лукас и опустился на колено, чтобы погладить Лесси. — Ты понимаешь. Обычно, когда поднимают эту тему, спорят, кто лучше: мы или они. Но какая разница, если плохо от этого всем? Будь моя воля, я говорил бы о том, что нас объединяет.
Рейден присел на корточки и почесал за ухом Ируки. Она немного поворчала, жалуясь на ущемление своих прав и свобод, а затем опустила морду на бёдра хозяина и вздохнула.
— До сих пор боюсь, что во время ссоры они скажут, кто я есть. Это не оскорбление, хотя я почему-то воспринимаю как агрессию. Никто так ни разу и не сказал, но, я уверен, они об этом думают. И стараюсь лишний раз ни с кем не спорить. Даже с папой. На всякий случай.
Рейден лишь смотрел на него, внимательно слушая и изредка кивая.
— С тобой проще. Но даже ты никогда не поймёшь до конца, хоть и видно, что пытаешься. Словно я только наполовину человек, и на другую, ну, ты понимаешь…
— Если ты об этом, то все мы люди только наполовину. А ты человек наполовину и половину другой половины.
Октаю не удалось сдержать улыбку:
— Это называется три четверти. Или семьдесят пять процентов.
Воин снова промолчал в ответ.
— Рэй, а ты не думал начать ходить в школу? Я мог бы попросить папу договориться с директором.
Он долго подбирал слова:
— Я ваш слуга, Тай. Я буду счастлив, если господин Шульц начнёт образовывать и меня, но просить об этом я не имею ни малейшего права.
— Он точно согласится, — в глазах мальчика снова вспыхнул огонёк, казалось, испепеливший душевные страдания, которыми он так откровенно делился ещё минуту назад. — Вот увидишь. Поговорю с ним сегодня же.
Они ещё немного посидели на траве и продолжили свой путь.
Вернувшись домой, Рейден покормил собак и принялся за уборку. Октай немного понаблюдал за его неловкими попытками управиться со шваброй и, взяв в руки тряпку, принялся вытирать крошки со стола.
— Это теперь моя работа. Я должен уметь справляться сам, пускай и трачу кучу времени. Тебе разве не нужно делать уроки, малыш?
Рейден забрал из рук мальчика тряпку и размазал крошки по столу. Октай поднял брови и закатил глаза. Совсем как тётя Глэдис.
— Давно сделано, — он перехватил швабру у отвлёкшегося от уборки пола Рейдена. — Давай всё же помогу, чтобы мы справились вовремя. Обычно, когда я прошу папу о чём-то, предпочитаю сначала наводить чистоту. Ну, знаешь, просто чтобы чувствовать себя поувереннее.
— Тактически верное решение, — улыбнулся воин.
— Эм, раз уж мы здесь так удачно собрались и убрались, я хотел бы кое о чём поговорить. Знаешь, насчёт того, что с тобой случилось, — он заметил, что Рейден нахмурился. — Прости, если я задеваю за живое. Снова. Но… было больно?
Рейден сдержанно кивнул.
— Понятно, — вздохнул мальчик. — У вас такое тоже считается унизительным, да?
Воин пожал плечами:
— Смотря о чём ты.
— Если парень нравится парню, — он робко опустил уши, прижал швабру к груди и покраснел. — Ну что? Не смотри на меня так. Не могу я с папой об этом говорить. Мне просто нужно знать, чтобы понимать, нормально это или нет.
Рейден прекратил заливать водой стол, не ставший под его руководством чище ни на крошку, и озадачено сложил руки на груди:
— Ах вот оно что. Здесь дело вот в чём, — задумался он вслух. — То, что произошло со мной – насилие, и здесь не имеет значения, кто они, кто я. А если вам обоим комфортно..., то должно быть неважно, наверное… Хейен, твой отец мне голову открутит, если узнает, что мы тут обсуждаем.
— В этом ничего такого. Он сам пытался со мной поговорить, но просто это как-то неправильно и странно. Ещё раз прости, — мальчик почесал затылок и покосился на пол. — Неловко вышло, да? Зря я это?
— Ну, я перед тобой недавно обнимал воображаемого маленького себя, — улыбнулся Рейден. — Давай так: раз стало легче, значит так нужно было.
Не успели они присесть, чтобы выдохнуть после выматывающей генеральной уборки, как в замке провернулся ключ.
Господин Шульц с порога окинул подозрительно чистую квартиру настороженным взглядом. Рейден молча взял из его рук бумажные пакеты и поставил покупки на стол.
— Что это с ним? — Шепнул Антон на ухо сыну.
— Устал. — Отмахнулся Октай и продолжил серьёзным, хотя и слегка заискивающим тоном. — Пап, я хотел бы вынести на обсуждение кое-какое предложение нижней палаты домашнего парламента.
— Об этом? — Господин Шульц покосился на Рейдена, сосредоточенно раскладывавшего продукты по полочкам холодильника. За его действиями уже почти просматривалась некая система. Насквозь неправильная.
Октай приоткрыл рот и склонил голову на бок:
— Как ты догадался?
— А о чём ещё ты говоришь с таким серьёзным лицом? — Антон потрепал сына по волосам, присел на подлокотник дивана и сложил пальцы шалашиком. — Итак, готов выслушать ваш проект.
Лукас прижал к лицу кулаки и резко раскрыл их. Его глаза блестели, улыбка была настолько широкой, что очки на розовых щёчках приподнялись почти до бровей:
— Школа.
Искоса наблюдавший за сценой Рейден прислушался. Заметивший это Антон поднялся с места, заложил руки за спину и сделал несколько шагов, измерив комнату из угла в угол:
— Языковой барьер?
— Он уже неплохо понимает немецкий. Ты же видел, как быстро он учится. Можешь сам проверить, — выпалил Октай и добавил уже рассудительнее, припоминая правила игры. — Я считаю, чтобы нас защитить, он должен уметь общаться с людьми и ориентироваться в городе, разве нет? Да и Рэй будет не единственным в классе, кому немецкий не родной.
— Что ж, справедливо, — согласился господин Шульц. — Это всё, о чём ты хотел поговорить?
— Да.
— В таком случае я приму твоё предложение, но с одним условием. Не уборка, нет. Рейден сейчас не в лучшей форме. Да-да, чёрт, знаю я, что ты давно понимаешь. Думаю, тебе нужно снова начать заниматься. Поэтому настаиваю на секции каратэ. А ты, Октай, либо ходишь с ним, либо безвылазно сидишь дома в его отсутствие.
— Присоединяюсь к занятиям, — мальчик гордо поднял подбородок.
— Договорились?
— Договорились.
Отец и сын пожали друг другу руки. Антон повернулся к Рейдену, протянул левую ладонь и чуть громче и медленнее спросил:
— Договорились?
— Договорились, — наёмник протянул ему дрожащую руку и неуверенно посмотрел ему в глаза.
***
Господин Шульц запретил наёмнику рассказывать Октаю о тех заданиях, которые давал он: по ночам врач таскал телохранителя на свои альтернативно легальные встречи. В основном в качестве устрашающей декорации. Однако, как выразился когда-то сам Рейден: «Даже если меч понадобится лишь единожды, носить с собой его нужно всегда». И он уже не в первый раз оказался чертовски прав.
В защиту господина Шульца можно упомянуть, что в тот вечер они шли на рядовую сделку, каких он провёл уже сотни. Ничто не предвещало проблем. Однако, к его стыду, он всё же потерял бдительность – непростительный просчёт в том ночном мире, который он избрал полем своего ремесла. Антон отвернулся, чтобы пересчитать деньги, когда деловой партнёр и двое его сопровождавших синхронно потянулись за пазуху.
Рейден навострил уши и ощетинил хвост:
— Прятайтеся! — Крикнул он и ринулся прикрыть господина.
Антон просочился за стену и оттуда наблюдал, как от неожиданности главный нападавший выронил пистолет, а двое других даже не успели понять, что произошло, прежде чем воин превратил их составляющие в салат. Затем Рейден склонил голову на бок и резким движением смахнул с меча кровь:
— Дайте мне какой-нить грант, я тоже его застрелю! — Рявкнул он и поднёс к горлу бандита остриё Гасителя.
Антон выбрался из своего укрытия, отряхнул костюм и похлопал подчинённого по плечу:
— Реакции идеальные, а над языком ещё предстоит поработать. Кстати, о языке, — он перевёл взгляд на задравшего подбородок и руки предателя. — Я мог бы тебе его отрезать, да только вот я не оставляю свидетелей.
Рейден вытер меч о полы его же дорогого шёлкового, но теперь уже не делового, а траурного пиджака – чтобы оружие исправно служило тебе и твоим потомкам, нужно подобающе о нём заботиться. Даже от состояния ножен зависит, останется ли он острым или заржавеет.
Антон протянул своему подопечному шарф и перчатки:
— На вот, весь мокрый. Не мёрзни. Не хватало, чтобы ты заболел.
Часть 2. Глава 5: “Хвали публично – ругай лично”
— Вы ставите мне ультиматум? — Раздула ноздри директор.
— Нет, — господин Шульц улыбнулся, откинулся на стуле и покачал головой, — что Вы? Возникло недопонимание. Я сказал только, что мой работник в детстве был лишён возможности получать образование, отвечающие стандартам нашего мудрого государства. Но он имеет это право, разве нет?
Она была наслышана о Шульцах и уже знала: что бы этот человек ни замышлял, своего он добьётся относительно законными методами. Вот только ощущение создавалось, что применяться будет закон джунглей.
— Сожалею, мы не зачисляем взрослых, тем более в середине года, — она предприняла последнюю отчаянную попытку отговорить его от сумасбродной затеи.
Кроме убеждения в её арсенале не оставалось ничего. Решение из разряда «включить и выключить»: против людей попроще могло бы и сработать, но не против господина Шульца:
— Прискорбно, — Антон придал лицу огорчённое выражение. — А в документах пишут, что вы «общеобразовательная» школа, а не «детская». Ничего ведь не поменялось? В иске указывать старую аббревиатуру?
Она откинула голову назад и болезненно потёрла виски:
— Послушайте, «общеобразовательная» значит совсем не…
Антон встал из-за стола и торжествующе улыбнулся. Он уже повернулся к двери и сделал шаг за порог, когда услышал её обречённый выкрик:
— Испытательный срок! Приносите документы, но мы берём его на испытательный срок!
***
За пять с половиной лет жизни бок о бок со школьником господин Шульц привык каждый вечер готовить ему сбалансированный завтрак. Он ни разу ещё не забывал положить в контейнер сына салат или хотя бы пару бутербродов со свежей зеленью. И это утро не стало исключением.
Прозвенел звонок, и Октай, растолкав сонного Рейдена, закинул рюкзак на парту:
— Возрадуйся, ибо сейчас будем кушать.
Уже схватившегося за замочек молнии мальчика вдруг посетила мысль, что вторую коробку с завтраком положить никто, естественно, не удосужился. Он перевёл смущённый взгляд на Рейдена, который, казалось, не замечал его волнения и безмятежно наблюдал за проплывавшими в окне облаками. Оба знали, что второй порции там нет, и оба с разной степенью успешности не подавали виду. Первым не выдержал Октай:
— Смотри, папа так много наготовил! Наверное, забыл, что у нас нет второй коробочки. Пришлось затолкать всё в одну.
Ложкой и парой цветных карандашей они быстро управились с порцией риса и салата, однако ребёнка весь оставшийся день преследовали навязчивые мысли. Ему правда хотелось верить, что папа сделал, точнее, не сделал один завтрак ненарочное, что он просто не подумал. Но вот спросить напрямую решимости не хватало. Октай был не уверен, что желает знать правду.
Оставив Рейдена склонившимся над столом в тщетных попытках справиться с домашней работой, Октай скользнул по лестнице вниз – на кухню. Он порылся в шкафчике и с довольной улыбкой извлёк на свет всеми забытый пластиковый контейнер. Заранее о его существовании мальчик не знал, однако такой обязан быть в каждом доме. Или хотя бы крышка от него, причём обязательно в одном из трёх доступных цветов – голубом, розовом или зелёном.
Сполоснув контейнер от пыли, Октай неумело нарезал колбасу, хлеб, сыр и салат, затем встряхнул получившуюся смесь. Получилось не очень-то красиво, но на этот счёт у Рейдена было своё мнение: «Какая разница? В желудке всё смешается», — часто повторял он. Мальчик выдохнул и закинул ему в пенал деревянные палочки.
Коробка с завтраком мягко ударилась о парту:
— Эй, Рэй! А я видел вчера, как папа закидывает еду в твой рюкзак, — от нетерпения подросток ёрзал на стуле.
Наёмник недоверчиво поднял бровь, но, молча подчинившись, расстегнул молнию. Затем поморщился и с недоумением по очереди выложил на стол два пластиковых контейнера. Зверолюди переглянулись, но сказать ничего не успели.
— Госпожа Шнайдер, можно пойти в столовую? — Как обычно опоздавший Бен потёр нос и жалобно пропищал, — я завтрак забыл…
Мальчик и телохранительобменялись взглядами и пригласили его к себе за стол.
***
Колесо Сансары дало полный оборот, и история с маленьким Октаем повторилась: хотя местных детей было уже не удивить «альтернативно человеческой формой жизни», как за неимением более подходящего термина называли здесь зверолюдей, Рейден всё же стал новой школьной сенсацией.
Сначала шестиклашки посмеивались за его спиной: взрослый, не умевший читать и писать, вызывал у них недоумение. В течение какой-нибудь недели самый последний двоечник почувствовал себя профессором и теперь счёл своим долгом указать Рейдену на ошибку и объяснить, как делать правильно. Это превратилось в своеобразную игру, и родители неожиданно для себя стали замечать у детей небывалый интерес к учёбе – их оценки достигли исторического максимума. И всё же средний балл класса оставался прежним. Из-за одного-единственного ученика.
Рейден казался одноклассникам загадочным и немногословным, хотя дело и заключалось в его весьма ограниченном словарном запасе. Свою коммуникативную некомпетентность он, однако, компенсировал умением внимательно слушать и иногда делать записи на языке, который дети разобрать не могли:
— Это китайский? — Наперебой спрашивали они, и сами же отвечали:
— Нет!
— Нет, я думаю, — Октай задумчиво чесал лоб, — японский или какая-то его вариация.
Восхищённые способностями необычного одноклассника, на переменах дети подбегали к их с Лукасом парте и просили написать на черновиках какое-нибудь слово. Все клетчатые листочки затем тщательно перерисовывались гелевыми ручками на запястья и плечи. Некоторые из них хранились, обменивались и передавались младшим классам как тайные знания предков.
Про таких, как Рейден, родители обычно говорили: «Этот дядя – маньяк, не подходи к нему», так что было бы несправедливо обвинять бедных детей в предвзятости. Однако даже если они сначала избегали его, считая недалёким и пугаясь необычной грозной внешности, то, по мере того как Рейден учил язык и привыкал к местным обычаям, становилось очевидно – он не такой болван, каким мог показаться.
Хотя поначалу академическая успеваемость Рейдена, мягко говоря, оставляла желать лучшего, на физкультуре ему не было равных. В соревнованиях среди шестиклашек Средняя Общеобразовательная школаСанкт-Гильгена теперь стабильно занимала первые места во всех видах спорта, включая шахматы.
— А потом Рэй как даст тренеру ногой по голове.
Пока Октай на переменах увлечённо рассказывал о тренировках по каратэ, воин, подпирая рукой щёку, скучающе наблюдал за детской стайкой.
— Докажи! — Нахмурилась Гертруда.
— И докажу! Точнее, Рэй докажет. На физ-ре.
***
После физкультуры Рейден обычно собирал вещи и уходил переодеваться в туалетную кабинку. Но через стенку до него всё же донеслось, как кто-то из мальчиков в раздевалке прорычал:
— Блин, опять урок у Генри. Не хочууууу…
Ему вторили голоса остальных, и через несколько секунд комната и коридор наполнились недовольным гулом:
— Терпеть его не могу.
— Он сам нас терпеть не может, сто проц.
— Нам ещё повезло. Типа, Рейдена он вообще ненавидит.
Воин поднял ухо и насторожился, услышав собственное имя.
— Его бесит, что он цифр не знает, — вмешался Октай. — А он, между прочим, знает. На двух языках. И на немецком скоро выучит.
— Ну, хоть на нас меньше орёт, и то радует, — подытожил кто-то. — Хотя да. Всё равно нечестно. Делает из него какого-то… козла опущения.
Прошипел звонок, для шестого класса звучавший набатом. Ученики без промедления и особого энтузиазма уселись за парты и принялись пролистывать толстые задачники, лихорадочно повторяя тригонометрические формулы, значение которых не понимали даже приблизительно.
Потрепанная книга в твёрдом переплёте шлёпнулась на учительский стол. Вместе с ней в пятки провалились детские сердца. Однако им самим пришлось повскакивать со своих мест и хором поприветствовать учителя.
— Место, — скомандовал он. — Задача 234, пункт «а», кто к доске?
Дети съёжились и пригнулись к партам, стыдливо опустив глаза. Рейден с досадой обвёл класс взглядом, немного дольше задержавшись на Октае: мальчик в смятении поджал тонкие искусанные губы, поколебался, но всё-таки последовал примеру одноклассников. Его старший товарищ стоически выдохнул и гордо посмотрел вперёд, прямо через учителя.
Господин Генри достал указку и, медленно проплывая между рядами, бил по краям парт, иногда попадая по детским пальцам. Шестиклассники не смели проронить ни звука и только смиренно отводили глаза, давая понять, что не готовы.
В Рейдене клокотала ярость: он вдруг вспомнил всю ту муштру, через которую пришлось пройти ему и его солдатам примерно в том же возрасте, что сейчас дети, и с ненавистью взглянул на профессора. Вскочив из-за парты и едва не разломав её пополам, воин подошёл вплотную к учителю. Хотя он и был заметно ниже математика, тот отчего-то вздрогнул и сделал шаг назад. Однако, через секунду взяв себя в руки, господин Генри изобразил удивление трясущемся голосом:
— Ты?! Ну выйди-выйди, попозорься, — учитель ткнул указкой во вздёрнутый кончик носа наёмника. — А мы посмотрим и посмеёмся.
Рейден тряхнул головой, подошёл к доске и взял в руки мел. Неверно расслышав, а, быть может, нарочно выбрав задание под неправильным номером, он приступил к его решению. Не успел воин дописать условий задачи, как учитель звучно расхохотался и за разорванное ухо повернул его лицом к классу:
— Посмотрите на него! Какая тут геометрия, если он даже арифметику не освоил? — Математик схватил Рейдена за шиворот и оскалил зубы. — Идиот, — он несколько раз ударил воина кулаком в лоб. — Дубина ты, понимаешь? Ду-би-на. Что с тебя взять? Команды выучил, и будет с тебя, сукин сын…
Никто из детей не смеялся. В страхе слишком громко выдохнуть и подставиться под горячую руку, они сидели кротко, словно депутаты на судебном слушанье. Господин Генри мог говорить обидные вещи, наказывать горой домашней работы, тыкать указкой, но никогда ещё дело не доходило до прямых оскорблений, тем более на такую деликатную тему. Даже сами дети не решались её затрагивать.
Учитель уже повернулся к классу, как вдруг его очки сменили координатною плоскость, ровно также как и он сам. Упав на пол, математик схватился за щёку и промакнул пальцами кровь:
— Ты чего это? — Заикаясь спросил он. — Ты что творишь, пёс?
Рейден схватил его за воротник, прокатил лицом по столу, а затем вышвырнул из комнаты, оставив в двери вмятину. Ноги учителя разъезжались на скользком паркетном покрытии, пока тот на четвереньках пытался скрыться в глубине коридора.
— Слизняк! — Выкрикнул вдогонку Лукас.
Воин сдвинул брови и молча сел на своё место. Такой тишины в шестом классе не было ещё ни на одном уроке. Даже на математике.
***
Антон, Рейден и Октай уже десять минут безмолвно сидели на стульях прямо под табличкой «Кабинет директора».
— Может, соизволите рассказать, что мне предстоит выслушать?
— Пап, Рэй, он…
— Господи, — Антон схватился за переносицу и запрокинул голову назад. — Конечно же Рэй! Ну как же иначе?
В этот самый момент дверь кабинета приоткрылась. Их пригласили войти.
— Сегодня мы собрались по экстраординарному поводу. Господин Андо избил учителя на глазах у детей.
Скрипучий голос директора не смог перебить гул, поднявшийся среди родителей и учителей после этих слов. Ребёнок из раздевалки в спортзале примеряет костюм и рубашку, работает 5/2, но остаётся ребёнком из раздевалки:
— Он плохо влияет на наших детей!
— Ладно, влияние. Что, если он кого-то из них изобьёт?
— Он неуправляемый.
Господин Шульц сложил пальцы шалашиком и бросил на наёмника едва заметный суровый взгляд. Рейден тихо сидел в углу и даже не пытался оправдываться. Зато взгляд этот перехватил Октай. Они вызывающе вскинул голову и ближе прижался к другу.
— Да вы взгляните: чистой воды животное. Пялится в одну точку и даже не понимает, что сделал что-то не то, — выкрикнул чей-то отец.
Октай вскочил:
— Всё он понимает! И ничего плохого он не сделал. Он лишь защищал нас от господина Генри, вот и всё. Кого угодно спросите…
Родители опустили глаза на детей, благополучие которых, согласно всеобщей негласной договорённости, сегодня было приоритетом. Избегая зрительного контакта, дети, как один, уставились в пол. Октай рухнул на ковёр и уткнулся лицом в колени. Настало время Рейдена его утешать.
— Что ж, раз возражений по существу не имеется, — устало произнесла директор, — я вынуждена отстранить Рейдена Андо от учёбы...
Не успела она договорить, как Гертруда запрыгнула на стул и изо всех сил закричала:
— Это правда. Господина Генри даже старшеклассники боятся, — она закатала рукав и, потрясая запястьем со следами от указки, торжествующе продолжила. — Он кричит на всех, и бьёт. А сегодня назвал Рэя и Тая животными.
Вслед за ней поднялся ещё один ребёнок:
— И говорит, что если мы на его уроках молчим, то и дома чтобы, заткнувшись сидели.
Дети один за одним начали вскакивать со своих мест и тут наружу пробилось всё: обращение на «ты», пинки и тычки, унижения, крики и истерики, завышенные требования, насмешки и насилие. Репутация школы потеряла ещё больше, чем до собрания, призванного успокоить родителей.
Октай опустился на пол рядом с другом и обнял того за плечи. Затем Лукас раздул ноздри и укоризненно посмотрел на отца.
Симпатические чернила проступали на огне, который в очередной раз развёл Рейден, в одночасье превратившийся из козла отпущения в защитника шестиклашек и их духовного лидера. В течение недели почти половина детей записалась на секцию каратэ, в которую ходили их одноклассники.
***
— Мальчики, я задолжал вам извинения. Особенно тебе, Рэй. Я был предвзят и постараюсь впредь доверять вам обоим больше, — он поджал губы и протянул Октаю руку. — Мир?
Надувший щёки мальчик посмотрел в абсолютно спокойное лицо воина и нехотя протянул ладонь отцу:
— Ладно, мир. Но это было очень больно.
Начинал накрапывать мелкий дождь.
— Знаю, и очень сожалею, — Антон достал зонт, встряхнул его и раскрыл его над головами подопечных. — Одно только не понимаю: почему вы всё это время молчали и не жаловались на математика?
Октай наградил его многозначительным взглядом:
— Пытались. Сначала. Но делали это по одному, и никто нам не верил. Пришлось привыкнуть.
— Ты мог бы мне сказать. Я бы поверил.
Мальчик, не поднимая лица, пожал плечами, как бы укоряя: «А сегодня поверил?».
Врач почувствовал, как по щеке пробежал холодок: у ребёнка появились секреты и проблемы, которыми он отказывался делиться. Самое страшное, что причины у него и правда были вескими. А ведь мальчику всего четырнадцать. Это часть взросления, но разве не должен был Антон стать сыну самым близким человеком? Призрак существа с оленьей головой вдруг отчётливо напомнил о себе. Врач ослабил галстук и натянул улыбку:
— Ясно. Но ради Рэя решили наконец объединиться?
— Он показал, что можно не терпеть, а дать отпор. Ты бы видел, как этот, — в глазах Лукаса блеснул огонёк, на губах показалась зловещая улыбка, а кулаки сжались, — этот учитель дрожал. Как мы на его уроках. Потрясно!
Антон сглотнул и вытер со лба капли пота, смешавшиеся с дождём:
— Понимаю, — он попытался осторожно сменить тему. — Ну, занятия завтра в любом случае отменены. Будет разбирательство. В качестве извинения готов устроить вам культурную программу. Выбирайте, куда пойдём: кино, кафе, театр?
Рейден склонился над мальчиком, накрывая его своим плащом. Они с Октаем немного посовещались, затем встали в полный рост и гордо подняли головы. Ребёнок громко объявил вердикт:
— Юношеский состав нижней палаты домашнего парламента постановил: всё вышеперечисленное.
***
Врач прикрыл дверь, улыбнулся и склонил голову на бок. Немного понаблюдав, он поставил на пол деревянный поднос и подсел к детям:
— Чем занимаетесь, мальчики?
— Да так, игра одна. — Октай был не в восторге от того, что отец застал его за картами, но выкручиваться и оправдываться на глазах у Рейдена не хотелось. Он принял решение идти напролом и позориться до конца, изображая дурака. Хотя, согласно результатам последней партии, он и не притворялся. —Тут нужно…
— … чтобы не осталось карт. Переводной, подкидной? — Антон измерил взглядом толщину колоды. — Тут ещё половина, джентльмены. Не возражаете, если я?
Рейден оторвался от веера, оставшегося у него на руках после предыдущего кона, ловко вытянул шесть карт и передал начальнику. Антон сдержанно поблагодарил наёмника, расправил их и, нахмурившись, переложил одну на левую сторону. Дождавшись, пока Октай сделает ход, врач выкинул на пол две шестёрки. Мальчик в недоумении посмотрел на друга снизу-вверх. Рейден задумчиво кивнул: «Да, так можно», — хмыкнув, он сгрёб три шестики. Октай неуверенно взял карту из колоды.
— Моя очередь? — Бросив взгляд на козырь, Антон довольно сощурился и переложил ещё одну карту.
Заметив это движение, Рейден неодобрительно поднял бровь.
— Ну как! Знаешь, что у меня, на руках, — Шульц даже не спрашивал, скорее утверждал.
Воин нахмурился, посмотрел ему в глаза и серьёзно ответил:
— Из лягушьих лап только князь, сиськи сверху и сиськи обвисшие.
Сын с отцом переглянулись. Муха, пролетавшая неподалёку, перестала жужжать в знак солидарности. Антон прочистил горло и хмыкнул:
— Вот и проблемы с математикой, о которых говорили на собрании, — врач одну за одной выложил карты на пол. Рейден угадал всех козырей. — Вот это всё, — не отрываясь от объяснения, он отхлебнул кофе, — Разложи-ка, пожалуйста, в порядке возрастания. Это значит: от меньшего к большему. Без учёта козырей.
Рейден поменял местами тройку, четвёрку, восьмёрку, девятку, даму и короля.
— Хм, верно. Принцип работы чисел ты понимаешь. Стало быть, проблемы со словами для них? Октай, помогай! Как будет «два» на вашем языке? «Твоо»?
Октай не понимал, что должен чувствовать, наблюдая, как отец превращает их чемпионат на звание дурака нижней палаты домашнего парламента во внезапный урок, но всё же решил сотрудничать.
Так, меньше чем за полтора часа им удалось пробежаться по словам для обозначения цифр и даже немного затронуть числа. После этого Антон устроил Рейдену небольшую контрольную. Он выложил перед ним тройку, накарябанный на клочке бумаги «+», восьмёрку, «–», шестёрку и «=»:
— Нужно сосчитать, сколько это будет, и прочесть вслух.
Рейден взял в руки колоду, хрустнул ей и выложил на пол пятёрку: «Drei… plus acht minus sex…».
— Sechs, — Антон поправил его и опустил глаза на Октая, залившегося краской. — Продолжай, «ist gleich…».
—…ist gleich fünf.
— Сойдёт, — поморщился врач.
***
Разбуженный криком, воин спросонья вскочил с постели, зевнул и потряс ребёнка за плечо: «Эй! Что случилось?»
Октай вздрогнул и поёжился:
— А, извини. Просто кошмар приснился.
— Не все плохие сны заставляют кричать, — тон Рейдена ясно давал понять, что он ждёт подробностей.
Мальчик вздохнул и поведал другу о своём повторяющемся кошмаре:
— Всё началось как обычно: с того раза. Когда мы налетели на красные флажки, и ты тогда на меня так посмотрел. Думал, что я смогу договориться с людьми. Помнишь?
Рейден нахмурился и неопределённо хмыкнул.
— А потом мне снится, будто я стою над пропастью, из которой веет смертью. Вокруг стелется туман. Я вижу только оттенки серого, смотрю вниз, а в глубине возвышается гора белых костей. И они тянутся ко мне. И в этот момент я обычно просыпаюсь, но меня не покидает ощущение, что когда-нибудь они меня достанут. Ещё ноги и руки, — он осёкся, поднёс к лицу друга левую, ампутированную практически по локоть руку и ухмыльнулся, — ну, рука. Холодеют и немеют.
Не дождавшись ответа, мальчик откинулся на постель и посмотрел на потолок, который они с отцом когда-то обклеили флуоресцентными звёздами:
— Как думаешь, это вещий сон? Ты веришь в вещие сны, Рэй?
Воин скрестил руки на груди и снова промолчал. Октай продолжал:
— Папа говорит, сны отражают наши мысли и переживания. Когда мозг их обрабатывает, получаются такие вот странные образы.
— Твой папа – умный человек. Думаю, он прав. Если тебя что-то тревожит, можем поговорить.
— Спасибо, Рэй. Мне уже лучше.
Не в состоянии снова заснуть, они так и пробеседовали до утра, пока свет звёзд, небесных и потолочных, не уступил место рассветным лучам.
***
В темноте пещеры, невзирая на спёртый воздух, могильный холод и стоны десятков раненых, не смыкали глаз Оракул и её юная помощница. Больные корчились на полу, хватались за животы и перемотанные головы, плакали от боли и горя. Немногие успевшие прийти в себя воины помогали своими спасительницами облегчать страдания товарищей.
Рыжая девочка смочила тряпку в деревянной лоханке, выжала её, а затем бережно протёрла вески и блестящий лоб раненого солдата. Болезненно поморщившись, он пошарил трясущейся рукой в воздухе, схватил её запястье и прошептал что-то слипшимися губами. Сил на то, чтобы притянуть её к себе у него не оказалось.
— Что? — Тихонько переспросила она и наклонилась к нему. — Простите, не услышала.
—… ды… во…ды, — пробормотал воин, опираясь на её руку.
— А, да, конечно. Сейчас, потерпите, — девочка скрылась в коридоре и выпорхнула из пещеры.
Вернувшись, она обхватила голову парня руками и, слегка наклонив её вперёд, дала сделать несколько глотков из блюдечка.
— Спасибо, — он со стоном разлепил глаза. — А, ты, малышка? Одна? Ручки совсем холодные. Не бойся. Сейчас немного приду в себя и разведу костёр, — он через силу улыбнулся и приподнялся на локтях. На этот раз собственных.
Только присоединившаяся к сцене Шейла присела на корточки и потрепала воина по волосам: «Она не одна, Горо. Спи». Оракул уложила его себе на колени и напоила лекарством: «Лежи, поправляйся».
— А мы где? А остальные? — Прохрипел он, всё ещё пытаясь подняться.
Шейла сунула ему в рот градусник, замешкалась и провела рукой по горячему лбу:
— Поспи, котёнок, — вздохнула она и приложила указательный и средний пальцы к его шее. Воин глубоко вздохнул и обмяк на её коленях.
Девочка переминалась с ноги на ногу, прижимая к груди пустое блюдце:
— Бедняги. Они расстроятся, когда узнают.
— Хотя бы выживут – это главное, Инга, — Оракул поднялась и взяла ладони девочки в свои. — Передала людям вещи генерала Андо?
Инга кивнула и, молча глядя на наставницу, ожидала дальнейших расспросов.
— Молодчина. А сейчас иди-ка правда отдыхать и греться.
Проходя меж рядами больных, Шейла переворачивала их на бок, укрывала одеялами и проверяла температуру. Если они просыпались и спрашивали, как чувствуют себя остальные или где их командир, она лишь доброжелательно улыбалась и снова погружала их в сон.
Часть 2. Глава 6: “Круши, ломай, грабь, смотри ответы в конце учебника”
“Она плавает в формалине
Несовершенство линий
Движется постепенно”
Flёur
Снаружи не было ни души. По крайней мере, живой. В такой мороз никто не решился бы выйти на залитую дождём и неоновым светом улицу. Но для поддержания сносного уровня психического состояния города подобное положение дел было очень даже кстати.
Антон, словно тень, парил вдоль мокрых тротуаров, а ветер с ворчливым свистом трепал полы его пальто. Он двигался так плавно, что слился с ночью, и присутствие его мог выдать разве что сигаретный дым. Врач оглянулся, скользнул в арку и скрылся в переулке, где его уже ждали.
— Дело сделано. — Рейден поднял лицо, и его глаза по-кошачьи сузились. Почти детского ликования не могла скрыть даже мэнгу.
— И где ты шароёбишься? В каких кустах тебя… — Антон осёкся. —Впрочем, ладно.
Наёмник похлопал по багажнику оранжевой малолитражки:
— Вот.
— А это что? Где ты это взял? — Пытаясь кричать шёпотом, врач заскрипел зубами и закашлялся. Причина была в курении, а точнее, в попавшей в горло сигарете.
Вопреки всем предостережениям криминальных фильмов, он взялся курировать идиота. Запомните дети – курирование вредит вашему здоровью.
— У? А, машина, — Рейден беззаботно махнул рукой. — Да стояла полчаса, никто за ней…
Антон зашипел и принялся массировать виски, но парень уже открыл багажник и, сияя от счастья, раскачивался вперёд-назад, перекатываясь с пяток на носочки:
— …не приходил, — не теряя энтузиазма, закончил он.
Наступила минута звенящего безмолвия. Рейден, улыбаясь до ушей, вглядывался в неопределённую гримасу на лице господина Шульца. Наконец наёмник снова зажмурился, но уже не только от удовольствия: на глазах выступили слёзы. Он поднял брови и втянул ртом воздух.
В этот момент работодатель уставился на него в упор. Рейден в экстренном порядке прекратил процесс зевания. Врач фыркнул, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Когда он снова повернулся в сторону раскрытого багажника, сквозь маску снобизма всё же пробилась дьявольская ухмылка:
— Неплохо, сынок, — Антон потрепал волосы подчинённого, а затем пару раз хлопнул его по спине. — Я поведу.
На протяжении всего пути тишина была их немым спутником. Подперев рукой щёку, Рейден лениво провожал взглядом фонари и дорожные знаки. Они ехали на разумной скорости. К чести Господина Шульца, за рулём он вообще ничего не нарушал. Точнее думал, что не нарушает. Из всех правил он слышал только про те, что касались циферок. Антон ещё в школе осознал: проще один раз понять принцип, чем заучивать наизусть все его следствия. Полистав справочник автомобилиста, он вынес для себя главное правило: не успеваешь затормозить – прибавь газу: дешевле выйдет. Его креативного подхода экзаменаторы не оценили, но господин Шульц не сильно расстроился: в конце концов, согласно конституции, у всех граждан и так были права, а лишнего ему и не надо.
Рейден нашёл кнопку, открывающую и закрывающую окно: это его немного развеселило. Жаль только, что спустя десяток циклов нажатий, Антон резким движением вывернулся назад и перехватил запястье наёмника. Рейден ещё больше разочаровался в вечере, выдохнул и пристыженно уставился на свои грязные ботинки.
— Рэй! — Машина была ему настолько мала, что руль оказался едва ли не меж коленей.
— У?
Врач безучастно следил то ли за дорогой, то ли за тем, как дворники смахивают капли с лобового стекла:
— Ты что, не понимаешь дроби?
— А?
— Фрау Крюгер на тебя жалуется, — Антон пристально посмотрел на него в зеркало заднего вида и слегка приподнял бровь.
Рейден ничего не ответил, отвёл глаза и лишь отрешённо скользнул пальцем в латексной перчатке по холодному окну.
Через несколько минут оба вышли из машины.
— Это какая часть?
— Две восьмых!
— Сокращай, блять, я же учил, — врач дал Рейдену символическую затрещину. — Бестолочь... Я ему раз сказал – он не понимает. Я ему два сказал – он не понимает. Вот одна восьмая, — тяжело замахнувшись, он опустил топор – кровь прыснула на заросшую щетиной щёку, — теперь. Теперь одна восьмая. А если ещё раз разделить, но уже на три части?
— Мелко слишком. Не бывает так.
Он получил ещё один подзатыльник, на этот раз вполне себе конкретный:
— Ну, во-первых, бывает. А, во-вторых, – теоретически, Рэй, теоретически, — господин Шульц развёл руками. — Ты всё ещё слишком и чересчур генерал. Для математики нужно воображение.
В мучительных раздумьях Рейден возвёл глаза к небу, присел на корточки и начал обречённо чертить цифры монтировкой по песку:
— Одна-а-а-а-а… солнце на востоке, четыре, один в уме… да ещё добавить... двадцать четвёртая?
Антон хмыкнул и удовлетворённо кивнул – Рейден облегчённо выдохнул и зевнул.
Врач размазал кровь по лбу; обернувшись к подчинённому и взглянув на часы, господин Шульц зевнул сам, тут же спохватился, но исправлять что-либо было уже поздно. Вглядываясь в туман морозного утра, где вдали уже краснелось жёлтое солнце, Антон перевёл дыхание и произнёс в пустоту:
— Об этом – никому, — после короткой паузы, уверенности в его голосе заметно поприбавилось. — И не стирай больше белую рубашку с красным галстуком, ей-богу.
О чём именно «этом», Рейден не понял, но уточнить не решился.
***
Гениальный план по перенаправлению энергии Рейдена в мирное русло за авторством коалиции Шульцев сработал безукоризненно. Вот только не очень своевременно. Помимо тренировок, Октай постепенно начал привлекать отчего-то хронически сонного телохранителя к работе своей волонтёрской организации. Но разве не этого они с отцом добивались? Чем меньше у наёмника сил – тем реже он бедокурит.
Сначала Октай с Рейденом просто собирали мусор в городском парке, но с каждым разом задания, на которые они подписывались, становились всё экзотичнее и экстремальнее. Поездки в приют для больных лебедей, региональный костюмированный день селёдки, кольцевание птиц на станции, а в это воскресение они помогали организовать полевую кухню для участников исторического фестиваля. Ни один из них готовить не умел, но стоять под дождём в ноябрьский выходной и разливать по мискам-попрошайкам реконструкторов кашу с комочками больше никто не согласился. К тому же, какое-то отношение к полевой кухне Рейден как в прошлом генерал всё же имел.
Но не успели они отработать и трёх часов, как со стороны дороги рядом с лесом послышался скрежет металла, крик и приглушённый детский плач.
Рейден задрал голову и навострил уши. Оглядевшись, Октай заметил, что встревожился не только его друг – переполошились все окружающие, только вот они, наоборот, стыдливо опускали глаза и поджимали губы.
Лесси завыл и бросился вниз по склону. Ирука подняла переднюю лапу и, натянутая как тетива, ожидала команды хозяина. Рейден нахмурился и обратился к мальчику, испуганно наблюдавшему за каждым движением старшего товарища:
— Стой здесь. Скоро вернусь.
Рейден не обманул и действительно вернулся меньше чем через пять минут, вот только Октаю, у которого в морозный день на лбу выступила испарина, они показались вечностью. Первое, что он заметил сквозь тёмные пятна перед глазами – как вокруг ног воина вьются собаки. Запрокинув голову, мальчик близоруко сощурился и сглотнул сладковатую слюну. Его зрачки вдруг расширились: он сорвался с места и подбежал. Уже рядом с телохранителем, ноги подростка подкосились, и он, тяжело дыша, опустился на землю. Рейден встал на колено, чтобы Октай смог лучше разглядеть его ношу.
— Та самая? — Поймав на себе вопросительный взгляд товарища, запыхавшийся ребёнок спутанно пояснил. — Рыжая. Твои вещи принесла. Гитару там, карты.
Рейден кивнул в пустоту и провёл ладонью по её коротким спутавшимся волосам.
Подросток ещё раз осмотрел дрожащую девочку, но на этот раз повнимательнее и с ног до головы: на ней почти не было одежды, а лоскуты лёгкой ночной рубашки едва прикрывали бёдра. Мальчик заглянул ей в лицо: вся его левая сторона была покрыта чёрной кровавой коркой. Лукас почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Смутное воспоминание заставило кулаки сжаться от бессильного гнева. Зубы едва слышно скрипнули.
Воин плотнее завернул хрупкое тельце в свою больше десяти лет переходящую от больного к раненому куртку и, глядя прямо в глаза, обратился к Октаю:
— Помочь ей сможешь?
— Мало чем, — подросток закусил губу и покачал головой. — Дать обезболивающего, обработать раны разве что, но этого недостаточно. Нужен папа, а лучше – тётя Глэдис.
С каждым его словом лицо воина становилось всё мрачнее, а взгляд скользил всё дальше за макушки сосен и елей. Дослушав, Рейден поднялся на ноги, одной рукой вырвал миску из рук первого человека в очереди и, не обращая внимания на онемевших реконструкторов, прямо из чана щедро зачерпнул ею каши. Затем протянул полную чашку подростку:
— Накормишь, как проснётся, — объяснил он и добавил. — А мне? Мне ты сможешь помочь? Звони родителям, и ждите здесь. Мне нужно кое с чем разобраться. И это уже надолго.
Октай отрывисто кивнул и придержал полу тента, пока Рейден заносил девочку в тепло. Слово «родителям» зацепило мальчика лишь спустя несколько секунд. Он не знал, как подступиться к деликатному разговору, а потому справедливо решил, что сейчас не лучшее время. Очевидно не замечая его задумчивости, Рейден взял инициативу на себя и сказал уже уверенно:
— Всё получится, воробушек. Рассчитываю на тебя.
Он похлопал подростка по плечу, подозвал волчицу и скользнул вниз с холма, не оглядываясь на оставшихся далеко позади растерянных реконструкторов, истерзанную девочку, полного решимости Лукаса и маленького, но храброго пёсика.
***
Найти место оказалось совсем не трудно. Нос Ируки вёл их в глубь рощи, и не было сомнений, что в тот самый день завоёванные земли покинул не он один.
Рейден не бежал, но его шаги были такими широкими, решительными и неотвратимыми, что Ирука высунула язык и перешла на рысь. Собака несколько раз жалобно скулила, раздирая лапы и нос о кусты шиповника. Ветви хлыстали её хозяина по лицу, но тот не замедлялся даже чтобы их раздвинуть. Промокшие кроссовки, явно не предназначенные для спонтанной пробежки по лесополосе, скользили на трухлявой коре сырого валежника. В какой-то момент беспокойство пересилило почти слепую преданность Ируки. Она остановилась и надрывно тявкнула. До знакомства с Лесси она и сама не догадывалась, что существо её вида может издавать подобные недостойные звуки.
Её неприкрытое сомнение, похоже, немного отрезвило Рейдена. Он сделал несколько хлюпающих шагов назад, присел на корточки и погладил вздыбившуюся шерсть собаки:
— Прости, девочка. Сейчас мне очень нужно твоё чутьё. Дома дам тебе целую гору мяса. Обещаю. Идём?
Он встал и, склонив голову на бок, посмотрел на неё сверху вниз. Немного поколебавшись, Ирука поднялась с перегнивших листьев, отряхнулась от налипшей грязи и засеменила вслед за хозяином.
Уже стоя на пороге покосившейся избушки, Рейден вдохнул через рот и вытер кровь с разодранного ветками лба. Не рассчитав силы и отравившись морозным воздухом, воин пошатнулся и, едва не упав на колени, схватился за спасительную ножку стола. Рука сама нащупала под лавкой топор.
В затуманенном мозгу всплыли уроки математики: несмотря ни на что, господин Шульц был хорошим учителем – нужно было подключить изрядную долю воображения, чтобы додуматься разделаться с горе-отцом, разделав его на такое количество частей.
Ирука забилась в угол, поджала хвост под себя и жалобно заскулила.
Новому порыву ветра не удалось проветрить затуманенный разум Рейдена. Он неуклюже поднялся на ноги и сделал широкий нетвёрдый шаг с порога, углубляясь в лес. Дрожа и отводя уши назад, Ирука выползла из-под лавки и, старательно избегая алых луж, высунула нос из хижины. Зарычав и исступлённо тявкнув в пустоту, она выскочила на крыльцо и бросилась вслед за хозяином.
***
Его трясло, мутило и мотало из стороны в сторону. Собака покорно плелась позади. Время от времени она отрывисто гавкала, но с каждой новой тщетной попыткой образумить хозяина её морда опускалась всё ниже, а дистанция между ними увеличивалась – он больше не обращал внимания ни на её чутьё, ни на её предчувствие. Теперь он был тем, кто вёл их на заклание.
Когда после долгих скитаний они наконец набрели на одинокую хижину рядом с озером, Ирука ощетинилась, попятилась назад и, взвыв, легла на землю. Рейден, не оглядываясь и не замедляя шаг, запрыгнул на крыльцо. Он скользнул внутрь, даже не задаваясь вопросом, почему дверь не заперта. Собака нехотя протиснулась в образовавшуюся щель.
Как снаружи, так и изнутри место выглядело обычным домом, однако Рейдена сюда что-то отчаянно влекло, а Ируку оно с таким же отчаянием отталкивало.
Воин огляделся и без колебаний подошёл к одной из дверей в глубине дома. Он резко дёрнул ручку, и в нос ударил такой едкий запах морозной свежести, что создалось ощущение, будто бы он взахлёб выпил миску борща, но не на томатной, а на зубной пасте. Рейден скользнул внутрь и двинулся вперёд, прямо в шторм.
Волчице едва удавалось переваливаться через сугробы. Она ненавидела холод. Одна мысль о нём приводила её в ужас, две – лишали рассудка. Но хозяину могла, даже не так – должна была, понадобиться её помощь, и собака стоически переносила лютую стужу и свирепый мороз. Подушечки на её лапах высохли и потрескались. Каждый шаг оттискивал на снегу мелкие кровавые штампы.
Немного замедлить Рейдена смогла лишь тупая давящая боль в ноге. Он заинтересованно сощурился, согнулся, опираясь на колени, и только тогда заметил торчащую из-под снега голову. Она кусала воина за лодыжку. Он уже замахнулся, и одним ударом стряхнул бы с себя стёртые зубы головы, если бы не вцепившаяся в неё Ирука. Волчица вгрызалась в кожу на затылке, вырывая клоки из копны белых волос и расцарапывая лицо. Рейден, всё ещё покачиваясь, мягко опустился на снег и приказал собаке выплюнуть истерзанного пленника.
Тот застонал и поднял на воина влажные прозрачные глаза. Весь вид его кричал, насколько он истощён, но Рейден был оглушён и контужен и лишь равнодушно смотрел на него, поочерёдно моргая глазами.
— Эй ты! Помоги, — шепнул мученик бесцветным, как и он сам, голосом. Метель забивала в рот и нос снежную крупу. — Прошу.
Часть Рейдена, всё ещё остававшаяся Рейденом, ощущала себя так, словно находится в горячечном сне, причём не в своём: обычно он с удовольствием предложил бы помощь первым – по-другому воин просто не умел. Так ему, во всяком случае, всегда казалось. Однако сейчас он слышал насмешливый баритон, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы и щекочущий дёсны:
— А что я получу взамен?
— Чего ты хочешь? Кроме жизни, всё забирай. — Взмолилась голова и сморщила нос, видимо, чтобы заплакать. Но воды на слёзы в организме не хватило. — Помоги только…
— Твой глаз, — в голосе воина послышались помехи, будто бы звук расщеплялся на десяток посторонних частот. Это едва уловимое изменение заставило Ируку взвыть и лечь на снег, прикрывая лапами нос.
Пленник вцепился в последнюю соломинку и выпалил:
— Забирай – он твой! Только здесь меня не оставляй.
Рейден схватил его под челюсть и потянул на себя. Голова отчаянно застонала, но была слишком слаба, чтобы сопротивляться.
— Напряги мышцы: попробую раскопать, — шумов в голосе воина стало чуть меньше.
Голова не успела ничего возразить, и Рейден бросился разрывать снег голыми руками. Кожа на пальцах ободралась, капли крови мгновенно растапливали мелкие куски льда, на которые натыкались стёртые ногти.
Когти Ируки были поцарапаны и переломаны уже после внезапного марш-броска по лесу, но не помогать хозяину она просто не могла.
— Эй! Ты что делаешь?
Одышка Рейдена усиливалась, кашель становился всё громче и суше.
— Остановись! Стой, говорю! Прекрати, Рейден.
Звук имени неожиданно сработал и мгновенно привёл одержимого в себя. Весь красный и мокрый от тяжёлой работы, он замер и прислушался: «Ты меня знаешь?».
— Все тебя знают. Растопи лучше снег, валенок. Пока будешь рыть, окончательно замёрзнешь.
Воин тряхнул рассыпавшимися по лицу волосами и послушно сделал, как ему сказали. Его глаза понемногу начинали светлеть, но дымка в них растворилась ещё не до конца.
— Так сильно не грей, — голова, с этого момента повышенная до «головы с шеей и левым плечом», теперь говорила ласково и тихо, — околеешь. Какая кличка у волчицы?
— Не понял, — безучастно ответил воин.
Вдруг за его зрачками что-то всколыхнулось:
— Имя? — Он наконец отвлёкся и посмотрел на собаку. Та заглянула ему прямо в глаза и обессиленно завиляла хвостом. — Ирука зовут.
Рейден внезапно пошатнулся и опрокинулся вперёд. Запустив ладони в снег, он почувствовал жжение, то ли от собственного огня, то ли от сбитых в кровь костяшек, то ли от холода.
— Да что с вами, факелами, такое? Загораетесь вечно, потом ещё этот дым в башке. Ты в порядке там? Живой? — Участливо поинтересовалась голова. — На твоём месте я бы отдышался. Только снег не жуй – он тебя добьёт. Давай: вдох-выдох.
Воин, не торопясь, растопил оставшийся снег, и верхняя половина тела пленника смогла двигаться без препятствий. Он сделал глубокий вдох, как сам же учил Рейдена, и через несколько минут из своей горизонтальной могилы выбрался Белый Лис. Сначала он стоял на ногах нетвёрдо, но понемногу силы проникали в атрофированные мышцы. Лис тряхнул облезшими и покрывшимися льдом хвостами, затем подставил лицо ветру и улыбнулся.
Тяжело дыша, Рейден повалился на землю. Дух подошёл ближе, направил сверху вниз пару дежурных благодарностей и растаял в воздухе. Или же просто скрылся за стеной метели – этого воин разобрать уже не мог. В его ладони что-то сверкнуло и обожгло холодом все жилы до самого сердца. Он сжал это в кулаке, ощутив долгожданное облегчение, и уже готов был уснуть на снегу с собакой под боком, как вдруг его схватили за шкирку, грубо встряхнули и вышвырнули из комнаты на паркет. Он ещё не успел отделаться от звона в ушах и разлепить веки, как его встретил град пощёчин:
— Вор! Кто твой хозяин? Отвечай, паскудник.
С утробным рычанием Ирука вцепилась в локоть нападавшего. Рейден не успел заметить, кто его колотит, но, воспользовавшись замешательством, вырываться и пробежал несколько десятков метров сквозь чёрный лес прежде, чем заметил, что собаки рядом нет. Сегодня она не раз доказала ему свою преданность, и он не мог поступить с ней бесчестно.
***
Грязные и замученные, Рейден с Ирукой вваливается в дом. Первым, кто их поприветствовал, стал Лесси, тщательно обнюхавший сначала кроссовки воина, а затем и свою подругу. Разузнав достаточно, он пару раз тявкнул, призывая хозяина, медленно завилял хвостом и принялся облизывать покрытую царапинами морду волчицы. В любой другой день за подобное вероломство он потерял бы несколько клоков шерсти, но воевать нужно, когда всё хорошо. И она, прихрамывая и всё ещё оставляя за собой кровавые разводы, поплелась за ним на кухню.
Господин Шульц проводил собак взглядом и сосредоточил всё внимание на Рейдене:
— Не ранен? Бледный весь, — нахмурился врач. — Словно вот-вот свалишься.
Оглушительная вспышка посреди комнаты заставила Антона схватиться за уши, а Рейдена – упасть на колени. Через мгновение из воздуха соткался широкоплечий силуэт. Он был даже выше Антона и едва не задевал люстру головой. На тёмной коже блестели мелкие снежинки и светились аквамарином татуировки, изрядно напоминавшие орнамент той, которая красовалась на правом плече Рейдена. Мужчина осмотрелся и торжествующе воскликнул:
— Ага, вот и хозяин объявился, — он с остервенением схватил безоружного воина за горло и вжал его в стену.
Рейден захрипел, его глаза намокли. Но превратившиеся в кровавое месиво пальцы продолжали царапать руку нападавшего.
— Зачем подослал его? Почему сам ко мне не пришёл? Как мужчина.
— Не посылал он, — из последних сил прохрипел наёмник, — я сам пришёл. Сам.
— Заткнись, челядь, не с тобой толкую, — он пихнул Рейдена коленом под бок, стиснул зубы и вырвал из груди воина что-то, напоминавшее маленький тлеющий шарик. — Видно, совсем ты оскотинился, раз без разбору нанимаешь таких вот… Полюбуйтесь, чуть не испортил.
Визитёр внезапно дёрнулся и застыл, ошарашенно вглядываясь в пустоту. Его губы дрогнули и едва заметно приоткрылись. В этот момент точка в пространстве рядом с его головой начала сворачиваться сама в себя, и спустя секунду между ним и задыхающимся Рейденом стояла Оракул.
Антон сразу узнал её. Толком ещё не понимая, помочь она пришла или навредить, он всё же обрадовался, словно найдя алгоритм решения задачи, над которой бился уже несколько лет.
— А ну отпусти! — Потребовала она. — И частицу верни. Что тебе нужно было, ты всё уже вспомнил, а малютка без искры замерзает.
— Ещё чего! — Ухмыльнулся незваный гость и крепче стиснул горло Рейдена. — Сначала искра, теперь снежинка. Может мне ему ещё ключи от дома завернуть? Хотя постойте. Ему и ключи не нужны: он сам влезет!
Антон широкими шагами дошёл до противоположной стены и попытался придать голосу уверенности. Когда это не сработало, он ставшим уже привычным движением последней надежды метнул в спину инфернального существа керамическую чашку:
— Эй! Если, по вашему мнению, он что-то натворил, извольте объясняться со мной.
От неожиданности визитёр слегка ослабил хватку. Воин сделал глубокий вдох и уронил голову себе на грудь.
— Смертный, да ты хоть знаешь, с кем говоришь?
Оракул ударила назойливого гостя по затылку и излила пурпурным ливнем всё, что о нём думала.
— Так вы, ребята, боги, получается? — Без доли удивления переспросил господин Шульц, но ответа не дождался.
— Вторая частица тоже тут, — демиург до побеления сжал изрезанную острым льдом, холодом и огнём ладонь Рейдена. — У девчонки-лисицы, тьфу ты чёрт!
Воин взревел, и только тут до врача дошло, что находившиеся в соседних комнатах никак не реагируют на звуки драки и ругань за стенкой. Даже собаки, которые должны бы были с громкими визгами и грызнёй влететь в комнату, всё не появлялись.
И тут же, словно услышав последнюю мысль господина Шульца и, по привычке опровергая её, как, впрочем, и все его проявления в подлунном мире, на лестнице появилась Глэдис Юхансдоттер. Она обвела взглядом сцену, где разворачивалась драма, столкнулась глазами с растерянным Шульцем, широкими шагами дошла до стены и заняла позицию рядом с Шейлой. Девушки кивнули друг другу и плечом к плечу пошли в атаку на жадюгу-бога:
— Видишь же: не для себя он её достал.
— У тебя она годами просто валялась, а он за час смог помочь нескольким…
— Лисам! — Сплюнул бог. — Да, какого чёрта?! Он украл из моего дома. Мою вещь! О чём тут ещё говорить?
Господин Шульц выстроил в голове примерный набросок событий дня и, несмотря на Глэдис, отчаянно мотавшую головой за спиной бога, вмешался в демагогию с демиургом:
— Я за него в ответе и возмещу ущерб, что он причинил. — Антон не был уверен, что правильно понял его требования и уже готовился выслушать лекцию о том, какие люди алчные создания. Но, с другой стороны, что ещё можно было сказать в подобной ситуации? Подобных ситуаций не бывает.
— Сколько? — С неожиданным спокойствием бог отпустил истерзанную жертву и повернулся к Шульцу.
Упав на колени, Рейден вскрикнул и зажал больную ладонь между бёдер. Глэдис, не отрывая брезгливого взгляда от бога-скряги, аккуратно переложила израненные и обмороженные руки воина себе на живот, Оракул стряхнула снежинки с его волос. Рейден был настолько холодным, что, казалось, по определению не мог быть живым.
Эта картина наполнила хирурга решимостью:
— Пять сотен хватит?
— Хах, пятьсот пятьдесят.
— Хорошо.
— Тогда шестьсот и по рукам. Между нами, я бы и за сто согласился, но раз такое дело.
Врач достал кошелёк и быстро отчитал оговорённую сумму.
— Не надо, — прохрипел едва пришедший в себя Рейден. Было отчётливо слышно, как в его груди что-то клокочет, и Антон всем сердцем надеялся, что это не кровь. — Пусть подавится этой штукой. Не нужна она мне.
Бог на всякий случай пересчитал купюры и удовлетворённо кивнул: «Пользуйся. Щажу только потому, что с твоим господином приятно иметь дело. Ещё раз увижу – раздавлю, как таракана». Он щёлкнул пальцами и растаял в воздухе, оставив на месте себя кристаллик, теперь больше похожий на крупинку янтаря, обхваченную пламенем. Перед самым исчезновением он воскликнул:
— Удобнее было, когда вы сами себя резали из-за чести. А это что? Тьфу!
Антон поднял искру с прожжённого ковра и вопросительно посмотрел на Шейлу.
— Нужно, чтобы проглотил, — объяснила Оракул. — Ну давай, котёночек, открой рот.
Рейден мотал головой и извивался, что для раненого у него выходило вполне сносно. «Должно быть, научился на программе тренировок “Столбняк”», — про себя отметил хирург.
Наконец команде спасения удалось без слов договориться о стратегии: Антон с силой надавил подчинённому на хвост, Глэдис – нажала на щёки, а Шейла обожжёнными руками запихнула огонь в горло воина. Затем Оракул запрокинула его подбородок и подождала, пока не опустится кадык. Все трое облегчённо вздохнули и облокотились о стену. Первым прервал молчание господин Шульц. Он, всё ещё тяжело дыша, обратился к Шейле:
— Обошлось? Объяснишь теперь, что произошло?
— Увидел бедняжку Ингу в таком состоянии, и Мстительный Дух в него вселился. Наследие предков, что поделать? Испокон веков тащится за ними. Вот, — она несколько раз повторила кулаками жест, отдалённо напоминавший попытку связать что-то невидимыми спицами, а затем достала из-за пояса ярко-красный свитер с оленями. — Ему и Инге обязательно быть в тепле и выспавшимися. Особенно ему. Иначе слабеет, теряет концентрацию, а потом вселяется всякое. Духи, фантомы, вирусы, бактерии… По-хорошему, Рэю, твоему сыну и девочке нужно учиться управлять силами, — она погладила воина по угольно-чёрным волосам. — Но не сейчас. Сейчас пускай отдохнут, — она вдруг переменили тон и добавила. — Предсказание-то сбылось, а? Всё как я говорила.
Прежде чем господин Шульц успел ещё хоть что-нибудь уточнить, она махнула Глэдис рукой и, послав Антону воздушный поцелуй, последовала примеру демиурга, оставив едва живого Рейдена и врачей наедине:
— Инге привет. Она поймёт от кого.
***
Рейден, пришедший в себя на коленях господина Шульца, разлепил опухшие веки. Он с минуту отрешённо наблюдал за тем, как тонкие холодные пальцы педантично накладывают повязки на его ладони, и на наёмника нахлынуло давнее тёплое воспоминание. Затем он спохватился, что во вторник им с Октаем ещё предстоит тренировка по каратэ и что необходимо научить мальчика бинтовать кисти перед спаррингом. Эта мысль автоматически зацепилось за мысль об Инге:
— Где дети? Как девочка?
— Замёрзла, перепугалась, но, в целом, в порядке. Играет с Октаем. — Врач удержал его, мягко положив одну ладонь на грудь, а другой подперев спину. — Нет-нет-нет, не вскакивай резко. Я плохо разбираюсь в ваших божественных штучках и вряд ли смогу помочь.
Антон дал ему облокотиться на своё плечо и довёл до кухни. Собаки на секунду оторвались от мисок и завиляли хвостами.
— Простите, что так вышло. Что бросил Октая, и вообще, — он прижал перемотанные бинтами руки к лицу и потёр глаза. — Обещаю отработать всё, что Вы потратили, господин Антон. На меня и на ребёнка тоже. Шесть сотен и сверху – сколько скажете, если нам можно будет остаться.
Господин Шульц занёс ладонь над его затылком. Рейден уже сжался, готовясь получить привычную затрещину, но Антон только погладил его по голове:
— Рейден, то «как» и «почему» ты что-то делаешь – для меня загадка, но «что» и «из каких побуждений» – вопросов не вызывает. Тебе на моих ночных заданиях вечно достаётся, а мне сегодня удалось всего лишь деньгами откупиться. Это отличная сделка. Ты мне ничего не должен. Скорее уж, мы тебе обязаны.
Глэдис задержалась в дверях, давая Шульцу возможность договорить. Затем удовлетворённо кивнула коллеге и обратилась к Рейдену сама:
— Рэй, как себя чувствуешь? Принести чаю? Может, ещё одеяло?
Рядом с воином она всегда говорила чуточку чётче и громче, несмотря на прекрасную осведомлённость о его успехах в освоении немецкого. В беседах с Октаем такого почему-то не происходило.
— Всё отлично, спасибо за беспокойство, фрау Юхансдоттер, — он прикрыл глаза, и его голова упала на грудь. — Я слышал, Вы решили приютить девочку. Я чувствую ответственность за её судьбу и могу полностью оплатить её содержание. Надеюсь, что могу.
Антон наигранно вздохнул и возвёл глаза к небу:
— Опять за своё…
Педиатр толкнула хирурга в бок, ласково улыбнулась Рейдену и погладила его по распухшей щеке:
— Рэй, тебе не нужно больше о ней беспокоиться, — заверила она. — Ты и так много для нас сделал. Что касается денег, у меня их достаточно. Я в состоянии её обеспечить, и с радостью это сделаю.
Рейден опустил голову и несколько раз кивнул в знак того, что понимает:
— Могу я по крайней мере проведать её и мальчика?
— Да. Да, конечно. Только не долго. У вас троих был тяжёлый день.
Рейден, прихрамывая, вошёл в детскую комнату. Не успел он оглядеться, как девочка, до этого, высунув язык, помогавшая строить башню из кубиков, вскрикнула и бросилась ему на шею. В левом, сером, словно луна, и правом, чайно-карем, глазу застыли горячие слёзы.
Воин похлопал Ингу по спине, через её плечо благодарно взглянул на Октая и одобрительно кивнул. Мальчик, безмолвно застывший с кубиком в металлической руке, в ответ ему улыбнулся и поднял вверх большой палец.
***
Через треть часа Антон и Глэдис застали всех троих, не считая собак, мирно посапывающим на полу. Инга лежала в руках Рейдена, а Октай – на его плече.
— Теперь нужно только распутать мелких, — улыбнулся господин Шульц. — Как педиатр ты сильно осудишь, если я разрешу мальчикам не идти завтра в школу?
— Как педиатр я выпишу им справку на неделю.
— Новая осень, новый ребёнок для нового одинокого врача? Если бы не обстоятельства, назвал бы их плодами октября. А так – дети кукурузы. «Ребенок, которого положили в просмоленную корзину и пустили по течению» – невыносимая тяжесть повторения.
Господин Шульц был прав, но он, как и Глэдис, не мог провести ещё одну напрашивавшуюся параллель. Он просто не знал и никогда не узнает, что с «отцом» Инги Рейден поступил точно так же, как в своё время сам Антон с родителями Октая.
— Стало быть, — она пожала плечами, и повернулась к нему. Её лицо немного расслабилось, а на губах появилась лёгкая улыбка. — Шульц, ты меня удивляешь. Не знала, что ты читаешь. Да ещё и знаешь мой любимый роман.
— Какой из двух?
Она ударила его кулаком в плечо.
— Взаимно, галка. Я не знал, что он тебе тоже нравится. Ещё один кусочек информации в мою анкету дружбы. За почти 20 лет знакомства – вполне себе неплохо. Надеюсь, заполним твой разворот до того, как мне исполнится пятьсот десять лет.
Лицо Глэдис вдруг снова помрачнело.
Они помолчали. Хирург раскрыл было рот, но педиатр его опередила:
— Да, Шульц, мы обязательно это обсудим. Только не сейчас. Сейчас я не в духе.
Что именно «это», Антон не понял, но уточнить не решился.
Часть 2. Глава 7: “Когда крошится печенье и скрипят нервы”
Из-за бокала сердито кашлянули. Со дна тарелки постучали. Антон болезненно зажмурился, положил голову на руки и запустил пальцы во влажные, зачёсанные назад волосы. Уровень агрессии рос, шампанское в бокалах убывало – скандал назревал. Врач попытался поднять глаза и здраво оценить происходящее. Здраво оценить происходящее помешало печенье. Есть объективная реальность, а есть печенье, но нет никакого набора реальных мер. Антон грустно взглянул на шоколадную крошку – та не менее многозначительно взглянула прямо в него: он начал есть печенье – этот мир стал ему абсолютно понятен.
Антон знал, что так всё и будет. Так всё и стало. Дети – он почему-то думал об обоих как о «детях», хотя им больше подходил термин «малолетние дебилы», ведь малолетний дебил – это не только возраст, но и состояние души. Так вот: дети в пространстве-времени этого дома жили по каким-то своим собственным законам мироздания – закон Мёрфи тут формулировался куда лаконичнее: «Всё пойдёт не так». Антон не знал, кто это придумал. Хотя почему? Антон точно знал, кто это придумал, но не понимал… Зачем? А главное, ну почему? Печенье словно шепнуло пословицу Зуни: «Из двадцати ошибок ребёнка, не обращайте внимания на девятнадцать!». Проблема была в том, что они решили спуститься по лестнице, связав ноги скотчем. Мироздание явно было готово воспользоваться другой, не менее мудрой пословицей: «Один проёб – два зуба нахуй». Врач всё же занял сторону печеньки – та хрустнула в знак одобрения.
За этой сценой, сидя у стола, наблюдало пять точных копий Антона: отец, две сёстры, Глэдис с дочкой, мать и Отто. Трое последних, впрочем, не так сильно его напоминали. И, собственно, сам Антон. Правда, одеты все были по-разному: достаточно, чтобы отличить один экземпляр от другого – недостаточно, чтобы выяснить повод, по которому они здесь собрались: помолвка или поминки – еда, одежда и лица оставались одинаковыми. Врач решил, что выяснит, услышав, в каком времени поздравляют виновника торжества. Печенька безмолвствовала – настроившись на волну великого цикла жизни и смерти, она давно познала своё место в нём. Кто не сидел тихо, так это собаки. Даже сдержанный Лесси под влиянием Ируки начал потакать самым экстравагантным затеям мальчиков.
Разгорячённые, чуть не лишившиеся ног, которых у них на двоих, к слову, и так было вдвое меньше нормы, «дети» подошли к столу. Антон так надеялся, что его сын будет достаточно умён, чтобы не брать пример с Рейдена, но всё получилось, в точности как в том эксперименте с ребёнком и обезьянкой.
Из-за бокала сердито кашлянули. Со дна тарелки постучали: «Челядь не должна находиться за одним столом с благородными людьми! Тем более дамами», — сказал Клаус, отец Антона, спокойным тоном, даже бровью не повёл. После он вызывающе посмотрел на сына. Тот хоть и знал, что произойдёт что-то подобное, совершенно стушевался. Зато внук, переставший робеть с появлениями первых признаков переходного возраста, нашёлся, что ответить:
— Рейден не челядь, он…
— Это и тебя касается, мал…
Антону было нестерпимо стыдно за то, что он вообще разрешил Шульцам стандартной комплектации снова прийти в свой дом, не говоря уже о чувстве вины перед ребёнком и работником. Да и перед Глэдис с Ингой неловко, ведь могло ненароком зацепить и девочку. Позвал госпожу Юхансдоттер по дружбе для моральной поддержки, а получилось так, словно он ими прикрывается. Да, Рейден, по сути, и был прислугой, но его никто так никогда не называл, более того, о нём так уже и не думали. Отто прочистил горло и ослабил галстук.
Наёмник тронул мальчика за плечо, легонько, но настойчиво. Тот наконец сел на место. Затем Рейден улыбнулся и подмигнул поникшему Антону. Врач успел только раскрыть рот, но не придумал, что можно сказать: слишком сильно увяз в зыбучих песках отцовского авторитета. Консультация с печеньем была уже недоступна по причине исчезновения оного.
— Бдит эсполнено, гасподин herr папаша, — провещала «челядь», придав акценту какие-то колоссально-гротескные масштабы и сделав элегантное движение рукой.
«Что там у них за игра? Не к добру. Хм, а я и не заметил, как меньше чем за год он освоил мой язык. Ещё и английский с французским в школе учит. Получается, он знает уже пять», — сам Антон за почти восемь лет нисколько не продвинулся в изучении родного языка собственного ребёнка. — «С ума сойти, и это мы ещё интеллигенты», — от этой мысли по его затылку пробежали мурашки: уровень агрессии продолжал расти, шампанское в бокалах кончалось, скандал готов был грянуть – Рейден что-то задумал. Глэдис внимательно посмотрела Шульцу-младшему в лицо своими орехово-зелёными глазами и… положила мягкую ладонь ему на руку?
«Дворецкий», надеясь, что никто не заметит или наоборот, желая привлечь как можно больше внимания, высморкался в лацкан пиджака и достал языком до носа. Глаза Антона смотрели прямо на него, душа Антона наверняка бы отлетела в мир иной, если бы не была заблаговременно сдана там в аренду семнадцати различным инфернальным и эфирным сущностям одновременно. Рейден вынес поднос с ароматным куриным пирогом с рисом. Что-что, а готовить со времён того ноябрьского воскресенья он научился, спасибо Оракул. Пользоваться плитой он, правда, не умел. Впрочем, сейчас есть проблемы и посерьёзней этой мелочи:
— У одного из соседних племён есть традиция, — теперь воин начал и вовсе безо всякого акцента. — Сначала еда достаётся хозяину дома и самым сильным добытчикам. — Он, склонив голову, медленно и почтительно, возложил три самых больших и сочных куска на тарелки Антона, Глэдис и Отто. Те по очереди кивнули и улыбнулись ему. — Затем детям и прекрасным дамам. — Инге, Октаю, обеим сёстрам и матери. — А затем, — он опрокинул поднос и соскрёб последний маленький кусочек вместе с крошками Клаусу – кусочек грустно соскользнул в тарелку. — Затем – старым и немощным… Если что-то остаётся, конечно.
Ни один из Антонов за столом не проронил ни слова, даже шестой, самый маленький Шульц, захлёбывавшийся от восторга и гордости, захлёбывался ими в тишине. Не наблюдала за зрелищем только Инга, усердно пытавшаяся разделить свой кусочек так, чтобы досталось и Рею.
Из-за бокала сердито кашлянули. Со дна тарелки постучали. Уровень агрессии дошёл до предела, шампанское в бокалах летело со стола, скандал разразился – у Рейдена изначально был какой-то план. Отто под столом дважды сжал ладонь врача. Антон безжизненно зажмурился, плюхнул голову на руки и запустил трясущиеся пальцы в мокрые, взъерошенные волосы.
— Am Tisch nicht campieren! («За столом не дрыхнуть!») — Взревел Шульц-старший.
Через пару секунд снова началась старая семейная песня на три голоса о том, что Клаус думает о самом Антоне, который в край оскотоёбился, и о его косорылом выблядке с неотёсанным дружком, аранжированная причитаниями матери и неразборчивым бормотанием Антона. Глэдис прижала детей к груди, одной рукой закрывая уши Октая, другой – Инги. Эта сцена заставила господина Шульца-младшего собрать в кулак все силы и сделать шаг в сторону с проторенной тропинки:
— А мне счастье в семье дороже того, что люди подумают.Это наш дом и наш стол. Мы тут спим и сморкаемся, когда хотим. Отколебись уже от детей, самодур!
Подсев к четырём остававшимся безмолвными Антонам, Отто и Инге, Рейден принялся наблюдать.
— Ты стал таким же, как они. Ты стал животным, — освирепев, выплюнул отец. — Посмотри на себя!
— Э, — Антон задумался – его мозг был настолько перегружен, что в уголках губ появилась слюна. — Да! Да, я стал животным, — наконец торжественно произнёс он, руками выдрал курицу из куска пирога соседнего с ним «Антона», обжигаясь, закинул в рот и проглотил, не жуя. После этого он залился таким гулким смехом, что чуть не подавился, а, откашлявшись, авторитетно заявил. — Нахуй вилки! Вилки для страдания! Отдаю все мои должные шеф-повару, — он щёлкнул пальцами и, откинувшись назад, подтянул Рейдена к себе. Второй рукой он перехватил Октая у Глэдис, прижал его ближе и обнял обоих зверолюдей.
Никто за пределами этого дома никогда не слышал, как смеётся Антон Макс Шульц. Много кто помнит его вызывающую холодок по коже злорадную ухмылку. Для отдельных личностей это воспоминание стало последним в жизни. Но в мире не наберётся и десяти человек, слышавших, как он смеётся от всей души. А повод смеяться у него был. Перед ним сидели две семьи: кровные родственники и те, кто, по сути, даже не относился к его биологическому виду. Но это слишком грубо и объективно. Перед ним были те, с кем он не мог даже смеяться, кто его всячески подавлял и душил и… семья.
Старший Шульц молча встал и вышел из-за стола. Его примеру последовали остальные Антоны, кроме двух «дефектных» – Октая и Глэдис.Перед тем как покинуть дом, Клаус, измерив сына взглядом, попытался дать ему пощёчину, но Рейден перехватил его руку, за что и получил «плевок негодующей буржуазии» в лицо. «Hässlich willkommen!» — улыбнулся слуга.
Непрошенный гость ещё раз плюнул и хлопнул дверью. Антон подумал, что было бы хорошо, если бы его сын брал пример с Рейдена. Было бы хорошо, если бы он сам чаще брал пример с Рейдена.Врач вдохнул намного глубже обычного, вытащил из нагрудного кармана жилета платочек и протянул наёмнику.
Глэдис, Инга и Отто всё же остались на резко похорошевший званый ужин:
— Да, Шульц, признаю: по сравнению с остальными, ты – что-то с чем-то. Но в хорошем смысле. Впредь буду с тобой помягче.
Дом наполнился искренним смехом.
***
Шейла отёрла пот со лба, перевела усталый взгляд на закатное небо, обещавшее долгожданный отдых от дневного зноя, и покосилась на бездыханную землю, выклянчивая у жизни последние мгновения отсрочки от работы. Как будто телега сама по себе не была достаточно тяжёлой, свежеиспечённые лепёшки нужно было ещё довести хозяевам нетронутыми. Мрачные мысли становились тем горше, чем отчётливее она понимала, насколько проголодалась.
Вдруг она вскрикнула и выгнулась, словно заметившая змею кошка: в пыли на обочине лицом вниз лежало неподвижное тело. Она не поверила глазам, отбросила ручки телеги и медленно, на цыпочках, подкралась ближе – холмик, возвышавшийся над дорогой, вскоре превратился в почти трёхметрового человека. Интерес в ней без труда пересилил секундное малодушное, хотя и здравое, желание убежать.
Шейла присела на корточки и пригляделась: вздымавшаяся спина недвусмысленно намекала – он не мёртв. Она брезгливо сморщилась и с досады ткнула в его бедро палкой: «Чего разлёгся, пьянь? Раздавят же». Он неуклюже перевернулся на бок, и Шейла наконец заметила, что всё его лицо опухло и покрылось коркой засохшей крови. Он глухо застонал – веки дрогнули, но не открылись. Кадык судорожно дёрнулся.
Невольно ахнув, она прижала руку ко рту. Затем стиснула зубы, потянувшись за глиняным сосудом на поясе и вытащив пробку, полила водой его сухие растрескавшиеся губы. Он облизнулся и выдохнул. На этот раз глубже и спокойнее.
— Ой-ой-ой, а кто ж это тебя так, великан? Беглый что ли?
Он обвёл её невидящим, направленным в пустоту взглядом, сдавленно закашлялся, а когда приступ наконец унялся, медленно прикрыл воспалённые красные глаза. Шейла возвела взор к небу и потёрла виски: «Доходчиво, не продолжай». Немного побродив из стороны в сторону, она всё же попыталась закинуть его руки себе на плечи. Он оказался слишком тяжёлым:
— Ну помоги же мне! Для такого, как ты, тут два шага всего.
Он потерянно кивнул – голова упала на грудь. Шейла довела его, шатающегося, словно тростник на берегу Нила, до телеги и уложила на бок между рядами лепёшек. Затем накрыла холщовой тканью от мешка пшеницы его обнажённое тело.
— Ехать далеко, но ты уж постарайся не умереть, ладно? Воды мало – буду давать по чуть-чуть. Мы договорились? — Она разделила пополам одну из лепёшек, слепила из мякиша шарик и положила ему на язык.
— Договорились, — шепнул он и громко сглотнул слюну.
***
Шейла обернулась на глухой стон, донёсшийся с лежанки в углу пещеры. Ещё раз перевернув палки с нанизанными на них лепёшками, она сняла с огня котелок, улыбнулась гостю и присела на колено прямо напротив него. Зачерпнув молока и поднеся ковшик к его губам, она терпеливо ждала.
Он, не задав ни единого вопроса, подул на черпак и с жадностью проглотил всё его содержимое до последней капли.
— Ну здравствуй, незнакомец. Ты вовремя: обед твой почти готов. Ваш, точнее.
— От незнакомки слышу. И чей это – наш?
Она положила ладонь ему на лоб и, убедившись, что температуры нет, удовлетворённо кивнула:
— Ну давай знакомиться, раз так. Я Шейла. Пару дней назад нашла тебя, еле живого, у дороги. Подумала, ты беглый раб, а такие должны друг другу помогать. — Она поддержала его шею, пока он набивал щёки второй порцией молока из ковшика. — И вот вламывается твой друг да говорит. То есть нет, не говорит. В общем, выяснила, что его подослали тебя добить.
Жажда, с которой он пил, мгновенно испарилась. Он ошарашенно вздрогнул, поджал губы и заглянул ей в глаза:
— Не шутишь? Выходит, меня уже нашли. — Он глубоко вздохнул, и его встревоженный голос стал неожиданно решительным, почти вызывающим. — Ну и где он? Судя по тому, что я ещё дышу, ты его отвадила. Как?
— Отвадила? Я лишь спросила, воин ли он. Он прикрыл глаза. Спросила, благородное ли это дело – с ранеными воевать. Он отвернулся. Вот мы и уговорились: он подождёт, пока ты поправишься. Так будет честно. Хотя какое там честно, когда ты такой амбал? Ну да ладно…
— А сейчас он где? — Перебил гость. — Не ушёл же?
Она пожала плечами и помогла больному снова опуститься на подстилку из листвы и веток:
— Он не говорит, но, верно, снова на охоту убежал. И правильно – не всё же ворованным хлебом и молоком питаться.
— А ты-то кто будешь? Как узнала, что твой трюк сработает?
— Говорю же, Шейла я. Рабыня местная. Пока рабыня и пока местная. Но рассчитываю, что с твоей помочью, это скоро изменится. Лучше ты мне скажи, как тебя зовут.
— Зовут? Меня? — Он нахмурил густые брови и посмотрел вверх. — Не знаю, не задумывался.
Шейла потёрла ладони. Конечно она не ожидала услышать тайное имя, но в благодарность за два спасения подряд можно же назвать хотя бы прозвище. С другой стороны, не хочет – не надо. У него есть причины. И враги. Вслух же она невинно поинтересовалась:
— Имени не дали? Или хочешь его забыть? Может, прозвище от других имеется? Надо же мне к тебе как-то обращаться.
Он уже раскрыл рот, чтобы ответить, как вдруг свет, отражавшийся от стены, потускнел: в пещеру, пригнувшись у входа, протиснулся человек в маске волка. Вежливым кивком он поприветствовал Шейлу, затем перевёл взгляд на постель больного: брови на искусно выполненной маске нахмурились, но в остальном выражение лица не изменилось. Он поднял вверх руку, в которой болталась две полуощипанные птичьи тушки, разложил добычу перед ногами хозяйки и молча уселся у входа. Затем вздрогнул, шмыгнул носом и боязливо оглянулся на огонь. Оказавшись от него на безопасном расстоянии, он протянул к костру руки с растопыренными пальцами.
— Промок? Неужто дождь наконец? — С неподдельным участием спросила Шейла.
Волк перевёл на рабыню затуманенный взор, затем мотнул головой и кивнул в сторону птиц.
— А, понимаю. Ловил в реке?
Он не ответил, насторожённо наблюдая, как причудливо прыгают на стене тени от костра. Шейла проследила за его взглядом:
— А можно взять одну? Для бульона, — она замешкалась, не дождавшись от него ни слова, ни движения, и потому торопливо добавила, — я и тебя накормлю.
Не отрываясь от стены, он опустил голову и прикрыл глаза.
— Спасибо. Вижу, не в настроении общаться? Но может хоть ты скажешь своё имя?
Он вздрогнул, словно стряхнув с себя дремоту и поднял на неё растерянную волчью морду с блестящими глазами, отражавшими пламя. Затем сгрёб птиц в охапку и протянул Шейле, настойчиво добиваясь, чтобы она взяла их в руки. Его чёрные волчьи губы были сжаты не полностью и слегка шевелились.
Позабытый больной в углу потянул носом воздух, рассмеялся и неуклюже приподнялся на локтях:
— Не дошло ещё, дурында? Не ответит он – нет голоса.
Она невольно приложила руку ко рту, и по очереди посмотрел на каждого из гостей: с упрёком на великана и с состраданием на волка.
Больной пожал плечами. Говорить о чужих именах ему явно нравилось больше, чем о своём собственном:
— Как его зовут – никому, кроме него и его Хозяина, неведомо. Называть можем Офоисом.
— Офоис? Очень приятно. Я Шейла. Но и ты, — она перевела взгляд на человека, которого спасла, — и ты, получается, необычный, раз такое знаешь. Что скрываешь?
— Мы едва успели десятком слов перекинуться, женщина. Ничего я не скрываю. Я бог. Не самый главный, второй по главности. Собственно, Самому Главному мы с, — он кивнул в сторону Офоиса, — коллегой. Мы с ним рабами и приходимся. Голос же Он у тебя забрал, так?
Офоис сжал кулаки и оскалил зубы. Было видно, что в пасти пульсирует язык, но ни клокотания, ни рыка не доносилось. Шейла только сейчас обратила внимание, что он словно бы был накрыт стеклянным, поглощающим любой звук, куполом. Да и маска, вдруг показалось ей неправдоподобно реалистичной. Её размышления прервала ехидная реплика бога:
— По-твоему, я предатель? Сам-то чем провинился, раз так наказали? — Он покосился на растерянную Шейлу, зевнул и отвернулся к стене. — Впрочем, ладно. Если хорошенько выслужиться и притащить Ему мою голову, получишь прощение.
— Ну-ну, мальчики. Разборки будете устраивать, когда оба придёте в себя. Ты, — она указала на воина, — снимай мокрую одежду и иди греться. А тебе, — палец скользнул в сторону постели больного, — ещё нужно раны обработать.
— Не при нём! — Запротестовал бог.
Офоис пожал плечами, подсел чуть ближе к огню и покорно разделся. Затем, сложив руки на груди, вперил в бога наглый немигающий взгляд. Тот открыл было рот и ткнул в волка указательным пальцем, но Шейла и слушать не желала его возражений:
— Хватит ребячится. Бери лучше с него пример, — помешивая бульон одной рукой, другой она почесала за ухом устроившегося у её ног Офоиса. Воин довольно сощурился и высунул язык.
Бог сжал кулаки, затем нехотя стянул с себя холщовый плащ.
— На, котёнок, помешай-ка, — Шейла всучила растерянному Офоису ковшик и, отряхивая руки, подошла к лежанке. — Ну вот, молодец. Разве трудно было?
Её ладонь коснулась его тёмной кожи:
— Хм, намного лучше, чем я думала. Слишком быстро поправляешься. Неужто правда...
Тут, неумолимо перебив её, с поверхности донёсся раздражённый вопль хозяйки.
— Простите мальчики, «долг» зовёт. Смотрите не поубивайте друг друга. А то я разозлюсь.
Спустя четыре дня после их судьбоносной встречи, раны на теле бога и правда были едва заметны. Возможно, он восстановился бы ещё быстрее, если бы не скудное питание и скромные, довольно мрачные, условия тайного убежища Шейлы. Но и так лучше, чем не обочине. Правда, почти всё это время он проводил в дремотном, едва отличимом от бредового, состоянии, лишь изредка просыпаясь, чтобы выпить молока, смешанного с лекарством и бросить язвительную ремарку.
Шейла явно не рассчитывала, что он пойдёт на поправку так скоро, и потому ей пришлось срочно передоговориться с Офоисом. Беспомощность бога, в отличие от его развязности, сейчас работала на план рабыни, и убедить волка, что о поединке не может идти и речи, труда не составило.
Добившись от воина обещания не трогать больного хотя бы до её возвращения, Шейла с тяжёлым сердцем покинула пещеру.
***
Бог выждал пару минут после её ухода. Поняв, что Офоис в его сторону даже не смотрит, он приоткрыл глаз и едва слышно прошептал:
— Любишь подлизываться, а, пёсик?
Офоис резко обернулся и бесшумно зарычал. Видимо догадавшись, что выглядит, а точнее, звучит недостаточно угрожающее, он кинулся на бога и схлопнул челюсти прямо у самой его щеки. Затем вернулся к костру и подбросил в огонь пару сухих веток.
Бог помотал головой, стряхивая с себя волчью слюну:
— Скажешь, не прав я? Что ж ты тогда меня не убьёшь? Потому что ей обещал?
Офоис кинул на него гневный взгляд, поёжился и снова отвернулся. Однако даже через спину бог не мог не заметить, что он сжимает и разжимает кулаки:
— Оставила волка стеречь овцу. А делов-то: надавить на желание быть хорошей собачкой. Девчонка не дура, даром что человек.
Офоис прыгнул, вцепился в его волосы и уже занёс кулак над его головой, как вдруг выражение лица воина из яростного за секунду стало встревоженным, а затем и напуганным. Уши опустились, а хвост прижался к ноге. Он аккуратно отпустил бога и медленно попятился назад, стыдливо оглядываясь на костёр.
Торжествующая ухмылка с губ бога тоже пропала. Он лишь недоумённо наблюдал, как Офоис, дрожа всем телом, подкидывает хворост в огонь.
— Ты его ещё боишься, да?
Не оборачиваясь, волк поднял уши, затем плавно опустил их. Богу не было необходимости смотреть на проплешины в его шерсти и ожоги на коже – он помнил и то, где они находились, и то, как Офоис их получил. Но он всё же посмотрел.
— Прости. Ты меня заткнуть не можешь ни ответив, ни ударив, а я этим и пользуюсь. Хочешь, хоть огонь за тебя покараулю?
Он встал с постели, и, прихрамывая, доплёлся до костра. Затем сел рядом с волком и проследил за его взглядом:
— Да знаю я, почему ты к ней ластишься. А ведь это только один человек, понимаешь? Представь, сколько таких здесь ходит. Видишь теперь, почему я сбежал? Насладись и ты этим, пока можешь. Потом тебе придётся меня убить, и она тебя возненавидит. Она же уверена, что я её ключ к свободе. Девчонка останется в рабстве, а ты вернёшься к Нему. В мир, где огонь наказание. Он-то за ушком не почешет. Скорее, накажет за промедление. Но, может, хоть голос вернёт.
Волк болезненно поморщился, обхватил голову руками и бесшумно завыл. Бог положил ладонь ему на плечо:
— Как вернётся, выложу ей всю историю. Без утайки. Так, чтобы она поняла и не обсуждала нас обоих. Возможно, вам даже удастся видеться изредка. Об одном только прошу: вспоминайте меня хоть иногда. Пусть даже недобрым словом.
***
На пороге пещеры она наконец появилась только в самый разгар грозы. Цепляясь за стены, у неё вышло пройти лишь пару шагов.
Ещё толком не успев ничего сообразить, Офоис вскочил со своей импровизированной соломенной лежанки и поймал её. Подоспевший бог перехватил Шейлу из его рук и под встревоженным взглядом волка уложил на свою постель.
Шейла вскрикнула и глухо зарыдала. Бог и воин переглянулись. Беглый раб поджёг одну из хворостин и осветил тело девушки: на спине не было живого места – каждый сантиметр плоти покрывали следы кнута. Они снова переглянулись: волк стиснул челюсти – бог приоткрыл рот и коснулся её спины кончиками пальцев, под которыми заискрились ледяные кристаллы. Шейла всхлипнула в последний раз, глубоко вздохнула и перестала метаться по постели.
Офоис внимательно и вдумчиво наблюдал за происходящим. Бог поймал его оценивающий взгляд:
— Сейчас я слаб, как видишь, но сделаю для неё всё, что смогу. Потрачу всю силу до капли, если понадобится. Чтобы даже шрамов не осталось.
Волк ощетинился и затряс головой в знак понимания. Он мерил пещеру шагами, поминутно останавливаясь у постели Шейлы. В безуспешных попытках взвыть, он начал раздирать горло когтями. Бог перехватил его локоть:
— Готов мстить, а, бог войны? Что же, — он наклонился к костру и обмороженной рукой вырвал из него искры, сжал их в ладони и сцедил Офоису прямо в пасть.
Волк пошатнулся, сполз по стене и упал на локти. Его веки, как и дыхание, стали тяжелыми. В голове что-то разорвалось, перед глазами поплыли тёмные круги. Он завалился на бок и открыл рот, чтобы поймать хоть немного воздуха.
Последним, что он почувствовал, стала огромная тёплая ладонь на веках.
Офоис огляделся: вокруг не оказалось ничего, лишь бесконечное, клубящееся сизым дымом пространство. В голове было так же пусто, и посреди этой пустоты пульсировало лишь одно слово: «Шейла». Он напряг сознание, и прямо перед ним возник образ – она подходит к весам.
Он ринулся к ней и схватил за запястье. Она растерянно обернулась:
— Ты? Стоило догадаться, что ты за них отвечаешь, — грустно, но без тени беспокойства на лице произнесла она.
Офоис настойчивее сжал её руку и замотал головой. Затем потащил за собой в противоположную от весов сторону. Что нужно было делать, он толком не знал, но что-то подсказывал, что подходить к ним – большая ошибка.
— А ну стоять! Ты? Ещё один перебежчик?
Шейла боязливо оглянулась, но Офоис дёрнул её вперёд. Она повиновалась и решительно последовала за ним.
— Да как ты смеешь? Это противно твоей природе, Упуаут!
Офоис нахмурил брови, но ничего не ответил, впрочем, как всегда. Шейла обвила его ладонь своими пальцами.
—Бесчестный предатель!
— Это и есть твой Хозяин, Офоис? Да к Вашему сведению, он самый честный и добрый из всех, кого я в жизни встречала. Постыдились бы! Отобрать голос, а потом обругать того, кто и ответить не в силах. Много чести и доблести.
На этот раз голос промолчал. Офоис в ужасе обернулся к ней, но быстро сообразил, что останавливаться нельзя, особенно после таких её слов. Возможно, она вообще сюда попала именно после таких своих слов.
Когда волк разделил веки, он увидел над собой ладонь бога. Тот звал его подняться на ноги. Шейла лежала на постели – на теле не было ни следа от ран, а лицо полностью расслабилось.
Они с богом кивнули друг другу, и Офоис выбежал из пещеры прочь.
***
Он снова приоткрыл один глаз и снова увидел над собой бога. Но на этот раз тот не протягивал руку, и даже не смотрел в его сторону. Его взор был обращён на пожарище, которое устроил волк. Воин мог только лёжа наблюдать из тени за безмятежным выражением лица бога, не в силах привлечь его внимание. Спина, руки и лицо нестерпимо ныли от ожогов. Щеки и грудь дырявил хлещущий дождь.
Наконец бог встрепенулся и опустил на него глаза – на его губах застыла лёгкая улыбка. Он накрыл волка полой своего плаща:
— Рано умирать, дружок. Ты ещё меня не убил.
Вдали на холме, за драмой наблюдало ещё одно её действующее лицо. Он должен бы был предотвратить образование подобного альянса, но не смог. Как не смог и присоединиться к нему. Но и выдать заговорщиков не решился. Впрочем, это уже было необязательно – его действия тоже взвесили, оценили и записали. И он за них поплатиться. Даже не дважды.
***
Офоис почувствовал, как его с силой хватают за шею и прижимают локтем.Мокрая тряпка шлёпнулась на лоб. Через несколько секунд вторая упала на грудь. Затем ему растёрли виски и живот. Он вздохнул и повернул голову на бок.
— Тихо, мальчик. Отдыхай, — мягкая рука погладила по щеке, затем по волосам. — Держишься?
Он невпопад кивнул, сглотнул и приоткрыл пересохший рот, высовывая бледный, покрытый налётом язык.
— Не верь паршивцу: ничего не соображает он сейчас. Лучше голову ему подержи.
Бог перехватил котелок из рук Шейлы и залил в рот ничего не понимающему Офоису черпак горького лекарства:
— Дрянь редкостная, но на ноги ставит. Мне уж поверь.
Волк попытался приподняться, и бог вместо того, чтобы остановить, неожиданно поддержал его снизу. Воин уже зажмурился было, предчувствуя боль от прикосновения к обожжённой спине, однако её не последовало. В ответ на немой вопрос, бог слабо улыбнулся и пожал плечами:
— Ну а тут мог бы и спросить. Я, конечно, пока могу только догадываться, что произошло, но попробуй.
Офоис нахмурился и нетвёрдой трясущейся рукой показал ему неприличный жест.
Шейла прыснула со смеху, и даже сам бог не выдержал и расхохотался: «Ну же, верь мне. Ты ведь уже поверил, Офоис. Или лучше всё-таки Упуаут?».
Воин шумно вдохнул и коснулся своего лба. Не почувствовав волчьих черт, он отшатнулся назад и наткнулся спиной на стену, но уже не холодную стену пещеры, настоящую стену дома.
— Ну же! — Не унимался бог. — Попробуешь ты наконец сказать хоть что-то?
— Я, — начал Упуаут, но замешкался, испугавшись своего голоса. — Неужели…
— Забыл, как говорить? Придётся вспоминать, подсказывать тебе больше не будем.
— Но как…?
— Ты ведь решил перейти на мою сторону. Когда отказался убивать меня и её. Вообще, ты должен был бы умереть, но что-то с тобой не так. Спас её, спас себя. Видимо, талант у тебя – ходить туда-сюда через границу. Такие дела. Он, должно быть, локти сейчас кусает, что лишился такого мощного инструмента.
Все трое помолчали. Упуаут перевёл дыхание: «Теперь я служу… тебе?».
— Чёрт с тобой, служи, коли хочешь, но платить я тебе не стану.
— Я… теперь служу Вам… Подумай, Жизнь, уже над именем, чтобы было, что на гробнице написать.
— А, шутишь? Хороший знак, — он вдруг резко перестал улыбаться. — Не называй меня так. Серьёзно.
Упуаут откинулся на подозрительно мягкое покрывало: «Где мы? Не в пещере ведь?».
— Поместье. Не то, что ты сжёг, соседнее. Бунты перекинулись сюда, как и огонь, но дождь успел всё потушить. Включая тебя.
— Вот как.
Шейла приложила ладонь ко лбу Упуаута и доверчиво посмотрела на бога. Тот скрестил руки на груди:
— Теперь нам стоит разойтись. Проблема вот в чём: память поможет Ему нас обнаружить. Потому я отдам свою тебе. Вместе с искрой. И твою сотру. А Шейла? Шейла пусть помнит только, где найти ключ, но не от чего он. Она не нужна ему, он её не создавал, она его не предавала.
— Это лишь пока Он не знает, что такое привязанность. Ему и знать не обязательно, чтобы использовать наши слабости.
Бог закусил губу: «Есть другие соображения?».
— А мы не дадим Ему.Оставь память мне. Я стану его мишенью, но буду помнить, что мне нужно увести Его подальше от вас. Ты видел, что я вне весов. С каждой смертью я буду помнить всё меньше, но что-то будет гнать меня всё дальше.
— Так тому и быть.
Они пожали руки, но тут в разговор вмешалась Шейла: «Это жестоко!».
— Да, но это наш последний шанс.
Часть 2. Глава 8: “Слабоумие и отвага”
Убедившись, что сын заснул достаточно крепко, Антон растолкал Рейдена и приказал тому собираться. Зевая и потирая глаза, наёмник откинул одеяло с черепашками-ниндзя, сполз с постели, молча поплёлся за хозяином и накинул на плечи потёртую рабочую куртку.
Само собой, господин Шульц не мог не заметить, что подчинённый едва держится на ногах. Врач бросил на него оценивающий взгляд, стянул пальто с вешалки и хмыкнул:
— Тебя предупреждали, что ты понадобишься. Так что будь добр – соберись.
Рейден рассеянно кивнул. Жаль, что ни он сам, ни кто-либо вокруг, и не подумал рассказать врачу, как вчера Рейден вместе с Октаем готовился сразу к решающему диктанту и контрольной по математике. Ни словом не обмолвился он и о полуторачасовой тренировке по каратэ, трёх прогулах с собаками в день, готовке, мытье посуды и других, рутинных и не очень, домашних делах, ставших почти исключительно его обязанностями. А главное – он молчал о том, что продолжалось это всё уже больше года. Очевидно, в определённые месяцы, к примеру, на летних каникулах, нагрузка значительно уменьшалась, однако сейчас, в середине весны, она возрастала кратно.
Врач отдавал себе отчёт, что упрекать Рейдена сейчас бессмысленно, а то и тлетворно, и решил устроить ему выволочку позже. А пока ограничился тем, что остановился прямо напротив стеклянного здания, достал ещё не распечатанную пачку, выбил сигарету и вздохнул:
— Вольно. Отдохни-ка. Пойдём, как докурю.
Спустя двенадцать минут, господин Шульц затушил окурок о подошву туфли и аккуратно вложил его в пластиковый пакет с застёжкой. Одной рукой придерживая тяжёлую стеклянную дверь, второй он подозвал Рейдена, и следом вошёл сам.
Их уже ждали.
Антон вытащил биту из футляра и опёрся на неё, словно на трость. Рейден встал неподалёку и положил запястья на рукоять Гасителя. Человек, устроившийся напротив входа, сделал шаг им навстречу, попутно приподнимая шляпу:
— Господин Шульц.
Врач лишь хмыкнул и демонстративно взвесил рюкзак в руке, чтобы её не протягивать.
— Вижу, Вам не терпится перейти к делу, — улыбнулся всё тот же человек. — Однако поправьте меня: разве у нас не было договорённости приди без свидетелей?
Антон приготовился парировать заявлением, что партнёр и сам нарушил уговор, взяв на сделку четверых подельников, но воздержался: чего ради, если их с Рейденом уже успели окружить? Врач расправил плечи, прижал рюкзак к груди и встал с наёмником спина к спине.
С лица человека сползла дежурная улыбка:
— Хорош выпендриваться, Шульц, или твой выблядок лишится второй руки.
Рейден вздрогнул и обернулся, растерянно вглядываясь в лицо хозяина. Антон едва удержался, чтобы не накинуться на делового партнёра, однажды сведшего его с Бухалком. Но на секунду изменившее самообладание вернулось так же неожиданно. Он прочистил горло, закусил трясущуюся губу и сухо произнёс:
— Очень жаль. Могли бы заработать, — он опустился на корточки, — хорошее к себе отношение. Твой выход, мальчик!
Звук его голоса ещё дребезжал в воздухе, а двое стоявших по флангам телохранителей уже выхватили пистолеты и выстрелили прямо перед собой, не особо прицеливаясь.
Рейден убедился, что хозяину ничего не угрожает, и набрал полную грудь воздуха. Затем, выхватив меч из ножен, на выдохе сделал выпад, оборвавший жизнь одного и навсегда лишивший другого способности ходить.
Трое оставшихся явно не ожидали подобного развития событий и, не прекращая отстреливаться, кинулись к лестнице. Грохот выстрелов и хруст стекла под ногами сбивали воина с толку, однако не помогали они и его противникам. Из очевидных минусов – он не знал планировки здания. Но на его стороне было более важное преимущество: ему не приходилось пятиться назад по лестнице.
Один из отступавших поскользнулся на осколках и упал навзничь. Кровь из разбитого затылка заструилась вниз по ступеням. Тяжело дыша, опираясь на деревянные ножны всем телом, но не сбавляя скорости, Рейден насквозь проткнул его грудь и ногой подтолкнул безжизненное тело к краю перил.
Двое выживших оказались в тупике – патронов у них, видимо и слышимо, не осталось, а с лестницы раз в секунду доносилось монотонное бряцанье металла: поддерживая правой рукой раненую левую, воин неумолимо продвигался вперёд. Весь охваченный кальциево-рыжим пламенем, он наконец поднялся на крышу и медленно приблизился к ним.
Антон, силившийся отдышаться в дверном проёме, предпринял очередную отчаянную попытку докричаться до наёмника. Когда он всё-таки смог отдать внятный приказ, воин уже не подчинялся никому и ничему, кроме инстинктов и жажды крови Мстительного Духа. Лучшей социальной рекламы на тему вреда курения и придумать нельзя.
Рейден схватил главного из нападавших за горло и вдавил в прозрачную стену. Стеклянная панель звякнула, и, вцепившись друг в друга, перемешавшиеся палач и жертва полетели вниз. Осколки следовали за ними, словно хвост приблизившейся к звезде слишком близко кометы.
«Сейчас включится сигнализация. С минуты на минуту», — Антону доводилось видеть такие сцены в кино. В них главный герой всегда приземляется на крышу машины, прошибает в ней вмятину, но остаётся цел. Он с облегчением вспомнил, что регистраторы в его стране запрещены, и им не придётся разбивать стёкла каждого автомобиля на парковке. Прежде чем осознать, что он не в фильме, Антон почувствовал толчок в плечо: последний из телохранителей отпихнул его и рванулся вниз по лестнице.
Спустя секунду вместо сигнализации прозвучал лишь глухой хлопок.
Ещё не успев толком разлепить глаз, Рейден всем весом навалился на бандита. Воин душил его до тех пор, пока сам вдруг не получил сапогом в брюхо. И тогда он с ещё большим остервенением впился клыками в шею безучастной жертвы. От макушки до пят покрытые стеклянными осколками, они походили на сражающихся динозавров. Рейден корчился, пропуская один за другим удары в голову, грудь и живот, но его зубы и веки сжимались всё крепче – кадык жертвы хрустел и перекатывался во рту.
Град ударов прекратился так же внезапно, как и начался. Выждав пару секунд, Рейден приоткрыл глаза и увидел над собой расплывчатый силуэт господина Шульца. Антон выпустил из рук окровавленную биту, с глухим треском упавшую на асфальт, и, склонившись над воином, попытался вытащить того из-под тел нападавших. Вот только зубы наёмника намертво вцепились в шею одного из них.
Рейдена била крупная дрожь. На побледневшем лице проступил смешавшийся с кровью пот. Прижав голову наёмника к своей груди, врач растирал его мышцы, пока спазм не прошёл и челюсти наконец не разжались. Вместе с бордовой слюной воин выплюнул осколки стекла и клочки одежды, затем почти сразу заговорил:
— Выпытайте, что знают, — в его горле клокотало. — Сына спасайте!
Господин Шульц схватил его за плечи и как следует встряхнул:
— Так я и спасаю, — прокричал он и спустя пару секунд уже шёпотом добавил, — сына. Октай в порядке. Только что был в сети – охламон, — врач снова подтянул подопечного к себе. — На что упал? На спину? Голова как? Не молчи, Рэй! Тошнит тебя?
Пришедший в себя телохранитель поднял разбитую голову в самый неподходящий для себя момент. Рейден трясущимися пальцами подкатил биту Антона к себе и потратил, очевидно, последние силы на замах. Господин Шульц мягко, но решительно выхватил оружие из его рук, расставив ноги, возвысился над неудачливыми шантажистами и, недолго взвешивая в голове варианты действий, снова ударил по голове одного и наступил ногой на разодранную шею другого. Затем доктор снова опустился на корточки и обратился к Рейдену:
— Сейчас полиция приедет. Нет-нет-нет, не вставай. Обопрись-ка на меня: найдём безопасное место.
Рейден лежал на плече начальника и жадно хватал воздух ртом. Кое-что из обрывка разговора запомнилось ему почти дословно, а что-то так и не дошло до измученного сознания сквозь пелену мигрени.
— Отто, это я… Стой, не ко мне. Отправлю адрес по почте. Захвати, пожалуйста, два полиэтиленовых пакета и два пледа. Никого, оба живые. Быстрее, иначе это исправится.
Рейден безучастно наблюдал, как к ним подкатывает машина и как из неё выскакивает господин фон Ланге. Вместо голосов до него, словно из-под воды, долетал лишь назойливый писк. Веки против воли медленно опускались и поднимались, а рот наполнился кисло-сладкой слюной и кровью с металлическим привкусом. Он завалился на бок и отрешённо следил, как, не обращая внимания на крики и расспросы адвоката, Антон закидывает в багажник мешок с одним из избитых бандитов. На губах воина даже проступила тень улыбки, когда господин Шульц, попытавшись захлопнуть крышку, пнул выпавшую руку носком туфли и снова налёг на багажник. Занятый созерцанием, Рейден не заметил, как Отто присел перед ним на колено и начал о чём-то настойчиво расспрашивать.
Антон с досады вышвырнул тело бандита из машины и раздражённо набрал чей-то номер. Кивая и хмыкая в трубку, он цедил что-то между зубов, совсем не двигая губами. Через некоторое время, не отрывая телефон от уха, врач покосился на наёмника и обратился к адвокату: «Правильно, помоги-ка. Осторожно. Пока непонятно, что задето».
Отто растерянно взял Рейдена за металлические щиколотки и помог уложить его на задние сидение, на котором господин Шульц заблаговременно расстелил оба пледа.
— Договорился: об уликах позаботятся, — начал Антон слишком бодрым, оттого ненатуральным тоном.
Не отрываясь от дороги, Отто крепче обхватил руль всеми пальцами. Вены на висках вздулись. Он ненадолго прикрыл глаза и кивнул в сторону Рейдена:
— Сам справишься, или в больницу едем?
— Дома Октай. Я думал отвезти Рэя к тебе, — врач взглянул на адвоката снизу-вверх. — На время, разумеется.
— Чего? О нет. Нет. Не-а. Нет, нет, нет, нет, нет! Не будет такого. Ему в больницу надо.
На звук своего имени Рейден приподнял голову. К нему тут же обратились обеспокоенные взгляды, но Отто вовремя спохватился и снова сфокусировался на дороге. Воин выдохнул и заговорил, то и дело прерываясь, по-видимому, напуганный собственным трясущимся голосом:
— Простите за беспокойство, господин Отто. Я найду, где остаться, — пара капель крови вырвалась изо рта и забрызгала воротник рубашки, — пока не знаю, где, но…
— Рэй, захлопни поддувальник, — бросил Антон и снова повернулся к другу. — Это ненадолго…
Адвокат злобно шикнул на него и, обратившись к наёмнику, сочувственно прошептал:
— Держишься, зайчик? Где болит?
— Нигде, — слабо улыбнулся Рейден. — Всё хорошо, правда.
Отто окинул воина беглым взглядом. Кивнув врачу на многочисленные осколки стекла, торчавшие из бедра и рук парня, он нахмурился и пробормотал:
— О Рэе позабочусь, но от второго – уволь!
— Присмотри за ним сегодня-завтра. Я выпишу тебе справку для работы. — Он потрепал Рейдена по волосам и осёкся, когда пальцы наткнулись на огромную шишку на его макушке. — Мне только проверить, как там Тай и проследить, чтобы наш бедлам разгребли.
Спотыкаясь и чертыхаясь на крыльце, друзья занесли завёрнутого в пледы Рейдена в дом и бережно подняли его по лестнице. Отто торопливо расчистил рабочий стол, и Антон уложил на него воина.
— Слушай меня, — господин Шульц ударил наёмника по липкой от крови щеке и крепко сжал края раны на его бедре.
Рейден зашипел, вцепился в запястье хозяина, и тут же получил новую оплеуху. Адвокат уже раскрыл рот и дёрнулся, чтобы защитить раненого, но его вмешательство не потребовалось.
— Рэй, слушай меня! Доверься нам и не мешай. На живую осколки не достать.
Врач в не самых приличных выражениях потребовал от Отто прижать голову и грудь Рейдена к столу, и, не отпуская рассечённого бедра, пихнул вырывающегося наёмника в бок:
— Да лежи ты, блять!
Спустя пару минут борьбы, хирургу наконец удалось вывернуться и сделать укол анестетика подчинённому в плечо. Понемногу частое хриплое дыхание Рейдена начало выравниваться. Вскоре он затих и обмяк. Антон перевёл дух и обхватил его лицо ладонями: «Хорошо. Хорошо, молодец. Теперь считай от десяти до одного. Чтобы я понимал».
— Десять, девять, — Рейден выдохнул, его глаза вдруг начали слипаться. — Восемь? Семь, — язык заплетался, — шесть… четыре, три, четыре…
Хирург склонился над ним с марлей и пинцетом в руках.
— Три, два. Туз, — воин выдохнул. Его голова повернулась на бок, а мышцы расслабились.
Врач поёжился и поймал себя на мысли, что, стоя над раненым телохранителем, гладит того по засыпанным стеклянной крошкой волосам. Теперь нужно менять перчатки, но это не главное: вот не просто звоночек, а целый набат – господин Шульц теряет хватку, становится сентиментальным. Может, действительно пора на покой?
Выйти из исступления и вновь взять себя в руки Антона заставил лишь настороженный взгляд Отто.
— Сейчас всё поправим.
***
— Отто, что у вас там такое? Почему трубку не берёшь?
— Не беру? Я? Я звонил тебе – ты не отвечал, — оскорблённо зарычал адвокат.
Со стороны Антона в эфире повисло молчание. Он, очевидно, ждал ответов. Отто вздохнул и продолжил жалобным тоном:
— Он схватился за живот, начал стонать. Потом его вырвало. Я не был уверен, есть там кровь или нет, а ты, похоже, был слишком занят. Пришлось снова тревожить Глэдис.
— Что-то серьёзное? Передай ей трубку, пожалуйста.
— Ей некогда. Но она передала, что голову тебе открутит. О, спрашивает: «Что ты им делал? Полы мыл?».
Господин Шульц вспомнил, как когда-то сам кричал едва ли не то же самое Бухалку. Конечно можно было начать оправдываться и, даже не сильно кривя душой, сообщить, что большинство травм Рейдена действительно не были виной Антона, но разве дело в этом? Он закусил губу. В его голосе послышалась искренняя интонация:
— Отто, прошу, не тяни. Как он? Кровотечение открылось?
— Нет, — адвокат, словно почувствовав настроение друга, сам вернулся в конструктивное русло. — Девушка, которую привела Глэд, сначала тоже так решила. Потом прощупала живот и сказала, что это аппендицит. Не думаю, что он воспаляется от падений. Похоже, просто совпадение. Но там всё уже решилось…
Доктор Шульц стряхнул с волос дождевые капли:
— Аппендицит? Отто, не может такого быть. Я лично вырезал ему аппендицит этой осенью. Ты не путаешь?
— Меня не спрашивай, я ничего не знаю. Секунду. Повиси на линии, — Антон терпеливо выслушал череду «Ага» и «Да, понял». — Глэд говорит, что если это делал ты, то ничего удивительного. А ещё она сказала, цитирую: «Что удивительно, так это то, что Шульц и словом не обмолвился о…как-как? О транс-по-зи-ции органов». Конец цитаты.
Отто уловил на том конце провода тихое «Блять» и глубокий вдох. Перед его глазами, словно живой, предстал Антон, чиркающий зажигалкой и потирающий переносицу в клубах сигаретного дыма. Через несколько секунд голос врача пробился через помехи:
— Так, неважно. Бегу к вам.
***
Госпожа Юхансдоттер встретила господина Шульца на пороге пощёчиной наотмашь. Он приложил мокрую ладонь к горящей щеке, шепнул что-то под нос, в два шага оказался у лестницы и, пропуская по три ступени за раз, взбежал на второй этаж. Затем рухнул на колени перед незаправленной двуспальной постелью, на которой под пуховым одеялом корчился Рейден. Прислонив ухо к его груди и убедившись, что всё обошлось, врач с облегчением облокотился о стену. Успевшая за это время подняться наверх Глэдис упёрла руки в бока и вызывающе остановилась прямо напротив него:
— Шульц, знаешь, на что это похоже? — Сурово спросила она и, не дожидаясь ответа, выпалила. — На оставление в опасности это похоже! А если бы Отто ничего не заметил? Отвлёкся? Уснул?
Обычно в подобной ситуации Антон попытался бы отшутиться, но сейчас только пристыженно пробубнил:
— Прости. Думал, всё быстро улажу и вернусь. Не рассчитал.
— Не передо мной извиняйся, а перед Рейденом и Отто. Как всегда, проявил вопиющую халатность, Шульц! Обстоятельства, которые к этому привели, я даже обсуждать отказываюсь. Ни в какие рамки! — Она всплеснула руками и отчаянно вскрикнула, чего за ней друзья раньше не замечали. — Мерзко, Шульц! Относишься к нему, как к вещи. Образец капиталиста.
Антон не выдержал веса её, в общих чертах, справедливых обвинений и всё-таки попытался отбиться. Оправдание вышло нескладным:
— Ну хватит уже! Я не желал ему зла. Просто так вышло. Прыгать с шестого этажа никто не приказывал.
Но Глэдис не унималась. Ткнув ему пальцем в грудь, она встала на цыпочки. Вероятно, чтобы видеть его растерянно бегающие глаза:
— Всегда у тебя всё «просто», как удобно! Спасаешь зверолюдей, а потом закабаляешь их и эксплуатируешь. Рабовладелец ты!
— Я не заставляю его на себя работать. Ему было некуда идти, я его выходил и приютил. Я же плачу ему зарплату. Где я его эксплуатирую?
— Ну знаешь ли… Рэя спасали ещё твой сын, Отто, я и команда, которую тоже привела я. Но наживаешься на нём, почему-то, только ты. Бедняга еле живой. Всем видом показывает, как истощён, а ты… Ты говнюк!
Раненый хрипло застонал и сжал запястье Антона: «Господин Шульц, Вы-то хоть в порядке?».
Хирург выставил перед собой ладонь, давая Глэдис понять, что спор на удержании, и нагнулся над самым лицом воина:
— Со мной всё хорошо. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь. Живот болит?
— А мы, — Рейден подскочил на месте и схватил Антона за рубашку, — где? Где Октай?
— Рэй, ну говорили же тебе не вставать резко, — господин Шульц ласково, но настойчиво надавил кончиками пальцев на грудь больного. — Октай в порядке. А мы дома у Отто. Он разрешил мне пока оставить тебя здесь.
Рейден кивнул в знак того, что понимает, и повернулся на бок. Глэдис погладила его по горячей шее и коснулась воспалённых лимфоузлов, адвокат напоил водой. Однако, как все трое не пытались добиться от воина хоть слова, тот упорно молчал.
Лучше ему не становилось. Утопая в мягких подушках, он тяжело дышал ртом и метался по кровати, пока вскоре снова не впал в беспамятство.
Ссора врачей разгорелась с новой силой, однако, по настоянию Отто, уже в коридоре. Но не прошло и четырёх минут, как их словесное противостояние прервали грохот и металлический звон. Переглянувшись, оппоненты на перегонки рванулись в комнату и вдвоём едва протиснулись в дверной проём. Перед их глазами предстала парадоксальная картина: Рейден ворочался, болезненно стонал и всхлипывал, пока адвокат прижимал его запястья к стене. В левой руке наёмника блеснули серебряные ножницы.
— Пустите! Нужно перестать отягощать хозяина. Боги леса сказали, нужно…
Антон побелел и робко повернулся к Глэдис. Та ответила ему полным презрения взглядом. Но ни один из них не успел сделать хода – инициатива осталась за Отто:
— Слушай меня, балда, — начал он ласково.
Но только договорить не успел: в припадке ярости Рейден внезапно вспыхнул. Вскрикнув, адвокат одёрнул опалённые ладони и замахал ими в воздухе. Видевшие возможности воина в действии не впервые, а потому готовые к подобному немного больше, Глэдис с Антоном подменили Отто, не сговариваясь, перехватив запястья наёмника и крепко вжав его в матрас. Удар вышиб весь воздух из его лёгких. Рейден ненадолго затих, затем откашлялся. Его веки сощурились:
— Видеть бы вас почаще такими. Как настоящая семья…
— Ты бредишь, что ли? — Ноздри господина Шульца яростно вздымались, его только что бледное лицо залилось краской.
Рейден тряхнул головой, и его глаза вдруг приобрели осмысленное выражение:
— Ой! Извините, я не хотел, — прошептал он, — не знаю, что такое несу. Это не оправдание, но простите. Умоляю.
Глэдис остановила занесённую руку Антона и раздражённо откинула её в сторону, затем подсела на край кровати и, оттеснив Отто, обхватила обожжённую кисть Рейдена, съёжившегося в углу у грядушки:
— Покажи. Вроде не сильно, да? Обхвати кружку – холодная.
Глэдис поджала губы и нахмурилась. Немного подумав, она стянула с себя голубую вязаную кофту и накинула на плечи воина.
Господин Шульц не смог бы объяснить даже самому себе, с чего вдруг набросился на подчинённого. Жар и обезболивающие, ожидаемо, развязали ему язык, а в том, что он так думал, его вины не было. Да и вообще, разве сам Антон в тайне не…
— Это ты меня прости. Так беспокоился, что на тебя же сорвался, — он взял в руки правую ладонь воина. — Похоже, мне нужно с тобой поговорить.
— Антон, закрой рот, — Глэдис вдавила ногти ему в плечо. — И пшёл вон. И так достаточно натворил. Нет, стой. Лучше посмотри, что там у Отто с ожогами.
— Нет, он должен услышать это сейчас, — начал Антон, не отрывая от воина глаз. — Рейден, ты меня не отягощаешь. Наоборот. За пару месяцев ты сделал то, чего я и вся полиция города не смогли за несколько десятков лет, — врач наконец взглянул на Отто, но тот только пожал плечами и указал носом на почти не пострадавшие ладони.
Рейден усмехнулся так, что у всех троих перехватило дыхание:
— Я вижу, что вы пытаетесь сделать, господин Шульц. Думаете, когда умру, будет труднее найти телохранителя? Правда вот в чём: теперь он вам не нужен. Я просто слуга – не делайте из меня что-то большее.
Антон поднял брови и, придвинувшись ближе, в упор заглянул ему в лицо:
— Умрёшь? Кто тебе такое сказал? Я обещаю, что…
Отто прочистил горло, покашлял в через силу сложенный кулак, взял Антона под локоть и вывел в коридор. Хирург сопротивляться не стал, но, оказавшись за дверью, прислушался.
— Зяблик, понимаю тебя, как никто. Я тоже в какой-то мере слуга этого старого барана. Лет десять уже. Можешь мне выговориться. Легче станет, — Отто широко раскинул руки, приглашая воина обняться.
Рейден прикрыл глаза и опустил голову. Его нос упёрся в грудь адвоката:
— Господин фон Ланге, признателен за беспокойство, но этот человек спас мне жизнь, и я не могу… и не хочу обсуждать хозяина. Я слишком туп, чтобы думать о его целях и средствах. Извините.
— Зайчик, — Отто вздохнул и растёр его спину, — не бойся Шульца – он дурак. Он хоть и ругается, но правда боится за тебя. Как и за Октая.
Рейден неожиданно подчинился: мышцы расслабились, и он обмяк на плече Отто. Адвокат ногой откинул край одеяла, обхватил кисть больного своей, и провёл ей по его туго перевязанному и начинавшему синеть бедру. Рейден зашипел и стиснул зубы. Вслед за пальцами по коже пробежала огненная змейка.
В детстве Отто говорили, что на сварку смотреть нельзя. Но он всё равно смотрел – зрелище завораживало мальчика больше, чем фейерверки. И ничего плохого не случалось. Время шло и постепенно он пришёл к выводу, что вечно желающие блага, так же вечно совершают зло, стремясь заклеймить и запретить всё самое приятное.
Глэдис болезненно зажмурила глаза и потёрла переносицу. Адвокат помог воину опуститься на подушку и плотно подоткнул под него одеяло:
— Голодный? Пить хочешь?
Рейден нетвёрдо кивнул: «Только… не говорите господину Шульцу. Меня кормят дома, и я не хотел бы его оскорбить или выставить в дурном свете».
— Бедный ты мой, бедный, — покачал головой Отто и вышел в коридор, намеренно задев плечом Шульца, сидевшего прямо за дверью.
Немного погремев посудой, адвокат продолжил разговор из кухни:
— Что предпочитаешь: кофе, чай, какао, горячий шоколад?
— Чай, пожалуйста.
— Глэд, тебе кофе?
— Да, — отозвалась она и даже слегка улыбнулась, — без сахара, пожалуйста.
Отто снова скользнул мимо Антона и, не глядя на него, молча протянул врачу кофейную чашку. Он сделал это небрежно, чересчур рьяно пытаясь обозначить безразличие, а потому напиток расплескался, и капли задели и так уже порядком настрадавшуюся кожу. Отто негромко и довольно безобидно ругнулся, Антон растерянно кивнул и беззвучно поблагодарил его одними губами.
Адвокат поставил поднос на прикроватную тумбочку и по-турецки подсел на край постели, занимая место ретировавшейся в кресло Глэдис:
— Я с ним поговорю, — он провёл ладонью по волосам воина, — и не спорь. Он тебя совсем загонял. Я знаю Шульца больше десяти лет, и он та ещё заноза в заднице, если его не ставить на место время от времени. Ладно, давай не будем о нём. Давай о тебе.
— Мне едва ли есть, о чём рассказать, господин фон Ланге. К тому же, мучать Вас и госпожу своим ломаным немецким было бы жестоко, — улыбнулся Рейден.
— Да брось! Мне всё понятно. Отличное произношение, и говоришь ты почти без акцента. А я вот с самого рождения живу в городе. Таким, как я, всегда интересно послушать про бои на мечах и храбрых воинов, — он подлил в кружку Рейдена воды из чайника и помог наёмнику усесться поудобнее. — У тебя остался кто-то там, в лесу?
— Мои ребята – армия. Не знаю, выжил ли хоть кто-то в той бойне. Но хочется верить.
Отто похлопал его по спине.
— А мама, папа? Может, девушка, дети? — Участливо уточнила Глэдис.
На Антона вдруг свалилось оглушающее осознание: он никогда по-настоящему не интересовался делами своего работника. Он даже не знал, была ли у того семья.
— Дочь, но… не совсем родная. Я растил девочку, как свою, но её мать сбежала за пару дней до того, как, — Рейден помотал головой, — неважно. Вряд ли мы когда-нибудь снова встретимся. Но, может, оно и к лучшему.
Глэдис раздражённо сверкнула глазами в сторону двери. Отто крепче притянул воина к себе. Антон спрятал голову за стену. Он слишком устал, чтобы спорить и просто пожал плечами.
Поставив пустую чашку на тумбочку в коридоре, он вышел на улицу и набрал полную грудь морозного воздуха. Покрутив в руке пачку сигарет, он замахнулся, чтобы швырнуть её в кусты, но передумал и, дойдя до ближайшей урны, опустил в промокший чёрный пакет.
***
Утром, когда Антон вернулся проведать друга и подчинённого, на пороге его никто не встретил. В тишине поднявшись по лестнице, залитой персиковыми лучами весеннего солнца, он обнаружил обоих лежащими в постели. В дверном проёме безмолвно стояла Глэдис. Врач хотел зайти в комнату и проверить, всё ли в порядке, но, подумав немного, смущённо опустил голову.
И вышел прочь.
Часть 2. Глава 9: “Такие рассказы рушат семьи и начинают войны”
Утром взъерошенный Октай сбежал по лестнице вниз и, ни секунды даже не пытаясь делать вид, словно всё как всегда, что выгодно отличало его от других знакомых Антону Шульцев, заглядывая мирно почитывавшему газету отцу прямо в глаза, задал вопрос о Рейдене. Врач уклончиво рассказал, как ночью, найдя избитого Рэя на улице, звонил дядя Отто. Нет, ничего непоправимого: пара царапин да вспоротое бедро. Больше пугает наличие в истории осколков. Своё сумбурное повествование Антон закончил предупреждением: «Понадеемся, он сам ввязался в драку, а любые исторические параллели случайны. Что угодно, только бы витрины не начали бить, а то снова эмиграция. Но ты тоже будь осторожнее, пожалуйста».
Завтракали они молча. Подросток не протестовал, даже когда Господин Шульц настоял, что сегодня сам отведёт сына в школу. Напрочь позабыв об одноклассниках, Октай крепко прижался к отцу и уткнулся холодным вечно красным носом в его шею. В животе врача всё сжалось, дыхание спёрло: ребёнку всего-то пятнадцать, а он уже эмоционально более зрелый, чем Антон в его возрасте. Чем Антон в принципе. Мальчик не боится проявлять чувства и строить привязанности. Возможно, оттого что в нём ни капли крови Шульцев, а возможно, только возможно, но как же отец цеплялся за эту возможность, благодаря его, Антона, желанию прервать порочный круг. Подумать только, ребёнок-зверолюд стал более настоящим человеком, чем он сам. Сказать, что это было чистое, незамутнённое удовлетворение он вряд ли бы смог, скорее светлая грусть, тоска по тому, что он навсегда упустил сам, но и возможность хоть ненадолго прикоснуться к счастью, поймать его отблеск, пускай и в чужих глазах.
Размышляя по пути, господин Шульц не заметил, как вернулся домой и приземлился в кресло. Но не успел он снова встряхнуть газетой и обвести маркером очередное объявление о работе, как виски вдруг уколол пронзительный грохот телефона. Не мобильного с его стандартными инкубаторскими мелодиями, а стационарного. Того, об исходе которого так сокрушалась Глэдис и о существовании которого в помещении можно было узнать лишь в момент звонка. Дела, обсуждаемые по такому телефону, всегда пахли пылью и архивной сыростью. И, уж конечно, ничего хорошего голос в трубке не сулил:
— Здравствуйте. Господин Антон Макс Шульц? Это фрау Крюгер, Вас беспокоят из школы по поводу Вашего мальчика. Хотела бы уточнить, почему он не пришёл на занятия.
— Но я же, — Антон замотал головой.
Не может быть. Сына похитили? Неужели он опять расслабился и пропустил удар по самому уязвимому месту? Только не теперь. Только не когда всё уже должно было наладиться!
— Я сам… Я лично довёл Октая до дверей.
Восемь лет назад, когда маленький Октай окончательно поправился, а Глэдис впервые заговорила о школе, врач забеспокоился не на шутку. Бухалк всё никак не мог оставить их в покое, и ребёнок уже несколько раз прибегал в спальню опекуна, жалуясь на шёпот и шуршание за шторами. Что-то подсказывало Антону, что то были не просто ребяческие фантазии.
Однажды, оставшись на ночь в детской, господин Шульц и вправду услышал что-то похожее на отдышку. Он выждал минуту и с криком вскочил с постели сына. За окном послышался шорох, и с этого дня, точнее, вечера мальчик смог спокойно засыпать один. В отличие от Антона.
Но теперь-то, когда Рейден одного за одним переловил и «обезвредил» всех причастных, когда отец уже готов был разрешить подростку бродить по городу в одиночестве, иметь личную жизнь. Что могло теперь пойти не так? Это какая-то насмешка судьбы, ещё одна напрашивавшаяся параллель? Способ показать, насколько они с наёмником похожи? Наказание за эксплуатацию Рейдена?
— Нет же, я по поводу Рэя.
— А? — Тревожные мысли с господина «флюгера» будто сдуло порывом свежего ветра, пот на лбу мгновенно похолодел. — Рейден? Он… он заболел.
— Очень жаль. Брат сказал то же самое. Но почему Вы не позвонили и не предупредили? Впредь не забывайте, пожалуйста. В любом случае передайте, чтобы скорее поправлялся. Фрау Кох поставила ему «отлично» за диктант. В сущности, написал он на «хорошо с минусом», но, сами понимаете, оценивает она успехи и старание. Ещё у него «отлично» за домашнее задание по алгебре и «хорошо с двумя минусами» за контрольную по геометрии. Лукас, разумеется, справился на «отлично».
Она долго ещё перечисляла успехи обоих мальчиков своим не то назидательным, не то менторским тоном, затем продиктовала целый список домашних заданий, а Антон, механически выводя на линованных тетрадных листах закорючки, размышлял, как совсем недавно смотрел на воина, словно на дикаря, на свой рабочий инструмент. На меч. Но вот не прошло и полутора лет, и теперь он ему уже едва ли не сын, и все вокруг это замечают.
К тому же, Глэдис, очевидно, оказалась права: только что он сам себе признался, что поступал с Рейденом бесчестно и что, лишив Шульца ребёнка, судьба всего-навсего последовала бы принципу талиона. Какое-то время Антон успокаивал себя мыслью, что делает для воина больше, чем любой другой работодатель на его месте, но, в сущности, заботился о подчинённом он, только когда это помогало, или хотя бы не мешало, самому врачу. Со стороны Антон действительно выглядел меценатом, но, как выяснилось, его друзья понимали, что дело нечисто. Сейчас Шульца интересовало, догадывался ли об этом сам Рейден. Или Октай. А что ещё важнее: даже если бы сын и знал, не транслировал ли он отцовское отношение к наёмнику на себя. Если подумать, был ещё один шаг – вопрос даже важнее, но Антон побоялся себе его задавать.
Господин Шульц решил, что сегодня и только сегодня заберёт Октая из школы. Несмотря на пятёрки в дневнике и светлое будущее на горизонте, мальчик шёл, не поднимая головы.
— Фрау Крюгер звонила.
Октай вздрогнул, крепче затянул лямки рюкзака и опустил глаза:
— Я только немножко подправил домашку. Контрольную и диктант он писал сам!
***
Рейден выбил дверь плечом и успел пробежать вниз по лестнице несколько пролётов, прежде чем чувствительные уши дрогнули, различая бульканье. Ирука, заливаясь лаем, опередила хозяина и в три прыжка слетела по ступенькам до самой площадки. Воин следом за ней спрыгнул в темноту. Наступив в сырой цемент, он резким движением одёрнул протез и поморщился, когда шов на левом боку разнылся, навязчиво напоминая, что сейчас Рейден должен был бы лежать в постели.
Наёмник успел заметить, как в растерянности вертевшаяся русая копна волос бросила на него последний умоляющий взгляд, прежде чем скрыться под поверхностью цементного болота. «Не дышите!» — крикнул воин, когда его обожгло смутное воспоминание.
Подлетев к месту, откуда теперь поднимались мелкие пузырьки, Рейден нашарил рукой воротник рубашки адвоката и рывками потянул его на себя: «Отто, не дышите! Дышать нельзя!». Боль колола бок и бедро, выбившиеся из пучка пряди намокали и облепляли лоб и шею, но воин только отирал локтем пот и крепче стискивал зубы, пока наконец Отто, весь перемазанный цементом, не лежал рядом с ним на безопасной лестничной площадке. Рейден подхватил его на руки и лоскутами собственной футболки вытер лицо, прочистил ноздри, уши и рот: «Можно! Теперь можно. Да дыши же ты!». Адвокат с трудом разлепил посыпанные частичками сырого порошка ресницы, сделал хриплый вдох и шумно засипел:
— Рей… ден? — Он поднял дрожащий указательный палец и коснулся им пол футболки, временно исполнявшей обязанности носового платка – помимо цементных разводов, на ней виднелись свежие пятна крови.
Отто попытался прижать рану ладонью, но Рейден мягко отстранил его руку и провёл по шву своей. Следуя за его пальцем и слегка дымясь, края раны рубцевались. В подвале запахло обугленным мясом, но на этот раз наёмник выдержал процедуру самолечения, лишь слегка поморщившись.
Пока ничего не подозревавшие господин Шульц с сыном разбирались с делами насущными, перед носом мало что понимавшего Рейдена разворачивалась настоящая судебная драма.
Он ещё утром заметил, что заступник нервно озирается и без устали проверяет телефон. Сначала воин списал его поведение на смущение от излишней ночной откровенности, но позже к тревожным сигналам прибавились ещё и загадочные звонки. А голос господина фон Ланге между тем становился всё жалобнее и тише, пока вдруг не растворился в скрипе двери.
Однако измученное тело всё же взяло своё, и Рейден забылся тяжёлым горячечным сном. Проворочавшись в мягкой сырой постели всего полчаса и проснувшись на закате, он сразу понял: что-то случилось. Октай с его острым нюхом и горьким опытом, мгновенно догадался бы, в чём дело, но наёмнику пришлось потратить несколько драгоценных минут на безрезультатные поиски своего коллеги-слуги. Свет горел, какао стыло – но ни следа самого адвоката поблизости.
Рейден добежал до дома Шульцев как раз, когда отец с сыном ещё неспеша брели из школы. Немного покричав на лестнице и точно убедившись, что никого нет, он сгрёб в рюкзак свою куртку, схватил пристыженно вилявшую хвостом Ируку за ошейник и сунул ей под нос рубашку Отто, которую сорвал с себя прежде, чем отправиться в путь. Лёгкие и горло горели, в пустом животе эхом отзывалось биение сердца.
Отто порывисто вдохнул, сплюнул кровь и сполз вниз по шершавой стене:
— Меня били поддых. Битами... Можешь поверить?
Пробормотав это тихо, едва ли не отстранённо, юрист вдруг задрожал, всхлипнул и всем телом прижался к испещрённому шрамами торсу воина: «Можешь конечно». Рейден молча похлопал его по разодранной песчинками спине.
— Я имею в виду… зачем, — Отто провёл пальцем по одному из рубцов на плече наёмника, — зачем бить по животу, раз собираешься закатать в бетон? Ты знаешь, Рэй? За что так с нами? — Он поморщился и протяжно застонал. — Теперь понимаю, каково тебе было.
Аккуратно стянув с Отто промокшую одежду и туфли, Рейден пожал плечами:
— В цементный раствор, — к чему-то заметил он и посмотрел вдаль. — Кто знает? Жестокость наших видов порой не знает границ.
Рейден накинул на дрожащее голое тело адвоката потрёпанную куртку. Круг замкнулся. Спустя столько лет она наконец вернулась к законному владельцу. Воин вдруг замер и задумчиво произнёс:
— Впрочем, как и милосердие, — он тряхнул головой, его сиплый голос вдруг набрал силу. — Ладно, давайте-ка мне на спину. А нет, стойте, — он достал из кармана перемазанных кровью и цементом спортивных брюк светло-жёлтый кошелёчек из фетра в виде собачки – самодельный подарок Инги, вложил его в зубы – внутри звякнула мелочь. Затем он подхватил адвоката на руки и едва различимо пробурчал:
— Держитесь за шею. Надеюсь, пустят нас в трамвай в таком виде. Ещё и с собаками.
Фон Ланге расплылся в вялой улыбке, но ничего не ответил. В попытках согреться, он немного поёрзал на руках воина:
— Можно вопрос? Как ты меня нашёл?
Рейден кивнул вниз:
— Ирука. Собака моя вот, — услышав своё имя, волчица навострила уши, завиляла хвостом и отпрыгнула от цементной бездны, в которую только что готовилась из любопытства засунуть лапу. — Ваш запах остался на одежде. Кстати, об одежде. Не мёрзните? — Его чёрные растрёпанные волосы медленно поднялись – обоих охватил огненный ветер, на этот раз более мощный, но не причинявший никакого вреда.
Отто уткнулся носом в его яремную впадину и сквозь сон прошептал:
— Тебя в таком виде не пустят никуда. Вот что: давай осмотримся и найдём ближайший таксофон. Звони Антону – пусть вызывает такси. Или Глэдис. Или сразу в скорую.
Так волею судьбы в жизнь одного морально ограниченного человека за день может вернуться целых два, казалось бы, морально устаревших типа телефонных линий.
***
Рейдену помогли подняться с дивана в приёмном покое, и он, опираясь на костыль, поковылял в палату к только что прооперированному «коллеге».
Когда дверь скрипнула, Глэдис ущипнула Антона за бок, но сделала это гораздо слабее, чем обычно. Он был озадачен, но, измерив знакомую взглядом, решил списать всё на её моральную и физическую усталость. Врач едва успел отвернуться, чтобы выпустить дым изо рта, как вдруг услышал тихое:
— Всё-таки это была не твоя вина.
Так уж извинялась госпожа Юхансдоттер: сдержанно, одним утвердительным предложением. Сам Антон никогда не наблюдал столь редкое природное явление вживую. Но о нём слагали доходившие до него легенды.
Не поднимая глаз, Глэдис перехватила зажжённую сигарету из его рук. Жест, смутно напомнивший Антону о чём-то важном и заставивший сердце сжаться:
— Ты куришь?
Её кашель явно дал понять, что педиатр за жизнь не сделала ни единой затяжки.
— Ясно. Вообще-то я и сам решил бросить. Но сегодня тот ещё денёк. Эту нашёл в вещах Отто. Думал сделать последней, но не судьба.
Не успел он договорить, как она протянула обратно переходящий табачный факел:
— Отто получил за свою адвокатскую деятельность, не за тебя. Ещё одно странное совпадение за два дня и наглядный пример, что «“после” не значит “вследствие”». Я стала об этом забывать. Извини.
— Неважно, ты в другом была права, — он затянулся и выпустил дым в противоположную от датчика сторону. — Знаешь, я вообще-то не только курить бросаю. Я уже не подросток: мне есть, о ком волноваться. И я выхожу из игры.
Она склонила голову на бок, совсем как делали Рейден, Окай и Инга:
— Из группировки можно просто домой отпроситься?
— Нет, я готовлю себе замену. Не поверишь, это Сауронов. Окко, наш бывший главврач. Ничуть на меня не злится, представляешь? Говорит, мол, спасибо, спас от серой жизни – погрузил в серую мораль.
Они переглянулись и рассмеялись.
После непродолжительной паузы Глэдис сложила руки на коленях и опустила глаза:
— А что, если тебя убьют или посадят? Ты ведь станешь им не нужен, и крыша твоя пропадёт.
— Если меня убьют, их грязное бельишко станет достоянием широкой публики. Не могу рассказать, как, но я об этом позаботился. И ещё позаботился, чтобы они знали, что я позаботился, — хирург стряхнул пепел сигареты в цветочный горшок. Чересчур зелёные листочки оплавились, и струйка дыма от них всё же долетела до детектора. — Тьфу ты, чёрт! — Сдержанно ругнулся он, то ли на отсутствие живых растений в заведении, и так напоминающем о смерти, то ли на окативший их игрушечный, такой же неживой ливень.
Она смотрела на Антона в упор и словно не замечала того, как он суетится и стряхивает с себя капли:
— Я и не знаю, что сказать. Поздравляю, разве что.
Если бы он сейчас поднял глаза, то увидел бы, как, словно радуга после дождя, просияло её лицо. Но он их не поднял:
— Спасибо и прости меня. Я виноват перед вами всеми. А ещё я хотел спросить. Глупо, но вдруг ты знаешь что-нибудь про типа с оленьей головой.
Глэдис вздрогнула.
Однако ни его самоуничижительной речи, ни её на этот раз вынужденно откровенным ответам на ключевые вопросы состояться было не суждено: Рейден, весь бледный и мокрый, вылетел из палаты и, сделав неловкий широкий шаг, едва не поскользнулся на плитке. Вдруг он услышал окрик Глэдис, почувствовал руку Антона под мышкой и выдохнул.
— Рейден, мне нужно с тобой серьёзно поговорить. Эта ситуация... эта ситуация наглядно демонстрирует, что между нами существует некое, — он прочистил горло и поднял глаза на подчинённого, — недопонимание. Ты меня боишься?
Рейден молча смотрел на свои больничные тапочки, буравя их носком блестящий мокрый пол.
— Боишься, — Антон почти утвердительно повторил вопрососодержащую реплику.
— Дело не совсем в этом. Просто, знаете, Вы мой хозяин, я – Ваш слуга. Ко всему прочему, Вы человек, а я…
— И что с того? Понимаю, уж в такой культуре тебя воспитали. Я прочитал «Бусидо», и мне многое стало ясно в твоём мировоззрении, но…
Рейден поднял брови и по очереди одарил обоих врачей озадаченным взглядом:
— Но, — обратился он к Глэдис, — разве господин Шульц знает древний язык?
— Рейден, раскрой глаза! Древний язык – это японский. А общелесной… не знаю, то ли шведский, то ли датский какой, то ли ланнсмол. На нём Глэд чуть ли не говорить может. А книгу эту написали люди, — вошёл во вкус Антон. — Написали, а потом перевели на немецкий. Вся твоя цивилизация построена по заветам случайно найденной книжки, а доспехи твои, это же вообще, — успел выпалить он, прежде чем педиатр зажала ему рот.
С минуту воин, недоумённо хлопая ресницами, переводил взгляд с Глэдис на отчаянно вырывавшегося из её рук хозяина и обратно. Затем тряхнул головой, сбивая аргументы в единую кучу:
— Но ведь госпожа Юхансдоттер говорит на общелесном потому, что…
— Солнышко, — суетливо перебила она и, выпустив Антона, обняла Рейдена, крепко вжав его лицом в свою шею, — над формулировками стоило бы поработать, но в целом Шульц прав. Не то чтобы это плохо. Культура всего мира строится на осколках мёртвых цивилизаций. — Она перестала гладить его по волосам и наконец отстранила от себя, давая сделать вдох. — Ну скажи что-нибудь, не молчи.
— Я, — замотал головой он, — я не могу. Нужно всё обдумать. За сегодня столько всякого случилось. А тут ещё графики чертить задали.
Рейден и сам уже начинал потихоньку догадываться, что его в масштабах леса колоссальная тысячная армия и эпические сражения, о которых он слышал в преданиях и частью преданий о которых становился сам, сейчас казались лишь муравьиной вознёй в особо жаркий летний день – что-то из прошлой жизни, сон в предсмертном бреду. Не встраивались в стройную картину мира и уроки человеческой истории с её размахами. Но одно дело постепенно в тишине и темноте собственного разума доходить до крамольных мыслей самому, и совсем другое – слышать их из уст других.
— Да, сынок, но мне всё ещё есть, что тебе сказать. Впредь я не буду заставлять тебя работать по ночам. Пока ты не закончил школу и не выбрал профессию, продолжишь защищать нас. Если потребуется. На осознанные риски я отныне идти не намерен. И тебя на них толкать не стану. И прости меня. За всё.
Рейден рассеянно кивнул, Антон поклонился ему. В знак уважения к обоим Глэдис сделала то же самое, а затем проводила воина в его палату.
***
Рейден играл на гитаре только для души и для тех, в ком видел родную душу. На это его скромных способностей хватало с лихвой. Хотя талант воина было слышно невооружённым ухом, поступать в музыкальную школу он не стал и сейчас, ковыряя в носу и закинув ноги на сидение спереди, готовился услышать выпускное выступление Октая.
Человек перед ним, родитель одного из гобоев, обернулся и раздражённо прогнусавил: «Дорогая, пошли пересядем. Нельзя в филармонию с животными. С животными-то нельзя», — он усмехнулся собственному остроумию.
Рейден огляделся и пожал плечами.
Два, да даже год назад Антон от стыда зарылся бы лицом в ладони, но сейчас он лишь за спиной передразнил почтенного гобоя, а после ехидно улыбнулся пышной особе, силящейся протиснутся меж рядами, когда та подбирала пушистые края голубого платья. «Поразительно, что делает с людьми появление второго “ребёнка”», — беззаботно заключил он.
Свет начал стремительно тухнуть, над сценой зажглись софиты. Рейден вздрогнул от неожиданности, как в тот раз, когда врач с сыном учили его пользоваться светофором. Затем страх, видимо, уступил место любопытству, и он пригнулся вперёд. Заметив Октая, воин завертелся в кресле, пальцем указывая начальнику на необычную картину.
«Discovery», — пронеслось в голове господина Шульца. — «Шимпанзе бонобо в неестественной среде обитания».
Мальчик стоял посреди сцены, положив скрипку на грудь и подставляя опущенную кудрявую голову под огни рампы. Перед выступлением он никогда не собирал волосы, за что на него нередко жаловался преподаватель. Врач почему-то вспомнил эту подробность, и тут…
… и тут грянул гром. Очень долгий гром. Скорее, гроза.
Антон выпал из реальности: зал словно опустел, и теперь он, ища для себя твёрдую землю, повернул голову в сторону – Рейден широко распахнутыми глазами, не моргая, наблюдал за его сыном. Волчьи уши стояли торчком, казалось, ещё немного, и у него изо рта потечёт слюна. Воин был очарован музыкой, а человек – заворожён тем, как тот её слушал.
Врач покрутил головой: никто, кроме его полудикого подопечного, не слышал, что стояло за механическими колебаниями молекул. Все были поглощены далёкими размышлениями, в том числе сам господин Шульц. Но он хотя бы не питал иллюзий: он не сможет понять, как бы ни старался. А он не старался совсем. Свиридов. «Метель».
Антон перевёл взгляд на Рейдена, так нелепо смотревшемся в классическом костюме под классическую музыку с языком, застрявшим в курносом носу. Воин не знал, кто написал романс. Он даже не знал, что такое романс. И, тем ни менее, на сцене играли для него.
С недавних пор господин Шульц начал отмечать странности в поведении сына: Октай стал относиться к миру, в особенности к той его части, которой выпал рок быть Рейденом, немного иначе – он словно ловил каждую минуту, проведённую в его компании. А, услышав шутку, прежде чем засмеяться, подросток первым делом смотрел на старшего товарища.
Наёмник, казалось, не обращал на его робкие взгляды и жесты внимания. Впрочем, он, лёгкая душа, действительно мог ничего не подозревать.
Октай то кис в комнате, то летал по дому, жалуясь, что отец пропустил сегодня лучший закат, который только можно увидеть в жизни. Врач лишь пожимал плечами и не вмешивался: в конце концов, ему уже шестнадцать. Это нормально для его возраста, скоро должно пройти само.
Часть 2. Глава 10: “Глотай обиду или обидчика”
“И в норе, где не достанут псы
Тихий шёпот раненой лисы
Проклинает та свою любовь”
Green Apelsin
— Глэд, привет, это я.
Антон услышал протяжный, полный боли и смирения вздох, затем усталый голос госпожи Юхансдоттер:
— Шульц, кто на этот раз умирает и нужно ли прятать детей?
Он улыбнулся так, чтобы она смогла догадаться об этом даже через трубку:
— Все живы-здоровы. Просто хочу отблагодарить тебя за всё и пригласить на кофе.
— Ты всегда звонишь либо когда в лесу что-то почти сдохло, либо если появляется конкретный вопрос. Выкладывай вопрос – на работе сейчас завал.
— А я думал, у вас в стране принято делать перерывы на кофе. Разве нет?
На линии повисло молчание. Затем она торопливо объяснила, что такая традиция есть, но сейчас педиатр слишком занята, и, если он, Шульц, через пять секунд не начнёт излагать суть, она положит в трубку. Спустя мгновение госпожа Юхансдоттер добавила, что оставляет за собой эксклюзивное право сбросить даже после вопроса, если он ей не понравится. А если он ей очень не понравится – вообще заблокировать Антона. Снова.
— Да, я осознаю риски, Галка. Просто показалось, будто ты знаешь о Рейдене что-то, чего не знаю я. Расскажешь, что с ним не так?
— В каком из смыслов? — Ехидно уточнила она. — С ним много чего не так. Начать хоть с отражённых органов и отсутствия необходимости покупать зажигалки. Но это всё – мелочи по сравнению с тем, что не так с тобой.
— В том смысле, в котором я удаляю ему аппендикс, через полгода он снова отрастает и воспаляется, а ты даже не делаешь вид, что удивлена.
Глэдис скрипнула зубами:
— И это всё? Если не ошибаюсь, ты знаешь, у кого выведать на этот счёт, — она вдруг осеклась, и шикнула, словно прикусила язык.
Область её знаний простиралась куда шире и глубже, чем догадывался Шульц, и теперь он об этом знал наверняка. Она выдохнула:
— Ладно. Помнишь, когда Октай в последний раз болел? Или когда с тобой в последний раз что-то случалось?
Антон задумался. С Шульцами и правда давно ничего не приключалось. Ни одного пореза, ни одной простуды. Всё детство болезненный и хилый Октай теперь, словно солнце по утрам, посещал все контрольные, в то время как медицинская карта сильного и выносливого воина пухла и уже разваливалась от переизбытка подклеенных страниц. И проблема была не в иммунитете. На него сыпались все шишки, и вправлять кости господину Шульцу приходилось едва ли не чаще, чем лечить ангину. Пару месяцев назад врач уже ловил себя на мысли, что работает на воина, а не наоборот.
Тишина окутала линию на неприлично долгий срок, и первой её нарушила Глэдис:
— Что, очки снимаешь? Не проверяй. Ни застарелые травмы, ни потерянные конечности, ни зрение он не исправит.
Какая-то неведомая сила настойчиво подначивала Шульца спросить нелепость вроде: «А разбитое сердце вылечит?», однако ему хватило здравомыслия воздержаться:
— Э, это как про собак говорят? Что они на себя боль хозяев берут?
— Вроде того. Он щит. Живой щит. Наверняка не скажу, родился таким, или проклял кто – у него спрашивай. Только Рэй, наверное, и сам не в курсе. Знаю лишь, что он – каменная стена для тех, кто близок ему духовно и физически, — между ними снова повисло неловкое молчание. — В смысле расстояния. На карте. Хочешь поточнее – попробуй расспросить ведьму или бога. Как видишь, к ним обоим можно найти подход.
Антон вдруг вспомнил, что когда-то слышал это словосочетание. «Живой щит», — пронеслось в его голове помимо воли, словно бы это произнёс кто-то другой. Висок вдруг кольнуло и обожгло холодом. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, схватился за сердце и опёрся второй рукой о стену.
— Эй, Шульц? Ты ещё здесь?
— А? — Растерянно вскрикнул он и тряхнул головой. — Прости, задумался. Не бери в голову.
— Только не допытывайся, откуда это всё известно мне. Рассказываю только ради Рэя. Чтобы вы берегли себя и больше не подставляли его.
До того, как она попросила, Антон даже и не думал спрашивать. «В другой раз», — решил он, как решал всегда, когда дело доходило до вопросов о силах Рейдена:
— Спасибо, Глэд, ты просто ангел. Кстати, моё предложение ещё в силе. Будет время – пиши, договоримся. Я к твоим услугам.
— Да, конечно, — сухо ответила она, будто это подразумевалось и так.
— А вообще, как ты? Как дочка?
— Всё хорошо, в этом году почти стала отличницей. Если бы не математика. Ну а как твой цирк поживает, барон?
Антон тихонько засмеялся, и Глэдис ощутила, как по телу от самых рук разливается тепло. Плечи расслабились, и она устроилась в кресле поудобнее.
— Галка, да у тебя никак появилось чувство юмора, — заметил он и гордо добавил. — Тай в следующем году заканчивает музыкалку. Отличник, как обычно. Рейден в этот раз без троек. Оба сдали на пояса. Летом в качестве поощрения планирую отправить их в лагерь. Там верховая езда. Моему японскому гусару должно зайти.
— Рада за вас, мальчики, — без доли притворства шепнула Глэдис.
На них снова обрушилась невыносимая тяжесть многотонных многоточий.
— А что там насчёт работы? Нашёл уже? — Вдруг спросила она.
— Скоро узнаешь.
Паузы становились всё чаще и длиннее, но оба упорно не клали трубки.
— Ну, если что, звони, — наконец сдалась она. — Не только когда что-то случается.
— Обязательно, — выпалил Антон и сбросил.
Он положил мобильный экраном вниз и, растирая лицо дрожащими руками, порывисто выдохнул.
Совсем рядом, в четырёх этажах от него, Глэдис Юхансдоттер повесила трубку своего стационарного телефона и сделала то же самое. За один разговор она умудрилась выдать больше информации, чем за всю свою нечеловечески долгую жизнь.
***
Рейден стал всё чаще отлучаться из дома по ночам, но на этот раз вины Антона, по крайней мере, прямой в том не было. Когда Шульцы ужинали без него, Октай чувствовал смутную тревогу, но, когда они стали обедать, а потом и завтракать вдвоём, не считая собак, мальчик потерял покой. Он не задавал вопросов: его нос и так знал неприятные ответы. Однако мозг до последнего отказывался их принимать.
Однажды, когда воин снова не вернулся домой, подросток, ведомый обонянием и интуицией, пробрался под окна дома Отто, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и заглянул внутрь. И увидел их. Вдвоём. Голых по пояс, залитых тёплым светом ночника. И счастливых. Они ходили, болтали, смеялись, целовались.
Мальчик почувствовал знакомый горький привкус разочарования. Его снова предали. Мир рушился опять. Не помня себя, он изо всех сил ударил кулаком по оконной раме. Кулаком тогда ещё здоровой руки.
Стекло разлетелось на мелкие кусочки. Отто и Рейден вздрогнули, наткнулись, как струны, и прислушались.
— Всё в порядке? Не зацепило? — Заботливо осведомился тенор.
— Да нет. Должно быть, хулиганы. Пойду посмотрю, что кинули, — флегматично отозвался баритон.
— Стой, один не ходи! Мне только халат накинуть.
Дверь распахнулась, но Лукас, поддерживая окровавленную ладонь, уже успел шмыгнуть за угол дома и скрыться в колючих розовых кустах. Его грудь вздымалась, словно у больного малярией, шипы царапали красную кожу.
Антон ошибся: на этот раз всё началось не с витрин, а с окна.
Лукас не помнил, как добрался до дома. Знал только, что собаки залаяли, а сам он в темноте наскоро перевязал руку футболкой, потому что успел вытащить осколки при свете уличного фонаря. Надо же, дом врача, а ни марли, ни пластыря на такой случай не припасено.
Он обессиленно рухнул на койку. Ветерок колыхал лёгкие занавески, а Октай, задыхаясь, плакал в подушку. Горячие слёзы обжигали исцарапанные щёки. Забыться тяжёлым, не приносящим облегчения сном он смог лишь на рассвете.
Утром, когда Антон поднялся будить сына в школу, обычно бодрый подросток не смог разлепить воспалённых век.
— Не заболел, Воробушек? — Врач дотронулся губами до его лба. — А с лицом что? Чешется? Сам так расцарапал?
Мальчик только вяло прикрыл глаза, пряча раненую руку под тонким пледом.
— Я звоню тёте Глэдис. И в школу: сегодня ты никуда не идёшь, молодой человек. Ничего важного не пропустишь, оценки уже выставлены.
Лукас глухо застонал и попросил его задёрнуть шторы и закрыть за собой дверь.
Мучительно длинный, наполненный горячечными видениями день прошёл, наступил искупительный вечер. Сердце Октая замерло, когда он услышал на лестнице тяжёлую неуверенную поступь того, кого так долго ждал. Он сжался, предчувствуя минуту, когда скрипнет дверь. Это напомнило ему безумно важное, но почти забытое ощущение из прошлого.
Вот наконец полоска света начала быстро расширяться, и Лукас откинулся на подушку, притворяясь спящим. В комнату вместе с тёплым светом скользнула не менее тёплая тень:
— Эй, зайчик? — Шёпотом позвала она и, вспомнив о правилах приличия, постучала по стене. — Не спишь?
Надежда снова схлынула – Лукаса будто полоснули ножом по груди. Зайчик? Так ко всем обращался Отто. Парень скривился, делая вид, что просыпается, и слегка приоткрыл один глаз. Голова до сих пор болела, и он сразу же зажмурился, почувствовав, как к горлу подступает желчь. Кисть Лукасу, похоже, успели перевязать, пока он спал. Но он вдруг с удивлением обнаружил, что ничего не ел со вчерашнего утра.
Рейден зашёл и деликатно, явно стараясь не причинять неудобств, сел на самый краешек постели. Его путь освещали слегка потускневшие звёзды на потолке. Он положил тёплую ладонь на плечо подростка: «Ты как?» — голос воина был полон жалости и заботы. Лукас стряхнул его руку и отвернулся к стене.
— Хочешь чего-нибудь?
Мальчик зажмурился, чтобы не заплакать от его, а скорее от перенятых им у Отто, приторно-сердобольных интонаций, помотал головой и случайно всхлипнул.
— Эй, ну чего раскис? — Рейден пощупал его лоб. — Вижу, ты не в настроении. Зайду попозже. И позову твоего папу, хорошо?
Воин поднялся с кровати и уже положил ладонь на ручку двери, как вдруг что-то ударило его в спину и отскочило в сторону.
— Как ты мог? Ты мой! Мой! Я тебя спас. Не он. Я тебя поцеловал!
Рейден остолбенел. Затем его взгляд упал на забинтованную руку подростка:
— А подглядывать, вообще-то, некрасиво, — нравоучительно, но не строго произнёс наёмник.
Лукас подскочил к нему, встал на носочки и воскликнул только начавшим ломаться голосом:
— Я спас тебя! Помнишь? Я! Я тебя поцеловал на той площади. Ты мой!
Он был уже одного с Рейденом роста, если не выше, но по привычке в спорах с ним продолжал вставать на цыпочки.
— Эй-эй, погоди-ка секунду, — продолжил Рейден уже серьёзнее и слегка сжал его металлическое запястье. — Я тебе благодарен и всегда буду благодарен. Да, я работаю на тебя и твоего папу, но я не ваша собственность. Я такой же, как и ты. И как он. Я ничей.
Лукас раскрыл рот. Это был совсем не тот воин, к которому он привык. Он говорил, как человек. Это всё он: во всём виноват дядя Отто! «Адвокат!» — заскрипел зубами Лукас. После общения с ним Рейден стал таким. Он потерял всякое понятие о чести и преданности. Люди его испортили.
— Да ты! Ты…
Рейден ослабил и без того вялую хватку. Нахмурившись, он повернулся к выходу из комнаты: «Этот разговор окончен». Хлопнув дверью, он оставил Лукаса одного посреди тёмных звенящих стен. С потолка упала флюоресцентная звезда. Можно было бы загадать желание, однако сознание мальчика тоже его предало и покинуло. Следуя её примеру, он рухнул на колени.
Подросток слышал, как Рейден в три прыжка спустился по лестнице, схватил ветровку и, ничего не объяснив Антону, по крайней мере, вслух, закрыл входную дверь. Лукас знал, что к этому моменту он, должно быть, успел досчитать только до пяти.
Почувствовав, что отец поднимается, мальчик заполз под одеяло. На все вопросы он отвечал уклончиво. Ничего не добившись, господин Шульц печально вздохнул, вытер руки о фартук и снова спустился на кухню, где с истерическим бульканьем его отказывался дожидаться бульон.
***
— Я только что из отдела кадров. Полюбуйтесь, — Ганиман замахнулся, и жёлтые папки ударились о стол – из самой верхней выпали личные дела.
Курту Мюллеру, заведующему отделением интенсивной терапии, пришлось лечь животом на стол, чтобы дотянуться до документов. Его взгляд скользнул по первым двум и остановился на третьем. Мюллер несколько раз перечитал имя кандидата на должность хирурга и ошарашенно посмотрел на главврача:
— Он? Он что? Он что, хочет вернуться?
Ганиман всплеснул руками, несколько раз кивнул, а затем истерически рассмеялся. Фрау Йохана, заведующая пульмонологией, потянула документы на себя. Едва увидев резюме хирурга, она поперхнулась и закашлялась:
— Совсем ополоумел, безумец? — Отдышавшись, она подытожила. — Постыдился бы.
Главврач снова развёл руками.
— А почему бы и нет? — Вмешалась Гретхен Гольденберг, сумевшая, несмотря на юный возраст, стать заместителем Ганимана. — При нём в хирургии была минимальная смертность, — она улыбнулась, от неловкости хихикнула и добавила, — кажется.
— Зато по городу максимальная, — вмешался ведущий анестезиолог. — Сколько ампул подотчётных растворилось за проходной?
— Выставил нас полными идиотами. Какими проверками это обернулось для Сауронова? Вспомнить страшно! Вся больница под дулом всевидящего ока!
Ганиман всегда был честен с собой и в тайне отдавал себе отчёт, что лукавит. В конце концов, именно этот инцидент открыл ему дорогу к креслу главврача. А теперь его заместитель пытается дестигматизировать Шульца. О нет, во вверенном ему заведении второй раз такой фокус не пройдёт. И Шульц не пройдёт!
— Да, но если он всё осознал и понёс наказание, то, может, — шепнула Гретхен.
— Чёрта с два он что-то понёс! — Прорычал главврач и хлопнул файлом о стол. — И чёрта с три усвоил! Драный лис выкрутился и нас же выставил виноватыми! Учите матчасть, Гольденберг!
— И кому он нашу дурь толкал, ещё неизвестно, — заметила сердобольная Йохана. — Глэдис, детка, расскажи, как из твоего отделения малышей к Хенрику пачками переводили.
Нарколог кивнул в подтверждение её слов, и до этого момента сидевшая тихо госпожа Юхансдоттер поднялась со своего места. Коллеги осознали, что именно её слово окажется решающим. Ганиман почувствовал облегчение – всё складывалось идеально. Глэдис не особо ладила с добренькой Гретхен, а чистокровные Шульцы ей были противны как вид.
— Тот факт, — начала она и невольно осеклась, словно не веря, что произносит такое по собственной воле, — тот факт, что мы сейчас обсуждаем не трёх кандидатов, а то, нужно или нет принять на эту должность господина Шульца, говорит сам за себя, — она упала на стул и отвернулась к стене.
Конференц-зал погрузился в безмолвие, но она была права, и это имя наконец стало можно называть вслух.
— Антон просто лучший, — подытожил травматолог. — Да, склизкий мужик, но зато работу свою знает. Мы с ним такое суфле на ноги ставили.
— Действительно, кто мы такие, чтобы лишать человека шанса? Сам с ними тогда был. У меня и снимки есть, — согласился рентгенолог. — Не стыдно интернам показывать, память на всю жизнь.
— Вот мы его не возьмём, а из-за этого кто-то погибнет. И что тогда?
— Вы полагаете, он-таки захватит власть в стране? — Съехидничал психиатр.
— Коллеги, а вы не думали, что он просто хочет повторить этот свой «подвиг»? — Вмешался главврач, с ужасом осознав, что всё идёт совсем не по его сценарию. — Шульц наглый, как саранча, и считает, что умнее всех. На него каждый день жаловались. Что персонал, что пациенты.
Окулист не смогла закрыть глаза на откровенную ложь:
— Да не слюнявил он нитки! Не так уж и плохо у него со зрением.
— Если так боитесь, пусть за ним кто-то следит, — предложил психолог. — Назначим ответственного.
Все головы как по команде повернулись в сторону Глэдис. Ганиман отвлёкся от своих переживаний: да гори оно огнём, это кресло главврача – тут Юхансдоттер вырыла яму сама себе. Это зрелище стоило того, чтобы смотреть его даже с судебной скамьи.
***
Йоичи высунул голову на поверхность, сделал вдох и раскрыл зажмуренные глаза. Не успев ещё толком привыкнуть к солнцу и осмотреться, он почувствовал, как несколько пар рук схватили его за лодыжки, бока и плечи. Он не сопротивлялся, когда его потянули вниз:
— Он жив, ведь правда? — Ни к кому не обращаясь, спросил воин, снова оказавшись на дне пещеры.
Сколько бы он ни вглядывался в угрюмые, усталые, перетянутые несколькими слоями марли лица, ему не отвечали. Но с тех пор как пропала рыжая девочка, все ощущали внутренний трепет – он звал их из пещеры прочь. Никто бы и под страхом смерти не признался, но в тайне Ингу считали невинной жертвой, пробудившей Мстительного Духа.
Ряды мрачных теней, связанные белыми повязками и общим стыдом в исступлении покачивались из стороны в сторону. Это напоминало ритуальное пение у костра, только губы их не шевелились.
— Что тут за восстание терракотовой армии? — Усмехнулась Оракул, закуривая трубку. — Впрочем, знаю. Да, он существует, и он ближе, чем вы думаете. В своё время вы встретитесь, — она выпустила колечко можжевелового дыма и, пронзив его пальцем, указала на Йоичи, — ты и он. Лицом к лицу.
Часть 3. Глава 1: “Соль и сахар”
“Это сердце из камня, этот камень, как воск,
А моё пять минут назад уже разорвалось.
Если ты прикоснёшься ко мне, я умру мгновенно,
Разлечусь на множество капель, забрызгаю стены”
Flёur
Случается, что часы бьют. C каждым разом всё сильнее. Всех без разбору. Однако это всё – лишь разминка. Контрольным станет удар колокола.
Осознание застало господина Шульца врасплох, когда он, неожиданно для себя, снова раскрыл глаза на необитаемой постели в доме, в котором опять не было ни души. Он лихорадочно схватил фоторамку с тумбочки. В последний раз Антон просыпался здесь в одиночестве почти десять лет тому назад, но казалось, это было вчера. Господин Шульц закусил губу – возможно, он и правда лишь видел сон.
В попытке подавить приступ паники, Антон зажмурился. Затем перевернул фотографию, ещё не зная, какой из вариантов пугал его больше. Набравшись решимости, он встретился взглядом сначала с улыбающимся сыном в плавательных шортах, потом с мрачным, словно кошка в ванной, вцепившимся в спасательный круг Рейденом, а затем со своими сухими, начинающими покрываться морщинами ладонями. Врач устало выдохнул и сглотнул.
Все годы, пока Антон представлял этот день, про себя в шутку он называл его «юрьевым». Врач постоянно прокручивал в голове сценарии того, что и как будет делать, когда останется один, каждый раз добавляя всё новые и новые детали. Наконец можно будет начать жить для себя, и потому он пойдёт в ресторан и в первый раз за десять лет напьётся.
Но вот прошла уже неделя, а вместо ресторана, он сходил разве что к больничному кофемату. Он, всегда такой деятельный и полный сил, думал, что его сдерживают обязательства перед семьёй, но сейчас-то, когда дети выросли, его предпринимательский талант снова возьмёт верх. Врач наконец расправит крылья, уйдёт с опостылевшей работы и займётся своей альтернативно легальной деятельностью. Как прежде. Как в молодости.
Он много раз порывался исполнить замысел, но постоянно находил причины отложить его на завтра, боясь признать, что «как раньше» не будет уже никогда. Он жил по инерции и кис, как морковка в супе. Он ненавидел себя за то, что стал собственной тенью, памятником кризису среднего возраста, отлитым, но уже не в легированной стали, а в крови со слегка повышенным уровнем фибриногена. Никогда до этого Антон не чувствовал себя таким уязвимым, безвольным и выцветшим.
Он отдавал себе отчёт, что ни в одном деле не был первым, зато осознавал, что нигде не был и последним. Если раньше он оставался вполне удовлетворён собственной гармоничностью, то сейчас чувствовал, как разгорается кризис всего самого среднего в нём. Он сам не заметил, как стал человеком. Самым обыкновенным.
***
Глэдис обратила внимание, что, снова устроившись в больницу, Шульц стал попадаться ей на глаза даже реже, чем раньше. Она лишь пару раз замечала его у кофемата и на обязательных собраниях, где своё присутствие он обозначал разве что занятым стулом.
Разумеется, поначалу резкое снижение концентрации Шульца в жизни её радовало, потом стало беспокоить, задевать, раздражать и наконец пугать. Чем дольше она наблюдала за переменами в его внешности и поведении, тем страшнее становилось. Он, подобно рыбе на последнем издыхании, перестал понимать мир вокруг и отдался течению, превратился из флюгера в полый кокон, в котором вместо роящихся планов и кишащих всюду авантюрных затей осталась только дыра, сочащаяся серостью. Если раньше Шульц камнем летел вперёд, оставляя за собой рябь и брызги, навязывая свои правила, то теперь Антон просто скользил сквозь океан повседневности, словно лезвие ножа.
Но иногда у него звонил телефон. Когда врач проводил дрожащим пальцем по экрану и начинал говорить, оболочка трескалась. Затем он прощался и вновь скукоживался до её размеров. Трубку первым он не клал никогда.
В какой-то момент Антон полностью выпал из её поля зрения. Глэдис ощутила его отсутствие мгновенно, однако дала себе в этом отчёт далеко не сразу. Она пыталась заглушить тревогу или хотя бы убедить себя, что её причина заключалась не в Шульце, однако это всё было бесполезнее, чем выписывать поэмы на воде. Интерес к нему занимал почти все её мысли, хотя его физическое присутствие сводилось к минимуму. Она неосознанно выбирала замысловатые маршруты, но все они почему-то пролегали рядом с его домом. Убедившись, что в его окнах горит свет и что Шульц всё ещё отравляет дыханием атмосферу Вселенной, словно бы и так не нанёс ей непоправимого ущерба, Глэдис с облегчением разворачивалась на 90°, а то и на все 180° градусов, и быстро удалялась в свежеизбранном направлении.
Одна из таких вечерних прогулок привела её к раздвижным дверям незнакомого продуктового. Глэдис подошла поближе, чтобы разглядеть вывеску, и догадалась, что это одна из тех лавочек, торгующих товарами без упаковки. Экологично. Такое ей импонировало, хотя сам магазин ни снаружи, ни изнутри не впечатлил. Однако интуиция подсказывала: если приходить сюда после работы достаточно часто, возможность встретить Антона превратится в определённость.
Возможно, на эту идею Глэдис натолкнула концепция цветных продуктовых корзинок. Криво распечатанная бумажка над стойкой поясняла правила: «Синие – “у меня никого нет”; чёрные – “есть партнёр, но могу передумать”, красные – “я в отношениях”». Раньше она бы немедленно развернулась и вышла прочь, но сегодня её удерживало одно соображение: Шульц размяк. Он ослаб, стал lite dum i huvudet, и сейчас ему такое вполне могло прийтись по вкусу. Почти все синие корзинки были разобраны, чёрных осталось в несколько раз больше. Она взяла красную из башни, покосившейся под тяжестью собственного веса, и, решив довериться внутреннему чутью, вошла в зал.
Ждать долго не пришлось, и уже через пару дней синяя корзинка на его плече пролетела мимо алкогольного отдела и скользнула в овощной. Только сейчас Глэдис подметила, что Антон, который мог бы без проблем дотянуться до любой, даже самой высокой полки, струясь между рядами, казался на их фоне маленьким и сухим. Он растерял всю свою уверенность, и его фигура, похожая теперь на вопросительный знак, как бы извиняясь, интересовалась у прохожих, как жить дальше.
Антон продвигался от полки к полке так быстро, что Глэдис приходилось едва ли не бежать, лишь чтобы не потерять его из виду. На повороте ей наконец удалось нагнать его, вяло просматривавшего состав на этикетке очередной жестяной банки. Она подкралась сзади и аккуратно поставила увесистую винную бутылку рядом с листьями салата и холщовым мешочком какой-то крупы.
Антон резко развернулся, наградил её шею и плечи незаинтересованным взглядом, а затем, поморщившись, покосился на вино. Глэдис почувствовала, как по рукам пробежали мурашки, робко сглотнула, но предложила заниматься тем, что практиковала с самого его возвращения на работу: молча наблюдать. Шульц снисходительно достал бутылку и вручил ей прямо в руки: «Вы перепутали корзинки, фрау Юхансдоттер. Впредь будьте внимательнее».
Она остолбенела, ловя каждое его слово, но не понимая значения того, что он говорит. Когда он замолчал, она тут же выпрямилась, попытавшись локтем спрятать за спину чёрную корзину:
— Привет, Шульц, — она прижала вино к груди и натянуто улыбнулась. — Давно не виделись. Как дела?
Он посмотрел ей в глаза и вместо ответа для приличия поинтересовался их с дочерью здоровьем. Глэдис боялась признаться себе, что когда-то единственными, кто мог вытащить её из-под купола безразличия были как раз Отто и сам Антон. Однако с появлением Инги она совсем перестала возвращаться в это состояние и позабыла, как когда-то была такой же непроницаемой:
— Отлично, спасибо. Только вот, — она на секунду замялась, но решила, что лучшего шанса может не представится, — сотрудник заболел, нужно выйти в вечернюю, а у Инги в это время гимнастика. Ты не мог бы её забрать?
— Эм, завтра? — Он почесал затылок. — Если после шести, то конечно заберу.
— Если не получается, так и скажи. Ничего страшного.
— Да нет, я как раз свободен.
Глэдис потёрла ладони и опустила глаза в пол. Ей и самой не верилось, что придётся обращаться за такого рода помощью. Да ещё и к Шульцу:
— Неловко просить, но, если ты правда свободен, — она почувствовала, как щёки и нос заливаются краской, — сможешь с ней посидеть? Не хочу, чтобы она в детстве оставалась одна, а потом всю жизнь ходила бы к психологу.
— Поверь мне, если она и будет ходить к психологу, то точно не из-за тебя. — Тон, которым он это произнёс, явно был притворным, однако не в той степени, на которую рассчитывала Глэдис: скорее безразличным, нежели заискивающим.
Он только отстранённо положил руку ей на плечо и пару раз кивнул:
— Я останусь, будь спокойна. Если захочешь развеяться…
Глэдис подняла на него блестящие, полные надежды глаза и закусила губу.
—… я посижу с Ингой, пока вы с девчонками развлекаетесь. Главное – напиши мне заранее.
— Спасибо, — улыбнулась она. — Запомню твоё предложение. Не стесняйся, зайди в дом, попей кофе. Постараюсь вернуться как можно раньше.
***
Когда фрау Юхансдоттер вернулась домой, господин Шульц с Ингой сидели на ковре и играли в одну из бесчисленных детских вариаций уно. В глазах Антона Глэдис заметила прежний азартный огонёк.
— Привет. Чем заняты?
— Привет, — хирург смутился и свернул свой веер.
Девочка вскочила с места, аккуратно уложила свои карты рубашкой вверх и крепко обняла ноги мамы:
— Мы убрались, попили чай и решили поиграть.
— Это, конечно, всё хорошо, юная леди, но тебе ещё домашнюю работу делать. У вас в четверг пять уроков.
— А домашку мы уже сделали, — с хитрой улыбочкой парировала Инга.
— Правда? — Глэдис перевела взгляд на Шульца. — И математику тоже?
Антон потёр затылок и смущённо улыбнулся:
— Ну, я научил Рэя делить, умножать и сокращать дроби, так что с Ингой мы справились минут за пятнадцать. Ладно, лисёнок, мне пора, — подойдя к двери, он махнул девочке и кивнул Глэдис.
— Постой. Довольно поздно – я вызову такси. Можем пока пойти на кухню, попить кофе.
— Да нет, зачем? Отсюда идти всего полчаса, как раз прогуляюсь. Звоните, если понадоблюсь.
Он вышел прежде, чем она успела остановить его или сказать на прощание хоть что-нибудь.
***
— Антон, слушай: ты сегодня свободен?
— Если в то же время, то я заберу её. Без проблем.
— Нет же, не это. Но спасибо, я ценю. Просто хотела встретиться, выпить, поболтать, — её встревожило повисшее на линии молчание, и, чтобы хоть как-то его прервать, она выпалила. — Я угощаю.
— Э, ну раз так, то конечно, — усмехнулся он. — Но, если я опять что-то натворил, скажи сразу, чтобы я начал придумывать извинения уже сейчас. А не как тогда. Как всегда.
Они договорились о времени и распрощались. Глэдис приложила ладонь к груди и поймала себя на мысли, что превращается в барышню из мелодрам, которые так любила главная медсестра её отделения. «Через несколько дней я буду плеваться от того, какой дурой была», — она бросила телефон в тумбочку и уткнулась носом в подушку. С другой стороны, возможно, не сделай она эту глупость сейчас, всю невыносимо долгую жизнь винила бы себя в трусости.
***
Глэдис подвинула пустую кофейную чашку:
— Антон, дело такое, — она прочистила горло, — ты красивый одинокий мужчина, я красивая одинокая женщина, почему бы…
— Предлагаешь мне секс? — Он выгнул бровь.
— Предлагаю тебе отношения.
— Спасибо, нет.
— Что, прости?
— Спасибо, нет, — повторил он и пояснил, — я отказываюсь.
— Но у меня никого, да и ты ходишь за ручку только с шоппером.
Антон со скрипом отодвинул стул и привстал:
— Во-первых, откуда тебе знать, есть у меня кто или нет? А, во-вторых, даже если и нет, это совсем не значит, что я хочу отношений… тем более с тобой.
— Мне раньше казалось, ты был, мягко говоря, не против, — шепнула она, всё ещё не понимая, где просчиталась.
— Был, но становиться игрушкой твоей я не желаю. Ты явно давала понять, что я тебе не интересен. Я это услышал, я это уважаю. Я оставил тебя в покое.
Губы Глэдис задрожали:
— И теперь жалею об этом, ясно? Знаешь, я только недавно начала понимать, что люблю тебя, —её указательный палец потёрся о его ладонь.
Антон склонил голову на бок и снова присел. Глэдис подлила ему вина:
— Я подумала, раз Октай теперь с тобой не живёт, то мы можем выпить.
Он вздохнул и, оглядев бокал, взахлёб выпил его содержимое – его скривило.
— Ну что? — Спросила она.
— Кислое.
— Нет, я про нас.
— Тоже кисло. Что «что»? Как говорил Рейден: «Нужен был – тигром сделали, нужда прошла – в мышь превратили». Что-то такое он обычно говорит. В общем, если тебе одиноко, я не знаю… кошку заведи.
— Прекрати. Я же сказала, что мне стыдно. Да, я вертела перед тобой хвостом. Мне жаль. Но я это признала. Увидела, как ты играешь с Ингой, и что-то проснулось.
Он сложил пальцы шалашиком:
— Ясно, но «помощником в гнезде» я тебе и без этого буду, — Антон неуклюже налил себе ещё и, взвесив в руках бутылку и бокал, выпил прямо из горла. — Здоровья, счастья, любви и процветания. До свидания, — он рывком поднялся из-за стола. — Нет, до встречи.
Глэдис окликнула Шульца по имени, но тот даже не обернулся. Она смотрела ему вслед, и ждала, пока из глаз потекут слёзы. Весь ресторан следил за разворачивающейся сценой, а она пыталась заплакать, потому что в мелодрамах её главной медсестры во время таких эпизодов отвергнутая сторона просто обязана всплакнуть. Но у Глэдис не вышло. В этой ситуации она просто не могла злиться на Антона, а тем более осуждать его. Главным образом потому, что он был прав. Но он оставил пальто.
***
Господин Шульц протиснулся в слегка приоткрытую дверь. Он огляделся и хотел уже было покинуть безлюдное помещение, как вдруг из темноты показалась светлая, почти мраморная ладонь Глэдис и поманила его за собой:
— Я пришёл за…
— Да-да, помню. Кофе? — И, не дожидаясь ответа, она вручила ему в руки чашку.
Они для приличия побеседовали о делах, но давящая атмосфера и не думала выветриваться, а ступни Антона всё время были направлены в сторону двери. Первой не выдержала Глэдис:
— Знаешь, я бы хотела быть с тобой. Ты единственный встретившийся мне мужчина, который так уважительно относится к детям. Да и ко мне. И ты не стараешься понравиться. Ну и вообще, твоя ответственность, — она положила его ладонь на свою талию. — Когда-то давно я навесила на тебя ярлык. Справедливо или нет, но я сама в него поверила. Такая высокомерная, — она поморщилась и немного повысила голос, — такая гордая. Надеюсь, хоть ты сам не поверил. Но если да, то мне очень жаль.
Он одёрнул руку, сложил их на груди и поёжился:
— Чего уж там? Я и сам натворил-наговорил всякого.
Глэдис шагнула ему навстречу. Антон – полушагнул назад, но тут же натолкнулся спиной на стену, сглотнул и подался чуть вперёд.
Она распустила волосы и ещё крепче прижала его к холодному зеркалу. Обжигая кожу горячим дыханием, она прильнула к поражённому лицу господина Шульца и сняла очки с его сломанного носа. Антон порывисто вздохнул и прикрыл глаза. Отстранив её, он подошёл к двери, но замешкался и обернулся. Во влажных глазах Глэдис снова блеснула надежда. Врач подошёл к ней, и протянул руку. Она подалась вперёд, но он лишь забрал из её пальцев очки.
Неожиданно до него донёсся вздох, перешедший во всхлипывания. Антон недоумённо посмотрел на Глэдис: «Госпожа Юхансдоттер? Что-то не так?».
Она вытерла слёзы рукавом, встала и, поджав губы, сказала:
— Всё нормально. Аллергия.
Она опустила голову, он отвёл взгляд в сторону,
Оба осознавали: если Антон уйдёт сейчас, их история закончится навсегда. Довольно громкие и драматичные слова, но они были не так далеки от правды. Пересечения на работе никто не отменял, но их глаза больше никогда не встретятся. Глэдис заламывала руки и, разглядывая узоры на ковре, ждала, сама не зная чего. Она боялась посмотреть на него, понимая, что, возможно, сделает это в последний раз.
Антон никогда ещё не видел её такой сбитой с толку и беззащитной. Он почувствовал, как пустые грудь и живот окатило теплом, но не понимал, была ли это жалось, нежность или изжога. Ему внезапно захотелось обнять её, прижать к себе, успокоить и сказать, что всё будет хорошо. Но вместо этого он произнёс:
— Кажется, я был должен Вам кофе? Растворимый или таблетки для кофе-машины подойдут?
Глэдис втянула воздух ртом. Её губы дрожали, а тело сотрясалось от рыданий. Она попыталась проглотить слёзы, но сделала только хуже. Потому она совсем перестала себя сдерживать. В его положении она вела бы себя точно так же, что выбивало из груди всякую надежду. Так было, так есть и так будет всегда. И нет в мире ничего печальнее.
Господин Шульц знал, что однажды такой момент непременно настанет. Во всех подробностях, как он себе и представлял. С той лишь разницей, что об этом фантазировал старый Антон Макс Шульц. Макс Шульц, который был точным слепком своего отца. Сейчас же он не чувствовал ничего, кроме боли и усталости. Он знал только одно – этот дьявольский круг должен быть прерван. Есть два выхода: тот, которого не хотел никто и который уже показал себя неэффективным, и тот, который они ещё не пробовали.
Врач подошёл ближе и встал на колено. Он был готов к тому, что она отпихнёт его ладонь, как только он протянет её, но Глэдис бросилась ему на грудь: «Видимо, вот такие мы с тобой. Гордые… и одинокие. Но я устала от этого. Вечно “на ножах”, вечно “зуб за зуб”. Если почувствуешь, что хочешь вернуться, я не прогоню».
Она прижалась к его сердцу: оно билось всё так же ровно, ни на долю секунды не ускорившись и не замедлившись. Антон заметил её негодование и, обвив плечи Глэдис, покачал её на руках:
— Страшный я человек?
— Как и я. Ты мучал тех бандитов, а я, — она подняла на него красные глаза, — мучала тебя. Если бы наши сердца были хоть немного больше, всё было бы иначе. Мы бы давно были вместе.
— Только если в общей кардиологи, — отстранённо буркнул он.
Повисло молчание. Глэдис ухмыльнулась и прижалась тёплой солёной щекой к его плечу. Он тихонько посмеялся и, зарывшись носом в её волосы, обречённо прошептал:
— Ну и что мне с тобой делать, галка моя?
— У дружка-пирожка своего спроси, — сощурилась она.
Он поднял брови и оголил зубы, слегка пожелтевшие от кофе и сигарет:
— Поставила меня на колени и радуется.
В юности они не смогли бы долго сидеть в таком положении из-за предубеждения против романтики, однако если теперь ставшие седыми и сентиментальными души говорили «да», то копчики и колени налагали вето на их решение.
Часть 3. Глава 2: “Молекула с нравственными ориентирами”
Школьные годы подошли к концу, экзамены были сданы с разной степенью успешности – впереди семью Шульцев и всех причастных ожидали крутые перемены.
Немецкий Рейдена значительно улучшился, да и подсказки на математике стали ему почти не нужны. Последние два года школы мальчики посещали разные занятия, и к этому моменту Лукас уже окончательно отказался от идеи стать врачом. Судьбоносное и судодурачащее решение Антона спрятаться от налогов, мимоходом помогая зверолюдям, вдохновило его сына наладить контакт между двумя культурами и двумя частями собственной личности – в качестве нового призвания он избрал перевод.
Хотя в глубине души господин фон Ланге и противился завиральной идее партнёра поступить в полицейскую академию, на деле он следовал голосу разума: эта профессия просто создана для Рейдена. Адвокат приглушил беспокойство, и вдвоём с хирургом они обеспечили наёмника всем необходимым для продуктивной подготовки к экзаменам. Да и в последнее время происшествия по типу тех, что свели их вместе, с воином не приключались вовсе. Похоже, он стал куда аккуратнее «и» или «или» научился защищать себя, давая отпор Шульцу, чего сам Отто, кстати, за столько лет достичь так и не смог. Принимая во внимание все вышеперечисленные факты, он убедил себя, что Рэю можно доверить табельное оружие: он не застрелится – ни из доблести, ни из глупости.
Благодаря отличной физической форме, вполне сносным оценкам и полному нежеланию молодёжи связывать жизнь с силовыми структурами Рейден не без проблем, но был зачислен на первый курс и вскоре переехал на съёмную квартиру вблизи университета.
К тому моменту пламя дискуссий о правах зверолюдей успело немного поутихнуть, и поэтому для Рейдена стала неожиданной преградой та стена, которой от него отгородились одногруппники и некоторые преподаватели. Они не проявляли открытой агрессии, но взгляды исподлобья всё же выбивали его из колеи. Люди притворялись, словно не обращают на него внимания и замолкали, когда он заходил в помещение. Тогда он просто разворачивался и шёл прочь.
Андо привык к сплочённому коллективу ещё со службы в имперской армии. Школа лишь закрепила в нём потребность организовывать единомышленников. Но, в целом, хотя атмосфера академии не способствовала духовному благополучию, во время долгих перерывов Рейдена грела мысль, что дома ждёт Отто, на которого всегда можно положиться. Всё же воин уже далеко не впервые переживал крушение старого мира с последующим медленным и болезненным отстраиванием нового – ящерице снова откусили хвост, только и всего. К тому же, на этот раз никто даже не умер, а у самого Рейдена была возможность обратиться к другим людям и зверолюдям: от партнёра и бывшего работодателя до Гертруды и Эрнеста из класса. Это помогло пережить пургу смятения, не отрывая взгляда от стрелки морального компаса. А стрелка эта требовала, чтобы он замечал несправедливость вокруг и не отводил от неё глаз. Даже когда подобная бдительность грозила неприятностями ему самому.
Начать наконец менять общественное мнение снова прозаически помогла неадекватная академическая нагрузка – зачёт, требования к которому, как и сами билеты, курсу отправили за три дня до даты сдачи. Всё бы ничего, речь ведь о вчерашних подростках: вряд ли кто-то из них вообще сел бы за подготовку раньше чем за день до дедлайна. Но только билетов было больше восьмидесяти. В зависимости от темперамента, студенты ограничились приглушённым ворчанием, проклятиями или слезами. Все, кроме одного, – единственным, кто встал и высказался выражено и чётко был Рейден. Он тут же получил пару предупреждений и дисциплинарное взыскание, которое, впрочем, вскоре отменили. Как оказалось, во время заседания профильного комитета, за него вступилась одна из преподавателей:
— Что мы строим? Кого из них лепим? Нужно, чтобы они на протестах людей дубинками лупили? Тогда да, тогда оправдано. Иначе, если хотим полицию с человеческим, — она улыбнулась, — лицом, то перед нами новый староста группы.
Не весь педсостав это принял, но возразить по существу никто не смог. Так Рейдена вознесли на пьедестал, одновременно взяв на карандаш. А вот среди студентов за автомат по «праву» для всей группы он заработал непререкаемый авторитет.
— И как ты только на такое решился, бушмен? — Спросил один и потрепал Рейдена по спине. — Без обид.
— Эй! Ну-ка возьми назад! — Парировала другая.
— Я же сказал – без обид.
Но Рейден, словно не заметив их перепалки, рассказал о том, как вопреки тяжкому проступку стал генералом армии. И о том, почему когда-то сгорая от унижения, пожираемый муками совести, он поклялся себе, что больше никого не убьёт без исключительной на то необходимости. И не закроет глаз на несправедливость. Даже если того потребует приказ. Особенно если он того потребует.
Он говорил слишком тихо, чтобы хоть кто-то мог решить, будто он привирает.
***
Ещё один острый камень с грохотом свалился ему на грудь, затем откатился в сторону, перемалывая руку. Сквозь веки пробился ослепительный свет, а в нос ударила струя так необходимого сейчас, но предательски вбивавшего пепел в горло воздуха. Крики и брань долетали до него, словно из-под воды. Разлепив одни глаз, он сделал несколько судорожных вдохов и, через пелену дыма, на фоне пожарища и гирлянды красных тканевых флажков различил над собой мыльный силуэт. Картинка постепенно набирала резкость, звук становился громче, и тут он наконец почувствовал, что его трясут за плечо: «Эй ты! Очнись! Эй!». К чёрному силуэту присоединился ещё один: «Оставь! Бедолага отмучился».
Он попробовал подать голос, но вместо этого только спило кашлянул – в воздухе завис кроваво-пепельный туман.
Рейден с трудом перевернул новобранца на бок, затем бросил взгляд на свои окровавленные пальцы. Ему почему-то вдруг стало до слёз обидно. В носу засвербело. Он поднялся было, чтобы нагнать остальных, но в этот самый момент покрытые пылью ресницы дрогнули. Юный Андо припал к искалеченной груди новичка: в такт сердцебиению из разорванного живота ритмично изливались струйки крови.
«Помогите. Рейден? Это ты, Рэй?» — раненый неожиданно крепко схватил его за рукав и зашмыгал носом. Из уголка рта к подбородку скользнула капелька крови, и в глазах вместе с застывшим ужасом Рейден различил предсмертный блеск. Мальчик отшатнулся, и новобранец обречённо помотал головой – бледная ладонь соскользнула вниз до локтя младшего Андо и неслышно ударилась о камень.
Рейден со скоростью коршуна перехватил кисть умирающего и, вдавив её в рану, уложил его голову себе на колени. Раздвинув пластины собственного доспеха, он разодрал штанину и впихнул лоскут ткани в рот невезучему рядовому. «Будет больно», — уверил Рейден и, не оставив ему ни секунды на возражения, пробежал по глубокому порезу кончиками пальцев. Запахло дымом, кожа по краям начала тлеть и обугливаться. В какой-то момент новичок ухитрился выплюнуть намокшую тряпку, но на пронзительный крик младшего товарища Рэй не обращал уже никакого внимания. Он коснулся залитой кровью половины лица и, не особо заботясь, где прижигает, провёл по ней трясущейся рукой.
На начавшие ослабевать вопли сбежалось всё оставшееся в поле командование: старший Андо и его свита во главе с Норико. Генералу хватило секунды, чтобы оценить ситуацию. Рывком оттащив брата в сторону, Юки за шкирку поднял того в воздух и хорошенько встряхнул. Туман за зрачками подростка развеялся, глаза приобрели осмысленное выражение. Он задрожал и, словно напуганный тигрёнок, вцепился в одежду брата всеми конечностями. Командир стянул его с себя и поставил на ноги, затем бросил быстрый взгляд на корчившееся между булыжников переломанное тело:
— Правда приказывать нужно? Норико!
Она выпрямилась во весь рост, взяла под козырёк и, рявкнув на остальных, помогла бережно уложить раненого новобранца на коня.
Уже успевший успокоиться Рейден посмотрел на командира снизу вверх, но тот, казалось, не обратил на жест доверия ни малейшего внимания и ястребиной хваткой вцепился в запястье брата: «Потом! Надо бежать».
— Мы выиграли?
— Нет.
— Но…
— Иногда так бывает.
Рейден прижал пушистые уши к затылку, хвост волочился по покрытой каменной крошкой земле. Свободной рукой он коснулся щеки и вдруг почувствовал, как пальцы погружаются во что-то жидкое и тёплое.
— Собаки, —не оборачиваясь, буркнул Юки.
— А?
— Собаки! — Повторил он громче. — Твоё ухо разодрали собаки.
Дальше они бежали уже в полной тишине.
— Очнулся, — шепнул Рейден и помахал ладонью у носа Йоичи.
— Ну так и метнись за лекарем, — Юки поудобнее устроился на соседней постели, чиркнув огнивом, выбил искру на пучок соломы и с третьего раза раскурил трубку.
Мальчик спрыгнул с койки и выбежал в коридор. Через минуту за ним в комнату степенно вплыл Аки:
— Что у нас тут? — Он вальяжно обхватил запястье Йо. — Не нравится мне его пульс: слабоват. Но, если не умрёт – жить будет, — шутка прошла незамеченной, а потому он скрестил руки на груди и продолжил, обращаясь скорее к командиру. — Говорить пока рано, но ставлю на благополучный исход. Даже гноя нет. Уж не знаю, что там случилось, феникс крылом полоснул, не иначе. Дурак в рубашке родился. Как дал бы! — Он замахнулся на Йоичи и со свистом втянул воздух в сжатые челюсти. — Да только чем тебе теперь вообще угрожать?
Рейден щурился, сосредоточенно всматриваясь в восковое лицо Йо, проведшего почти сутки между жизнью и смертью. Аки перехватил его тяжёлый взгляд и демонстративно коснулся лимфоузлов на шее раненого:
— Рэй, уймись. У самого сейчас сосуды полопаются. Как поправится чертёнок твой – сядет от руки технику безопасности переписывать. На древнем языке тоже.
Но Рейдена больше тревожило не здоровье новобранца, чьё имя он узнал только в лазарете – в наскоро перевязанном ухе до сих пор эхом отзывался разговор с братом:
— Видели или нет – плевать мне. Знать не должен никто.
— А ты не можешь спросить? — В отчаяние всплеснул руками мальчик.
— Это не моя проблема, а твоя. Хочешь – договаривайся. Не хочешь – добей выживших, но чтобы ни одна душа не проболталась.
Голос старшего Андо никогда до и никогда после не звучал столь сурово. Кожа на запястье Рейдена всё ещё горела. Мало кому из непреклонно соблюдавших устав доводилось испытать гнев Юки на себе. Однако в этот раз командир не смог предусмотреть риск проступка и вовремя не очертил простым правилом границы, за которые выходить воспрещалось. Провинившись, Рейден мог рассчитывать на затрещину и кличку «оболтус» до конца дня, но зато он почти всегда знал, что именно нарушил. А когда не знал – доступно объясняли. Что он сделал не так сейчас? Было ли дело в огне и только ли в нём? Или он спас того, кого спасать не стоило? Юный Андо поймал себя на невольной мысли, что больше надеется на смерть Йо, чем на выздоровление того. Из паутины раздумий его вырвал бесцветный стон в изголовье постели.
Все трое: рядовой, генерал и врач, пригнулись, чтобы разобрать тихую сбивчивую речь раненого.
— Рейден-сан… Думал, я труп. Спасибо, — дрожащими пальцами он притянул ладонь младшего Андо к своим сухим губам, поцеловал её и опустил глаза. — Простите. Не хотел… столько проблем. Не понимаю, как так получилось.
— Получилось, как получилось, — холодно подытожил Юки. — Счастье, что Рэй вообще тебя нашёл. Поднимем эту ситуацию на совете, но вам двоим едва ли что грозит, — он помахал запястьем, разгоняя можжевеловое облако. — Тут взыскивать нужно со старших.
— С боевым крещением, дружок. Не везёт тебе: обычно используем саке и вражескую кровь, а не свою да вперемешку со слезами, — встрял доктор, а затем обратился к младшему из братьев. — Собираешь отряд неудачников, а, Рэй?
Подросток посмотрел на него исподлобья, но ничего не ответил и только поморщился, приложив ладонь к уже порядком намокшей повязке.
— У нас, — начал Юки и выпустил дым изо рта, — традиция такая. Спаситель следит за подопечным, пока тот в лазарете. Обычно эти двое успевают так поладить, что потом их водой не разольёшь. Как мы с Норико. Или Таро с Рюу. Ты, кстати, первый, кого будет выхаживать мой оболтус, — он дал Рейдену символическую затрещину, но к концу объяснения складка между бровей командира разгладилась. — Ну бывай, малыш, и добро пожаловать. И вот ещё что: сильная команда утащит слабого лидера, а сильный лидер не поможет слабой команде. Тебя касается, Рэй.
Продолжив обсуждение уже на древнем, пока лишь смутно знакомом младшим языке, врач и командир направились в коридор. Мальчики молча проводили их взглядами, и, как только взрослые скрылись в дверном проёме, Йоичи прошептал:
— Но я же видел…
— Не видел. — Отрезал Рэй. — Всё отвары лекаря.
— Но Вы же буквально… пальцем – и...
Рейден заткнул ему рот: «Я тебя прям тут придушу, ещё хоть слово скажешь, ясно?». Йо прижал разодранные пушистые уши с кисточками к затылку и смиренно кивнул, признавая поражение.
— После этого недоразумения разойдёмся, — бросил мальчик и встал с койки. — Живи, как жил. Только со всеми этими шрамами. Пугало.
Йоичи закусил потрескавшиеся губы и попытался ощупать перевязанное лицо. Покосившись на его тщетные усилия, Рейден, нервно притопывавший в углу комнаты, хмыкнул и резким неприязненным движением протянул новобранцу металлическую тарелку. Вот только вручить он её не успел: на мгновение вспыхнувшие рыжим пламенем пальцы вдруг разжались. Послышался грохот, затем гул. Мальчик пошатнулся и схватился за голову, но ему всё же удалось устоять на ногах.
Йоичи силился приподняться на локтях, но смог лишь протянуть к нему расцарапанные пальцы. Рейден рассмеялся и отпихнул ладонь прочь:
— Себе помоги, — затем вздохнул и заговорил почти доверительным тоном. — Слушай, армия – явно не твоё. Сам чуть не умер, меня подставил, — он указал на своё перевязанное ухо. — И это ты здоров был. Что ты натворишь после такого, одному Хейену известно. Пакуй манатки и вали, покуда жив.
Йоичи упрямо затряс головой:
— Не-а, не выйдет. Старики на меня молятся. Всё твердят, что я их единственная надежда выбиться из нищеты. Мы из крестьян. Рысье нагорье.
Рейден снова присел на край его матраса и усмехнулся, на этот раз беззлобно:
— Оно и видно, растяпа деревенский! Сплавили первому встречному вербовщику? — Он искоса измерил Йо взглядом и вскинул брови. — Ладно, понимаю. Будто бы даже по вашим меркам здоровяк.
Раненный смущённо улыбнулся и отвёл глаза:
— Я не спрашиваю, почему Вы этим управляете. Но мне важно знать, как Вы решились применить его ради…
Райден подскочил было, но затем вновь бессильно рухнул на койку:
— Чёрт, да я мог помочь – я помог! Заметил, что кровь бьёт фонтаном, а не течёт. Смотрел достаточно долго. Хочешь отблагодарить? Так запомни раз и навсегда: «можешь помочь – помоги». Я свой выбор сделал, мои проблемы тебя не касаются.
— А почему мои тебя касались? Намёк, что ты лучше меня? — Йо осёкся. — Простите, забылся, Андо-сама. Больше не повторится, обещаю!
Рейден поморщился, потирая больное ухо, затем выставил ладонь перед его носом:
— Лучше уж на «ты». Так хоть честнее: не сильно-то я старше. И опытнее.
— Тогда могу я попасть в твой отряд неудачников? — Воодушевился Йо, но раны тут же дали о себе знать: он скривился и откинулся на подушку.
Рейден улыбнулся, опёрся лопатками о стену и, глядя в потолок, прищурил один глаз:
— Забавно. Йоичи? На древнем это «первый». Будешь моим замом. Сразу после Рэя.
— Рэй? Как «ноль»?
Рейден цокнул языком:
— Даже пишется похоже. Живот твой как? Сильно болит?
— Нет, ниже груди вообще ничего не чувствую. А вот рука и лицо просто горят.
— Горят, значит? — Рейден выжал мокрую повязку и положил ему на лоб. — Аки сказал, у тебя теперь вместо костей мука, а вместо лёгких – манная каша.
Йоичи захлебнулся кашлем и судорожно выдохнул:
— Хейен! Лучше б я не выжил.
— С его языка это что-то вроде пары трещин.
Несколько минут они сидели в полной тишине. В солнечных лучах блестела пыль. После того, что они пережили, день казался неправдоподобно наивным.
— Можно взглянуть на лицо?
Рейден нехотя протянул ему тарелку с вмятиной на кромке.
— Кошмар какой! — Через силу посмеялся Йо. — Зато устрашающая маска не нужна.
— Дурень! В двенадцать лет у тебя лицо воина. А у меня только ухо это дурацкое. Завидую.
***
Йоичи проснулся и помотал головой, стряхивая с волос снежинки. Он силился заплакать – в горле застрял острый ком, но бренная оболочка отчаянно сопротивлялась, цепляясь за остатки жидкости. Пришлось встать и просто продолжить путь.
Утопая в сугробах, он битый час переваливался с ноги на ногу. Снег был настолько крепко сбит, что приходилось пригибаться, цепляться за выступы в нём изодранными пальцами и, щурясь, ползти вперёд на животе. Ветер с дождём хлестал по лицу.
Осознание, что свист пурги внезапно стих, заставило разлепить веки, проверяя, не оглох ли он. Вокруг, насколько хватало взгляда, не было ничего, кроме кипельной белизны. Йоичи несколько раз моргнул: он либо заработал ещё и снежную слепоту, либо с концами умер.
«Йо, следуй за нами»
Хорошенько проморгавшись, Йоичи заметил посреди ослепительной пустоты сгустки света. Он попытался открыть рот, но тело ему не подчинялось, а уши и челюсти болели так, что хотелось сдавить голову руками и до скрипа стиснуть зубы. Вдруг ощутив живительное тепло, Йо обмяк и догадался, кто перед ним:
— Пришли наконец забрать меня?
«Нет, не то. Исполни нашу волю и своё предназначение»
Души погибших солдат растворились в стылом воздухе и его собственном дыхании. Воин пару раз заткнул уши и потёр глаза. К этому времени метель и впрямь успела утихнуть, а снег под ногами – затвердеть.
Йо поднялся с колен и отряхнулся. Он не был уверен, что действительно видел духов, но, с другой стороны, давно ли он вообще был в чём-либо уверен? Зато теперь у него появилась осязаемая цель. Повинуясь интуиции, он свернул влево.
Спустя ещё полчаса брождений по заиндевевшему лесу, он наткнулся на резко выделявшуюся на снегу чёрно-красную точку. Насторожившись, Йоичи неуверенно крикнул, и сделал несколько торопливых шагов. Как только воина оглушило осознание, он напряг последние силы и рванулся вперёд, увязая в почему-то образовавшейся вокруг неподвижного тела снежной каше. Йо упал на землю, уложил потерявшегося в снегах на своё колено и запрокинул его голову назад. Однако собственные его пальцы, настолько закоченели, что нащупать пульс оказалось непосильной задачей. Во всяком случае, верить ему хотелось в эту версию:
— Вы живы? — Йо потряс незнакомца за плечо. — Если живы, держитесь.
Йоичи обхватил его запястье и аккуратно надрезал ладонь охотничьим ножом. Кровь, пульсируя, засочилась из раны и капнула на землю, слегка подтопив снег вокруг. От проталины клубами повалил чёрный пар, а несчастный у Йо на коленях поморщился и протяжно застонал.
— Эй! — Перевязав руку, которую только что сам и оцарапал, воин снова тряхнул его за плечи. — Что случилось?
Незнакомец замотал головой, пытаясь отбиться. Йо поймал его за подбородок и повернул к себе вымазанное золой, пеплом и кровью лицо. Сделав лёгкое движение здоровой рукой, спасённый попросил Йоичи наклониться поближе:
— Отнесите, — его дрожащий бесцветный голос заставил воина содрогнуться – он звучал так, словно кто-то отчаянно колотил по двуручной пиле. — К хижине ведьмы. Оракул… Знаете Оракул?
— Да! Да, конечно! Правильно. Там точно помогут.
Йо подхватил везучего путника под плечи:
— Держитесь.
Часть 3. Глава 3: “Два патрона: выстрелить и застрелиться”
Как бы врач ни бился, словно рыба в клетке, пытаясь вырваться из среды, в которую так недавно стремился попасть, его силой втаскивали обратно. За вход в эти круги он заплатил кровью. За выход тоже существовала дань. Платить нужно было всё той же единой ликвидной валютой – но уже своей. Благо, если только в прямом смысле. А если и в переносном тоже? Нельзя было подставлять под удар ни родных, ни тем более близких. Но бандиты были довольно суровыми ребятами, а потому Шульц нашёл экстравагантный выход из цугцванга: он заблаговременно умер.
Антон почувствовал жар на коже и в панике толкнул дверь обеими руками. Ещё за секунду до он мог уверенно сказать, что произойдёт. Если за годы жизни с пиромантом он что и запомнил, так это неумолимый факт: если поверхность уже горячая – за ней ничего, кроме неприятностей, не ждёт. Потолочная балка с треском надломилась, и искры посыпались на чёрные лакированные ботинки. Ладони обожгло, кожа на них начала пузыриться. Живот скрутило: если горел и коридор, то дом, похоже, подожгли в нескольких местах. К врачу пришло осознание: он был мёртв с самого начала. На этот раз ужу на сковородке уже никак не извернуться. Как ни странно, мысль показалась ему скорее заманчивой.
«Вот и ваша хвалёная жизнь. Был флюгером и проблем не знал, а чуть только решил стать честным человеком – прошлое мигом настигает и наказывает», — он оценил иронию положения и горько усмехнулся. — «Интересно, а как бы Рэй выкрутился? Опять сгорел бы?».
Долбясь обожжёнными кулаками в запертую дверь, он размышлял над тем, что успел и чего не успел, каким образом повлиял на окружающих и изменил ли мир к лучшему. Или? И только в этот момент ему стало по-настоящему страшно. Он облокотился спиной о прохладную относительно полыхающего дома стену, сполз вниз и обнял колени. Чего толку, раз за него уже взялись? Да и возвращения его больше никто не ждал. Если вообще когда-либо ждали. Чтобы Шульц мог комфортно жить, остальные должны страдать и умирать. Зачем спасать себя, если ты паразит?
Пистолет в руке предательски ударился о ногу. Антон и забыл, что позаимствовал оружие у одного из бандитов. Магазина не было, но он точно знал, что в патроннике ещё оставался патрон.
Всю свою жизнь Шульц старался избегать решений, а, когда не выходило, филигранно уворачивался от последствий. Но теперь его мозг был уже достаточно отравлен угарным газом. Пальцы соскальзывали с затвора, глаза и нос щипал едкий дым. Антон больше не ощущал ни разочарования, ни отчаяния: чувства схлынули так же быстро, как накатили. Он догадывался, что после смерти ему точно не сулит ничего хорошего. При самом лучшем исходе его ждёт ничего.
Шульц попытался представить, кто мог бы пожалеть о его смерти. Возможно, Октай, а, возможно, отец преувеличивает своё значение в жизни сына. В конце концов, будь его собственные родители вечными, он не звонил бы им никогда. Рейден порадуется, что это произошло не в его смену, Отто наконец вздохнёт с облегчением, а Глэдис…. У него защемило сердце. Становилось жутко: его либо запомнят как злодея, либо переступят через его труп и не заметят. Конечно вряд ли весь город проигнорирует обгоревший дом с его копчёной тушкой внутри. Но всё-таки…
Он приоткрыл рот и протолкнул дуло себе в глотку. Периодически в сознании мелькало предположение, что, если выстрелить достаточно плохо, его ещё могут найти и откачать. Но даже отравленный газом мозг допытывался: «А зачем в таком случае вообще стрелять?». Хватит этих полумер и посредственных результатов.
Врач решил не считать до трёх или семи, дабы не придавать пафосности моменту. Он переложил пистолет в левую руку и подставил висок под дуло: если труп всё же найдут дети, не хотелось бы, чтобы они подумали, словно отец застрелил всех этих людей и из чувства вины покончил с собой. Вины он не испытывал.
Господин Шульц вдруг почувствовал резкую боль, будто к голове приложили раскалённый свистящий чайник. Затем в горле запрыгал ком, а во рту пересохло.
Он вспомнил, как Глэдис несколько дней назад втихаря начала прятать от него зажигалку, чтобы хирург всё же бросил курить, как и клялся в тот день пару лет назад. В итоге ни одно из своих тогдашних обещаний он так и не исполнил: криминал покончил с ним, а Антон едва сжимающимися пальцами достал из кармана портсигар. В угасающем сознании проносились её лекции о том, как это неправильно и нездорово, воображение рисовало картины, как она мозгоклюйствует по этому поводу вечером. Затем Шульц вспомнил, в каких обстоятельствах находится, и без зазрения совести прикурил от упавшей на ковёр открытки с надписью: «Папа, с Днём Рождения».
Перед глазами начало плыть, язык во рту судорожно запрыгал. Антон завалился на бок: «Прикольно будет, если они решат, будто это я устроил пожар. Интересно, что подумает Глэд? Что я неудачно прикурил от плиты?» — он хихикнул себе под нос. — «Прикольно… Слово-то какое… молодёжное. Надо запомнить», — веки начали закрываться, в ушах стоял постепенно усиливающийся звон. Последним его умозаключением стало: «Это Эффект Доплера. Всё из-за него».
Городские службы как обычно приехали по своему особому расписанию: слишком поздно, чтобы спасти или чтобы наказать.
***
Туман рассеялся. Антон огляделся и не увидел вокруг себя ровным счётом ничего, кроме падавших с неба снежной крупы, золы и пепла. Жухлый серый сумочник и серебристый ковыль колыхались на несуществующем ветру, прикрывая сухие кусты шиповника. Он повернулся и встретился взглядом с существом, что когда-то покушалось на жизнь Рейдена. Оленья морда не выражала эмоций, окровавленные босые ступни висели в воздухе. Оно протянуло Антону холодную ладонь:
— Мы снова встретились, господин Шульц. Я же обещал, что сам Вами займусь.
— И что теперь? — Вяло спросил врач.
—Сейчас должно измерить вес сердца и сравнить с камнем, цветком и пером. Но в этом нет нужды. Я и так скажу: «Ваше легче песчинки». Оно пустое, оттого и билось так ровно. Но это заметила одна лишь лисица. Ваше сердце было горячим только единожды: когда Вы догорали в своём доме.Вы не справились ни с тем, чтобы исправить весь тот вред, который причинили, ни с тем, что Вам поручил я. Стали разочарованием для Ваших родителей, Вашего вида и всего мира. Вы полный провал, Шульц, но как Бог я не разочарован. Я ничего и не ожидал.
Антон усмехнулся: «Что ж, ничего нового. В ад?».
— Чтобы попасть в ад, нужно пройти одну простую процедуру, а для завершения этой процедуры необходимо взять талон в окошке 508 и подождать.
Господин Шульц потёр ладони – прошло не более двух минут, а он уже успел освоиться. Не пугай европейца бюрократией.
— Я оценил. Изобретательно, ребята. Краше Босха.
— Дефицит сотрудников, — развёл руками Бог. — Приходится набирать людей.
— По объявлению?
Их перебили. О наличии потолка Антон узнал только, когда тот затрясся и на колючие кусты сверху посыпались мелкие камни. С раскатистым грохотом обвалилось что-то похожее на толстый слой штукатурки, и из образовавшейся дыры на проклятую землю пролился ослепительный свет.
Прикрикнув на господина Шульца, Людолень вынудил того отступить назад. Кусты зашевелились, и с горловым стоном, прихрамывая на обе ноги, из зарослей шиповника выбрался Рейден. Бог закрывал обзор плечом. Антон склонил голову на бок и озадаченно поднял бровь.
— Ты, щит? Опять ты? Убирайся к чёрту, покуда жив.
— Я уже прошёл ад, — воин тряхнул головой, смахивая пыль, и, наконец найдя Людоленя глазами, направился к нему, — и принёс, — он отвернулся в сторону и, словно кот, отрыгнул на ладонь пламенеющий комочек. — Ты обязан выслушать мою последнюю просьбу. В этом ты не имеешь права отказать. Это против самой…
— Я никому ничего не обязан, сучий ты потрах. Даже хозяина защитить не смог.
— Это против самой твоей природы.
Шульц пригляделся повнимательнее: в руках его бывшего работника вяло трепыхалось тлеющее сердце.
— Я правила знаю, — Рейден невозмутимо бросил его Людоленю в ноги. — Я пришёл за душой врача и без неё отсюда не уйду.
Шульц вздрогнул, поднял голову и, выскочив из-за спины Бога, заслонил Рейдена грудью. Воин учтиво отодвинул его и снова встал напротив Людоленя, который, расправив плечи, казалось, увеличился вдвое:
— В таком случае ты не уйдёшь, потому что он тут нарасхват. У меня уже армия из семнадцати просителей на долю его души. Но первым буду я.
Бог склонился над воином и ткнул костлявым пальцем в его выпяченную грудь. Рейден зажмурился, громко сглотнул и вздёрнул подбородок.
— Мотивы мои вне твоего понимания, червь. Хоть одна причина, почему я не должен прямо сейчас отправить вас в Небытие?
— Причин не трогать меня у тебя нет. Но этот человек за короткую жизнь сделал для нашего народа больше, чем ты за когда-либо. Он стал нам символом свободы. Убей его – и потеряешь мощного союзника.
— Он и твой язык подвесил? Что ж, пусть так. Я устал с вами спорить, нелюди. И ты готов отказаться от того, что у тебя ещё осталось? От этих жалких месяцев?
Рейден кивнул:
— Я всю жизнь жил без надежды дотянуть до вечера. Не пугай ежа картошкой.
***
Шаркая обутыми в старые картонные тапочки ногами и морщась от поджидавшего за порогом мороза, Шон нехотя заглянул в глазок. Ничего толком не разглядев из-за пурги, запотевшего стекла и рано наступивших сумерек, он отпёр:
— Кого там чёрт приволок?
Безучастно осмотрев крыльцо, он уже готов был с чувством хлопнуть дверью, но та не поддавалась – раз за разом обо что-то ударяясь, она наотрез отказывалась закрываться. Шон направил вниз уже чуть более любопытный взгляд и с удивлением обнаружил, что на пороге кто-то копошится. В лоб, шею и руки незнакомца впивались чёрные шипы. Подняв залитое кровью воспалённое лицо на хозяина, он умоляюще заглянул тому в глаза.
— Опять ты? Зачем припёрся, вор? — Шон ногой отпихнул Рейдена подальше и с остервенением сжал дверную ручку.
— Позови Оракул… бог.
Услышав на пороге возню, а затем и свой псевдоним, Шейла насторожилась и сбежала вниз по лестнице. Из-за широкой спины Шона Оракул пристально наблюдала за разворачивавшейся сценой и, увидев достаточно, оттолкнула бога, бросившись на засыпанное снегом и залитое кровью крыльцо. Она обвила шею Рейдена руками и попыталась запустить пальцы в слипшиеся волосы, но тот лишь протяжно застонал и закатил глаза.
— Хочешь в дом его пустить? С ума сошла? Это вор!
— Кончай ворчать и помоги мне, — отозвалась она, касаясь губами и носом лба воина. — Бедняжка. Да ты у меня совсем никакой!
Шейла не стала дожидаться, пока своенравный бог соизволит наконец присоединиться. Она закинула руку Рейдена себе на плечо и доволокла его до дивана. Уложив воина поудобнее, она нащупала пульс на его шее.
Нежный голос Оракул, по-видимому, успокаивал парня. Он прижался ледяной щекой к её ладони.
— Что с тобой сделали, козлёночек? — Она нащупала под его ребром колючку, достала её и осмотрела на свет.
Рейден взвыл и сжал бок посиневшими пальцами. Перегнувшись через подлокотник, он тяжело закашлялся, и спустя несколько секунд его вырвало на ковёр. Целительница разогнула одревесневшие конечности воина и помахала над ним толстым журналом.
— Это что такое? — Сквозь зубы прорычал Шон. — Пусть вылизывает и выметается, иначе я его сам вышвырну.
Не обращая внимания на бога, Оракул протёрла смоченной в спирте тряпкой закоченевшие лоб, щёки и ладони Рейдена, но, когда рука скользнула к его груди, Шейла вздрогнула: в ней зияла рана. Дыра с обожжёнными краями казалась сквозной, сердца внутри не было, и в первый раз за много сотен лет Шейлу окатил парализующий страх. На висках выступил горячий пот, и она кое-как смогла успокоить себя мыслью, что пару минут назад лично нащупала у воина пульс. Оракул перевела взгляд на бледное лицо с плотно сжатыми фиолетовыми губами и впалыми щеками:
— Подожди-ка, а искру ты свою где посеял? — Прошептала она, а затем стремительно развернулась к Шону. — Что ты стоишь? Поможешь ты ему наконец или нет?
— Не буду! — Капризно заявил бог. — Отказываюсь. Вор и балбес!
— Ах, ты отказываешься?! Тогда я, — она поморщилась. Продолжения угрозы не последовало.
Выгнав бога на кухню и стянув с Рейдена оставшуюся одежду, ведьма один за одним вытащила шипы пинцетом, обработала свежие порезы, перевязала раны и укутала воина в два слоя одеял. Больной при этом метался и, истошно крича, умолял её прекратить. Но дрожать он не переставал ни на секунду.
Боковым зрением она заметила, как Шон вздохнул, поднялся с табуретки и, скрестив руки на груди, застыл в дверном проёме:
— Бесполезно. Видишь же, за жизнь он борется уже не в этом мире.
— Знаю. С кем он борется, мне тоже известно. Храбрый мальчик воюет с твоим врагом, а тебе и пальцем пошевелить лень. Всё вор да вор! Ничего он не брал, и ты это знаешь, — она стиснула зубы. — И так врача упустил, а сейчас готов потерять это сокровище? Единственную свою опору?
Шон молча развернулся и снова удалился на кухню, громко хлопнув дверьми.
До самого вечера из залитого тёплым светом напольной лампы зала доносился хриплый стон раненого и ласковые причитания целительницы. Ни лучше, ни хотя бы теплее Рейдену не становилось. Продолжаться дальше так не могло, и, не желая больше терпеть ни секунды этой мелодрамы, Шон решительно распахнул двери.
Оракул стояла над Рейденом и, держа парня за руку, прижимала сцепленные ладони к его оголённой груди, как бы убеждая и его, и себя, что сердце всё ещё внутри. Бог подсел на край дивана, приподнял её запястье и бережно отвёл его в сторону. Скривившись и неодобрительно цокнув языком, Шон положил свою широкую ладонь Рейдену на рёбра – выгнувшись вверх, парень словно бы прилип к ней. Почерневшие чешуйки кожи на его груди отшелушились, рана начала затягиваться.
Едва живой щит сплюнул оставшиеся в лёгких крупицы золы, протянул холодные дрожащие кисти к пальцам лечившего его бога и просипел, защищаясь своим единственным оружием: «В этом ты не имеешь права ей отказать», — приступ кашля согнул его пополам, глаза намокли, щёки покраснели. — «Это против самой твоей природы».
Шон дёрнулся, словно от укуса статического электричества. Первым порывом было схватить парня за локоть, хорошенько сжать его и швырнуть оболтуса в стену – применить такой же запрещённый приём, каким воспользовался больной. Но бог всё же сдержался:
— Повезло тебе, дурак. Не будь при смерти, уши бы тебе поотрывал.
— Можешь хоть что-то сделать? — Жалобно протянула Оракул и шмыгнула носом.
Шон озадаченно посмотрел на ведьму, затем перевёл взгляд на Рейдена. Немного поразмыслив, он угрюмо кивнул сам себе, подхватил парня под мышки, поднял на руки и направился в сторону ванной: «Твоё счастье. Если б нужно было идти до самой купели, я б его из окна выкинул. Лишь бы выметался уже».
Швырнув безвольное тело Рейдена в ванну, бог приказал Оракул отвернуться. Та, уже успев стряхнуть с себя вуаль минутного отчаяния, наотрез отказалась повиноваться:
— Ага, конечно. Чего я там не видела, позволь спросить?
Он пожал плечами и дёрнул вентиль с синим кружком:
— Счёт за воду потом тоже ему пришлёшь, — бог обратился к беспомощно барахтавшемуся в ледяной ванне воину. — Терпи дурак! За кой хер полез в Муравейник? — Ответ на этот вопрос Шон прекрасно знал и сам, но этот ответ ему очень сильно не нравился.
Рейден корчился и рыдал, пока Оракул, не жалея ладоней, за плечи удерживала его в воде.
Нашарив за спиной ковшик, бог набрал в него хрустально-холодной воды и уверенным движением вылил ему на макушку. Воин скулил и царапался, а Шон снова и снова, раз за разом методично повторял процедуру. Спустя пять минут экзекуции больного затрясло: из не до конца затянувшейся раны на груди засочился тяжёлый серый дым. Рейден внезапно затих, обессиленно соскользнул по краю ванной и полностью погрузился под воду, пуская пузыри из обожжённых рта и носа. Он так бы и захлебнулся, если бы не поймавшая его под плечи Оракул. Бог перехватил тело воина из её окоченевших рук и достал его из ванной – стекая по истончившимся обескровленным пальцам, с него струйками лилась вода.
Оракул расстелила полотенце на их двуспальной кровати. Вместе они обтёрли, одели, и уложили воина. Шейла потрепала Шона по щеке:
— Я всегда говорила, что ты у меня добрый.
Бог скрестил руки на груди и отвернулся:
— Просто уступил, чтобы ты меня не пилила.
— Да-да, конечно, — она подняла брови и улыбнулась.
Шон фыркнул и поджал губы, переводя тему:
— Бесполезная гонка. Тот, кто должен бы быть на нашей стороне, выбрасывает мои способности, чтобы помочь врагу!
Шейла помотала головой:
— Нет, он помогал другу. Если бы кто-то не отталкивал Рэя и вовремя всё объяснил, оба сейчас были бы в нашей команде. А теперь остаётся только надеяться, что хотя бы мальчик оправится.
Оракул нагнулась к Рейдену: тот беспокойно ворочался, его била крупная дрожь, а руки оставались холодными, словно металл. Целительница коснулась покрытого потом лба:
— В дальнем шкафчике синий флакон. Принеси, пожалуйста, его, воду, ложечку и стакан.
Бог выругался себе под нос, но сделал всё, как велела ведьма. Она развела чайную ложку микстуры в воде, поднесла к сухим губам Рейдена и заставила его выпить всё до последней капли:
— Бедняжка. Насмотрелся-наслушался с этими колючками. Своих горестей мало, а тут чужие, — она провела рукой по волосам с проседью и сгорбленной спине.
Затем приказала принести таз с водой, не поднимаясь с постели, встала в него босыми ногами и снова коснулась лба Рейдена. По мере того, как воспоминания оставляли его, с лица воина исчезли морщины, а волосы чернели, словно их обливали смолой. Наконец он облегчённо выдохнул и прижался носом к её бедру.
— Ты, кажется, чего лишнего забрала, — бог укоризненно сощурился.
— Ну не смотреть же, как он мучается.
— Воспоминания им даны, чтобы учились. Не мешай ему проходить свой путь и не превращай мне парня в желе.
В её голосе появилась заискивающая интонация, как всегда, когда Шон был беспощадно прав, но чашу весов нужно было качнуть в сторону милосердия:
— Он не совсем забыл, просто будет думать об этом, как о страшном сне. Кто-кто, а он свои уроки выучил.
— Что-то не верится мне, что он хоть что-то способен выучить, — отмахнулся бог, прекрасно осведомлённый о её хитрости.
Неожиданно дом заволокло серой пеленой, в воздухе заискрились и заскрипели снежинки. Грудь Рейдена замерла, а снова поседевшая, на этот раз до белизны голова упала на подушку. Шон вздрогнул и спрыгнул с постели:
— По наши души пришёл. Сейчас в Муравейник затащит.
Бог схватил озверевшего от боли, страха и усталости Рейдена за руку и отшвырнул его себе за спину. Опомнившись, он обернулся, но тут же успокоился – парень приземлился далеко от колючих кустов. Секундой позже из студёного воздуха материализовалась Оракул. Её стойка явно давала понять, что она готова вступить в бой.
— Шейла! Хватай бешеного, и прочь с глаз моих!
Бог вернулся лишь спустя полтора часа, и выглядел теперь не многим лучше подопечного: хромая по хрустящему снегу, он следовал дорожкой из разноцветных неоновых браслетов, заблаговременно надломанных и развешенных ведьмой на мелких дрожащих рожках клёнов и орешников. На разбитых губах проклюнулась вялая улыбка: о нём позаботились, подготовили взлётно-посадочную полосу. Поддерживая ушибленный бок, он наконец доковылял до постели больного, присел на пол рядом с целительницей, сжал искру в ладони и сцедил огненные капли воину в рот:
— Вот, сейчас согреется. Отбить правда смог только часть. Остаток можно попросить у огнепоклонников, что он наплодил, — бог поднял на Шейлу заплывший глаз. — У девочки, как её там? И у второй.
— Инга, — Оракул подхватила бога под руку и помогла ему усесться в кресло. — И Умэ.
— Да, Инга, — он перевёл дыхание. — Если повезёт, и не будет лезть на рожон, искра может сама ещё восстановиться.
Шейла не стала расспрашивать, кто победил. Вместо этого она смочила платок в воде, подняла подбородок бога к свету и протёрла засыпанное пеплом и золой лицо:
— Вот почему раньше было не помочь? — Спросила она вкрадчиво, словно у ребёнка.
Шон пожал плечами и откинулся на спинку кресла:
— Не знаю. Плевать было.
— А сейчас не плевать?
— И сейчас плевать. Но раз хочешь ему помочь, то хрен бы с вами. И вообще я теперь более-менее с ним познакомился, — он вытянул руку и почесал у Рейдена за пушистым ухом. — Бестолочь, обормот, растяпа, но последовательность и волю его я уважаю. Слабоумный и отважный. Может и верно, что искра его по праву?
Воин в ответ потянулся к нему, и немного смутившийся бог потрепал его по щеке.
— Это и называется «не плевать», — улыбнулась целительница, растирая окоченевшие плечи и пресс Шона.
— Это называется «моё проведение». Я никогда не ошибаюсь. Даже когда не помню своих мотивов, — пробормотал он и опустил взгляд.
Шейла вышла из комнаты и вскоре вернулась со свеженабранным тазом. Затем подставила его у ног Шона и щедро всыпала горчицу в разбавленный кипяток. Бог с трудом опустил ступни в воду – пальцы упирались в пластиковые стенки. Оракул накинула плед на его широкие плечи:
— По глазам же вижу: что-то вспомнил.
— Ну а как от тебя что скроешь? Ты в курсе, ведьма, что я появился гораздо позже Людоленя? Если совсем уж на чистоту, Он меня и создал.
— Он? Нелогично. Разве не Смерть сторона жизни? — Развела руками Шейла.
Шон пригласил ведьму присесть напротив:
— У Смерти много граней. А у меня – нет. Я, в сущности, свожусь к единственному эгоистичному желанию себя.
— Допустим. Но не это же твоё откровение. Звучит как что-то, что ты и так уже знал.
Шон усмехнулся:
— Твоя правда. Вспомнил я вот что: самая отлаженная система не прослужит вечно просто потому, что взаимодействует с людьми. Даже если они не до конца люди.
Часть 3. Глава 4: “Условно-досрочное бессмертие”
“Ich war der goldene Reiter
Ich bin ein Kind dieser Stadt
ich war so hoch auf der Leiter
doch dann fiel ich ab“
“Я был золотым всадником.
Ведь я дитя этого города.
Был так высоко на подмостках,
Но потом я упал”
Joachim Witt
Клаус Ульрих Шульц никогда не стремился стать своим детям другом. Адепта бихевиоризма, его интересовал лишь полный, безоговорочный, тотальный контроль над их окружением, увлечениями и мыслями.
Отдав воспитание девочек на откуп жене, Клаус всецело принялся за сына. Он неотлучно находился рядом, ругая маленького Антона за каждое неверно сказанное слово или опрометчивый шаг. Какое-то время мальчик искренне старался его впечатлить, но, когда к семи годам круг его общения резко разросся, оставил свои тщетные попытки и стал искать похвалы на стороне. Теперь он добивался внимания отца другим, более действенным способом. А Клаус Ульрих, в свою очередь, бил его исключительно тростью и только по закрытым одеждой участкам тела.
Холодок в их отношениях перерос в неприязнь, и теперь матери приходилось выклянчивать для сына деньги на общественны транспорт, одежду и канцтовары.
Когда Антон Макс падал и разбивал колени, мальчика ругали за изодранную и выпачканную в пыли одежду. О том, что здоровью и жизни отпрыска может угрожать опасность, старшему из Шульцев никогда и в голову не приходило, а потому сообщение о смерти сына стало для Клауса настоящим потрясением.
Первые несколько часов он не воспринимал эту новость как что-то значимое. В конце концов, Антон был взрослым человеком и, коли ему вдруг ни с того ни с сего вздумалось скончаться, пусть молча занимается своими делами и не посвящает в планы посторонних. И только к вечеру страшный смысл слов полицейского постепенно начал проступать и ржавчиной разъедать мозг старого циника.
Всё вокруг показалось ему большим и непонятным. К шести часам в непривычно тёмной гостиной почему-то не оказалось ни жены, ни дочерей. Словно пьяный, он, опираясь на стены доплёлся до кухни, где зябкое безмолвие иногда прерывалось всхлипываниями и рыданиями.
Они кричали на Клауса, обвиняли в том, что это он своими упрямством и самодурством подвёл сына к плачевному финалу. Отец не пытался оправдываться, не столько потому, что был согласен, сколько от того, что попросту их не слышал. Заплакать всё никак не выходило – слёзы смолой застряли в горле ещё в юности.
***
Фрау Юхансдоттер смахнула слёзы обратной стороной ладони, шмыгнула носом и сняла трубку: «Да?».
— Глэд, — Отто сглотнул и перевёл дыхание, — кажется, Антон шевельнулся.
Все расходы и обязанности по организации похорон господина Шульца на себя взял его адвокат. Он не спал уже третьи сутки подряд и теперь, когда его физические, психические и моральные силы истощились до предела, мог выпадать из реальности до нескольких раз в час.
Глэдис порывисто вздохнула и потёрла ладонями озябшие плечи:
— Отто, умоляю тебя… Пожалуйста, поспи.
— Не, ты не понимаешь, — его голос надтреснул, из него искрами посыпался истерический смешок. — Он не мёртвый. Сейчас!
В трубке послышалось шуршание, а на глазах Глэдис снова выступили слёзы – она почувствовала грызущую жалости к нему, к себе и к Антону. Но вдруг знакомый, точнее смутно напоминавший знакомый, кашель на другом конце провода её оглушил. Он смешивался с мычанием и выходившее сипение едва получалось разобрать: «От…то? Тем…но».
На линии повисло молчание. Затем педиатр вскрикнула:
— Антон?
— Глэ…дис… От…то… Вы где? — Ему, очевидно, с трудом удавалось произносить хотя бы по слогу за раз.
— Господи, Антон… Я еду. Слышишь, родной? — Она вскочила из-за стола, оглядела кабинет ястребиным взглядом, схватила ключи и затем опять обратилась к адвокату. — Вызывай скорую, не жди меня. Пока накрой его, чтобы не замёрз.
Она наскоро набросила на плечи пальто, ступня в тонких нейлоновых колготках скользнула в сапог.
— Он глаз не может разлепить. И рот, — на этот раз в голосе Отто однокрылой бабочкой трепыхалась тревога. — Что мне делать?
— Они зашиты, так делают, — нервно пояснила она, согнувшись вставляя обувной рожок в сапог. — Конечно так делают. Чтобы не пугать родственников. Чёрт! Успокой его и держи, чтобы себе не навредил.
— Глэд, он пить просит.
Наконец справившись с молнией на сапогах, она упёрлась рукой в дверной проём, придерживая трубку плечом. Кудрявый провод протянулся через весь кабинет.
— Есть пульверизатор?
— А? Да, есть. Ты гений! Не отключайся только, молю. Я не знаю, что делать.
Телефон наконец не выдержал натяжения и повалился со стола, увлекая за собой органайзер для карандашей и стопку папок с документами.
— Тогда… Тогда, мальчики, я буду ждать здесь. Мобильника нет. Я всё подготовлю.
Глэдис огляделась: она стояла в пальто и сапогах посреди заваленного бумагами кабинета. В глазах потемнело. Она опёрлась на диван, чтобы не упасть, затем стиснула зубы:
— Отто, держи меня в курсе, ладно? Я сейчас соберу всех. И скорую вам вызову. Отто? Эй! Отто!
***
Ганиман вошёл в открытую дверь. Стучать по стене он не стал: в палате, кроме смирно глядевшего в потолок пациента, никого и не было. Антон лежал на койке, аккуратно сложив на живот сухие истыканные катетерами руки, издалека сливавшиеся с постельным бельём. Этот человек, ещё недавно такой деятельный, полный опасности для закона и лично для него, Ганимана, заставил главврача поёжиться:
— Не спишь, Шульц?
Антон с глухим стоном повернул голову к двери и уставился на посетителя стеклянными, ничего не видящими глазами:
— Голоса, — сквозь зубы провыл он, — зовут. И просят, и просят. Просят помочь.
— Бредишь, Шульц? — Ганиман подошёл ближе и положил ладонь ему на лоб. — У тебя жар. А впрочем, может и нечего скрывать? Кто же тебя вытащил? Не Глэдис ведь.
— Вытащил? Откуда вытащил?
Главврач накрыл его простынёй, затем выпрямился во весь рост и задёрнул занавески. Вернувшись к койке пациента, он достал его историю болезни и склонился над тумбочкой: «Ясное дело, откуда. Из Муравейника, конечно».
— Что за Муравейник? Почему не Глэдис?
— Почему не Глэдис? — Переспросил он, не отрываясь от заполнения бумаг. — Потому что она педиатр. Деток она спасает, а не здоровых лбов, как ты. Да и эта её реакция на твоё внезапное воскрешение, — он вздрогнул и поправил галстук. — Ну и если бы она умела, то хоть словом бы обмолвилась, в конце концов. Ладно, давай ближе к телу. Жалобы?
Антона вдруг охватила крупная дрожь. Зубы стучали, пока он монотонно тараторил: «В ушах кровь шумит. Голова болит, и тошнит ещё. Мне плохо. Помоги мне, Ганиман. Прошу».
Главврач подозвал санитара и, накарябав что-то на клочке бумаги, без пояснений всучил ему. Через минуту в палату вбежали тот самый санитар и медсестра с капельницей руках.
— Подержите-ка его, — Ганиман легонько шлёпнул Антона по щеке и посветил фонариком в опухшие красные глаза. — Шульц, слышишь меня? Сосредоточься. Сейчас поставлю тебе растворчик, и шум в ушах начнёт стихать.
Санитар и медсестра растянули пациента на койке, главврач вдавил его руку в постель. Отдышавшись, Антон опять откинулся на подушку и сквозь слёзы просипел:
— Ты настоящий врач. Звучит жалко, да? Учитывая, как ты ко мне относишься… Думал, не упустишь шанс отомстить. А ты вот как, выхаживаешь, — залившись кашлем, он согнулся пополам.
— Не шевели ты рукой, дурак! — Выпрямившись, Ганиман вытер лоб, а затем навис над Антоном. — Знаешь что, Шульц? Я твой шеф. Раз уж ты снова часть моей команды, будь добр, прими помощь и захлопни поддувальник.
Младший медицинский персонал переглянулся, а начальник спокойно надел стетоскоп. Откинув простыню с обнажённого Антона, он сосредоточенно прослушал его сердце и лёгкие. Через всё тело, от груди до низа живота, проходил рубец – привет от судмедэксперта и патологоанатомов:
— Так, вдох. И держи воздух. Шов отлично заживает, даже не гноится. Визельски постарался. Выдох. Даже дважды. Оказалось, у этого сукиного сына до сих пор детство в заднице играет. Знаешь, что он устроил в отделении? Вдох. «Трогательные» кремации! Начитался сказок и начал подкладывать в трупы металлические сердечки и брошки. Выдох, молодец. А поймали его только на истории с тобой. Ну хоть сам сознался. А вы двое чего уши греете? Ну-ка брысь за работу.
Медсестра и санитар шмыгнули за дверь. Ганиман проводил их взглядом.
— От меня никакого сердца не должно было остаться.
— Это да, — усмехнулся главврач. — Самоирония на месте – хороший знак. Не переживай, они с Фишер в четыре руки всё достали. Не забудь, кстати, ей сказать спасибо. А мне скажи-ка вот что: я выгляжу как клоун? Почему под моим крылом собрался этот цирк?
Он склонился над Антоном и дал ему сделать глоток из гранёного стакана:
— Ладно. Ты быстро идёшь на поправку. Я бы сказал, слишком быстро. Явно за счёт того мальчишки-щита. Думается мне, он тебя и спас, всё же волк. В любом случае считаю, тебе пока лучше оставаться в реанимации. Там внизу целое море репортёров, а под дверью – товарищ-следователь. И все хотят с тобой пообщаться. Ко второму тебе не привыкать, конечно. Не знаю, что там произошло, но советую побыстрее придумать убедительное оправдание. Коллектив тебя ждёт и не хочет терять в третий раз.
— Я застрелился, что тут выдумывать? В этом нет ничего незаконного. Безмозглые городские службы – вот что незаконно. Когда ненужно, они дежурят под окнами, а когда нужно – не дождёшься их.
— Не тебе с дырой в башке рассуждать о безмозглости, — Ганиман положил ладонь ему на колено и отвернулся к стене. — Слушай, Шульц, мы на всякий случай тебя проверили. Не подумай, что я тебе не доверяю. Лучше знай это твёрдо. Так вот, оказалось, ты не украл ни цента. Выходит, ты чист. Это не моё дело, но я всё равно хочу дать совет: «Ты нужен людям. Несмотря на то, какой ты обмудок, они дежурят в коридоре. Почему-то ты им нравишься, с института замечаю. Завидую и не понимаю, что это за чары. Так что постарайся их не разрушить».
Антон внезапно взвыл от иглы, впившейся в вену. Ганиман подхватил его под мышки, уложил на постель и поправил капельницу:
— Да тихо ты! В чём дело?
— Голова, — простонал Антон. — Как же раскалывается! Помоги мне, умоляю. Помоги…
— Сейчас вколю тебе обезболивающего, и ляжешь спать, понятно? Хотел пустить к тебе семью, но вижу: рано. Передам, что ты устал.
— Семью? Это Октай? — Он схватил главврача за грудки и обмяк. — Или Глэдис?
— Не знал, что вы с ней в таких отношениях, — главврач поморгал немного, встряхнул головой и выгнул бровь. — А стоило догадаться. Но вообще я про твоих отца и мать.
Антон вскочил с постели и, задев руку с катетером, завопил:
— Не пускай!
Ганиман обхватил его за талию и крикнул любопытной медсестре, протиснувшей лицо в дверной проём, чтобы та принесла шприц с успокоительным:
— Ладно-ладно, не буду. Боже… Не нервничай ты только так. Там ещё твой дружок-адвокат – чёрт номер два. Чёрточка номер три и так может тебя навещать. Я бы адвоката раньше пустил, да боялся, что у следователя возникнут вопросы. Его тоже выпроводить?
— Нет! Он-то мне как раз и нужен. Его пусти.
Глэдис позаботилась, чтобы адвокату тоже оказали всю необходимую помощь. Но идти домой он отказывался наотрез: всё дрожал и бредил о море крови и зашитых веках. Педиатр уложила его на диван у себя в кабинете, поставила электрочайник и предложила леденцы, которые время от времени выдавала детям после прививок: ужаса за эти три дня натерпелись все, но лицом к лицу с ним столкнулся именно фон Ланге. Когда Ганиман дал добро на посещение Шульца, Глэдис растолкала Отто и попросила его немного подождать в коридоре. Затем вышла, оставляя друзей наедине.
Дверь распахнулась, и в палату ввалился Отто с пластырем на лбу и ещё заметными кругами под глазами:
— Тоша? Живой! Воскрес! — Он крепко прижал щёку Антона к своей – от трения щетинки бород спутались. — Напугаешь нас так ещё раз, и я, — адвокат всхлипнул и затрясся на груди друга, но, заметив совсем свежий шрам, подался назад, — я видел тебя в гробу. Ну, не метафорическом, в обычном. Ты был таким бледным, а потом вся та кровь начала стекаться к тебе, и я…
Господин Шульц, вымученно улыбаясь, похлопал Отто по спине:
— Потерял сознание, знаю. Глэд рассказала, что, пока она сидела с детьми, всем заправлял ты. Для меня это многое значит. Если ты и раньше был частью нашей семьи, то сейчас…
— Я не мог поверить, что ты умер, а сейчас приучить бы себя к мысли, что ты жив.
Они снова обнялись. Адвокат утёр слёзы и обернулся на доверху забитую продуктами тумбочку.
— Отто? — Серьёзно спросил Антон, привлекая его внимание. — Скажи, Рейден не появлялся?
— Нет, — господин фон Ланге невольно затих. — Стой, нет. Неужели это он поджёг?
Господин Шульц решительно замотал головой:
— Нет, ты что? Конечно нет. Но есть ощущение, что он в опасности. И я тому…
Дверь вдруг со свистом распахнулась и ударилась о стену.
— Что значит «нет»? Я его отец! Раз пускают адвоката, почему семья сидит в коридоре? — Хищный близорукий взгляд Клауса столкнулся с ошеломлёнными глазами Антона, и голос старика вдруг треснул. — Сынок?
Он медленно опустился на колено перед постелью больного и до комичного кинематографично протянул к лицу Антона пальцы в кожаных перчатках.
— Прочь, — бессильно шепнул младший Шульц и отпрянул. — Вон отсюда!
Старый врач нахмурился и сжал кулаки, как бывало делал раньше, но сзади ему на плечо легла чья-то тяжёлая рука. Пальцы сдавили сустав так сильно, что Клаус с шипением втянул носом воздух. Шульцы-женщины запричитали.
— Папа сказал тебе уйти. Не слышал?
Клаус обернулся: позади него стоял повзрослевший Лукас и, прижимая пушистые уши к макушке, с остервенением смотрел старому врачу прямо в глаза. Его ноздри недвусмысленно раздувались. Юноша повторил:
— Оставьте моего отца в покое, господин Шульц. Он устал, а Ваше присутствие отрицательным образом сказывается на его нервной системе.
Страх снова взял над Антоном верх. Он в исступлении вырвался из рук Отто и, тяжело дыша, схватил с тумбочки вазу – излюбленный метод борьбы с нечистью:
— Пошёл вон! — Взревел хирург – его голос надорвался, он закашлялся и согнулся пополам.
Октай ласково обвил запястье отца, перехватывая из рук несчастные цветы:
— Пап, помнишь, как ты говорил? Лучше промолчать и сохранить достоинство.
Антон потерянно кивнул и с горечью посмотрел сыну в глаза. Отто сгрёб обоих в охапку, и Лукас едва заметно отодвинулся от адвоката, ближе прижимаясь к папе.
— Воробушек, я двенадцать лет подряд каждый день был рядом, но так и не засёк момент, когда ты успел стать умнее меня. За эти три дня, да?
— Конечно не заметил, — вздохнул старший Шульц, стянул кожаную перчатку и примирительно протянул сыну открытую ладонь. — Они ведь рождаются умнее нас.
— Ко мне, конечно, не относится, — Антон оглядел руку, затем исподлобья посмотрел на её хозяина и боязливо подобрал босые ноги под себя.
— Относилось, сынок, пока ты не спросил.
Через несколько дней Антона перевели в обычную палату, где господин Шульц терпеливо пересказал следователям, как проснулся от лая собаки, как услышал выстрелы и заметил дыры в стене, как в дыму, пытаясь отбиться, схватил пистолет, из которого и получил пулю в висок, запачкав его своими отпечатками. Он наврал про всё, кроме того, как ему всё же удалось спастись. Об этом он благополучно умолчал.
***
Глэдис была благодарна Отто за всё, что тот для них сделал. Если бы не адвокат, ей, убитой горем, оставалось бы только кинуть детей в открытое море психологических травм и заниматься ненавистными, вытягивающими душу ритуалами. Если бы не он, ей пришлось бы общаться с семьёй Шульца и его отцом-самодуром. Если бы не адвокат, Антон очнулся бы в одиночестве и, не найдя помощи, умер бы вновь. И, наконец, если бы не Отто, она не смогла бы проводить на работе и в палате Шульца дни и ночи: она не возвращалась домой – фон Ланге приводил дочь к ней: встретиться Юхансдоттеры могли только в больнице. Но, следуя примеру матери, девочка стойко переносила невзгоды.
«Инга, у меня хорошие новости», — педиатр бережно провела расчёской по её непослушным вьющимся волосам. — «Сегодня последний день на чемоданах».
— Папу выписывают? — Инга стремительно обернулась, и Глэдис пришлось просить её снова сесть смирно.
Госпожа Юхансдоттер не переставала изумляться отношению дочери к Антону. Да, с тех самых пор, как в её доме появилась Инга, границы между семьями размылись окончательно, но тот факт, что дети между собой называют их не иначе как «мама и папа», в своё время её ошеломил:
— Да, солнышко. Завтра возьму отпуск, чтобы побыть с вами, — она потёрлась щекой о пухлую веснушчатую щёчку. — Октай обещал помочь и остаться на ночь. Знаю, тебе было тяжело, но ты всё вытерпела и не капризничала. И очень нам этим помогла. Не знаю, как тебя благодарить.
— С изобретением мороженого и кино это перестало быть проблемой, мам. И мне не сложно, — от похвалы девочка заёрзала на стуле и начала бойко раскачивать ногами. — Дядя Отто очень добрый, кормит, чем попрошу. Но я скучала по дому.
— Насчёт дома я и хотела поговорить. Ты знаешь, дом, — она замялась, — папы сильно пострадал при пожаре. К тому же, один он сейчас о себе не позаботится, — Глэдис подняла глаза, наблюдая за реакцией дочери.
Девочка улыбнулась, обнажив кривые белые зубы со сколами на клыках:
— Мы с Октаем уже убрали твою квартиру. Он даже гирлянду развесил.
***
Глэдис притянула к себе Антона и бережно, словно хирург был сделан из фарфора, обняла его голову:
— Шульц, ну почему ты такой? Единственный до слёз меня доводишь. Тупица!Дурак! — Она аккуратно, почти кукольно била кулаками в его грудь, изо всех сил стараясь не попасть по ещё не до конца зажившему шву.
Антон подыграл и сделал вид, что закашлялся, затем обхватил её запястья. Она скользнула вниз и упёрлось носом в его шею. У Шульца едва хватило сил, чтобы поднять сухую, потрескавшуюся ладонь и провести ею по запутанным светлым волосам госпожи Юхансдоттер:
— Я тот ещё «Goldener Reiter», — он усмехнулся, но, заметив слёзы в её искренних глазах, поспешно опустил взгляд и закусил указательный палец. — Чёртовы судмедэксперты-патологоанатомы. Дырки от швов только-только начали зарастать. Не очень-то приятно спать, когда веки в мелкий горох. Хорошо ещё, что хирургию выбрал. Судьба миловала.
Они дышали так тяжело, как и не снилось скандинавским металл-группам. Глэдис взяла его ладонь в свою и прижала к мокрым щекам. Он сощурился и не поцеловал её в ответ лишь потому, что проколы от швов в его губах ещё свербели. Её солёные слёзы бередили ранки, но сейчас это было не так важно.
— Шульц, клянусь, в следующий раз я сама тебя убью, если подобное выкинешь.
— Отто когда-то мне то же самое обещал. Много кто мне такое говорил. А получилось только у меня.
Оба опустили глаза и помолчали:
— Антон, я, — заметалась она.
— Антон? Не Шульц? Все так ласково ко мне относятся. Надо бы чаще умирать.
Она отодвинулась от него и отвернулась к стене, но тут же поёжилась:
— Прости, Schatz. Недавно над гробом рыдала, готова была буквально всё отдать, только бы ты вернулся, а сейчас… Обижаюсь на то, кто ты есть. Скотина, но родная.
Лицо Антона, уже было посягнувшего на вялую улыбку, вдруг приняло непривычно взрослое и ответственное выражение:
— Ты меня прости, галка, — он подался вперёд, и одеяло упало с обнажённой груди. — Господи, да я же до сих пор голый. Выйдешь?
— Да лежи ты, безмозглый. Лучше всю жизнь буду на тебя голого смотреть, чем ещё хоть раз в этом ублюдском чёрном костюме увижу.
Антон попытался сдержать смех, но лишь забрызгал её слюной:
— Они что, правда хотели похоронить меня в этом пыльном мешке? В нём же ещё прадеда хоронили.
Глэдис хихикнула сквозь слёзы и потёрлась носиком о кончик его носа. Он со вздохом прижал ладонь к виску и зашипел: пальцы были измазаны в крови. Она подскочила с постели:
— Потерпи, принесу таблетки. Давление пора мерить.
Он не дал ей выйти из комнаты, схватив за руку:
— Не нужно, и так знаю, что повышенное. Посиди лучше со мной. Ты ведь хотела что-то рассказать, — усмехнулся он и подмигнул.
Глэдис долго молча стояла к нему спиной и не оборачивалась, её голова опускалась всё ниже. Затем она всхлипнула, и её плечи затряслись:
— Шульц, я, — она рухнула на колени и зарыдала в голос, — Антон, я хотела…
Свалившись с кровати, Антон растерянно трясся над ней, закрывшей лицо руками:
— Э, тихо, галка. Да что ж такое? — Он поджал губы и тут же болезненно заурчал.
— Я хотела рассказать. Прямо перед тем, как… это случилось. Думала, просто заболела, но на всякий случай сделала тест, — она заглотила воздух ртом и перевела дыхание. — Что мне было делать?
Он похлопал её по спине, но Глэдис не унималась:
— Но ведь мы предохранялись. Я подумала, это какая-то ошибка, но нет. Может, это те самые презервативы твои просроченные. Потом хотела всё провернуть сама. Но сомневалась, нужно ли сказать, а потом ты…
— Это всё ещё твоё тело, — пожал плечами он.
— Но я… Просто я… Понимаешь, я не могла избавится от единственного, что от тебя останется. Было страшно решиться и на одно, и на другое. А пока думала, привыкла к ощущению, что он рядом. Трудно о таком молчать, понимаешь? Я же не могла рассказать детям. Только Отто сказала. И он тоже не знал, что делать.
Господин Шульц молча покачал её на руках.
— Не злишься? Я ведь сделала выбор за нас обоих. За нас троих даже. Ну и ещё плюс дети…
— Галка! Ничего же не изменится. Теперь у нас на двоих будет три ребёнка, не считая Рэя. Если ты не против, конечно.
Они так и сидели, молча уставившись в стену, пока наконец Глэдис не расколола тишину:
— Теперь столько нужно сделать, — она положила голову ему на плечо.
— И с чего начнём? — Он поцеловал её в макушку.
— Ну, — задумалась Глэдис, — выходи за меня.
Антон поперхнулся, похлопал себя по груди и взревел оттого, что попал по шраму: «Эм, прости, немного неправильно оценил сложность вопросов, которые предстоит решать».
— Соглашусь. Мне тоже нужно кое над чем хорошенько подумать: у ребёнка может быть твой синдром, а это жестоко.
Они пожали друг другу руки.
Часть 3. Глава 5: “Холодный чай терпим, холодный взгляд – невыносим”
Оракул несколько дней, словно волна о скалы, билась с природой щита, проклятьем Рейдена, почти полностью перечёркивавшим её старания поставить воина на ноги. Но вода камень точит – ведьма неустанно поддерживала в нём жизнь до тех пор, пока Антон наконец не пришёл в относительный порядок. Теперь силы наёмника уходили в большей степени на него самого, и парню наконец удалось выкарабкаться.
Он выполнил своё предназначение – отдал хозяину всё, включая жизнь. Больше с него нечего было взять, и договор, заключённый с господином Шульцем, исчерпал себя. Только вот щит, даже если несведущие люди поначалу принимают его за меч, остаётся щитом навсегда. Была вероятность, стремительно перераставшая в определённость: ситуация повторится, колесо фатума даст оборот. А потому Шейле пришлось прибегнуть к хитрости. Но не к обычной: слишком уж Рейден наловчился распознавать её чародейские трюки. Приготовить лекарство – не полбеды, не одна восьмая и даже не одна двадцать четвёртая. Что толку, если нужно было ещё заставить воина его принимать? Всю жизнь. И чем дольше он будет его принимать, тем дольше его принимать придётся. Дело шло о жизни и смерти, а потому она выбрала единственную коварную уловку, которая смогла бы ещё сработать – неподдельная искренность.
Когда Рейден достаточно окреп, она закрылась с ним на кухне:
— Не скажу, где и когда, — Шейла поставила чай напротив него, и пара липких капель размазалась по клеёнке, не дав пододвинуть подстаканник ближе, — но довольно скоро ты обязательно встретишься с дочкой, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Но, предупреждаю: если умрёшь, проклятье твоё перекинется на неё. Не заставляй ребёнка донашивать рваное семейное платье.
Рейден несколько раз моргнул и отрывисто покачал головой:
— Когда братья умирали, рядом был я. Ты говоришь…
Она поспешно перебила его логичную, но от того не менее опасную мысль:
— Твоей вины в том нет. Почему так вышло – я не знаю. Знаю только, что ты первый, кого предупредили. А потому можешь положить этому конец.
Рейден закусил щёку:
— Ладно. Ладно, будь по-твоему. Но только причём здесь Умэ? У неё ни капли моей крови. Мне казалось, ты не могла не понять.
— Много Шульцевской крови в Октае или в Инге Юхансдоттеровского? Видишь же: не в генах дело.
Шон толкнул дверь бедром и с размаху плюхнул в раковину ржавое ведро – плескавшиеся в нём окуни подлетели в воздух и с брызгами опять шлёпнулись в воду:
— На тебе проклятий и непрошенных умений, что на собаке клещей. Это всё репей из предыдущих жизней. Растяпа, — он упёр ладони в столешницу, выдохнул и развернулся к ним. — А насчёт крови – она права: есть родственники, есть семья. Родственники твои фамильные проклятья терпят из безысходности. А семья каждое утро просыпается и выбирает взвалить их на себя, лишь бы оставаться с тобой. Иногда эти множества пересекаются, но чаще, — он почесал затылок и снова утопил взгляд в кухонной мойке.
Шейла лишь присвистнула и лучезарно улыбнулась Рейдену, но тут же помрачнела, взглянув на его непроницаемое лицо. Он сморщил нос и потёр ладони:
— Где дочь моя, ты знаешь?
— Нет, не моя фишка, — покачал головой бог. — Уж если Шейла не в курсе, а она столько тысяч лет на это убила, меня вообще не спрашивай.
— А на что ты столько лет убил? Имя себе придумывал, а, Жизнь?
Шон замолчал, затем невозмутимо проговорил:
— Лепил пельмени, ловил рыбу. И хотел бы продолжить лепить пельмени и ловить рыбу. Рыбу и пельмени можешь есть бесплатно. Остальное – за деньги.
— Я тебе сама доплачу, если будешь есть его рыбу с пельменями, — заверила ведьма.
Рейден откинулся на залитые маслом виниловые обои и хмыкнул:
— А как по мне, так очень даже вкусно.
Шон сложил руки на груди и торжествующе кивнул.
Спустя полторы недели бог выпнул Рейдена в заботливо созданный Шейлой портал, предупредив, чтобы воин больше не возвращался. Ведьма уточнила, что, когда тот всё же надумает вернуться за новой дозой лекарства, пусть не забудет реквизировать у господина Шульца хоть пару пачек сигарет.
Пошарив в кармане, Рейден выудил ключ и с третьего раза попал им в замочную скважину. Обычно к этому моменту на пороге уже сидела Ирука, виляя пушистым хвостом и нетерпеливо перебирая лапами. Спохватившись и вспомнив наконец, сколько времени провёл в лесу, воин позвал собаку, но ему не ответила даже тишина. Из последних сил опёршись на стену, он доплёлся до кухни и пощёлкал выключателем – без толку, электричество в квартире красноречиво отсутствовало. Он метнулся к раковине, затем к плите. Не было ни воды, ни газа. Долгов перед коммунальщиками за Рейденом не водилось, стало быть, в его отсутствие кто-то следил за квартирой. Кто-то, у кого имелся личный комплект ключей.
Сквозь сон и ломоту в костях, он доковылял до щитка и переключил тумблер. Ставшего привычным салата из проводов на тумбочке не оказалось, а зарядка лежала прямо рядом с удлинителем. Экран телефона несколько раз моргнул и загорелся, затем появился сигнал. Рейден открыл список контактов, но не успел он вспомнить, за какой буквой в алфавите следует «О», как на панели высветился знакомый номер:
— Рейден? Ты? — Голос в трубке едва слышно надломился на втором вопросе.
На другом конце провода послышался негодующий собачий визг. Принадлежал он не покладистой волчице, но причиной, несомненно, была именно она.
— Привет, Отто. Так понимаю, Ирука у тебя?
— Да, она и Лесси. Где ты был? Что случилось? Без тебя тут…
Рейден прервал его и протяжно выдохнул:
— Отто, мне очень плохо. И холодно. Нет сил. Не могу, — он закашлялся и, утерев выступившие слёзы, продолжил, — не вышло даже воду открыть.
Воин и сам не ожидал от себя такой откровенности, однако Отто она, казалось, парадоксально успокоила:
— Еду. У тебя с голосом что-то. Врача вызвать?
— Нет, все сейчас заняты господином Антоном.
Корка рассудительности адвоката снова треснула, и сквозь неё воспалением проступило беспокойство:
— Ты и об этом знаешь, да? Антон прав, что ты его и спас. Когда Лесси прибежал ко мне, я… Так нет, сейчас о главном. Что купить из лекарств?
— Что-нибудь от температуры и головы. И захвати еды. И воды, пожалуйста.
— Там в зале тебе оставлял пакеты на случай, если вернёшься. Нашёл уже? Бутылка с водой там точно есть…
Рейден с телефоном в руках рванулся в гостиную и рухнул животом на диван. Мысленно он возблагодарил врача за то, что тот годами воспитывал в друге и поверенном предусмотрительность.
— … надеюсь, тебе хватит сил открыть. Еда – фрукты, кофе, что-то вроде сухпайка. Чёрт, у тебя же ни воды, ни газа – ничего. Ну и как это всё варить? Ну у тебя есть способ, но лучше не трать силы. И там ещё плед и тёплые вещи. Глэдис говорила, тебе такое важно, — быстро добавил Отто. — Укладывайся под одеяло, жди меня, зайчик. Буду через полчаса самое большее.
Фон Ланге оповестил всех о том, что Рейден наконец нашёлся, и через час в маленькой съёмной квартирке воина собралась делегация тех, кто, по каким-либо причинам, не столь активно участвовал в драме Юханссонов-Шульцев.
Конечно же Отто было прекрасно известно, как прохладно к нему относится Лукас. Догадывался он и о причине столь неприкрытого пренебрежения, но так как парень неплохо разбирался в медицине, да и знакомое лицо больному сейчас пошло бы на пользу, адвокат всё же решился позвонить юному Шульцу лично.
Инга коснулась шеи Рейдена пальцами, на которых искрилось свинцово-голубое пламя, и не отходила от постели воина до тех пор, пока не убедилась, что тот согрелся.
— Благодарю, лисёнок. От Оракул привет.
Инга улыбнулась, молча поднесла к губам указательный палец, затем сделала шаг назад, за спину старшего брата. Осмотрев воина, Лукас не обнаружил ничего, кроме истощения и лёгкой простуды.
Ирука запрыгнула Рейдену на живот, заставив того согнуться пополам. Поглаживая её по плотной спине, он откашлялся и безучастно разлепил веки:
— А я что говорил? Дайте поспать только.
***
«Я снова приобрёл привычку гулять по лесу. Тот факт, что случайный путник каким-то чудом набрёл на меня в метель, отнёс к Оракул, а потом, даже не назвавшись, просто продолжил своё странствие, взволновал и воодушевил меня.
После учёбы я часто без цели шатался по заснеженным полянам, скрыв лицо под маской. Вскоре я осознал, что на меня никто не охотится, и от этой мысли осмелел настолько, что отныне решался приближаться к границам империи ближе чем на километр.
Узнав о моей привычке, госпожа Глэдис, на время ставшая распорядителем по делам господина Антона, передала мне ключ, что нашла на руинах его сгоревшего дома. Ключ от хижины в лесу, где они с Октаем когда-то оставались на выходные. В последнее время госпожа Глэдис стала относиться ко мне очень любезно. Она и до того была добра, даже защищала, но, похоже, тот день не только меня изменил. Благодарность – довольно сильное чувство, особенно когда получить помощь не ожидал. А тут она благодарна даже не за себя. Это я уважаю даже больше.
Хижину я обустроил и теперь стараюсь посещать хотя бы раз в три дня.
Во время одной из таких прогулок услышал собачий вой. Притаился в кустах и понаблюдал: свора преследовала воина. Это мне что-то напомнило. Ухо снова предательски засвербело, и я приложил к нему горячую ладонь. Затем выскочил и, напустив стену огня, преградил им путь. Псы заскулили, отшатнулись. Воин остановился и, отдышавшись, упал на колени. Я вытащил из сумки аммиак и поднёс к его носу. Потом помог подняться на ноги.
Он поблагодарил меня и, как сейчас помню, назвал «Мстительным Духом». А мне нравится! Вот только я сразу же его узнал: парень, с которым бежала Слива-Мэй. Бай Хэй, что ли? Я лишь спросил, далеко ли ему до дома. Довольно далеко. Я пригласил его в хижину. Было интересно, почему он сейчас здесь. Один. Но спросить я не решился… И так об этом жалею»
Записал Рейден на пожелтевшей странице своего чудом уцелевшего дневника – в его жизни нашлось место ещё одной хорошо забытой привычке.
***
После победы и изнуряющего разговора с императрицей новоиспечённый генерал Андо наконец предстал перед своими солдатами. По тому, как он держался в седле, неуклюже мотаясь из стороны в сторону, можно было в силу испорченности сделать вывод, что он либо измотан, либо болен, либо пьян. Заметив это, стоявший в окружении сослуживцев Таро замолчал, потёр ус пальцем и усмехнулся:
— Тебя можно поздравить? — Процедил кузнец сквозь зубы.
Юный воин поднял на него полный тоски взгляд, непонимающе поморгав, схватился за бок и начал оседать. Йоичи в три прыжка очутился перед новым командиром и поймал его за секунду до падения с коня, предвещавшего переломанные о стремя ноги и разбитую голову. Аки выступил вперёд и растолкал столпившихся солдат:
— Э, остолопы, чего уставились? Дайте-ка ему воздуха.
Йо суетливо метался туда-сюда, обмахивая генерала Андо сброшенным с плеча плащом: «Что с ним? Отравили?».
— Не знаю, балбес. Мельтешишь, и не даёшь понять.
Они вдвоём под руки и ноги внесли Рейдена во внутренний двор и уложили на крыльцо. Поражённый разворачивавшейся на его глазах картиной и изрядно побледневший Таро подложил под голову младшего Андо свою накидку. Спустя минуту Рейден с хриплым вздохом разлепил веки.
— Ты как, сынок? — Для большинства солдат Аки был лечащим врачом ещё со времён «щенячества», и никого не удивляло, что, когда подопечным нездоровилось, в его голосе явственно слышалась снисходительная интонация. Даже если говорил он при этом с командиром. — Раненый? Говори живо, где болит: зелёный весь.
Рейден одарил его долгим пустым взглядом, затем, видимо сообразив, что от него ждут ответа, вяло качнул головой. Попытавшись найти точку опоры и встать на ноги, он зажмурился и скривился. Ступни разъехались. Аки и Йо придержали его за плечи. Генерал вопросительно поднял бровь.
— Ты упал в обморок. Мы за тебя переживали, — участливо пояснил Йоичи.
— Я? — Рейден огляделся и, поймав на себе обеспокоенные взгляды солдат, торопливо объяснился. — Я… устал, наверное. Дайте минуту отдышаться, и начнём собрание. Понимаю, все утомлены. Хотите домой на заслуженный отдых? Обещаю закончить побыстрее.
Доктор всплеснул руками и закатил глаза:
— Как же! Устал он. У тебя зуб на зуб не попадает. Тебя чем-то поили?
— Нет, — смутился Рейден, — нет. Просто выговоров давно не получал.
Аки ничего не ответил. Поднявшись с колен и встав напротив солнца, он загородил свет и крикнул:
— Ребята! Помогите-ка перенести Вашего командира в лазарет.
Рейден запротестовал было, но тут же получил от врача ласковый подзатыльник:
— Солдаты только что потеряли командира в бою. Думаешь, смерть ещё одного в мирное время их сейчас обрадует?
— Мой брат, — к чему-то шепнул Рейден и до побеления закусил нижнюю губу.
Таро с горечью вздохнул и подхватил подростка на руки: «Аки, куда? К тебе или в комнату?».
— Говорю же, в лазарет. Донесёшь, не уходи. Поможешь доспехи с него содрать. И слух тебе заодно проверю, балбес.
Кузнец едва заметно нагнулся к генералу, а, по сути, больному ребёнку, и шепнул ему на ухо: «Простите старого мерина. Не хотел бередить свежую рану – по глупости брякнул. Сейчас отдохните, как доктор говорит, а коли помощь понадобится, обращайтесь. Мы к Вашим услугам».
Рейден по-детски приоткрыл рот и, глядя на него округлившимися глазами, кивнул. Затем кивнул ещё два раза.
***
Вечером у зеркала Рейден посмотрел в него сначала на себя, а затем и на Отто, уютно устроившегося в халате на двуспальной постели:
— Скажи, а сильно я изменился? С тех пор, как ты меня впервые увидел.
Отто оторвался от книги и, поправив очки для чтения, измерил его оценивающим взглядом:
— Ну, что-то в тебе определённо появилось. Стал увереннее, наверное. И кровью не истекаешь. А что?
— Да так, ничего. Просто. Просто для себя.
Часть 3. Глава 6: “Красивые цветы хороших плодов не приносят”
До того, как начать работу с Уроком, на политику я смотрел свысока, считая грязным, недостойным приличного существа занятием. Ничего хорошего легальными и морально приемлемыми методами там не добиться, а потерять свою совесть – вполне реальная перспектива. Наслушавшись историй о министрах, «проигрывающих бой, но выигрывающих постановочную сцену», как выразился бы Рейден, я скептически отнёсся к предложению знакомой эко-активистки помочь продвинуть инициативу партии. Но она просила поддержать друзей, предлагавших, как нам показалось, необычный способ решить проблему трудоустройства студентов, а удивительное стечение обстоятельств, соприкосновение земного и небесного привело к отмене первых двух пар. Это я принял за знак судьбы, и вместо того, чтобы провести понедельник в постели с кружечкой ароматного кофе, выскользнул из-под пледа в холодное январское утро, тщетно стараясь не разбудить соседей по комнате.
Глаза слипались, словно макароны в мультиварке, и я в восьмидесятый раз пожалел, что сначала соглашаюсь на мероприятие, а уже потом думаю, нужно оно мне или нет. Это в последний раз! Больше я не позволю количеству шагов на экране фитнес-трекера распоряжаться мной и моим свободным временем. Каждый раз говорю себе, каждый раз – я сильнее этого. Но буквально через час осознаю, что мне не хватает ещё целой дюжины тысяч шагов, а потому выхожу на охоту за кипучей деятельностью и, предположительно, здоровым будущим… а возвращаюсь с больными, обклеенными пластырем ногами, крапивными ожогами и усталой, но довольной улыбкой на губах. Где-то на полпути порвалась нить между моими намерениями и способами их достижения.
Я понимаю, что времени на размышления у меня нет. Адрес, который мне дали, согласно картам, находится за тридцать семь минут от общежития, а идти туда нужно по снегу пешком. Первые тридцать две минуты маршрута мне известны, но за последующие пять может произойти решительно что угодно. Возможно, там горы, которые ещё предстоит обойти или чёртов кольцевой перекрёсток. Я хватаю рюкзак и морально готовлюсь к самому худшему, что может ждать меня впереди. Чего ожидать следовало, я даже не представлял.
Решиться на этот поход оказалось куда труднее, чем его совершить. Холодный зимний дождик плевал мне в лицо, а я стойко пытался разобраться с картами и понять, что обозначают заумные термины «справа» и «торец». Наконец я догадался, что речь шла о маленькой лесенке, оканчивавшейся дверью. Опоздать или уйти время ещё было, но я передохну́л, чтобы не передо́хнуть, вскарабкался по обледеневшим ступенькам и постучал.
Пока по ту сторону слышались повороты замка, я ещё несколько раз пересмотрел свои жизненные ценности и ориентиры. Их значительно поприбавилось за последний год, хотя я и подумывал исключить из них ситуационное волонтёрство. Но дверь открылась, и я, робко потирая замёрзшие руки, вошёл внутрь.
Я осмотрелся: место выглядело, как типичное офисное помещение. В подобных главное – сразу понять, в какое окошко или кабинет обратиться за формой для справочки А-212. На пороге стоял парень с, по виду, только что заваренной чашкой кофе в руках. Мой взгляд остановился на его лице, а затем скользнул ниже. Он был… в резиновых тапочках?
— Эм, — я уже приготовился громко и медленно объяснять, куда и зачем пришёл, не зная, собственно, куда и зачем пришёл, — меня тут позвали на мероприятие. Там нужно каким-то ребятам помочь с обращением в министерство труда, или что-то типа, — выдавил я из себя.
Меня неожиданно внимательно выслушали и вместо того, чтобы позвать какую-нибудь, ставшую уже притчей во языцех Марию, которая знает, Катарину Штофф, у которой брат жены слышал от начальника про план мероприятий двадцать третьего кабинета, мне приветливо улыбнулись, предложили кофе и усадили на мягкий алый диван. Мой сонный мозг передал сигнал сонным рукам, и те схватились за грядушку, как за парашют. Я пришёл на десять минут раньше, так? Ну уже, похоже, на девять. Во время подготовки к таким мероприятиям вечно кто-то опаздывает, так что минут двадцать пять, чтобы собраться с силами у меня есть. Могло быть хуже. Мог бы сейчас сидеть на онлайн-паре в общаге и слушать захлёбывающийся Зум.
«Да уж, могло быть куда хуже», — заключил я и в этот же самый момент поднял глаза на красную кляксу над головой: «Партия Урок». «А, ну вот и хуже», — без доли волнения подумал я: «Ну вот и всё. Говорил мне отец…». Но вслух возмущаться я не стал и лишь сделал судорожный глоток из красной кружки.
Раз уж сегодня был день внезапных открытий, которые, как товарищ майор, схватили, крепко держат и вряд ли теперь отпустят, я не удивился, услышав оклик с соседнего дивана. Знакомое лицо: так оно и есть – девочка, ставшая активисткой во всех организациях нашего университета. В мой апатичный мозг невольно прокралась ассоциация с «Бойцовским клубом». Рейдену и отцу безумно нравился фильм, а мне вот по душе больше пришлась книга.
Я вежливо поздоровался и поинтересовался, знает ли она, где мы находимся, и как она дошла до вступления в партию. Мысль, что в любой момент в комнату может вломиться ОМОН, прокуратура, сотрудники из внутренних органов, Отто и папа, как рукой сняла сон. Очень хотелось услышать знакомый голос, перед тем как получить три года расстрела.
К моему удивлению, она рассказала, что попала сюда несколько месяцев назад, ещё до Рождества, и тоже благодаря экологическому мероприятию. Я вспомнил, что тогда как раз возвращался в родной Санкт-Гильген и, следовательно, никак не мог принять в нём участие.
Мои размышления прервал тот самый парень, что встретил меня на пороге. Он уселся напротив и широко улыбнулся:
— Ну рассказывай.
— Ну, меня позвали на мероприятие, я пришёл, — машинально начал я. — Спасибо за кофе, кстати.
— Да нет, не об этом, — он усмехнулся. — Меня Ив зовут. Я тут занимаюсь молодёжной политикой. Всякие крутые акции мутим.
Я назвал своё имя и пожал протянутую руку. Шрам на правой стал куда менее заметным, но вот на протез вместо левой он обратил внимание и нахмурился. Он открыл было рот, чтобы что-то спросить, но вдруг моё боковое зрение уловило возросшую активность и повышение плотности населения офиса. Вёдра, веники, совки и маски летали туда-сюда. Собеседник сжалился и объяснил:
— Хотим устроить перформанс перед зданием министерства труда. Нужно будет пофотографироваться, сделать вид, что мы асфальт подметаем и занести им документы с предложением субсидировать тех, кто берёт на работу студентов.
Я кивнул и больше вопросов задавать не стал. В сущности, я их и до этого не задавал: звучало не так, чтобы очень опасно.
Я допил кофе, и поставил кружку на стол. В этот момент к нам подсела ещё одна девушка. Они с Ивом обнялись и обменялись парой фраз. Там было что-то на политическом, не особо разобрал, но настроение у обоих осталось хорошим. Это меня успокоило. Девушка представилась как Лори, несколько раз упомянула какого-то Луиса, и я, как оказалось верно, предположил, что он главарь их ОПГ.
Лори и Ив рассказали несколько забавных историй из своей политической жизни. На мои вопросы о партии они отвечали довольно активно и даже с каким-то с удовольствием. Я окончательно расслабился и решил послушать – раз уже пришёл, в любом случае поучаствую.
Пока мы ждали остальных, я заметил, что здесь при встрече принято было обниматься. Это стало отличной новостью. Мне это подходило.
Наконец в комнату шагнул ещё один человек. Нет, не человек. И здесь ко мне вдруг пришло осознание: они все были зверолюдьми. Как я. На тот момент я решил, что это лишь совпадение, но, забегая вперёд, сообщу – ничего подобного.
Все находившиеся в коридоре поднялись, чтобы его поприветствовать и перекинуться с ним парой фраз. Он спросил, всё ли готово, и, услышав утвердительный ответ, кивнул. Я догадался, что это был тот самый Луис, о котором тут ходили легенды: «Так и есть. Это их главный, получается. Всё страньше и страньше».
Погрузив остатки вещей в багажники, мы сели в машины сами. За приливом сил быстро последовал отлив. Я смотрел в окно с высоты своего волонтёрского опыта и мысленно представлял, как долго буду добираться обратно: если тебя привезли на мероприятие, далеко не факт, что тебя оттуда увезут.
Мы приехали на место, где нам ещё раз подробно всё объяснили, раздали таблички с названиями наших специальностей, веники и совки, а затем выстроили в ряд и сказали имитировать тяжёлую трудовую деятельность. Сначала было непонятно, потом смешно от запредельности происходящего, а потом я внезапно втянулся в процесс и даже не заметил, как на крыльцо вышла глава министерства.
Я ожидал чего угодно: что нас этими же вениками погонять со двора, что вызовут полицию, что отправят в ссылку, однако…
— Ой, здравствуйте, ребятки. У Вас акция какая-то, да? Прикольно. Я бы вас внутрь позвала, чаем напоила, но, сами понимаете, вирусы… У вас обращение по поводу студентов и работы? Вообще правильно, у меня сын тоже ищет сейчас…
Мы поблагодарили её, распрощались, и в этот момент я почувствовал неожиданный всплеск энергии от причастности к чему-то новому и неизведанному. Кроме того, министерство находилось всего в тридцати минутах ходьбы от офиса, в котором я оставил рюкзак. Мы с ребятами решили пройтись. День обещал быть долгим – не пробило и одиннадцати часов, а мои когнитивные способности перенесли разрыв шаблона уже трижды. Это при том, что у меня до сих пор не началась первая за сегодня пара.
Во время прогулки мне рассказали, какие мероприятия тут обычно устраивают, присовокупив одну пленительную деталь – в офис можно в любой момент прийти, чтобы посидеть и поработать. Затем слово за слово, и меня пригласили на встречу, которая как раз должна была состояться послезавтра. Но подкупили меня те самые желанные восемь слов: «У нас ещё бесплатные тренировки по каратэ есть». Я не занимался с тех пор, как уехал из Гильгена.
С меня уже успел сойти слой первоначального энтузиазма, и я снова пожалел, что согласился посетить встречу, о которой толком ничего не знал. Но шагомер и жажда приключений гнали меня вперёд. Я вышел из дома, прибавил ко времени на экране телефона тридцать семь минут и отправился в путь. Снова замешкавшись перед дверью, я постучал и дёрнул ручку. На этот раз было открыто. Я вытер ноги о коврик и переступил порог.
Народу внутри оказалось больше, чем в прошлый раз. Я окинул их взглядом и почти сразу же заметил знакомое лицо Ива: он шёл на меня с распростёртыми объятиями. Я ответил взаимностью.
— Привет, там скоро всё начинается. Пойдём на кухню, кофе заварим.
Я кивнул. Ив скользнул за дверь, а я, неловко переминаясь с ноги на ногу и стараясь не наткнуться ни на кого из многочисленных активистов, последовал за ним.
Он включил свет. Стыдно признаться, но за время бытования в общаге я отвык от слова «кухня» в его привычном понимании. Никаких разбросанных тарелок, грязных кружек, мёртвых тараканов. Мы набрали горячей воды из кулера, высыпали в кружки по ложечке растворимого кофе и нашли в зале свободные места.
Лори помахала мне и вышла на импровизированную сцену. Она коротко рассказала что-то про партии и про политику в стране и мире. Было довольно весело и не так долго, чтобы мы успели устать. После своей части, она пригласила на сцену того самого Луиса, вожака. Он начал выступление с шутки про то, что все те, кто в среду в семь часов вечера здесь – в какой-то степени городские сумасшедшие: вместо того, чтобы сидеть дома перед телевизором, мы собрались в этой комнате, ведь хотим поменять к лучшему мир вокруг себя. Эта мысль заставила меня задуматься: действительно, если я вернулся, значит, меня правда цепляет эта идея.
***
Очень скоро Антон понял, что быть «богом» – довольно специфический и не самый приятный опыт. Его тёзка из небезызвестного романа Стругацких мог бы подтвердить справедливость подобных выводов. Хотя врач и работал как раньше – не давая никаких магических советов, теперь на приём к нему выстраивались километровые очереди. Всё было забито на полгода вперёд. Те, кому удавалось попасть в кабинет, без спросу вырывали клоки его волос. К руинам дома Шульцев ходили паломники и разбирали стены на сувениры. К тому же, благодаря его смерти полиции наконец удалось накрыть всех до одного представителей преступной группировки, терроризировавшей Санкт-Гильген вот уже двадцать лет: Антон обещал, что позаботится о компромате, и он позаботился. Оставалось только бросить курить, да как тут бросишь? Общественные организации и неорганизованная общественность словно с ума посходили.
Однажды хрестоматийно, словно по учебнику, посоветовав бабушке с бессонницей вынести из спальни комнатные растения, на утро господин Шульц обнаружил в газете заметку о чудесном исцелении безнадёжной больной. В последнее время врач нередко вспоминал, как Рейден просил рассказывать лесному народу, что лечит их лекарствами, а не травками, надеясь на постепенное отчуждение методов Оракул, выдававшей достижения науки за чудо. А сейчас Шульц и сам неумышленно занимался подобным. И в этом что-то было. Теперь он тут целительствует – это его территория.
В любом случае он помогал всем, никогда не прикрываясь ширмой таинственности. И тем не менее в полузнающих кругах он слыл альтернативщиком и шарлатаном. Одни пытались вывести его на чистую воду, пока другие эту воду от него заряжали. Противники и последователи дебатировали без устали, пока он просто сидел в стороне. На YouTube выкладывались сотни роликов, где все кому не лень, разоблачали или же прославляли его.
В какой-то момент Господин Шульц не выдержал: он не смог победить миллениалов и решил их возглавить. С помощью сына Антон зарегистрировал свой первый YouTube-канал, где в общедоступной форме терпеливо разъяснял, как работает гуманоидное тело. Он был абсолютно честен, ни разу не упомянул о целебной силе природы, ни разу не назвал себя магом, а в описание под каждым роликом прикреплял ссылку на свою медицинскую лицензию. Но что важнее всего, ни на одном из его видео не стояла монетизация.
Казалось бы, теперь обвинение захлебнётся, но после недолгого периода затишья поток разоблачений возобновился с новой силой. Только уже на другой платформе.
— Я не понимаю. Они всё время недовольны. Как это работает? — Жаловался он Глэдис.
— По-разному, — она пожала плечами. — Иногда стоит маскировать способности за научностью, иногда наоборот. Просто говори с пациентами на их языке.
Он кивнул и схватился за простреленный висок. Педиатр поймала его под локоть: «Опять голоса?».
— Да, — прошипел Антон сквозь зубы.
Глэдис сбегала к кулеру и протянула ему кружку воды:
— Странно, — пожала плечами она. — Обычно проходит за месяц, но ты во всех смыслах нетипичный случай.
— Откуда ты… откуда знаешь? — Он опёрся подбородком на руку и перевёл на неё затравленный взгляд. — Сколько тайн, сколько загадок. Когда мне уже хоть что-нибудь расскажут открытым текстом?
Оба молчали, слишком хорошо понимая, что долгого разговора не избежать. Первой не выдержала Глэдис:
— Сколько мне лет, Шульц? Сколько, думаешь, мне лет?
Антон вдруг вспомнил, что ни разу напрямую не интересовался ни её возрастом, ни возрастом Отто, закономерно полагая, будто они ровесники. Даже в ЗАГСе он не догадался заглянуть в её паспорт.
— Ну, ты не можешь быть младше меня, то есть восемнадцать тебе есть. Но больше тридцати не дашь, честно. Это проверка?
— Шульц, это не проверка. Точнее, проверка, но не на твоё подхалимство, а на то, насколько ты понимаешь серьёзность положения.
— Сорок два? — Он зажмурился и вжал голову в плечи, затем приоткрыл один глаз, оценивай опасность ситуации.
— Антон, я помню датских королей на шведском престоле. Я долго ждала возможности лечить и не бояться, что меня сожгут на костре. И вот я врач. Правда, вряд ли кто поверит, что я не меняюсь на протяжении тридцати лет. Так что приходится иногда менять документы и переучиваться. Ну это и хорошо: иду в ногу со временем, повышаю квалификацию.
Он поднялся с кресла, развёл руками и нервно хихикнул:
— Так, подожди. Тебе в таком случае никак не меньше, — размышлял он вслух, — пятисот? Пятиста? Наверное, что-то путаешь, старушка моя.
Но договорить Глэдис ему не дала. Она поднялась и провела тонкими пальцами по волосам: уши на макушке дёрнулись, под юбкой распушились семь хвостов пшеничного цвета. От удивления Антон только пискнул и приоткрыл губы.
— Сама не помню, сколько. Ну чего смотришь? Скажи уже что-нибудь. — Отстранённо бросила она, затем выждала пару секунд и жалобно протянула, — не молчи, Шульц.
Он указал на неё пальцем и раскрыл рот ещё шире:
— Ого…
— Ого? — Она вскинула брови. — Это всё, что ты можешь сказать?
Антон прочистил горло: «Как ты…? Эм… а… А на работе знают?».
— Мы, лисы, очень хороши в маскировке, поэтому так долго живём. У нас почти не бывает, — она закатила глаза, — инцидентов. Ну и да, Ганиман тоже один из наших.
— Ого… То есть, вот это да! А кто ещё?
Глэдис сложила руки на груди и сконфуженно уткнулась взглядом в ковёр:
— Пока не могу сказать. Скоро сам всё узнаешь и научишься отличать своих.
Антон в задумчивости вытянул руки перед собой, внимательно рассматривая пальцы: «Своих? Получается, я тоже теперь зверолюд?».
— Не по крови. А по духу всегда лисом был, — нахмурилась Глэдис. — Знаю, какая мысль сейчас вертится в твоей башке, но даже не думай нас раскрывать. Запомни: «Лисы потому долго и живут, что…».
— «…что не высовываются». То есть ты с самого начала знала, но мне ничего не сказала? Но ведь если бы тогда на суде люди увидели, что элита общества – зверолюди, они бы давно уже… Просто скажи, ты меня боялась?
Она провела указательным пальцам по его губам, отвернулась к чайной чашке, положила его ладонь себе на живот и невпопад спросила:
— Что насчёт Отто? Думаю, ему будет приятно. За всё, что он для нас сделал.
Сумрачное лицо Антона постепенно приобрело сначала растерянный, а затем и понимающий вид:
— Да. Идеальное имя.Он будет счастлив.
В эту же ночь, ворочаясь в постели, Антон всё никак не мог заснуть. Не выдержав его задумчивого пыхтения, Глэдис дёрнула цепочку прикроватной лампы. Она смотрела на мужа в упор, пока тот наконец не выложил всё то, что его так тревожило:
— Сможешь относиться к моим детям так же, как к нашему общему? Не хочу, чтобы они думали, будто ты их мачеха.
— Шульц, ты же в курсе, что ни один из детей не наш?
Часть 3. Глава 7: “Бесплатно, но очень дорого”
Пока Рейден был ещё щенком, бинтуя его раненые ладони, Аки часто приговаривал нечто вроде: «Не дразни судьбу». Этому совету он следовал не всегда, а вообще-то нет, не следовал вовсе. Да и вспомнил о нём, только когда снова попал в снежную бурю, от которой так старался оградить невезучих путников. Ирука прыгала по сугробам и поджимала под себя кровоточащие лапы. По иронии судьбы домик посреди сосен, который скитальцы окрестили «Пристанищем потерянных» и который постепенно обрастал легендами и заповедями наподобие «бери в нужде, в достатке – отдавай», теперь стал последней надеждой для него самого.
За время пути Андо весь вымок и сейчас, стоя в тёмном коридоре, с наслаждением обивал снег с обуви и перчаток. О присутствии в доме гостей хозяина предупредила внезапно насторожившаяся и выпрямившаяся в струну волчица. Именно её утробное рычание вынудило Рейдена остановиться и приглядеться повнимательней. Что-то явно было не так: разбросанные вещи и успевшие подсохнуть грязные разводы на деревянном полу заставили затаить дыхание. Тишина и сырость казались настолько густыми, что их можно было пропустить сквозь озябшие до скрежета в зубах пальцы. Его нервы и мускулы напряглись, на висках выступил холодный пот, вены вздулись. Прижав уши к голове, он скользнул в соседнюю комнату, где, как подсказывало чутьё, и находился незваный гость. Нет, не так: гостям тут всегда были рады, но стоило же им пожаловать сейчас, когда Рейден сам болезненно уязвим. Не открывать же лицо первому встречному.
Ирука ткнулась мокрым носом в щёку чужака и, обнюхав неподвижное тело, спокойно уселась рядом. Воин сделал несколько шагов, переступил порог и замер, сначала от удивления, а затем и от раздражения: на лежанке растянулся его старый знакомый.
— То, что я привёл тебя сюда один раз, ещё не делает моё убежище, — он осёкся: Бай Хэй слегка приподнял голову и пустыми сухими глазами уставился в пустоту. Ободранные уши были поджаты в знак покорности, — ещё не делает его твоим…
Бай Хэй несколько раз тихо позвал кого-то и, не дождавшись ответа, протяжно захрипел. Затем раздался тонкий писк, похожий на заводку микрофона. Полнейшая тишина, продолжавшаяся несколько, секунд была разбита. Рейден наконец решился подойти поближе и, достав из рюкзака фонарик, присел перед Хэем на корточки. Из спины воина торчала толстая деревянная рукоять охотничьего ножа. Андо протянул руку, чтобы оценить, насколько глубоко тот вошёл: лезвия даже видно не было. Нежданный гость глубоко вздохнул и посмотрел на растерявшегося хозяина хижины.
— Это ты, Дух? — Лицо в маске явно его успокоило. — Хвала богам. Там в подвале мои дети: девочка постарше и мальчик. Совсем ещё маленький. Мне нужно твоё обещание. Возьми их. Сам или пристрой, не бросай только, — он с силой сжал руку Рейдена и кивнул в угол на ещё одно застывшее тело.
Андо был настолько поражён, что, ничего толком не ответив, заставил Хэя снова перевернуться на живот:
— Лежи не двигайся, слышишь? Сожми мою руку. Сожми! — Он прислонился к раненому так, чтобы можно было различить его дыхание, левой рукой сначала обхватил шею, а затем втиснул ладонь в его кулак.
Второй, более сильной, но менее ловкой, он взялся за рукоять ножа и аккуратно потянул её на себя. Бай Хэй извивался, стонал и кусал мокрую, пропитанную потом подушку. Если бы подтаявший снег не придал фигуре Рейдена дополнительный вес, грузный больной стряхнул бы его с себя и повалил бы на пол.
Рукоятка выскользнула из закоченевших пальцев. Рейден, взвыв от бессилия, подскочил к шкафу и выхватил несколько поленьев. Швырнув их в очаг, он щёлкнул пальцами и разжёг огонь: «Готовься». Пламя быстро обглодало сосновую кору и теперь облизывалось на его ладони.
Пока разгорался огонь, у него наконец появилось время обдумать увиденное. Он отёр руки о сырое вафельное полотенце и на цыпочках подкрался к телу в углу. Девушка была мертва. Это не вызывало сомнений даже несмотря на то, что холод не позволил разложению вступить в законные права. На этот раз нож торчал из уже заметно округлившегося живота.
Рейден в изнеможении раскинул руки и, сделав несколько неловких шагов назад, запрокинул голову к потолку. Он уже точно понимал, кто перед ним. Первым желанием стало прикоснуться к её щеке и прижать к груди всё такое же хрупкое тельце:
— Слива…
Но воина слишком хорошо выдрессировали подавлять чувства в моменты, когда те только мешали. Он отвлёкся на мысли о её коже – ещё бледнее, чем при их первой встрече, затем собрал всё оставшееся в теле самообладание, заставил себя подняться на ноги и выйти на крыльцо. Ломая ногти и раздирая вздувшуюся на покрасневших пальцах кожу, он натолкал снега в чугунный котелок:
— Вода нагреется, и приступим.
— У меня нож из спины торчит! — Взревел Хэй. — К чему приступим?
Рейден присел на колени перед постелью раненого:
— Посмотрим, — он сбросил с себя согретый теплом тела и очага выцветший свитер с оленями и накинул его на плечи больного. Ирука неодобрительно вздохнула, но последовала примеру хозяина и положила морду на поясницу Бай Хэя. — Готов? Кричи, блять: легче будет!
Он сполоснул руки в котелке и движением, когда-то подсмотренным у господина Шульца, дал воде стечь по локтям. Затем, обмотав рукоять ножа всё тем же вафельным полотенцем, рванул её на себя.
— Я не, — Бай Хэй обмяк на влажных простынях и, уткнувшись носом в подушку, начал понемногу оседать, — не могу. Детей напугаю. Дух, дай слово, что они не останутся одни.
Андо схватил его за сальные волосы, несколько раз ударил по щеке – видимо, жест тоже был позаимствован у хирурга. Затем запустил пальцы в осиротевшую без ножа рану и прижёг её изнутри. Не нащупав ничего, кроме твёрдого мяса, Рейден порядком успокоился и, всё ещё тяжело дыша, откинулся на спину:
— Сам вырастишь своих детей. Кукушка. Не так уж и глубоко вошёл нож, — соврал он. — Выживешь, никуда не денешься.
Хэй покорно подставил спину, давая себя перевязать. Мстительный Дух смягчился:
— Рассказывай. Посмотрю, что могу для вас сделать. И как ты за это оправдаешься.
Рейден смазал виски Бай Хэя эфирным маслом и, внимательно всматриваясь в опухшее лицо, принялся обрабатывать более мелкие порезы. Раненый сплюнул кровавую пену ему на ладонь. Ресницы на воспалённых веках намокли:
— От тебя не скроешь, Дух.
Он облизнул сухие губы и пересказал Рейдену всё то, что тот и так уже знал, прибавив лишь, что жену при мысли об оставленном на верную гибель захватчике всю жизнь терзала совесть. Воин слушал его историю, словно пересказ тысячу раз просмотренного фильма, копию, снятую с копии. Детали, касавшиеся самого Рейдена, нисколько не трогали, и эту часть речи он пропустил мимо ушей, не прерывая собеседника только из уважения к мёртвым и близким к смерти.
— … и так я стал капралом в западных землях. У нас родилось ещё двое детей, она ждала четвёртого, но я… я не заметил тревожных настроений. Повторил ошибку того имперца, понимаешь? Но он поплатился своей жизнью, а я, — из красных глаз брызнули слёзы, но Рейден был слишком сосредоточен на рассказе, чтобы успокаивать больного, — я убил Мэй и двух наших детей. Пока нёс, она ещё была жива. Или мне так казалось. Усадил её на пол – она уже не дышала, — Бай Хэй вдруг с жаром обхватил ладонь Духа обоими руками и заглянул в лицо, скрытое маской. — Прошу тебя, будь милосерден.
Рейден прислонился к его лбу своим и ответил с той же непреклонностью:
— Сам воспитаешь своих детей.
— Я устал. Не хочу больше жить. Лучше бы она погибла тогда с тем, кому была верна сердцем, понимаешь, Дух? Представь её глаза, когда наш сын умирал на её глазах. Представь, как…
Рейден приподнял маску, обвил его руками и слегка коснулся губами макушки:
— Прости себе и спи – утром будет лучше.
Когда Хэя всё же сморил тяжёлый, словно заиндевевшее шерстяное одеяло, сон, Рейден потянул носом воздух и, готовясь исполнять последнюю просьбу бывшего соперника, побрёл к погребу.
С лестницы Ирука, как обычно, летела быстрее него, и, когда волчица зарычала, воин без раздумий кинулся вперёд в надежде успеть ухватить её за ошейник, но, поскользнувшись на промёрзшей ступеньке, упал на копчик. Он шипел и растирал спину, пока собака извивалась у ног и облизывала щёки.
— Не подходи, или…
Рейден тряхнул головой, поднял глаза и увидел над собой девочку лет семи. Одной рукой она прижимала к груди младенца, а другой до побеления в кончиках пальцев сдавливала крышку от консервной банки. Она решительно выставила заострённую жестянку перед собой и едва заметно съёжилась, когда воин поднялся в полный рост:
— Помнишь меня, дитя? — Он дружелюбно улыбнулся и в знак уважения к её храбрости отступил на шаг.
Ирука вдруг гавкнула, и проснувшийся на руках девочки ребёнок зарыдал. Она растерялась, пытаясь одновременно уследить за громадным, по её меркам, незнакомцем и его исполинской собакой, укачивая при этом младенца. По её лицу было заметно, что она сама вот-вот расплачется.
Рейден в два шага приблизился к детям:
— Умэ, дай-ка его.
Несмотря на все её попытки отбить брата, воин подхватил его на руки и, покачивая из стороны в сторону, скорчил пару рожиц. Ребёнок звонко рассмеялся и схватил крошечными пальчиками слегка поседевшую бороду:
— Ава. Ав!
— Собака, да. Делает «гав», — Рейден улыбнулся ему и усадил поудобнее.
— Откуда Вы меня знаете? — Девочка не спрашивала, а буквально требовала ответа на свой вопрос.
— Я тебя вот такую же на руках качал. Нет, ты даже меньше была. Но бороду мою дёргала ещё больнее, — он потёр щёку и кивнул ей. — Я когда-то был другом твоих мамы и папы. Меня зовут Рейден. Вот это Ирука. А с молодым человеком познакомишь меня?
Умэ пристыженно опустила голову и прикрыла глаза:
— Это Аанг. А папа, он… Папа умер?
— Нет, — Рейден помотал головой. — Нет, ты что? Я перевязал его рану. Если всё пойдёт хорошо, очень скоро встанет на ноги.
— Мама умерла, — задумчиво произнесла Умэ, — и Канг.
Рейден молча положил ладонь ей на плечо. Девочка вздрогнула.
— Вот что, вы ели? — Воин перевёл взгляд на валявшиеся по полу жестянки и довольно сощурился. — Вижу, ели. Не замёрзли здесь сидеть?
Не дожидаясь ответа, он взял её руки в свои и нахмурился. Словно в подтверждение его догадок, Аанг чихнул.
— Так и знал. Ладно, детишки, здесь вам не место, это уж точно, — он растёр её ладошки и подул на них. — Быстро наверх: там хоть огонь горит. Вот что, ты уже взрослая и всё понимаешь, да? Я поднимусь первым. Когда дверь хлопнет и зазвенит колокольчик, вы можете идти к отцу.
Умэ кивнула.
— Хорошо, тогда попрошу тебя об услуге, — щёлкнув пальцами, он высек кирпично-красную искру и поднёс её ближе к своему лицу. — Так умеешь?
Девочка в ужасе вырвала ладони из руки Рейдена и попятилась вглубь погреба, к полкам. Но, выждав пару секунд, она вновь неуверенно кивнула, будто размышляя, стоит ли рассказывать незнакомцу правду. Затем разжала кулачок и показала ему нестабильное бледно-лиловое пламя.
— Отлично! Стой, а не ты ли, получается, подтопила снег на нижних ступеньках?
Вероятно ожидая удара, она зажмурилась и втянула шею в плечи. Но Рейден лишь погладил её по голове:
— Ого, да мне такая тактика и не снилась. Ты маленький генерал! — Он взъерошил её волосы. — Так вот, поручение: прошу проследить, чтобы огонь в камине не потух, и чтобы с твоими братом и отцом ничего не случилось. В поленнице дров на пару дней, но мне хватит нескольких часов. Это тяжело, так что подумай хорошенько, сможешь ты или нет. Если нет, то ничего страшного. Правда.
— Я смогу, — решительно шепнула она. — Не подведу… ни вас, ни их.
Воин объяснил, как правильно топить снег и кипятить воду, как слушать пламя и когда подкидывать новые ветки. На всякий случай он рассказал, как действовать, если рана отца откроется, несколько раз предупредив: что бы ни произошло, вины девочки в этом не будет. Затем поднялся по лестнице. Проверив дыхание раненого, он завернул тело Мэй в пододеяльник и вышел на улицу. Колокольчик дёрнулся и зазвенел.
Наколов дров, Рейден обложил ими окоченевшее тело: воин уже несколько раз пытался отогреть промёрзшую почву, но лишь сильнее стёр пальцы и обломал ногти, даже не докопавшись до земли. Он бросил в костёр горящий факел, в последний раз взглянул на неё и отвернулся.
Ирука встретила дрожащего хозяина на пороге и облизнула его руки тёплым языком. Он, не разуваясь, пошаркал в комнату и беспокойно огляделся. Под пронзительным взглядом Умэ он склонился над Бай Хэем и приложил ладонь к его носу. Убедившись, что всё в порядке, он довольно сощурился:
— Фух, — Рейден прижал рыдающую девочку к себе и провёл несгибающейся ладонью по её волосам. — Умэ, ты молодчина! Самое трудное кончилось, отдыхай. Теперь обо всём позабочусь я.
***
Знакомые давно уже успели привыкнуть к лесным вылазкам Рейдена, только вот, если обычно тот возвращался к вечеру или хотя бы предупреждал об опоздании, сейчас, на фоне разыгравшейся бури и спустя почти три дня с пропажи, от него до сих пор не дошло ни единой весточки. Надежда, что воин просто задерживается, таяла с каждым часом, собирая его близких в гостиной Юхансдоттеров-Шульцев.
— А вдруг он лежит сейчас где-нибудь в канаве? — Начал Лукас. — Нужно организовать поиски!
Антон молча достал телефон, разблокировал пересвеченный экран, сложил руки на груди и откинулся на грядушку дивана. Все, находившиеся в комнате, включая Лесси, подались вперёд. В приложении высветилась смазанная фотография Рейдена, под ней – примерный пульс и количество шагов.
— Оно обновляется. Редко, но всё же. Видимо, его где-то застала метель. Где-то, где очень плохая связь. Скорее всего, сидит сейчас в хижине. Хорошо, если так. Спасибо, что дала ему ключи, родная.
Глэдис устало прикрыла глаза, затем с трудом подняла веки и пододвинула телефон к себе:
— Цифрам доверия ноль, но глянь зато на паттерн. Будто бегает, а затем часами отлёживается. Дрова колет или охотится?
Лукас вскочил с кресла и, заложив руки за спину, принялся расхаживать из угла в угол, изредка спотыкаясь о ковёр:
— Разве мы не должны, ну не знаю, пытаться ему помочь?
— Должны, — Антон тряхнул головой, — но без понятия, как. Несколько раз писал ему сразу после того, как оно обновлялось. Надеюсь, прочтёт прежде, чем телефон сядет.
— Но ведь что-то же нужно делать! — В отчаяние воскликнул Лукас.
Хирург пожал плечами:
— Предлагаю кому-то отправиться к нему домой. Может, вернётся, как в прошлый раз? — Он обернулся к зарывшемуся лицом в ладони адвокату. —Отто, ты лучше поезжай к себе. Кто его знает…
Телефон Антона вдруг завибрировал, едва не упав со стола. Отто перехватил мобильник из рук друга и прочитал сообщение: «ВлесувВашемдоме». Не успели присутствующие опомниться, как тут же следом за ним высветилось новое: «ВСТАЕСОСВОИМИ». Через минуту в полнейшей тишине раздался третий сигнал: «НужныоптечкаиВы».
— Опять ранен? — Глэдис подняла на Антона полные страдания глаза. — Ему же помогали таблетки.
— Пишет с обычными для себя ошибками, — хирург закусил ноготь на большом пальце, — только знаки экономит. Или время. Ставлю, что врач нужен кому-то другому.
Шульц поднялся с дивана, раскрыл шкафчик над рабочим столом и сгрёб в дежурный рюкзак все медикаменты, что там были. Докинув на всякий случай ещё пару упаковок пластырей и бинтов, он набросил на плечи пальто.
— Я прогрею машину, — переполошился адвокат.
— У тебя там остался плед? Лишним не будет.
Отто кивнул и вышел за дверь.
Обновив приложение, Антон ещё раз убедился, что Рейдену ничего не угрожает – 70 BPM. Телефон вдруг завибрировал вновь: «ГЛЭДИС».
— Что там такое? — Юхансдоттер подняла на мужа опухшие глаза. — Не пугай.
Он повернул запястье, показывая ей экран.
— И впрямь не ему врач, — нахмурилась она.
Послышался стук.
Глэдис с Антоном переглянулись и наперегонки рванули к двери, в которую, поскуливая, скрёбся Лесси.
На пороге стояли воин в блестящем доспехе и адвокат. Рядом беспокойно металась полуволчица. Собаки завиляли хвостами, обнюхиваясь, Отто, не обращая внимания на гонца из стаи, сообщил, что машина прогрелась, солдат сняла маску.
Лукас отрешённо наблюдал за происходящим и ждал, пока про него вспомнят. Оставшись один, он немного посидел в кресле и вышел на мороз.
***
Рейден почувствовал щекой чужую спину, зевнул и с легким сердцем выдохнул. Затем, когда воспоминания о предыдущем дне настигли его, он торопливо разлепил покрывшиеся снежинками ресницы и попытался повернуться на бок. Чужие руки мягко придержали его колени.
— Господин, не шевелитесь. О Вас позаботятся.
Участливые нотки в голосе, провожавшем его сквозь пургу, показались Рейдену до боли знакомыми. Он напряг паять:
— Го…ро? Горо?
— Узнали? Неужто по голосу узнали? Хейен, не забыли! После стольких лет.
Кто-то спереди окрикнул солдата и в довольно нелестных выражениях обо всей его родне попросил не мешать офицеру спать.
— Я думал… всех убили, — пролепетал Рейден. — Я думал… твой труп видел на улице. Тебе я закрывал глаза.
— Честь для меня, господин, — простосердечно отозвался Горо и поудобнее устроил его на своей спине. — Оракул с девочкой-лисичкой о нас позаботились. У них словно были какие-то силы. Ладно, у них точно были силы – самых безнадёжных выхаживали. А когда ублюдка-отца девочки забили топором, каждый ощутил присутствие Мстительного Духа. Вот тогда-то мы поняли, что Вы тоже живы. И стали ждать. И вот он Вы, шеф, прямо из сердца бури.
— Кто ещё выжил? — Пробормотал Рейден, сражаясь со сном.
Горо пожал плечами:
— Почти все. В бойне мы потеряли девятерых. Из всей армии за эти годы умерло ещё двадцать три. — Он вдруг замолчал и мечтательно прибавил, — жаль, не дождались.
— А мои спутники? Мужчина, два ребёнка, собака…
— Дети с Бии, а парня того уложили на Дзина. Да, старичок жив и даже служит, представляете? Ирука с Норико.
Бывший командир уже не слушал болтовню солдата: уронив голову на его спину, Рейден лишь шепнул синими губами:
— Горо? И ты удивляешься, что из всех именно тебя я узнал по голосу?
Ко всеобщему негодованию отряда, солдат добродушно расхохотался и подался вперёд, поудобнее устраивая генерала на своей спине.
— Хейен! Вот не думал, что нам с Вами снова доведётся свидеться, да ещё и так, — парень сделал шаг навстречу Рейдену и широко улыбнулся. — Узнаёте, мой господин?
Бывший генерал имперской армии, уже час тщетно пытавшийся отогреться у костра, устало посмотрел на него, затем отвёл глаза:
— Тот мальчик, — он нахмурился и сощурился, — Ри…Рин, правильно?
Рин поднял подбородок Рейдена, отшатнулся и рухнул перед ним в снег:
— Поразительно! — Он захохотал и громко хлопнул в ладоши. — И парня, что у ваших ног в грязи барахтался помните?
Задумчиво вглядываясь в пламя костра, генерал почесал морду ластившегося Дзина:
— Не забываю никого из своих ребят. Помню, коня твоего звали Сора, морковь он отбирал у кобылы Йоичи. За то и получил отметину на морде.
— Даже так? На самом деле, — Рин подсел к нему на бревно. Ему протянули две глиняные чашки чая, он кивнул и продолжил, — я этого, признаться, не ожидал. Вы меня удивили. По-настоящему. Могу я попробовать удивить Вас в ответ?
Рейден скрестил руки на груди и, проигнорировав его вопрос, задал свой:
— Как Бай и дети?
— О них позаботились, — Рин пожал плечами. — Мужик уж очень плох, но, будем наедятся, выкарабкается. Навели справки – его едва не убили при восстании в западных землях, — он развёл руками. — Откровенно говоря, не будь он с Вами, господин Андо, едва ли пустил бы сюда. Дети получше: мальчик простужен, но девочка в полном порядке.
Рейден перевёл на него любопытный взгляд:
— Хочешь сказать, мы в Метрополии?
— Не делайте такое лицо, — он передал бывшему генералу чай. — Вас никто не тронет. Во всяком случае, пока я не прикажу. Нет, даже если я прикажу.
— Ты? Пока ты не прикажешь? — Рейден отхлебнул из своей чашки и поднял рассечённую бровь.
— Да-да, — оживился Рин. — Я ведь обещал Вас удивить. Однажды Вы спасли меня, и посмотрите, что из этого вышло, — он улыбнулся, но генерал всё так же сидел с хмурым лицом. — Как Ваши пальцы?
Рейден с трудом вытянул дрожащие руки перед собой: ладони были туго перетянуты мягкой тканью. Он покачал головой и про себя задумался: «Вот у меня вечно перебинтованы руки, а нет при этом ног. Неужели и тут огонь постарался?». Из размышлений в реальный мир его вырвал голос Рина:
— Обморожены. Девочка сказала, Вы всё время кололи дрова. Аки Вас осмотрел. Так, синяки, пара треснутых рёбер. Некритично – жить будете, — он притормозил перед последней репликой, которую оба выкрикнули в один голос, — если не умрёте!
Они молча посмотрели на заснеженное небо, затем на костёр.
— Так уважительно ко мне обращаетесь, ещё и жизнь спасли. А я вроде бы враг Империи, как-никак.
— А Вы когда-то спасли меня. Не могу передать словами, что Вы тогда сделали. Снова раздули пламя жизни, а могли ведь легко втоптать искорку в грязь, — произнёс он так театрально, что Рейден беззлобно махнул рукой: «Чертёнок. Слукавил, говоря, будто не рассчитывал увидеть снова».
— В общем, — подытожил Рин, — враг Империи – может быть, но не Республики. Господин Андо не враг здесь, а добрый друг. Если у Вас есть какие-то просьбы, не стесняйтесь.
Рейден допил свой чай и вытер губы локтем:
— Получатся, ты император теперь? Тогда тем более можно на «ты». Я не в настроении сейчас церемониться: мне нужно связаться с людьми. Это важно.
— Не император. Канцлер, — терпеливо пояснил он. — Ну и конечно, давай на «ты». Насчёт людей – мы этого ожидали. Сейчас снаряжаем Норико и Ируку для похода в город.
— Что ж, — он перевёл дыхание и поднял глаза на Рина, за секунду выросшего из рядового-недоучки в правители Объединённой Империи. Хотя, похоже, уже совсем не империи. Для Рейдена этот путь был сравним с поразительной метаморфозой, превращающей в канцлера курицу без головы. — Горо сказал, отряд не досчитался тридцати двух ребят. Девятеро погибли в бойне, это я знаю. А что касается тел остальных, — он перевёл дыхание, — их вы смогли похоронить?
Рин поджал губы, опустил голову и похлопал по плечу «отца войска»:
— Пойдёмте. Вам нужно это увидеть.
Всё ещё упираясь ладонями в колени, он поманил Рейдена за собой. Бывший вожак последовал за нынешним.
По винтовой каменной лестнице они спустились в тёмное сырое помещение, знакомое Рейдену с детства. В склепе ничего не изменилось – из него всё так же тянуло холодом, а на поросшем мхом алтаре в ряд выстроились гравюры: ещё со времён, когда будущая армия Андо-младшего была лишь слабейшим отрядом Андо-старшего, появилась традиция делать такие каждому новобранцу. Рейден протянул руку к одной из них: «Андо Юки. Сильная команда утащит слабого лидера, а сильный лидер не поможет слабой команде». Генерал вернул портрет брата к тридцати трём оставшимся гравюрам, перед каждой из которых стояла маленькая оплывшая свеча.
Рин поймал взгляд спутника, направленный на один из портретов: «Андо Рейден. Прощай другим, но не прощай себе».
— Прости, — канцлер схватил гравюру и поспешно развернул её лицом к себе, — не успели убрать.
— Ничего, мне не в первой, — отмахнулся воин. — Если пройдёшь чуть дальше, там таких могил с дюжину, — очевидно заметив недоумение собеседника, он пояснил. — Ай-ай-ай! Как канцлеру Вам следовало бы знать о традициях своего народа. Кто-то когда-то решил, что называть детей в роду Андо нужно только в честь погодных явлений. Их не очень много, так что имя освобождается только когда кто-то умирает. До этого момента детей рожать – табу.
— Ужас какой! Это как, — Рин склонил голову на бок, — как «поносил – отдай брату»?
Рейден пожал плечами:
— Да, но гордо же поносил. Бывает и хуже. В семье Ямагучи, к примеру, детей по номерам называют. Плодиться можно бесконечно, только вот могилы у них не по порядку: «Первый, Второй, Вторая, Четвёртый, Первая, Третья…». Крестьяне, что с них взять? Никакого порядка. Но они не в этом склепе, конечно. Из воинов у них только Йо.
Рин поджал губы и опустил взгляд на свои ботинки, но эти жесты ускользнули от внимания генерала. Рейден легонько провёл пальцем по краю свечи у портрета брата, и на фитиле вспыхнуло кирпично-красное пламя. Так, прикасаясь к ним, зажигая одну за другой, он шёл вдоль алтаря. Огонь по инерции следовал за его ладонью, ластился к ней, иногда облизывал, подпаливал бинты, однако не причинял никакого вреда.
Вдруг бывший генерал издал дикий крик. Схватившись за голову и сжавшись в комок, он рухнул на колени перед каменной плитой. Рин уже вытянулся, чтобы броситься ему на помощь, но пламя, охватившее Рейдена, преградило канцлеру путь – оно колебалось в едином ритме с огнём свечей. Андо-младший закрыл лицо руками. Зубы скрипнули и ужалили язык.
Через секунду в комнату со свистом и клокотанием ворвался свежий морозный ветер и задул все свечи, кроме одной. Поток разделился, и над портретами, словно дым, зависли духи с до боли знакомыми очертаниями. Рейден сглотнул ком в горле. Огонь зашипел, затем несколько раз вздрогнул. «Простите», — шептал генерал через силу. — «Простите меня. Я не смог вас защитить. И жизни ваши вернуть не могу. Но я готов выполнить последние просьбы. Любые».
Три с половиной десятка голосов слились в один, как когда-то на утренних построениях. Это была их последняя перекличка: «Ничего не изменилось. Наши сердца принадлежат тебе и после смерти. Твой Мстительный Дух принадлежит нам, и мы его сбережём».
Они закружилась в хороводе, нашёптывая свои желания, и высказывая то, что не успели. Выплакивая засохшие в горле слёзы, они, словно тучи, светлели, поднимались выше и таяли. Однако нашлись среди них и те, кому не нужно было облегчать душу. Они просто тихо радовались встрече.
— А вы, — прохрипел Рейден, словно старое радио, и не узнал звука собственного голоса, — а вы переродитесь. Отряд снова будет в сборе, обещаю. Судьба ещё сведёт нас.
Они на мгновение зависли в воздухе, а затем со всё тем же грохочущим свистом вырывались из склепа, напоследок осветив его так, как никогда не освещал ни один факел до того. Повеяло свежестью, и пламя Рейдена потухло.
Пошатываясь, бывший генерал попытался встать на ноги, но снова повалился на каменный пол. Канцлер помог командиру доплестись до единственной оставшейся гореть свечи. Она принадлежала гравюре с криво пририсованными рогами и усами: «Ямагучи Йоичи. Толковых мыслей не замечено».
— Йо? — Непонимающе буркнул Рин. — Ничего не понимаю. Я думал, его все любили. Кто-то решил осквернить его память? Из-за этого он не может упокоиться?
— Нет, он, — Рейден задумчиво взглянул вдаль, на бесконечный ряд могил, уходящий в седую древность, — он сделал это нарочно. Хотел, чтобы его запомнили таким. Искренним и чудаковатым простачком, а не нависшим над душой пыльным наследием.
Рин склонил голову и взял портрет из рук генерала:
— Тогда почему свеча не потухла? Из-за того, что мы не нашли тело?
— Не тело – его самого. Он жив, но это поправимо. — Рейден поднялся на ноги и посмотрел в сторону лестницы. — Соберите поисковый отряд. И не убирайте гравюру далеко. Ну то есть… на месте канцлера я бы поступил так.
Часть 3. Глава 8: “Нижняя палата домашнего парламента”
Ирука остановилась, принюхалась и задрала кверху переднюю лапу. Потрепав собаку по голове, генерал отдал Антону и свите приказ ожидать неподалёку и направился к поросшим лишайником и чахлой прошлогодней травой руинам древнего храма. Чем ближе он подходил, тем отчётливее слышались многократно повторённые эхом всхлипывания – по крайней мере с местом они не ошиблись: помощь тут кому-то точно была нужна.
— Йо, это я. Пришёл тебя забрать, — ласково позвал Рейден, но ответа не получил.
Вслед за Ирукой спрыгнув в расщелину, он оказался по щиколотку в ледяной воде. Металлические ноги не чувствовали холода и ила, но, чтобы разглядеть в кромешной тьме хоть что-то, приходилось нагибаться и невольно окунать в ручей уже и так обмороженные пальцы. Наконец глаза привыкли к отсутствию света, и он заметил в каменной стене небольшую трещину. Заскулив, собака попятилась назад. Рейден мягко окликнул её.
Хлюпанье поблизости переполошило Йо, заставив забиться под корягу, но Рейдену хватило и нескольких секунд беглого осмотра, чтобы отметить плачевное состояние друга. В порыве жалости он совсем позабыл о предосторожностях и протянул ему ладонь – неловким, но уверенным движением зажатый в угол воин выхватил проржавевшую катану и принялся беспорядочно размахивать ею в воздухе. Генерал выставил перед собой локоть и, парировав удар, вырвал меч из его дрожащих пальцев. Тот в отчаяние поднял пустые слезящиеся глаза на победителя и немного подался вперёд, принимая свою судьбу.
К горлу Рейдена подступил ком, который он тут же проглотил, и бережно погладил друга по покрытой шрамами щеке: «Балбес! Иди сюда».
— Рейден, ты? Я, — в поисках командира Йоичи, не моргая, вглядывался в пустоту и шарил вокруг себя посиневшими руками, — наконец-то умер?
— Ты меня не видишь?
Волна потрясения схлынула, и Рейден наконец догадался щёлкнуть пальцами – вспыхнул огонь: «Так-то получше. Сможешь залезть мне на спину?».
Йоичи приоткрыл рот и на секунду задумался. Затем нерешительно тряхнул головой:
— Нет, нога, — он всхлипнул. — Кажется, сломана.
— Понял-принял. Ты только не нервничай. Если Ирука подползёт ближе, у тебя сил хватит обхватишь её шею?
Йоичи сонно сощурился: «Не знаю, попробую».
— Если нет, придумаем ещё что-нибудь.
Пальцы Йо вцепились в хрустящий от инея мех с густым подшерстком и не хотели разжиматься, даже когда волчица выволокла его из пещеры. Рейден поддержал голову друга над водой, затем прижал его к себе, растирая озябшие плечи:
— Хейен превеликий, как ты исхудал! Вот, возьми. Подкрепись.
Воин был слишком слаб, чтобы есть самостоятельно, и Рейдену пришлось один за одним поднести рисовые пирожки к его носу. Давясь горькими слезами, Йоичи с жадностью кусал их и слизывал сладкий рис с пальцев командира:
— Прямо как те, что учил готовить Таро, — пробубнил Йо с набитым ртом и навострил пушистые уши с кисточками на концах.
Он говорил всё тише, и в конце концов его голова упала Рейдену на грудь.
— Да, — улыбнулся генерал, — он же их готовил. Ребята ждут на улице, так что пора бы нам их встретить.
— Ребята? Вы привели ребят? Но как такое… Как такое возможно?
— Возможно что, Йо? Эй! — Рейден несколько раз тряхнул его за плечо. — Говори со мной.
Йоичи прикрыл глаза и зевнул. Генерал с облегчением выдохнул и положил руку ему на лоб: «Ладно. Поговорим тогда, как наберёшься сил?».
— Так точно, шеф.
Передав обессиленного Йо в руки Антону, Рину и Таро, Рейден дождался, пока те уложат его в повозку, а затем плашмя рухнул в сугроб. Уставший и красный, он отрешённо наблюдал, как врач, канцлер и кузнец стягивают с его подопечного мокрые лохмотья, промакивают начавшие покрываться золотистой коркой раны и вытирают сморщившуюся от воды кожу. Лёжа навзничь и шумно выпуская пар изо рта, он слышал, как парень заливается влажным кашлем, едва не захлёбываясь в слюне и мокроте, и как его с боем пытаются перевернуть на бок.
Антон прижался ухом к груди больного. Рин украдкой бросил взгляд на генерала: «Настрадался бедолага. Ел хоть?».
— Да, — односложно ответил Рейден и локтем прикрыл глаза от солнца.
Рин встал прямо над ним и протянул руку:
— Господин Андо выглядит немногим лучше Йо. Осмелюсь заметить, немногим лучше надгробий в склепе. В обоз, немедленно! На лошади скакать я Вам запрещаю.
Не став пререкаться, генерал принял помощь, отряхнул с себя снег и по доскам вскарабкался внутрь. Антон и Таро проводили его поражёнными взглядами, затем неосознанно переглянулись. Рин лишь кротко улыбнулся:
— Что ж, время и вправду многому нас научило.
Примостившись в углу, Рейден прижал холодные ладони Йо к своей коже и уложил полностью поседевшую голову себе на колени. Прислушиваясь к неглубокому дыханию, он не заметил, как задремал сам.
Йоичи закашлялся и через силу разодрал слипшиеся веки. Первым, что он увидел, стало нависшее над ним усталое, почти безжизненное лицо давно погибшего друга. В глазах снова потемнело. Йо попытался вскрикнуть, но с губ сорвался лишь хриплый стон.
Рейден тряхнул взъерошенными волосами, коснулся его плеча и мягко улыбнулся: «А, привет. Ну показывай, где болит».
— Простите. Я не хотел. Я испугался! — Воскликнул Йо и шмыгнул носом. — Так стыдно смотреть Вам в глаза. Если бы я только смог что-то сделать…
Йоичи говорил путанно, грязными кулаками размазывая по лицу слёзы – генерал едва разбирал его лепет, а смысл слов и вовсе оставался вне рамок его ненадёжного и рыхлого, словно варёная картофелина, восприятия: «Ты чего это? Не понимаю».
— Я видел тогда, что с Вами делали. Я мог бы…
Рейден усмехнулся:
— Ах вот оно что, — пожал плечами он. — Ну и?
Йоичи осёкся, его нижнее веко дёрнулось: «Ну и? Но я же, я… Делайте со мной, что хотите. Простите только». Он кинулся на грудь друга и зарылся носом в его толстовку. Генерал невольно обвил спину Йо руками и сощурился:
— Я тебя не просто простил – я на тебя и не злился. Сам себе прости.
— Я мог бы спасти вас. Вы были бы живы!
На этот раз настала очередь Рейдена удивляться – он на секунду прекратил растирать спину друга и нахмурился: «Слушай, тут какое-то недоразумение. Я вроде как жив».
— Но, — Йо вдруг обмяк и настороженно заглянул ему в лицо. — А я?
— Хейен всесильный! Ты всё это время думал, будто я тебя в загробный мир тяну? — Рейден ударил себя по колену и готов был расхохотаться, но вовремя прикрыл рот рукой. Вместо этого он убрал с лица друга влажные седые пряди. — Как был балбесом, так им и остался. Ладно, потом это всё. Отвезём тебя домой, отогреем, накормим, вылечим – будешь как новый. Лучше скажи, как ты вообще здесь очутился?
Йоичи вдруг затрясся, то ли от рыданий, то ли от смеха:
— Живой? Неужто правда? Рэй, я же так долго искал! Оракул предсказала, будто я тебя найду. И я шёл по следам Мстительного Духа, но так и не смог.
— Почему же? — Рейден потрепал его за уши. — Вот он я. Оракул пора бы поменять подход к формулировкам, не считаешь?
Рейден не заметил, в какой момент повозка остановилась, и свита, управлявшая ею, окружила их двоих. Затаив дыхание и опершись на доски локтями, врач, канцлер, кузнец и воины наблюдали за разворачивавшейся сценой. Рейден провёл взглядом поверх их склонённых голов и закусил губу.
— На самом деле, — больной попытался отвернуться от стены, но Рейден осторожно поднял его за подбородок. — Я не столько надеялся найти Вас, сколько смерть. А ещё хотел уйти. Просто уйти подальше от стаи. Они ребята хорошие, но я так устал врать. Больше не могу врать.
Рейден поправил тонкий плед на его плечах:
— Я знаю, каково это, скрывать правду. Что у тебя на душе? Если хочешь, шепни на ухо, — сказал он обволакивающим тоном.
— Никакой я не воин, — Йо задышал спокойнее и ровнее. — Они думают, будто я их куда-то поведу, а я не могу. Не молчи, Рэй! Я жду Вашего суда. Ударь меня, назови тряпкой!
Командир отмахнулся:
— Суда ждёшь? Не будет его. Очень жаль, что это коснулось и тебя. Мы так, — он крепче обвил Йо руками, — так гордились победами, что не заметили, как свернули не туда. Многое из того, что мы делали, было неправильно. Результат – мы стали пережитком прошлого, и я, по правде говоря, счастлив, что так вышло. Другим урок. И ты прав: ты никакой не воин, никто из нас не. Но это не значит, что нужно перечеркнуть всё то хорошее, что, я надеюсь, здесь с тобою было, — он погладил его по волосам и, подумав, добавил. — А скажи: чем бы ты занимался, если бы выбирал?
Рюу подался вперёд и протянул Рейдену стёганое одеяло. Бывший командир уложил Йо себе на колени и, как следует укутав, сделал ответственному за снаряжение знак принести ещё и флягу.
— Хотел бы готовить.
— Готовить? — Переспросил Рейден, откручивая крышку. Напоив Йо, он пару раз махнул за его спиной – несколько солдат забрались в обоз и присели рядом, ожидая дальнейших указаний. — Я дурак! Твоих смен на кухне мы всем отрядом ждали, — он передал друга в руки свиты. — Знаешь, если у тебя есть силы отказаться от всего и пойти в другую сторону – это достойно уважения.
На импровизированном привале стая сомкнулась кольцом, согревая вновь обретённых товарищей. Порывисто выдохнув, Йо опять погрузился в сон.
***
Господин Шульц легонько хлопнул Рейдена по затылку: «Хвала богам, живой! Ну ты как обычно, Рэй. Всех переполошил».
— Сами-то Вы, доктор, — вздохнул он, не поворачиваясь в сторону Антона. — Я хотя бы ни разу не умер.
Врач прочистил горло и, проследив за взглядом воина, кивнул в сторону Йоичи. Затем цокнул языком и покачал головой:
— Воспаление лёгких, растяжение, истощение и переохлаждение в придачу. Мышцы долго находились в холодной воде и одеревенели. Ничего – пролечим, поделаем массажики, психологу бы ещё показать. Через несколько недель должен прийти в норму.
Рейден вытянулся к потолку, затем присел на корточки и обхватил колени: «Хорошо. Об одном только прошу: не делай ему больно. И так настрадался. Что мне помогло – его добьёт». Врач горько усмехнулся и присел рядом с бывшим подопечным: «Расслабься, я в своё время помог Октаю. Скажи лучше, что думаешь делать с этим своим Йо?».
— Поживёт пока у меня, — генерал пожал плечами и наконец посмотрел Антону в глаза. — Его душа тут разбилась, и восстановить её здесь не выйдет.
— Действуете по моей методичке, господин Андо?
Рейден пожал плечами и убрал с мокрого лба Йо прилипшие волосы:
— Он сказал, что хотел бы быть поваром. А я, дурак, ещё убеждал его стать своим преемником.
Антон хмыкнул: «Чувствуешь вину?».
— Не без этого.
Врач похлопал Рейдена по спине: «Солнце, ты молодец, конечно, что так о нём печёшься, но кислородную маску надевают сначала на себя. Ляг в постель, иначе лично от меня получишь по шее за то, что устроил».
— Я же объяснял, — он прикрыл глаза и вздохнул, — связи не было, я не мог предупредить.
— Да, но я слишком переживал, чтобы взять и отпустить ситуацию.
Антон улыбнулся, и Рейден, немного подумав, рассмеялся в ответ, уверив, что отдохнёт сразу после того, как навестит Бай Хэя.
***
Раненый приподнялся на локтях и сощурился: «Так нашим с ней Мстительным Духом всё это время был ты? Ясно».
Рейден молча шагнул из тени дверного проёма в луч пропитанного пылью и снежной крупой утреннего света.
— Жестоко. Однако справедливо. И что думаешь делать, Дух?
Генерал облокотился о стену и пожал плечами: «Ничего. Я уже сделал, что мог. Разве что получится ещё замолвить за вас словечко Оракул».
— Скажи честно: за дочерью явился?
Генерал нахмурился: «За твоей?». Хэй скорбно усмехнулся ему в ответ:
— За своей. Это ребёнок двух мертвецов, — он поморщился, потёр ладони и запрокинул голову назад, — не притворяйся, будто не понимаешь. Я не могу на неё смотреть – вечно срываюсь. Знаю, что она ни в чём не виновата, но, когда её вижу, будто… как будто смотрю на жену и при этом в глаза тебе. Точно знаю, что Мэй была мне верна, но эта девочка…
Рейден внимательно выслушал его и опустил веки в знак того, что понимает.
— Осуждаешь меня? — В отчаяние выкрикнул Бай Хэй.
Генерал покачал головой и скрестил руки на груди.
— Зачем тогда мучаешь?
— Она не разменная монета, — вскинул брови Рейден. — Нельзя просто избавиться от ребёнка. Лишить её матери, отца и братьев за сутки, этого ты хочешь?
Бай Хэй тряхнул головой и, выждав секунду, едва слышно буркнул:
— Она ненавидит меня. И в чём она неправа? Я тоже себя ненавижу. Я люблю, — он осёкся, — любил её мать, сыновей, но девочку… Девочку я боюсь. Я не могу быть её отцом.
Рейден отметил, что за время разговора он ни разу не назвал Умэ ни дочерью, ни хотя бы по имени. Они помолчали.
— Ты не в себе, и пожалеешь об этом решении, как только оправишься. Умэ прекрасный ребёнок – любой на твоём месте бы гордился.
Бай Хэй стиснул зубы и сжал кулаки: «Нет, Дух, не пожалею. Я думаю об этом с того самого дня, когда впервые её увидел».
Ничего не ответив, Рейден вышел за дверь.
***
Вымотанный лихорадкой Йо сам бы не смог сказать, как долго пролежал на холодных белых простынях, вслушиваясь в тишину, иногда прерываемую плеском воды и глухим стуком. Пытаясь не выдать себя, он повернулся на бок и, с трудом разлепив склеенные ресницы, наблюдал за медленными неуклюжими движениями едва различимых силуэтов. Это успокаивало и отвлекало от тяжёлых мыслей – ото всех мыслей: на покрытом шрамами лице выступила лёгкая кривая улыбка.
С ногами, закутанными в пушистый плед, он напоминал тюленёнка. Он так и лежал бы, безвольно вглядываясь вдаль, если бы не хитрое, проникнутое весёлостью покашливание и тёплая ладонь, коснувшаяся лба и зарывшаяся в грязные спутанные волосы. Йо поднял сощуренные глаза и увидел прямо над собой до боли знакомое лицо. Но ослабевший разум пока не мог вспомнить, что их связывало.
— Так и будем играть? — Ласково шепнул Рейден. — Вижу, что не спишь давно.
Йоичи нерешительно раскрыл глаза и быстро закрыл обратно, отворачиваясь от яркого света. Генерал задёрнул шторы и, со скрипом отвернув стул, положил подбородок и руки на грядушку: «Йо, ты мне как брат. Выговорись, облегчи душу. И живи спокой…».
— Я тебя не спас, — перебил его больной, начав тихо, но чем дальше он говорил, тем сильнее дрожал его голос. — Я мог и не спас.
— Не мог ты, балбес! Кислородную маску надевают сначала на себя, — видимо, смутно подозревая, что Йо не оценит случайно перенятую у Антона аналогию, Рейден увёл разговор в другое русло, — столько лет прошло, а ты заладил одно и то же. Может забудем уже ужасы, с которых начались наши жизни?
Они помолчали. Рейден вытянул ноги и, дождавшись, пока суставы хрустнут, удовлетворённо хмыкнул:
— Кстати, что там насчёт моего предложения?
Щёки Йо вспыхнули: «Предложения? А, этого… Я не знаю языка, и мне негде жить».
Рейден поджал губы и положил ладонь на плечо Отто. Адвокат стряхнул его руку и, зарычав, отвернулся к стене. Воин вздохнул:
— Прости, что только сейчас говорю. Но попытайся понять: я просто не имею права оставить его тут после всего, что он пережил.
— За все эти годы ты даже не подумал съехаться со мной, но едва этот парень объявился – ты уже готов поселить его к себе? И как это называется? Я так переживал за него, и вот первое, что я слышу, — он перевёл дыхание. — Ладно дочь, о ней я знал. Тут я только поздравить могу. Но вот он…
Рейден виновато потупил глаза и переплёл обмороженные пальцы:
— Извини. Я, получается, даже не подумал, что это могло тебя задеть. За это ты можешь злиться на меня, но не на него, — Рейден потрепал волосы Йо. — Мы с тобой обязательно съедемся, если захочешь. Тогда я передам квартиру ему. Но сейчас, умоляю, дай мне время поставить его на ноги. Во всех смыслах, — воин закусил ноготь большого пальца и добавил, — у него накопилась куча проблем, знакомых на обоим.
Отто и сам не заметил, как успокоился, и за эту мягкосердечность разозлился, но теперь уже сам на себя – подсознательно ему всё ещё хотелось подуться на Рейдена:
— И что же его так волнует? — Хмыкнул он и сложил руки на груди.
— Непринятие себя, чувство вины и одиночества, кризис идентичности, — перечисляя, воин разгибал перебинтованные пальцы, — он всю жизнь был солдатом, ненавидя военное дело. И да, ему нравятся парни, хотя он этого стеснялся. Узнаёшь кого-то?
Повод продолжить ссору отыскался сам собой: «А тебе он тоже нравится?».
— Конечно нет. Мы выросли вместе: ничего кроме дружбы и бесконечного сочувствия к нему не испытываю. А он ко мне? Врать не буду: этого не знаю.
Отто кивнул: «Раз так – верю. Поведаешь теперь, почему он… такой?». Рейден кратко пересказал историю своего знакомства с Йоичи.
Адвокат невольно опустился перед больным на колени и коснулся рассечённого шрамами лба. Парень распахнул глаза, вскрикнул и спрятался под одеяло.
— Ты чего это? — Рейден вскинул бровь.
— Не хочу, чтобы кто-то видел, — не сдёргивая одеяла с головы, он сел на постели и всхлипнул. — Если бы только… если бы только не проклятые шрамы! Я правда мог бы начать заново.
Рейден сглотнул и прижал друга к себе. Отто закусил губу: «Рэй, переведи!». Генерал одарил партнёра одним из тех взглядов, которые переспрашивают, уверен ли ты в своём выборе. Адвокат твёрдо кивнул:
— У нас, людей, иногда говорят, что шрамы украшают мужчину. Может, вы в лесу тоже так говорите, не знаю. Дело в другом. Раньше я думал, это всё первобытная чушь. Но сейчас понял: они действительно украшают. Не только мужчин, — Отто задрал футболку, обнажая рубец от аппендицита, затем бережно убрал непослушные волосы со лба Йо. — Они напоминают о том, что ты сделал правильно. Раз уж выжил.
Йо оторвал голову от груди друга и, выпутавшись из одеяла, повернулся в сторону фон Ланге: «В тот раз меня вытащил Рэй. Я сам не сделал ничего! Чуть не подставил его, разве что».
Адвокат без тени смущения продолжил погружаться в размышления:
— Ты смог заработать расположение того, кто в конце концов спас тебе жизнь. Поступил бы Рэй так, если бы ты ему грубил? Не думаю. Вот твоя заслуга. Если бы не Рэй, у меня не было бы шрама на животе. Знаешь, почему? Потому что я был бы мёртв.
Йо втянул носом воздух и всхлипнул ещё громче.
— Но знаешь, принятие не для всех работает. Можем попробовать вот что, — он достал из сумки мятно-розовую баночку, открутил крышку и, зачерпнув немного крема, провёл пальцем по лицу бывшего воина. — Шрамы не уберёт, но сделает менее заметными. Не лечение, но что-то.
Крем подсох, и парень снова уткнулся лицом в подушку. Через несколько секунд плач стал стихать. Йо постепенно прекратил трястись, задышал глубоко и спокойно.
Рейден поднял глаза на партнёра и решительно кивнул. Отто опустил веки:
— Есть решение получше. Что если он поживёт пока у меня? Тебе нужно налаживать отношения с Умэ и учиться, а квартира совсем маленькая для двух мужчин, ребёнка и собаки.
***
Рейден подсел к Умэ и Ируке на коврик, проследил за их взглядами и поднял глаза на звёзды в окне.
Эти трое всё понимали без слов, а потому начать разговор представлялось чертовски трудным, в особенности волчице. Наконец девочка положила ладонь Ируке на спину и повернулась к Рейдену: «Почему мы можем делать огонь, а другие нет? Я по правде твоя дочь?».
Воин пожал плечами и потёр забинтованные ладони:
— На самом деле это всё такая запутанная история, что я и сам теперь не до конца уверен. Но нет, он твой отец. Просто дети не всегда рождаются в правильных семьях. Иногда те самые приходится долго искать.
Они снова затихли и прислушались к безмолвию последней снежной ночи в году. Умэ зевнула и уронила голову на его плечо. Рейден поднял её на руки и уложил в свою постель, временно перешедшую в её распоряжение.
Перед тем, как он поднялся и погасил свет, девочка схватила его за футболку и шепнула: «Хорошо, что ты наконец нашёлся».
Часть 3. Глава 9: “Семь столпов мудрости”
В памяти заевшей пластинкой металось смутное чувство из прошлого. Немного поразмыслив, Рейден вспомнил, что нередко испытывал подобное после длительных походов: за небольшими исключениями в Метрополии всё всегда оставалось по-прежнему, только вот место, почему-то, представлялось совсем чужим. Сейчас же горечь одиночества от невозможности вернуться домой ощущалась в несколько раз острей. Видимо, потому что его теперь и Метрополией назвать было нельзя. Просто регион, хоть и столичный.
Поток мыслей восстановленного в правах и повышенного до маршала Рейдена прервал подкравшийся слева и рухнувший на колени солдат. Он упёрся кулаками в землю и зарыдал, умоляя о прощении.
— Иши, ты? Пошло-поехало, — оторванный от созерцания командир закатил глаза и на всякий случай увёл коня подальше от его пальцев. — Почему здесь все так и норовят передо мной извиниться? У тебя что?
— Если бы я не напомнил о нас императрице, она бы не пришла и не…
Рейден спрыгнул с Дзина, подхватил Иши под мышки, поставил на трясущиеся ноги и дал почти отцовский подзатыльник:
— За нас в любом случае рано или поздно взялись бы: не в правилах императрицы оставлять карты не разыгранными. Она не простила мне той ошибки, и посмотри, куда это её привело, — он настороженно воззрился вдаль, затем склонил голову на бок и лукаво сощурился. — Я вот твою простил. Видишь, что из этого вышло? Птичка напела, будто ты подбил остаток армии впустить мой отряд и организовать переворот, — он с размаху хлопнул солдата по спине, но не рассчитал силу и почувствовал, как заныли ещё не до конца зажившие пальцы. — Скажи-ка лучше, ты всё ещё служишь?
— Да, шеф, — Иши вытер слёзы рукавом.
— Так какого чёрта, солдат, Вы всё ещё без формы?
Иши подпрыгнул на месте, отдал честь и улыбнулся во весь рот: «Больше не повторится, товарищ командир, шеф!».
— Вот и славно. Пошли, старая гвардия: поприветствуем новичков, как полагается.
Маршал Андо поднялся на помост и, прикрыв глаза от солнца, осмотрел личный состав, с которым предстояло работать:
— Что ж, вижу много знакомых лиц. Но есть тут и новая кровь. Отлично. Нельзя консервироваться. Как бы то ни было, многие из вас меня знают. Кто-то, наоборот, в душе не понимает, что за старый хер припёрся командовать. Поднимите руки, кто так думает.
Рейден сощурился и насчитал около десятка взмывших в воздух ладоней.
— Таро, я не слепой. Опусти, блять, — нарочито сурово крикнул Рейден. — Если кто тут и старый, так это ты.
Кузнец хихикнул в ус, но руку всё же опустил. Маршал продолжил: «Ну некоторые из вас, новичков, довольно честны и смелы, это похвально».
Он обернулся на запах эфирного масла и заметил Бии и Норико, ворковавших поодаль. Командир кивнул им – они помахали ему в ответ, отправив на сцену одна воздушный поцелуй, другая – воинское приветствие. Рейден продолжил прерванную речь: «Боевые искусства не единственное, чем мы с вами займёмся. Вы будете изучать каллиграфию, литературу, языки и даже ведение домашнего хозяйства».
— Но зачем? — Наигранно спросила Бии, рупором приложив ладони ко рту.
Рейден слишком хорошо помнил повадки своих солдат, чтобы растеряться:
— Вы можете спросить, зачем. Вот зачем: победа, достигнутая насилием, равноценна поражению, ибо краткосрочна. Уж поверьте мне, — он молча указал на свои протезы. — Вы должны завоёвывать сердца и души. Иногда это будет идти вразрез с тем, чему вас учили. Иногда нужно нарушить приказ.
Толпа загудела.
В этот момент руку вдруг поднял Рин: «А правду говорят, что Вы когда-то буквально из грязи и кишок вытащили нашего любимого солнцеликого канцлера обратно на свет Хейенов?».
— Да, — Рейден улыбнулся. — Только оказалось, что этот паршивец перед тем, как наконец потерять сознание, ранил четырёх моих парней. Но «око за око» – и весь мир ослепнет. Ладно, не об этом сейчас. Так вот, у кого-то будет получаться лучше, кто-то будет середнячком. Но вы не соревнуетесь. Каким бы шикарным воином вы ни были, если не помогаете другим – здесь не приживётесь. Цепь настолько крепка, насколько прочно её самое слабое звено.
Толпа взревела, прославляя вернувшегося командира.
***
Рейден нагнулся и упёр уже почти не шелушащиеся ладони в круглую столешницу: «Что, введёте в курс дела?». Норико отодвинула для него стул и встала поодаль. Маршал повернулся к ней и мягко кивнул. Она лишь поджала губы и сложила руки на груди.
Рин тукнул в точку на карте:
— Как Вы уже поняли, проблема в западных землях. Там недавно произошло восстание, жертвой которого, хотя и не то чтобы невинной – я настаиваю, стал наш «друг». Но с цепи сорвались они чуть ли не сразу, как Вы тогда исчезли. Шли на север, захватывали всё без разбору, — канцлер прочистил горло и, покачав головой, провёл пальцем вдоль реки. — Видите пятнышко? Единственная деревушка, выстоявшая под их натиском. Сначала мы думали, их защищает ландшафт или погода, в общем, сама природа. Но нет, слишком маленькие, да и буквально делят с нами границу. Второе предположение: это племя несгибаемой воли. В целом так оно и есть. Как только мы поняли: точка равной силы пройдена – мы снова окрепли настолько, чтобы противостоять западным землям, а те начали падать под тяжестью своих, ну то есть, наших общих ошибок, мы попытались объединиться с этой деревушкой. Вот только оказалось, — он замялся. — Как бы получше сказать? Они чересчур воинственные.
— Чересчур воинственные? — Нахмурился Рейден. — Что конкретно имеется в виду?
Рин поднялся из-за стола и, заложив руки за спину, прошёлся по комнате: «Когда мы окружили их врагов, они вдруг начали атаковать нас. Дело вот в чём: они больны. А знаем мы потому, что здесь живёт пара беженцев оттуда».
Рейден откинулся на спинку стула и пожал плечами:
— К словам беженцев следует относиться с осторожностью. Некоторые скажут, что мы хотим услышать, лишь бы не выгнали. А некоторых, наоборот, засылают нас напугать.
— Да, но мне же вы поверили, — канцлер нетерпеливо потёр руки. — Лучше же когда глаза подтверждают то, что слышат уши?
— Знаю, для тебя личное, но голову всё же не теряй. Могу поговорить с этими беженцами?
В комнату ввели молодую женщину, ребёнка и двух мужчин, один из которых был, казалось, вдвое старше второго. Рейден кивнул Антону: «Что скажете, доктор?».
Господин Шульц натянул латексные перчатки и пристально оглядел девушку, особенно остановившись на шелушащихся кистях её рук. Для осмотра трёх оставшихся пациентов ему хватило нескольких минут. «Пеллагра», — постановил он.
— Вот так сразу? А как же анализы, тесты?
Хирург развёл руками:
— Строго говоря, диагноз не окончательный. Но здесь и без всяких анализов дело ясное. Хоть кого спроси: всё сходится, и картина на лицо.
— Это что-то распространённое у людей? — Уточнила Норико.
— Нет. Больше нет, — Антон опустил голову. — Позорная история. Недостаток витаминов. Если конкретнее, то никотиновой кислоты.
Рейден потёр подбородок и нахмурился:
— Как у Вас при нашей первой встрече, да? — Затем скрестил руки на груди. — Шутки в сторону: можно поподробнее о симптомах? Я так понимаю, проблема в рыбе, которой они лишились? Или мясе, которое есть отказываются?
Антон облегчённо выдохнул:
— Ну, хоть что-то ты выучил. Мясо, рыба, бобы, молочка. Список можно продолжать. В общем, заработать болезнь не так просто. А по симптомам: диарея, дерматит, особенно на руках и лице, вялость, проблемы с агрессией, иногда бывают галлюцинации, выпадают волосы. Так тянется из года в год, причём симптомы усугубляются к весне. После кажется, что болезнь отступает, но, — он обратился к беженке. — Как давно это произошло? Я имею в виду реку. И когда вы ушли? Состояние остальных хуже или лучше вашего?
— Реку захватили лет пять назад, — вяло ответила она и посмотрела в стену.
Антон кивнул в сторону Рина: «Всё так?».
— Около того. Примерно тогда же, когда пропал Рейден.
— Тогда времени в обрез. Без лечения с этим живут где-то лет пять-восемь.
Рин поднялся из-за стола:
— Вот мы и вернулись к тому, с чего начали, доктор: они не просто нас не слушают, они на нас кидаются.
— Сколько у вас солдат? — Обратился Рейден к младшему из мужчин.
Тот закатил глаза и нахмурил нос: «Я беженец, а не предатель».
— Видите? Всё в штыки.
Маршал ненадолго задумался, затем повернулся к врачу:
— Антон, это лечится?
— Да, притом неплохо. Агрессия уходит за день-два. Остальные симптомы – за пару месяцев. Зависит от тяжести.
Норико, канцлер, маршал и хирург обернулись на беженцев. Наконец Рейден оборвал молчание: «В таком случае, прошу, возьмите их под своё крыло. Надеюсь, пыл их поутихнет и мы окончательно убедимся, что вы правы. А заодно с новыми сведениями сможем доработать наш план. Кто у них генерал, что Империя туда так и не сунулась? Накаяма?».
— Накаяма, да не тот, — отозвалась Норико и пояснила, — сын его, Сода.
***
Воины вышли в поле, где их уже поджидала армия раза в три меньше той, какую Рейден видел в самых оптимистичных расчётах. Канцлер опустил бинокль и обратил пристальный взор на поникшего маршала. Немного помолчав, тот хлопнул в ладоши и решительно кивнул:
— Как бы вас ни провоцировали, с нашей стороны сегодня не будет нанесено ни единого удара, — он перешёл с крика на мягкий доверительный тон. — Взгляните на них. Они столкнулись одновременно с чумой, голодом и войной. Им терять нечего. Не мне вам рассказывать, каково это. Защитите их от них самих и докажите, что пришли с миром.
Голоса солдат слились в единый короткий крик одобрения. Рейден поднял глаза на неуклюже болтавшегося на лошади без седла Шульца: «Доктор, надеюсь, Вы готовы. Сегодня придётся поработать». Антон растерянно оглянулся, кивнул и снова погрузился в тяжёлые размышления.
Северный генерал взглянул на республиканского маршала своими красными от болезни и недосыпа глазами. Когда он и его немногочисленные солдаты поняли, во сколько раз их армия уступает противнику, и так уже слабая надежда на чудо в сердцах окончательно потухла. Они шли в атаку из последних сил, подгоняемые вперёд лишь слепым беспомощным гневом и осознанием, что их жертва поможет хоть на четверть часа отсрочить взятие посёлка. Командир, сопя от ярости и захлёбываясь вязкой слюной, отрывисто взмахнул шашкой и закричал.
Республиканская кавалерия не подпускала их ближе чем на взмах меча. От клокочущей внутри досады у воинов северных земель кружилась голова, а армия Рейдена всё так же методично пятилась назад. Когда негодование наконец уступило место сомнению, было уже поздно: первые ряды, почти половина войска, летели вниз. Оставшиеся в панике силились вырваться, но конница маршала Андо взяла их в окружение, зажала и оттеснила в заранее вырытые рвы.
Рейден, отныне не боявшийся повредить ноги, лихо спрыгнул с Дзина, присел на корточки и довольно взглянул вниз, откуда ему грозил кулаком предводитель северян: «Идиоты-имперцы! Волчьи ямы и те не смогли вырыть. Колья-то забыли!».
Маршал улыбнулся и сложил ладони рупором:
— И убить вас? Нееет, в планы это не входило. А теперь будьте хорошими мальчиками и де… девочек у вас нет? Тогда просто: парни, сдавайте оружие.
— Может ты нас и поймал, но мои ребята будут биться до конца, — изо рта северного командира сочилась пена. — Трусы! Не видать вам лёгкой победы.
Республиканский главнокомандующий поднялся и скрестил руки на груди:
— О, в этом не сомневаюсь. Наслышан, как Ваша армия показала себя в битве при Зелёной речке и остальных Западных сражениях. Да, не удивляйтесь, господин Сода Накаяма, я изучал Ваши действия и ход мыслей. Как бы иначе я узнал, что трюк с ямами сработает? Вы сильный полководец, но Вам не хватает…
— Довольно! Не желаю больше слушать, — воскликнул Сода и попытался взобраться вверх по отвесной стене, ломая ногти о порядком промёрзшую землю.
— …терпения, — Рейден дёрнул бровью и снова присел у края ямы. — А сейчас я взываю именно к терпению и благоразумию. Вы можете спасти и своих ребят, и деревню. Просто сдайте оружие, и мы продолжим. Если среди вас есть раненые, мы привели врача.
— Где гарантии, что раненных не добьют? — Свирепо прорычал северный командир.
— Господин Накаяма, вы сидите в яме. Одно моё слово – на вас летит камень, или льётся металл. Но я, заметьте, отношусь к вам с уважением. Вот и Вы не держите меня за идиота. Подумайте, зачем по одиночке убивать больных, если у меня в руках жизни всех относительно здоровых?
После минутной заминки генерал Накаяма сквозь зубы велел сдать оружие. Он обессиленно упал на дно ямы и схватился ладонью за горло.
Солдаты Рейдена подняли на поверхность троих раненых и, бережно передавая их из рук в руки, отвели к палаткам.
Вдруг один из сдающихся, судя по реакции Соды, помимо воли командира, задумав последнюю в жизни тактическую хитрость, со спрятанным за поясом кинжалом напал на Горо. Наученный горьким опытом потери пальцев, воин всегда оставался начеку и, выбив оружие, из трясущихся ладоней диверсанта, повалил того лицом на землю. Подоспевший врач сделал укол в плечо раненого, и через полминуты тот обмяк, скалясь и прижимая уши к затылку в ожидании, что ему вот-вот отрубят голову. Но вместо этого доктор, убедившись, что с Горо всё в порядке, достал из аптечки бинты и начал перевязывать шею и ногу северянина.
— Сода, знаете, как это называется? Это называется вероломство. У меня терпения побольше Вашего, но и оно не бесконечно. Не рекомендую его испытывать, — серьёзно предостерёг маршал Андо и на секунду замер, собираясь с мыслями. — Среди вас больные. Среди вас больны все. Время играет не за вас. И счёт-то уже на часы пошёл.
Канцлер, Рейден и его воины терпеливо ждали у края ям вот уже несколько часов подряд. Некоторые из солдат Соды не выдерживали противостояния и падали без чувств. Таких сразу же поднимали на поверхность, настолько ослабленных, что их приходилось кутать в попоны, усаживать рядом с костром и кормить с ложки. Врач без устали перевязывал раненых и поил лекарствами больных.
Наконец из окопа послышался хрип:
— Да выпустите нас уже! Или добейте, — взмолился генерал Накаяма. — Зачем унижать достоинство и заставлять мочиться на стены?
Скучающе вычерчивавший круги на снегу Рейден оживился и на четвереньках подполз поближе к краю:
— Вас никто не просил ссаться по углам. Могли бы отпроситься, — пожал плечами он. — Если не заметили, мы настолько сильно вас не уважаем, что заранее вырыли обогревательные ямы и уже несколько часов поддерживаем в них огонь. Я прошу только выслушать меня, Сода, а дальше – идите на все четыре стороны. По рукам?
Генерал ничего не ответил, продолжая исподлобья смотреть маршалу в глаза. Рейден усмехнулся:
— Итак, сравните размеры наших армий. Как думаете, кто победит?
Сода покраснел и, поморщившись, огрызнулся: «Дело не в количестве, а в качестве».
— Предположим. Мои ребята с детства тренировались вместе, понимают друг друга с первого взгляда, отлично питаются и хорошо спят. Что есть у вас?
— Мы защищаем свою землю.
— Нет, Сода, здесь преимущество у вас даже больше, чем ты думаешь. Каждый из них защищает себя, свою семью и дом. Но даже так, этого недостаточно.
Генерал Накаяма облокотился о земляную стену и опустил глаза, однако вспомнив, что сделали с углами ямы, отшатнулся. Затем прокричал куда-то вверх: «Бесспорно, вы победите. Но зато мы сражались до конца!».
— Вы все умрёте. Заберёте с собой парочку моих, если вам повезёт. Только вам не повезёт. А результат один. Но к этому позже. Допустим, вы победили. Что тогда?
Словно не поняв сути вопроса, Сода застыл с приоткрытым ртом. Рейден продолжил: «Почти всех перебьют, на полях работать вы не сможете, как и защищаться. Потом вас захватит кто-то другой. Вероятно те, кто вам перекрыл реку, а с ней – путь к рыбе. Поработят или перережут, или просто выжгут всё к чертям, посыпав земли солью – дело десятое. И это наилучший вариант, в котором вы не передохли все до одного от болезни и голода».
Северный генерал сглотнул ком, подступивший к горлу и молча оглядел своё войско – солдат настолько истощённых, что почти все они сидели, прислонясь к зловонным стенам, уронив голову на грудь и вяло прислушиваясь к судьбоносным переговорам.
— Иногда благоразумие – большая из добродетелей, Сода. Вы уже поняли: я знаю, в какой вы ситуации. В стае не только голодомор, но и опасное поветрие. Твоя жена и дочь больны, как и ты сам. У самого в желудке пусто, а всё храбришься. Чего ты добьёшься? Что будет с твоей семьёй? А твоим народом?
— Не давите, — генерал ударил кулаком о землю и заскрежетал зубами, — на эмоции!
— Но ты не один такой. У многих твоих ребят семьи. А у меня врач. Он осмотрел раненых и знает, как лечить то, чем вы болеете, — Рейден вздохнул. — Не хотел говорить раньше, но ты оказался даже упрямее, чем я думал. Слушай, вас окружает лишь восьмая часть моей армии. Остальные сейчас перебрасывают еду из Республики. И они беспрепятственно вошли в деревню. Через главные ворота.
На глазах Соды выступили слёзы. Он снова сорвался с места и начал остервенело бросаться на стены, но запыхался уже спустя пять-шесть попыток:
— Откуда мне знать, что это не блеф? Да и зачем травить беспомощных женщин и…
Маршал нахмурил брови:
— Действительно, зачем? Сода, твоя армия сидит в волчьих ямах, и то, что они без кольев – не ваша заслуга и не наша недоработка. Я уже говорил, мои ребята могли бы порубить вас сверху, залить водой, отравить газом. Да что угодно! Так зачем бы тратить на вас еду и яд? — Рейден достал из-за пояса рацию и бросил ему. — Если мне не верите, убедитесь сами, Накаяма-сан.
Сода, словно спасительную соломинку, инстинктивно поймал брошенный предмет. Рация зашипела, и до него донёсся радостный голос дочери: «Пап, ты меня слышишь? Мне сказали, слышишь. Тут… сюда пришли воины с крыльями. Они дали маме еды и эту штуку». Девочка несколько раз кашлянула, и связь оборвалась.
Сода уже и не пытался сдерживать слёзы. Его воины повскакивали со своих мест, и в яме воцарилось смятение.
— Не убивай их. Они просто…
— Накаяма, у меня самого дочь немногим старше вашей Хоши, да и сестрёнку-лисичку в этом возрасте я ещё помню. — Рейден прижал ладонь к груди. — Простите, что узнал даже имя Вашего ребёнка. Это не тактика, просто очень уж она разговорчивая. Если что, мою зовут Умэ, и я понимаю Вас, как никто другой. Клянусь сердцем, ни один волосок с головы тех, кого Вы защищаете, не упал, — с этими словами он спрыгнул в яму.
Солдаты, обступившие своего командира, кинулись на врага, но Рейден остановил их, показав, что его ладони пусты. Они в ужасе отпрянули, вероятно опасаясь невидимого, но смертоносного оружия.
Ошеломлённый поступком противника, Сода, в исступлении пошатываясь, подошёл ближе, и республиканский маршал доброжелательно поклонился. Затем сощурился: «Ваша нога».
Северный генерал отреагировал не сразу:
— А, это, — он отмахнулся, а его желудок заурчал, — ерунда. Порез.
Рейден задрал обе штанины, демонстрируя металлические протезы:
— В своё время, я тоже так думал. Позвольте помочь, — не дожидаясь ответа, он усадил Соду на землю, бережно обработал и перевязал рану. — Мои ребята поднимут Вас на поверхность. Не спорьте – не обсуждается.
Так и было сделано. Маршал остался один на один со вражескими солдатами и безучастно облокотился о сухой участок земли:
— В общем, — продолжил он из ямы, — я предлагаю вам союз. Мы поможем вам сейчас, а вы нам – когда-нибудь в будущем. Наши купцы будут дёшево продавать вам еду, а солдаты помогут оборонять границы. Вы сможете беспрепятственно попадать в Республику и торговать. Идёт?
Сил возражать у Соды уже не оставалось. В душе он был готов согласиться с нелепыми предложениями и условиями одержавшего верх врага, лишь бы уснуть и никогда не проснуться. Единственным, что двигало почти безжизненное тело, стало чувство долга: «Сказки, Рейден! Слишком красиво для правды. Не поверю, пока не ответите, зачем вам это. Вы уже победили – нас даже сорок калек не наберётся».
— Кто помогает другим, помогает себе, — улыбнулся Рейден, но этого Сода при всём желании увидеть уже не мог. — Было бы неплохо иметь на границах друзей, а не врагов. Прошли те времена, когда меня интересовала победа – отныне я всеми силами добиваюсь ничьей.
— Только поэтому? — Возмутился господин Накаяма. — Разве вы сейчас не потратите больше денег и сил, чем выиграете? Я не понимаю.
Рейден пожал плечами:
— Когда садят семя, на него тратят много времени и сил, но не пройдёт и пары лет, как вырастет куст с прекрасными плодами. И с каждым годом плодов будет только больше. Мы начнём сейчас, а к чему это приведёт, узнаем, когда оглянемся назад. Довод сильнее насилия…
— Вы мудры, чертовски мудры. Этого не отнять. И всё равно, почему просто не завоюете нас?
— …терпеливый удачливее храброго, владеющий собою лучше завоевателя города. Выгода должна быть у обеих сторон. Вот и вся штука.
Воины Рейдена усадили Соду в повозку к другим раненым. Врач тенью скользил вдоль рядов изнывающих от лихорадки и боли пациентов, с ложечки давая микстуры и обрабатывая мазью шелушащуюся кожу.
— Значит, просто так вылечишь и накормишь наш посёлок? Почему я должен тебе верить? — Генерал говорил всё тише: его сознание начало затухать, а воля – притупляться.
— Мне лично Вы ничего не должны, как и я Вам. Но вот почему тебе стоило бы мне поверить, Сода: я сижу в яме среди твоих солдат, и они даже не пытаются меня атаковать. Больше того, ты наверху. Ты рядом с горой оружия не нападаешь на моих ребят и даже не думаешь бежать. Я уже завоевал их и тебя. Вот она правда.
Накаяма приподнялся с лежанки и снова рухнул вниз. Тело и голова отказывались слушаться, мысли перемешивались, и с каждой минутой было всё сложнее выхватить нужную для разговора нить:
— Приказы отдаю не я, — его дыхание замедлилось, он провёл указательным пальцем по шее. — Вы-то должны понимать.
— А какой у тебя приказ? Не отступать? Так вы, кажется, и не отступали. Вы на нашей территории. Вот мой приказ, канцлер подтвердит: «Завоевать». Я и завоевал ваше доверие, — он развёл руками. — Вот и получается, что только мы с Вами решим, закончится ли дело лишней кровью.
— Как Вы…?
— Откуда знаю, что приказали господину Накаяма? Если знаешь противника и себя, сражайся хоть сто раз – опасности не будет; знаешь только себя – один раз победишь, другой – проиграешь; не знаешь ни себя, ни его – будешь терпеть поражение. Знакомо?
Соде было не до цитат из «Искусства войны». Он прошептал, что не понимает, чего Рейден от него добивается.
— Я предлагаю сделать так, чтобы выжили твои подопечные. Солдаты и гражданские. Сейчас, когда деревня и многие из твоих парней заражены, что ты теряешь? Вы все потенциально мертвы, если ничего не изменится. Мы и есть эти перемены, мы даём шанс. Безоговорочная гибель или хотя бы даже призрачная надежда? Раз не уверен, как поступить – поступи правильно.
Сода скинул с себя попону и из последних сил поковылял к краю ямы:
— Могу я узнать мнение своих ребят?
Рейден поднял торжествующий взгляд на возвышавшихся над ним всадников, канцлера и врача: «Должен, Сода. Должен».
Они одного за другим подняли оставшихся воинов на поверхность. Никто уже не прятал от них оружие. Республиканский маршал лично помогал доставать обессиленных воинов из ямы. Тех, кто не мог идти сам, он укладывал в телегу, пока солдаты носили им горячий чай или втихаря протягивали свои фляги.
Северный командир метался от одного воина к другому, проверяя, всё ли в порядке. Маршал взял его под руку и, усадив у костра, подал чашку чая с несколькими сырными лепёшками: «Сода, не геройствуй. Отдохни-ка лучше».
Генерал ничего не ответил и только обхватил своё горло руками.
— Кто ваш врач? — Спросил Рейден, обеспокоенно наклоняясь к нему.
Взъерошенный парень, стряхнул с себя сон, поднялся на тонкие, словно воробьиные, ноги и поковылял к командирам: «Я!».
Он отдал воинское приветствие, пошатнулся и завалился вперёд. Несколько вовремя подоспевших республиканских солдат подхватили его и усадили на землю.
— Ясно всё с тобой, — усмехнулся маршал. — Налейте-ка ему. Антон, Вы как? Силы есть?
— Да, конечно, — кивнул врач невпопад.
— Не Вы ли мне недавно рассказывали про кислородные маски? Залезайте на Дзина и поспите хотя бы час.
Господин Шульц не стал отказываться от столь соблазнительного предложения, наспех доделал свои дела и неуклюже вскарабкался на коня, прислоняясь горячей щекой к металлическим доспехам спутника.
К ночи колонна наконец добралась до ворот деревни, патрулируемых армией генерала Андо.
Рейден выбрался из обоза и подозвал своих солдат. Вместе они выносили на руках тех северян, кто не мог двигаться самостоятельно – почти всех. Среди них был и господин Накаяма.
***
— Итак, содружество? Что ж, кажется, мы пришли к согласию, Рин-сан, — радостно воскликнул господин Сакай и подлил ему в чарку ещё немного рисовой водки.
Канцлер выставил ладонь вперёд, давая даймё знак – им обоим уже достаточно:
— Нет, господин Сакай, осталась ещё вещь, которую мы обошли вниманием, — он слегка повернул голову.
Рейден, до этого стоявший поодаль, облокотившись на хлипкую деревянную стену и сложив руки на груди, поклонился им обоим.
Даймё кивнул: «А, это и есть тот самый гениальный полководец? Мстительный Дух из преисподней? С удовольствием выслушаю Вас, Андо-сан».
Воин прижал руки к торсу и снова сдержано поклонился:
— Моя просьба будет касаться господина Накаяма.
— Ты хочешь говорить о Соде? Об этом предателе? — Сакай театрально отмахнулся и залпом осушил свою чарку, давая понять, что судьба генерала уже давно решена и обжалованию не подлежит. — Андо-сан планирует заступиться за офицера, с которым сражался? Однако ж, это интересно.
Поклонившись в третий раз, Рейден присел на циновку и поднял глаза:
— Стало быть, слухи верны. Вы осуждаете его действия, — спокойно заключил он. — Я лишь хотел попросить Вас сменить гнев на милость и наградить его.
Господин Сакай едва заметно повернулся к Рину. Канцлер пожал плечами. Рейден как ни в чём не бывало продолжал:
— Вы удивлены? Он и его парни бились, как тигры. Будучи его новым непосредственным начальником, я уверен, что за эту битву он вполне заслуживает награды, если не повышения.
Даймё сердито махнул веером: «Повышения? Он нарушил приказ».
Рейден сдвинул густые брови:
— При всём уважении, приказ «Не отступать» ни разу не был нарушен. Нас разбили на нашей же территории.
— Разбили вас? — Сакай в недоумении обратился к Рину. — Этот маршал – гений, но то, что он говорит – безумие.
Канцлер развёл руками:
— Цеховая солидарность. Не знаю, чего именно Рэй добивается, но полностью ему доверяю. Потому предпочту прислушаться к своему полководцу. Возможно, и Вам стоит. Не уверен также, что до конца понимаю логику, но похоже, дело обстоит так: в этой битве Север не поиграл. Следовательно, не победила и Республика.
— Но говорить о безупречной победе как о поражении, — даймё пожал плечами.
Рейден помотал растрепавшимся пучком волос и вмешался, отчеканив:
— Накаяма-сан показал себя выдающимся командиром и воином. Это генерал стальной воли и чистого сердца. Ему недостаёт терпения, однако он обладает гибким разумом и способен учиться прямо во время боя.
Господин Сакай благосклонно улыбнулся: «Я отдал бы многое за такого командира, как у Вас, Рин-сан. Он умён и учтив».
Рейден прикрыл глаза:
— У Вас уже есть идеальный командир. И единственное, что Вам нужно отдать за него – несколько месяцев. За это время терпению научитесь вы оба.
Повисло молчание, за которым могло последовать, что угодно. Неожиданно оба правителя разразились хохотом, чокнулись и выпили ещё по чарке. Даймё махнул рукой:
— Ладно уж, убедил ты меня, Рэй. Где сейчас прячется этот твой Накаяма?
Поджав губы, воин рассказал о состоянии, в котором до сих пор находится Сода. Лицо господина Сакая снова помрачнело: «Иными словами, он подослал Вас меня разжалобить?».
— Чтобы о таком просить, он ещё ни разу не пришёл в сознание.
Даймё сложил руки на груди и обратился к Рину: «Но Вы сказали, что остальным значительно лучше».
— Они с семьёй ели ту же еду, что и все. Если верить врачу, холод, голод и нервное напряжение подточили здоровье и почти довели дело до конца. Неудивительно, что так тяжело слегли именно он и полковой лекарь. Обоим день ото дня становится только хуже, несмотря на все наши старания.
Сакай напрягся и понизил голос: «Врачи ничего не говорят? Есть шансы?».
— Как и сказал мой господин, доктора винят нервы. Сода и лекарь терпели все те же лишения, что и остальные, но были при этом теми, на кого легла бы ответственность за гибель армии и деревни, — маршал опустил глаза, в его голосе послышался надлом. — Да, господин Сакай, для себя они объясняли это именно так: победи или проиграй – все обречены. Разница лишь в том, что победа дала бы вам время. За это время, будь то минута, час, день или месяц, ребята готовы были отдать жизни.
— Что ж, раз ты так считаешь, — даймё приоткрыл рот и вскинул брови. — Рин-сан, это и Ваша точка зрения?
— Вполне. С удовольствием подпишусь под каждым словом Рейдена. Я был тогда с ними и видел всё. Сода – поразительный молодой генерал, хотя он и одного со мною возраста.
Господин Сакай сложил руки в замок: «Возможно, вы считаете нужным объяснять мне, почему не стоит убивать такого выдающегося подчинённого, но, уверяю, он с самого начала был в полной безопасности».
— Во время боя Сода несколько раз касался ладонью горла, — спокойно парировал Рин.
— В бреду он держал мою руку и умолял пощадить хотя бы семью, — добавил Рейден.
Даймё задумался: «Вот как? Возможно, мой отец и был слишком строг с ним и с Накаяма-старшим. В конце концов, думаю, мне стоит сходить проведать их с лекарем».
Часть 3. Глава 10: “День, когда никто не умер”
К вечеру следующего дня Глэдис наконец удалось вырваться с работы, и теперь она вовсю готовилась вслед за мужем отправиться с благотворительной миссией в истерзанное пеллагрой поселение. С недавних пор таинственный флёр вокруг Антона сделал паломников частыми гостями этих мест, потому она совсем не удивилась, когда во время сборов в дверь позвонили. Однако увидев на пороге отца Шульца, госпожа Юхансдоттер всё же в недоумении вскинула бровь.
Клаус предложил свою помощь, и, зная о, мягко говоря, натянутых отношениях старшего и среднего Шульцев, наравне с нелестными высказываниями первого относительно зверолюдей, в идеальном мире она, не раздумывая, отказала бы. Если, конечно, в идеальном мире вообще существовал бы род Шульцев. Однако мир не идеален, и Глэдис теперь имеет к этому непосредственное отношение. Педиатр решила дать Клаусу шанс, как когда-то дала его Антону. Как, зачем-то, словно птичка в терновых кустах, нанизывая себя на шипы, раз за разом давала Антону шанс. В конце концов, как справедливо говорит Рейден: «Бывает, лист тонет, а камень плывёт».
Едва завидев в дверном проёме отца, хирург вздрогнул и нахмурился. Однако рассеянное внимание сразу отвлекла на себя вошедшая за ним Глэдис – Антон растаял в улыбке и невольно бросился к ней, обвивая плечи длинными руками. Когда первая волна нежности схлынула, морщинка на его на лбу снова дёрнулась: «Что вы оба тут делаете? Тебе же вредно, а он… он вообще… он же».
— Твоя мать сидит с Ингой, а Клаус сам предложил помочь. Врачей не хватает, не раскидываться же ими, — строго и уверенно начала она, а затем поднесла указательный палец к его носу. — И вообще, что значит “вредно”? Я беременная, не больная. И я педиатр. Хочешь запретить мне лечить детей?
Он пристыженно отвёл взгляд, затем снова поднял его и кивнул: «Прости. Ты права. Ты знаешь, что делаешь».
Глэдис встала на цыпочки, ласково взяла его за небритый подбородок и поцеловала в щёку. Затем сняла его с носа заляпанные очки и приложила свои тёплые ладони к глазам с тёмными кругами:
— Не спал, бедняжка? И за взрослыми, получается, всю ночь приходят?
— Приходят? За взрослыми? — Он склонил голову на бок, прикрыл веки и зажмурился.
Она поднесла ладонь к губам: «Ой!».
Госпожа Юхансдоттер и господин Шульц молча смотрели друг на друга, пока Глэдис наконец не сдалась: «Ладно, твоя взяла. Если прямо сейчас пообещаешь лечь в постель, ночью я всё покажу».
Затаившись под кроватью на сыром деревянном полу, Глэдис с Антоном уже около часа молча чего-то ожидали. Хирург то и дело поглядывал на жену, изрядно переживая за её физическое и психическое здоровье. Ребёнок на койке над ними закашлялся и перевернулся на бок.
— Всё ещё не понимаю, чего мы тут ловим? — Прошептал Антон. — Не замёрзла?
Не дождавшись ответа, он переложил своё пальто ей на плечи. Глэдис резко цыкнула, поднесла палец к губам, а затем им же указала в сторону двери. Антон замолчал, зевнул и, устроившись поудобнее, присмотрелся.
Через пару минут чёрный силуэт, скользнув сквозь щель между дверью и полом, поднял костлявые фаланги. В этот же момент Глэдис без предупреждения выскочила из-под кровати и, беспорядочно размахивая шваброй, подлетела к нему, тесня за порог.
Когда она, взлохмаченная и запыхавшаяся, с торжествующим видом повернулась к Антону, схватившемуся за окровавленный нос, корчившийся в постели мальчик застонал и распахнул глаза. «Тише, птенчик. Пей водичку», — она приподняла его голову, поднесла к губам чашку с лекарством и терпеливо дождалась, пока ребёнок сделает несколько глотков. Мальчик снова кашлянул и отвернулся к стенке. Педиатр накрыла его пушистым пледом, затем выдохнула и обратилась к Антону, стараясь не замечать, как тот потирает место ушиба:
— Видел? Сегодня уже больше не придёт, — процедила она. — Кончилось детское время.
— Что вам всем с’гелал мой нос? И что это бы’га за хтонь? — Воскликнул Шульц, но, покосившись на ребёнка, одёрнул сам себя и добавил уже тише. — Чего оно хоте’го?
— Малютка-жнец, — пояснила Юхансдоттер. — Не встречался с ними ещё? Когда Тёмный Жнец приходит сам, это уже серьёзно. За Таем он лично приходил.
Антон поднял брови и заглянул в её спокойное лицо: «За Таем? Когда?».
— Двенадцать лет назад, когда вы с Отто мирно дрыхли в гостиной.
Он почесал лоб: «П’гости, не владею те’гминологией. Можно для хи’гу’гов?».
— Ну, я часто этим занимаюсь. Почти каждую ночь. Приходят и на протяжении дня, но видно их, как звёзды, только в темноте. По крайней мере, меня так учили.
— А ты… ты ’гто вообще? — Вдруг спросил Антон.
Глэдис пожала плечами:
— Педиатр. Примерно в тридцать меня закидали камнями на площади. Это не пулевое ранение – отметин, как у тебя, не осталось. Людолень воскресил в виде сосуда. Как и тебя. Так я и стала ведьмой, которой меня все считали. Но мстить не пошла, хотя и работала на Него, — она вздохнула. — Октай, если ещё не догадался, тоже Его проект. «Разгром». И я у этого проекта, вроде как, «chef». Ты нужен был, чтобы вырастить из мальчика монстра. Но когда я поняла, что это должен сделать ты… Ну, я имею в виду, я изначально не хотела выполнять приказ, но ты. Ты убедил меня, что из Его замысла всё равно ничего не выйдет. Ты никогда не делал то, что от тебя нужно. Ещё вопросы?
Он сложил пальцы в замок, сглотнул, смывая слюной поглубже в пищевод и ниже тот вопрос, который рвался быть заданным. Вместо этого его губы проартикулировали совершенно логичный комментарий:
— Я думал, зве’голюди появились только в п’гошлом веке.
Глэдис скрестила руки на груди: «Всё новое – хорошо забытое старое. Посмотри хотя бы на египетский пантеон».
— А что за Хейен та’гой, кото’гому войско поклоняется?
— Да так, — отмахнулась она, — мёртвый божок воины. В какое-то время демиургов много развелось, а теперь осталось только двое, и с обоими ты уже знаком: Смерть, он же Людолень, и Шон.
Господин Шульц готов был задавать всё новые и новые вопросы, но Глэдис выставила вперёд руку, опустила голову и зевнула: «Погорячилась я с секцией вопрос-ответ. Давай так: всё объясню, но только завтра».
Он зевнул в знак согласия.
***
Господин Накаяма прикрыл веки, пытаясь сосредоточиться и понять наконец, что именно у него болит. Полный провал – по всем расчётам выходило, будто болит тело целиком, включая даже мысли. Не прошло и минуты с тех пор, как он смерился с неутешительными выводами, а его размышления уже были бесцеремонно прерваны: «Сода, слышишь мой голос?».
Генерал задрал голову и огляделся:
— Господин Андо?
Рейден, паривший над его ухом, поджав под себя протезы, медленно опустился на припорошённую пеплом землю. Взгляд его карих глаз казался напряжённым, едва ли не обеспокоенным: «Мальчик, сейчас внимательно: времени мало».
— Я умер? Мы в аду?
— Пока нет! — Нетерпеливо выпалил маршал. — Ну вот опять вы за своё. Доктор поддерживает жизнь в твоём теле, но долго так продолжаться не может, Накаяма. Оно доведено до крайней черты. Ты умираешь.
Сода выдохнул и, поковыряв землю носком ботинка, кивнул в знак понимания. Перебивать старшего товарища он не стал.
— Место, где мы сейчас, называется Муравейником. Но об этом позже. Последний шанс тебя спасти – вывести отсюда. Иначе никак.
Сода прикрыл веки и качнул головой, на этот раз осознанно: «Раз требует судьба – так тому и быть. Пора уходить с честью. Дорогой цветов».
— Вооо дурак! Видишь тут цветы? — Он провёл ладонью вдоль серых колючек и жухлой травы. — И я не вижу. И их нет. Боги не хотят твоей смерти. Как и деревня, и обе армии, семья. И я. Я не дам такому таланту загнуться! — Безапелляционно заявил он и, схватив Соду за запястье, потянул вперёд. — Ну же, время не ждёт. За мной!
Генерал осмотрелся на бегу: за Рейденом тянулись ряд могил и вереница скелетов, в воздухе с его стороны витали прах, пепел и кровавый дым. Сода повернул голову – его собственную сторону всё сильнее заволакивало густым туманом.
— Андо-сан?
Маршал проследил за взглядом ученика, и дистиллированным голосом произнёс: «Похоже, на твоих руках ни капли крови. Похвально. Надеюсь, так оно и останется. Под ноги смотри только». Указав на шипы, он снова дёрнул кисть северного генерала. Накаяма поднял на наставника глаза:
— Ядовитые?
— Колючки, — пояснил тот. — Души мелких завистников и сплетников. Один тебя не убьёт, но несколько – спокойно. Они здесь до момента освобождения. Что тогда произойдёт – мне неведомо.
Сода остановился и, опередив вопрос Рейдена, спросил сам:
— Господин Андо? Кто Вы такой?
Маршал обернулся, присел на корточки и подсадил ученика себе на плечи: «Хотел бы я знать. Тот, кто знает, мне не докладывает».
Сода вдруг дёрнулся, выпрямился в струну и прислушался. Рейден настороженно следил за его действиями, но сам ничего не говорил.
— Слышите? Мне кажется, или кто-то…
— Точно, кто-то плачет, — Рейден огляделся. — И я даже знаю, кто. Ирука!
Он сложил ладони рупором и вновь позвал волчицу, на этот раз громче. Неподалёку послышался яростный лай. Маршал и генерал переглянулись и, сойдя с тропы, метнулись к оврагу, поднимая в воздух пепел и останки чёрной травы.
— Ну вот, как я и думал. Твой врач. Имя мне назвать отказывается. Ведьмочка, что о нём заботится, говорила, но, — он щёлкнул пальцами – огонёк на ладони зажёгся и высветил тёмную фигуру, забившуюся в трухлявое дерево. — Ох ты… Глянь! Весь в колючках.
Сода аккуратно приблизился к своему лекарю, но Рейден жестами остановил его, указав сначала на свои протезы, а затем на заросли терновника под ногами. Кивнув и сделав шаг назад, генерал снова взволнованно посмотрел на наставника: «Можно как-то помочь?».
— Можно-то можно, только вот меня он не слушает совсем. Как и кое-кто другой. Подзови. Тебе, глядишь, поверит. Только руками не тронь – сам колючек понацепляешь.
Сода сжал губы и поднял на Рейдена полные надежды глаза. Тот вздёрнул брови и развёл руками, затем почесал подбородок Ируки. Генерал сглотнул: «Тору, вставай, мы уходим».
— Накаяма-сан? Что происходит?
Сода выпрямился в полный рост, и произнёс, скорее для Рейдена, чем для врача: «Хотел бы я знать. Тот, кто знает, мне не докладывает».
Сода сделал шумный вдох ртом – Рейден бессильно повалился на пол. Затем поднялся на четвереньки и подполз к спальному мешку северного генерала:
— Жить будет дурик ваш, — прощупав пульс на шее, он рывком подхватил голову подопечного за затылок. — Воды, быстро!
Ему протянули заранее заготовленный стакан. Рейден несколько раз ударил больного по щекам, пока взгляд последнего не сосредоточился наконец на маршале: «Накаяма, не глотай, плюй! Плюй тебе говорят, осёл!».
Сода сплюнул вспенившуюся, но прозрачную воду прямо ему в ладонь. Облегчённо выдохнув, Рейден снова поднёс стакан к его разбитым губам:
— Молодец, теперь можешь пить. А вы, Антон, предупредите госпожу Глэдис: её питомца мы тоже зацепили.
***
Сода потянулся и разлепил веки, в которые настойчиво бил ещё никого не согревающий солнечный луч.
— А, Накаяма! — Сощурился Рейден. — Госпожа Кику, как и обещал – Ваш муж. Живой и практически здоровый.
— Господин Андо? Кику?
Генерал приподнялся на локтях, но маршал осторожно толкнул его ладонью в грудь, повалив обратно на спальный мешок. Жена прильнула к Соде и, обняв за шею, поцеловала в заросшую щетиной щёку:
— Родной ты мой, всё хорошо. Рейден-сан, — она легонько коснулась плеча республиканского командира и улыбнулась, — принёс нам еды и привёл докторов.
Отпихнув одеяло, господин Накаяма, вопреки уговорам супруги, присел, подвернув под себя ноги. Несмотря на все усилия, он отчётливо поёжился, когда раненая голень коснулась футона:
— Сколько погибших? — Нервно потерев ладони, он посмотрел Рейдену прямо в глаза. — С нашей и с вашей сторон. И что сделали с телами моих ребят? Простоите, возможно, сейчас не играет роли, но мне важно знать.
— Погибших? Вообще-то никто не умер, — мягко улыбнулся Рейден.
— В смысле? Погибших нет?
Кику радостно захлопала в ладоши, а республиканский полководец развёл руки в стороны и стремительным кивком подтвердил смелую догадку. Сода скривился и, схватившись за голову, всхлипнул:
— И правда спас мой народ. Как обещал. Я тебе, — он упал на пол, обнял холодные металлические лодыжки и зарыдал, трясь о них щекой и оставляя белёсые разводы, — я Вам не верил. Не верил, а Вы взяли и спасли! Теперь, — он отдышался и схватил добродетеля за хакама, — теперь никакая казнь не страшна. Хвала Хейену!
Кику прикрыла рот рукавом жёлтого кимоно – бледное, но не от белил, как у Мэй, а от голода лицо исказила гримаса немой боли. Рейден большим пальцем поднял Соду за подбородок:
— Кику-сан, должно быть, самая несчастная женщина в мире. Вашему супругу хватает ума, чтобы в одиночку спасти целую деревню, но он, тем не менее, настолько глуп, что считает, будто таких воинов пускают под нож. — Маршал перевёл взгляд на генерала и передал ему миску с рыбным бульоном. — Такого полководца должно на руках носить.
— Так они в порядке? — Впавшие глаза на обескровленном лице лихорадочно искали подтверждения неожиданно свершившемуся чуду. — В порядке ведь?
Госпожа Накаяма отвернулась к стене и тихо всхлипнула. Рейден обхватил его запястье, прощупывая пульс. Затем хмыкнул и, пару раз хлопнув коллегу по щеке, силой влил бульон тому в рот: «Потихоньку приходят в себя. Даже лекарь. Его, правда, пришлось на время отдать под крыло Оракул, но ничего – скоро увидитесь».
— Эм, могу я, — робко шепнул Сода, — поговорить с Вами? Наедине.
Кику поклонилась и, тщетно силясь скрыть возмущение, удалилась прочь. Рейден нагнулся к подопечному поближе: «Как себя чувствуете?».
— Спасибо, хорошо, — смутился он. — Я хотел поговорить о том, что Вы мне тогда сказали. Вы спасли…
— О Хейен, за что ты меня караешь? Все выжили, всё хорошо, — подбодрил его маршал, хотя и с изрядной долей раздражения. — Угомонитесь уже. Забудем?
— Забудем? Но если бы я тогда, — не унимался Сода, — если бы сделал, что должен…
Рейден, не глядя, протянул ему стакан воды:
— Ты и сделал, что должен был. Не глупи, Накаяма, ничего бы не изменилось. Я дал своим приказ пальцем твоих не трогать, — он беспечно пожал плечами. — Откажись вы сотрудничать, остались бы в ямах. Мы бы скинули лопаты и еды – и ебитесь, как хотите. А так Вы сэкономили нам обоим кучу времени и сил.
Сода сделал глоток, поперхнулся и в недоумении уставился на старшего товарища: «То есть как? К чему тогда был весь этот цирк?».
Рейден похлопал его по спине:
— Вообще-то не цирк, а театр военных действий, — надул губы он. — Молодёжь! Совсем не понимают красивых жестов. Формально мне просто нужна причина находиться здесь. Но, по правде говоря, целью моей было узнать, кому именно служите Вы с армией.
— Я не понимаю. Я служу даймё, господину Сакаю...
— Ооо нет. Вы служите своему народу, хотя, к чести будет сказано, и господина предавать не хотели. Это похвально, и, будьте уверены, Ваш хозяин об этом уведомлён. Я разъяснил ему ситуацию, — он снял повязку со лба Соды, смочил её водой, выжал и снова обмотал вокруг его головы. — Он полностью удовлетворён Вашими действиями. Не переживайте ни о чём. Поля обработали и засеяли, будем поливать, пока Ваш народ не встанет на ноги. Границы тоже защищают мои ребята. Теперь уже просто на всякий случай: не думаю, что кто-то снова осмелится напасть. В общем, отдыхайте.
Он похлопал больного по бедру и уже готовился встать, когда Сода схватил его за рукав: «Никогда не думал, что скажу это захватчику, но, Хейен свидетель: Вы наше спасение. И всё же… Вы уже миллиард раз сказали, почему, но всё же почему?».
— Потому что лично знаю, каково получить помощь, когда надежды уже нет. Теперь это знаете и Вы. Вы спасёте кого-то ещё и так далее. Хочется верить, что однажды очередь снова дойдёт до меня. Понял?
Глаза Соды снова намокли:
— Я ещё никогда не встречал таких, как Вы, Андо-сан, — пробормотал он.
— Встречали, Накаяма, встречали. Просто не обращали внимания, — Маршал тыльной стороной ладони отёр слёзы с его щёк. — Наши правители договорились на объединение армий. De jure вы мой подчинённый, de facto – равный и, надеюсь, преемник.
Господин Накаяма поклонился старшему товарищу: «С радостью стал бы Вашим учеником».
— Вам смысла нет. Станьте лучше моим другом. Это дело, признаться, мне осточертело ещё когда я был в Вашем возрасте, если не раньше. Но в тебе, Сода, есть что-то, чего не хватило мне, — он вздохнул. — Надеюсь, твоему поколению удастся раз и навсегда покончить с распрями в лесу. И я тогда уйду на покой. К людям.
***
Глэдис устало усмехнулась: антураж тканевого шалаша, изнутри освещаемого лишь тусклым лепестком костра, полностью соответствовал представлению обывателя о ведьмином логове: с потолка свисали пучки сухих трав, многочисленные полки были заставлены амулетами и баночками с неопознаваемым содержимым, в углах виднелась заиндевевшая паутина. Красиво – да, функционально – едва ли. А в такие холода ещё и вредно. Особенно дышащему на ладан мальчишке. Особенно, когда у него едва прорезался дар Рейдена замерзать и тухнуть, едва только столбик термометра опустится к десяти по Цельсию. Ладно, Оракул: та напускает туману для пользы дела, а тут что? Дилетантизм да профанация.
Но собственный его дом, если домом назвать можно коморку в лазарете, продувался ещё сильнее. Пришлось довольствоваться малым. А тут ещё Антон все уши проворчал, какой нагоняй устроит Соде, лишь только тот очнётся. Там за коллегу, естественно, вступится Рейден. И обоих понесёт, и оба будут правы. Vilket kaos! What a shitshow! Но хотя бы жене хирург же обязан внушить, что врач вообще не может быть комбатантом. Нельзя допускать, чтобы в руки доктора попало оружие. А зачем доказывать, раз Глэдис и так всё понимает? Про жилищные условия он тоже побрюзжал, и тоже обоснованно, да только при чём при этом всём Сода? «Легко быть умными с высоты Женевской конвенции или Бусидо. На деле вы оба вещаете с гор проб и ошибок. Между вами бездна, а в ней – бедолаги, которые едва-едва выживают», — успокаивала она его, растирая свои ноющие бока. Но Антона история задела. Он этого явно так просто не оставит. Готовится третий раунд. Ещё и живот, как назло, болит. Так не вовремя.
Шон встал напротив костра и оглядел сначала военного врача, затем двух ведьм, задержав взгляд на животе лисицы, и в конце концов вздохнул так, словно скинул с плеча двадцатикилограммовый мешок цемента: «Ну показывайте, где тут купель».
Глэдис медленно поднялась с колен, отёрла руки о джинсы и обернулась на него: «Ты, рыболов? Зачем пожаловал?».
— Зачем? Чертёнок весь в колючках. Часа не протянет – и все усилия Рейдена прахом. И твои, видимо. Ты-то что тут забыла, лисица? Не детей ты разве лечишь?
Она склонила голову на бок и сделала шаг в сторону, освобождая ему путь к спальному мешку больного: «Значит, Шейлу ты всё-таки слушаешь? Да, я педиатр. А это шестнадцатилетний подросток, знакомься».
— Вот как? — Шон расстегнул молнию и закинул липкое от пота тело врача на плечо, затем взгляд бога упал на юную ведьму. — А ты кто?
Девушка растерялась. За неё сухо ответила Глэдис: «Местная. Самородок».
— Ясно. Мегера моя по твою душу, поди, скоро прилетит, — он цокнул языком. — Рейден, вот охламон! Снова таскает мне шкетов: лечи, корми. А что я с ними делать буду, спрашивается? Крестовый поход детский? — Он вынес врача из шалаша и прямо у порога кинул в свежевыпавший снег, затем выпрямился, отдышался и ткнул пальцем в Глэдис. — Тоже детей вербуете?
Она стыдливо прикрыла живот клетчатым шарфом: «Так вышло. И вообще, почему из-за ваших с Ним дурацких игр мы должны прекратить жить?».
Шон снежком растёр лоб, щёки и ладони Тору. Затем его локти и бёдра:
— Вот и у меня тот же вопрос, дочка. Зачем всё это? Это Шульцевский-то?
— Тору? Тоже местный, — она вдруг поймала на себе его терпеливый взгляд. Думать становилось всё тяжелее. — А, да, наш с Антоном. Прости, здесь… работы много.
Шон покачал головой и растёр плечи воина:
— Ну вот умная же ты баба, — он задумался. — Мегера моя говорит вас бабами не называть, — он растёр кожу Тору ещё одним снежком и тыльной стороной ладони смахнул с уголков его губ чёрную пену. — Как тогда? Сударыня?
Глэдис присела на корточки, поддерживая шею врача: «Лучше. Можно по имени, и уж точно не мегера. Напомни потом провести тебе базовый курс этикета».
— А ты? У тебя имя есть? — Он указал на юную ведьму. — Нравится он тебе?
Та покраснела и стыдливо опустила глаза, затем поклонилась: «Я Айно. По правде говоря… да».
— Эээх, внучка! Да куда ж вы, молодые ведьмы, всё на врачей вешаетесь? Мёдом намазано? — Он передал Тору им в руки. — Кутайте, шанс есть. Оклематься.
— Они не называют нас мегерами и ведьмами, — вмешалась Глэдис, вздёрнув покрасневший кончик носа, окутанный паром изо рта. — И говорят, что любят. Может и через двадцать лет, но зато не через три тысячи.
Бог отвернулся, очевидно делая вид, что не услышал её замечаний:
— Дрожит. Не уверен, что дотерпит, — Шон приподнял полу свитера и прижал воина к своим рёбрам. — Подождём тогда вместе Шейлу. Тут ему не место, слишком холодно. Пусть забирает их обоих. И тебя, лиса. Тебя тут тоже быть не должно. Хочешь детей лечить – лечи в тепле.
Глэдис поднялась на ноги и скрестила руки на груди: «Что-то ты больно добрый стал». На эту реплику бог тоже внимания не обратил, лишь козырьком поднёс мозолистую ладонь ко лбу и сощурился на заходящее солнце:
— Помяни балбеса – бежит, — спокойно сказал он и заблаговременно скорчил недовольную гримасу. — Снова ты? Опять наплодил кучу сосудов. Ладно, Сода – он пока самый ценный твой улов. Но второй-то… ребёнок? Притом весь в колючках.
Рейден упёр ладони в колени, отдышался, а затем поднял глаза на Шона:
— Помоги ему. Ему нужно… как со мной тогда. Я всё тебе возме…
— Да сделано давно, валенок, — остановил его бог и, вздохнув, снова приподнял свитер. — Выглядишь лучше. Лекарство пьёшь её?
Рейден кивнул.
— Ясно. Ну, поздравляю. Дочке привет. А лису передай, что врач и обе ведьмы. Или ведьма и оба врача – чёрт их разберёт, у нас. Пусть и он поторапливается, — произнёс Шон, проходя мимо, но вдруг обернулся и добавил. — И вот ещё что, Упуаут: есть разговор. Но это уже, как все придут в себя.
Маршал вздрогнул и, втянув носом морозный воздух, закашлялся.
— Ага, вспомнил, стало быть, — ехидно улыбнулся Шон. — Думал, один умеешь старыми именами раскидываться?
***
Господин Шульц воспользовался неожиданно радушным приглашением, едва о нём узнав. И, как оказалось, очень вовремя. Прошло около шести часов, и бремя заботы о перепуганной юной ведьмочке и начинавшем понемногу приходить в себя Тору, теперь полностью лежало на его сутулых плечах.
Антон отёр пот с лица подростка – тот всё никак не успокаивался. А вдобавок Шульцу выпала нелёгкая доля подробно пересказать ему события предыдущих дней, однако от хирурга едва ли можно было требовать полной объективности. Под конец рассказа он бессильно облокотился спиной о стену и, вытянув ноги, хрустнул суставами:
— А та, что о тебе заботи’гась до моего п’гихода, только что ’годила нашего сына. Ещё у меня сын на па’гу лет ста’гше тебя. И дочь, на па’гу лет м’гадше вот тебя, — он указал на Айно. — Я больше всего на свете хочу сейчас быть ’гядом с ними. Но твои жизнь и здо’говье под у’гозой, — он замолчал, а затем снова продолжил. — Так же думаете вы с моей женой. Таков путь врача. Иначе она бы сейчас лежала в тёплой больнице, а не в лесу. А ты не пе’геносил бы пелла’гу тяжелее всех. И я с’гелаю всё, чтобы ты поп’гавился и наконец пе’гестал выживать изо дня в день.
Его ногти теребили складки брюк и слегка шкрябали пол: диалоги-исповеди и так всегда давались нелегко, а теперь рядом не было даже сигареты, чтобы хоть немного подавить неловкость. Антон перевёл дыхание и поправил повязку на лбу Тору, продолжая говорить, глядя в пустоту:
— Насчёт болезни: ты сделал всё ве’гно. Оставался только шаг – понять, что беда не в инфекции, а в питании. Причём не в том, что вы едите, а в том, чего не едите. Ваши п’гоблемы начались после пе’гекрытия ’геки с ’гыбой. Ты, похоже, был ещё ’гебёнком и не помнишь времён до, — Антон щёлкнул по шприцу и выпустил струйку препарата в воздух. — Когда ты ешь пищу, нужна тебе не она сама, а полезные вещества в ней. Штука, что у меня в ’гуках, называется «шп’гиц». Им я могу вп’гыснуть эти самые по’гезные вещества п’гямо в к’говь. Не нужно ж’гать, пока твой ослабший о’ганизм выделит из пищи полезное. Будет слегка больно, у нас гово’гят «кома’гик у’гусит».
Прикосновение иглы заставило Тору поморщиться.
— Ну вот, ско’го по’гегчает, — вяло улыбнулся Антон, и его глаза снова потухли.
Юный врач схватился за голову, затем неловко ударил себя кулаком по бедру: «Но мог же я догадаться. Это очевидно!».
— Совсем не очевидно, пове’гь мне. Да и знаешь, если бы ты и догадался, что толку? Уве’ген, будь у тебя еда, ты бы и так всех нако’гмил. Но еды у тебя не было. Зато твоя ’габота помогла им п’годе’гжаться. Ни один не уме’г. Тебе достались самые т’гудные в’гемена, и ценой п’годления их жизней чуть не стала твоя.
— Правда не хотите уйти? — Парень закусил нижнюю губу и с надеждой заглянул господину Шульцу в лицо. — Неловко. Вас же ждут. Вы там нужны.
Антон положил ладонь ему на лопатку и горько усмехнулся:
— Не в том смысле, в каком нужен тебе. Как и сказал, она сейчас могла бы быть в более п’гиятном месте, — он обернулся к Шону. — Без обид, у вас тут уютненько, и все дела. Я п’го то, что ей бы сейчас лежать где-нибудь спокойно, а не скакать по лесам с медицинской сумкой наперевес. Но она ’гешила, что ей важнее спасать детей. Таких, как ты. Таких, как наши дети. Это важно и мне. И я не ’газоча’гую ни их, ни её, ни себя.
Шон, до этого стоявший, скрестив руки на груди и облокотясь плечом о дверной проём, вздохнул. Выйдя из комнаты, он медленно поднялся по лестнице и постучал в собственную спальню. Обведя взглядом почти библейскую сцену, он обратился к Шейле:
— Ведьма, — после того, как на его призыв откликнулись обе, он уточнил, — да не ты лисица. Моя ведьма. Сходи-ка у доктора поучись уколы делать.
Оракул прищурила один глаз и поморщилась:
—Сдурел опять, старый маразматик?
Бог подозвал её взглядом, а когда та приблизилась, шепнул: «Ну видишь же – им вместе бы побыть. Дай ему её обнять».Шейла отпрянула, посмотрев на него округлившимися глазами, затем отрывисто кивнула и сбежала вниз по лестнице.
Шон рухнул в кресло рядом с постелью Глэдис – та ближе прижала маленького Отто.Бог и педиатр помолчали, глядя в одну и ту же ромашку на обоях.
— Что это с тобой? — Наконец не выдержала она.
— Со мной? Что с вами?! Одна вдруг доверилась кому-то, другой доверия достоин стал. Не лисы, а тьфу! — Он брезгливо сдвинул брови. — Победили вы. Я так не играю: с вами нынче воевать, что щенков пинать. Тошно, — пробормотал он, а затем добавил так тихо, что даже с кровати рядом было едва, однако всё же слышно, — самому от себя.
— Бывает, лист тонет, а камень плывёт?
Он помолчал, затем откинулся на грядушку. Глэдис отняла ребёнка от груди и неуверенно протянула Шону. Тот дождался, пока она кивнёт, и двумя пальцами пожал маленькую ладошку.
— Вспомнил, почему ненавидел лис? — Серьёзно спросила она.
В этот момент, судя по глухим ударам, поскальзываясь и падая на лакированных ступенях, в комнату ворвался Антон.
Шон добродушно вскинул брови, поднялся с кресла и, махнув им на пороге, бросил: «Да так. Один твой родственничек. А, ну и поздравляю».
***
Они наконец нашли свободную лавочку и, наслаждаясь нежно-розовым, закатом без сил повалились на промёрзшие доски. Дни становились длиннее и теплее, и солнца было уже не так жаль. Брусчатка покрылась инеем, словно старая шоколадная плитка.
— И как тебе мир людей? — Рейден вручил Умэ сладкую вату, параллельно отбиваясь от Ируки. Собака зевнула, продолжая вилять хвостом в надежде, что ей всё-таки перепадёт хоть кусочек угощения. И куда подевалась вся та армейская выучка? Что у волчицы, что у него самого?
— Язык смешной, а еда ничего. Вкууусная, — болтая ногами, не достающими до земли, протянула Умэ, зевнула и прилегла ему на плечо.
Часть 4. Глава 1: “Горе и рваное платье остаются дома”
Отто и Рейден виделись теперь разве что у постели медленно, но верно выздоравливающего Йоичи, вместе с которым в их обычно, не считая пары эпизодов с пропажей в лесу, размеренную жизнь проникло молчание. До имплозии оставалось пара шагов – надо было лишь понять: навстречу или в разные стороны.
Первым давления тишины, как водится, не выдержал адвокат:
— Рэй, — он запустил пальцы во влажные от пота и начинавшие понемногу седеть русые волосы, — нужно поговорить.
Воин кивнул и присел рядом, сложив руки между бёдер. Отто покосился в пол: «Понимаешь?». Рейден пожал плечами: «Вот и всё, да?». Они помолчали ещё немного. Адвокат тряхнул головой и вымученно улыбнулся:
— И что ты, — он упёр подушечки больших пальцев друг в друга, — об этом думаешь?
— Славно, что вы нашлись, — Рейден выдохнул через рот и развёл руками с такой непосредственностью, что сомнений в его искренности возникнуть не могло.
Фон Ланге потёр ладони. Нужно было сказать ещё хоть бы что-то: «Прости. Дело не в Йо, правда». Хотя бы что-то, но не это.
— Да я почти сразу понял, что так выйдет, — усмехнулся Рейден. — Между нами много чего хорошего было, но пора двигаться дальше. Ты заступился меня, ну а теперь ты нужен ему. Я только надеюсь, что это не синдром ловца над пропастью, и вы вылечите друг друга. Не только ты его.
— И я надеюсь. А ты, получается, тоже об этом думал? Ну, что я…
— Разумеется, — вскинул брови Рейден. — Хотя ты, может, потому и адвокат защиты?
Они обнялись. Отто всхлипнул. Рейден поёжился – нужно было срочно испортить момент. Если не испортить, он станет слишком драматичным, слишком серьёзным, величественным от всего этого безмолвия вокруг. Нельзя позволить ему вырасти до чего-то особенного: как только начинаешь превращать жизнь в музей-заповедник, она костенеет и становится смертью, наброском биографии, легендой. Вода времени точит шероховатости действительности, и, чтобы не дать их жизням превратиться в витраж, Рейден неуместно пошутил: «Надеюсь, это не слёзы облегчения».
Отто стукнул его в плечо. Довольно больно, так, как ни один из них не ожидали. От неожиданности ресницы Рейдена намокли. Секунда молчания – и он вдруг расхохотался.
Напуганный собственной силой Отто посмотрел на него широко распахнутыми веками, затем, поняв, что всё обошлось, подхватил его смех. Слёзы теперь бесшумным потоком струились вниз по щекам. И они и впрямь были слезами облегчения.
Тишина наконец треснула, разлетевшись на мелкие кусочки. Звук родного голоса в трубке телефона, глупая шутка, неловкое движение – просто чтобы легенды не рождались хоть чуточку дольше. Легенды – закатки жизни на антресолях, консервы на чёрный день. Совсем без них нельзя, но в хорошие времена не помешает наконец отвлечься от производства и поедания сублиматов.
***
— А, господин Андо! Счастье видеть Вас живым. — Временный правитель западных земель протянул Рейдену руку и поклонился. — Господин Накаяма, — он кивнул в сторону Соды, даже не удостоив того взглядом, — Ваш отец был благородным воином. Я должен извиниться за платину. Мне доложили, от недостатка воды у вас у всех началась эта, как её? Подагра?
Сода нахмурился. Сначала болезненно, затем ожесточённо. Рейден тяжёлой ладонью придавил его плечо, взяв ведение переговоров в свои руки: «Вы, должно быть, слышали, что господин Рин и господин Сакай заключили пакт о мире и взаимной поддержке. Подобный ход автоматически превращает нас с господином Накаяма в союзников».
— Взаимовыгодный пакт о мире? — Он закатил глаза и хмыкнул. — Чем бы дитя ни тешилось. Я старый воин, и мне не понять модного нынче стремления избегать славных битв. Разве Вам не хочется, как предкам, запомниться удалью. А, Мстительный Дух?
Рейден приложил левую ладонь к сдвинутому вправо сердцу и низко поклонился: «При всём уважении, как воину мне хотелось бы запомниться тем, что после меня битв больше не останется».
Хозяин дома сложил руки на груди:
— Забавно. Видимо, времена моей молодости окончательно прошли, и век героев сменился веком карликов. Малодушие, но стоит ли винить в нём вас, — его шея не двинулась, но по Соде скользнул мимолётный взгляд.
— Вы правы: то время давно ушло, а Вы всё готовитесь к предыдущей войне. Винить поколение господина Накаяма в милосердии – равно, что винить мир за следование законам физики. Простите, хотя я и не могу допустить, чтобы Сода марал чистые руки, сам я язык насилия всё ещё понимаю.
Переходный правитель побледнел и привстал с трона: «Это ультиматум?».
— Отнюдь. Лишь дружеское напоминание, что в реке всегда найдётся рыба покрупней.
— Что ж, похоже, мне и правда пора на покой, раз я больше ничего не понимаю в ведении дел. Мир – дело молодых. Придётся вам говорить с моей свежеизбранной преемницей.
Лицо Рейдена оставалась непроницаемым, словно он ожидал подобного исхода. Когда она вошла, он низко поклонился, вытянув руки по швами: «Госпожа Абэ». Произнося её имя, маршал обхватил затылок Соды и склонил его голову.
— Господин Андо, — она кивнула и прикрыла глаза, затем обратилась к Соде. — Господин Накаяма, Вы не желаете даже поприветствовать меня?
— Пока мой народ бился в агонии, Вы надеялись заполучить наши земли. От меня можете ожидать лишь взаимности. Взаимной вежливостью тут не пахнет.
Сода перевалился с ноги на ногу, едва не рухнув на мраморный пол. Рейден подхватил его под грудь, а новоиспечённая правительница поморщилась: «Что ж, Ваши претензии как минимум несправедливы. Я не заслуживаю их, ведь правлю лишь второй день. Да и, если хорошенько порасспрашиваете наставника, на поверку окажется, что и он не без греха. Не так ли, Мстительный Дух?».
Рейден поправил на своём плече сжавшуюся в кулак руку Соды, досчитал до семи, выдохнул и вмешался:
— Довольно, вы оба! Госпожа Абэ, хотя Вы и правите лишь пару дней, всё ещё являетесь правопреемницей отца. Не удивляйтесь, что по его делам и долгам судят и о Вас, хоть и тянется история с предыдущей династии. Сода, просить тебя сохранять голову холодной бессмысленно – слишком многое ты вытерпел. Однако мы здесь, дабы ситуация не повторилась. Чтобы вместе строить будущее, нужно отказаться от вражды в прошлом. Согласны? Как говорит моя дочь: «Теперь обнимитесь и поцелуйтесь».
Они притихли. Первой разговор возобновила госпожа Абэ:
— Простите. Если сможете, — она низко поклонилась. — Я ужасно сожалею о том, что произошло с вашим народом. К счастью, никто не погиб. Нам и самим много с чем предстоит ещё разобраться, и всё же мы готовы оказать вам любую посильную помощь.
Огонь, что в глазах, что на кончиках пальцев Соды потух. Он отмахнулся, оставляя за ладонью дымный след: «Господин Андо прав. Как всегда. Мы здесь, чтобы заключить договор и положить конец этому кошмару».
Она решительно кивнула и жестом пригласила гостей проследовать в переговорную.
— Вот тут, тут и тут нам бы хоть парочку ваших солдат, — заявил Сода и поочерёдно ткнул в три точки на карте.
Рейден мягко обхватил его запястье и провёл пальцем вдоль границы: «Господин Накаяма, возможно, имел в виду тридцатую часть. То есть, каждого тридцатого. То есть, примерно 3% процента». Слышал бы господин Шульц – обязательно возгордился бы проделанной работой: освоены не просто дроби. За ними последовали ещё и проценты.
— Переговоры работают не так, Андо-сан, — пристыженно улыбнулся Сода. — К тому же Вы предлагаете каждого тридцатого, когда я смогу выставить лишь тридцатого. И то только, когда он поправится.
Маршал сделал вид, что не заметил смущения генерала:
— Меня интересует не нажива, а сотрудничество с вами обоими. Костьми лягу, но для всех выбью самые выгодные условия, — он оторвал глаза от карты и снизу вверх посмотрел на генерала, затем перевёл взгляд на правительницу. — Не поймите неправильно, Сода, Вы равный партнёр, но вам ещё предстоит восстановить свои силы, а для этого нужна среда. В некотором роде, раз мы союзники: это не ваша граница, а наша общая. Ну а если переживаете, как бы мои солдаты не взбунтовались таким большим корпусом, то поставьте тридцатую часть своих сторожить меня, а ещё одного-двух – нашего западного партнёра. — Шок в глазах обоих заставил его прочистить горло, развести руками и сделать шаг назад. — Ну, в будущем. Сейчас слишком сильны эмоции, так недалеко и до провокаций. А пока пусть ваши отдыхают, а мои чинят вашим заборы.
Остаток дня и весь вечер три стороны посвятили обсуждению мирного договора – первого в своём роде подобного документа во всём лесу. За окном стремительно темнело, но Рейден, казалось, совсем этого не замечал и терпеливо продолжал объяснять союзнице рамки соглашения. Вдруг поймав на себе её обеспокоенный взгляд, он покосился на подопечного – Сода начал заваливаться на бок: «Накаяма, что не так? Устал?».
Сода не сразу сообразил, что обращаются к нему, а поняв, покачал головой:
— Нет-нет, прошу, продолжайте, — он приготовился зевнуть, но тут же себя одёрнул.
Рейден перекинул его руку через своё плечо: «Госпожа Абэ, наш коллега пока не до конца оправился после болезни. Как Вы смотрите на то, чтобы прерваться до утра?».
— Мы могли бы отпустить господина Накаяма ко сну и продолжить, не тратя время.
— Нет! — Строго перебил Рейден и хлопнул ладонью по столу, напугав всех, включая самого себя. — Нет, — повторил он уже тише, — не могли бы. Сода обязан точно знать, что его не обманывают.
Она остолбенела: «Но я не то имела в виду. Мы ведь не планировали».
— У господина Накаяма даже подозрения быть не может. — Рейден прочистил горло. — Простите, похоже, мне и самому пора бы отдохнуть. В этом союзе мы абсолютно равны, слышите? Потому ни о каких приватных переговорах и речи идти не может.
Сода вмешался, попытавшись разрядить обстановку: «Я слишком доверяю Андо-сану чтобы что-то подозревать. В конце концов, Вы отстаиваете наши интересы яростнее меня».
— Я не сомневаюсь, что Вы мне доверяете. Я ведь сделал для этого всё от себя зависящие. Но переговоры пройдут по всем правилам. Их нельзя будет оспорить. Госпожа, не могли бы Вы выделить нам комнату?
***
Рейден перевёл взгляд на Умэ. Дочь вопросительно подняла бровь и, пожав плечами, невинно спросила: «Ты чего?».
— Не блефуй, дитя. Ты потеряла пикового короля, — он посмотрел на неё в упор.
Она раскрыла рот, чтобы возразить, но лишь опустила голову: «Как узнал?».
— Ты убрала нарисованную карту на левую сторону, а все козыри, кроме короля, вышли.
Девочка вздохнула и стыдливо сложила руки в замок: «Прямо сильно заметно, что нарисованная?». Рейден закусил губу и, улыбнувшись, кивнул. Она опустила голову ещё ниже, видимо, по привычке ожидая, что её вот-вот станут ругать. Но вместо этого отец только потрепал её волосы:
— Если хочешь научиться подделывать штуки, обратись к дяде Антону. Только первое, что он тебе скажет – не признавать вину, идти ва-банк и позориться до конца. И, конечно, чуть что – звонить дяде Отто.
Часть 4. Глава 2: “Я бунтовал, меня угнетали”
Господин фон Ланге давно мечтал провести выходной в постели, за приятной книгой и чашкой чёрного кофе вслушиваясь в мерный стук капель по подоконнику. Однако он слишком привык к тому, что судьба его планы, похоже, воспринимала как личное оскорбление. Потому адвокат даже не удивился, когда в дверь вдруг забарабанили. Он поцеловал спящего Йо в лоб, нехотя сполз с постели и поплёлся открывать.
— Октай? — Отто непроизвольно нахмурился. — А вот это действительно неожиданно. Что-то произошло?
Лукас помотал головой, попутно стряхивая с волос крупные дождевые капли:
— Можно? — Он заглянул в комнату через плечо хозяина. — Я ведь не отвлекаю?
Господин фон Ланге сделал рукой приглашающий жест, прошёл на кухню и раскрыл шкафчик: «Конечно нет, зайчик. Проходи, садись. Какао, правильно?».
— Кофе, пожалуйста, — глаза парня бегали из угла в угол, пока наконец не остановились на ухоженных пальцах адвоката. — Дядя Отто, мне нужно с Вами поговорить.
Фон Ланге присел напротив и улыбнулся, чтобы немного снять напряжение:
— Я думал, ты меня недолюбливаешь, — он заглянул Лукасу в лицо. — Что стряслось? Неужели время пришло, и пора объяснять крестнику, откуда берутся дети?
— Нет, я, — он замялся, обхватил чашку обеими руками и отвернулся к стене. — Послушайте, я Вас очень уважаю, немного завидую и даже ревную. Только и всего. Да и мне не к кому больше пойти. Едва ли у остальных сейчас найдётся на меня время.
Подобный подбор слов обеспокоил Отто, но он ничего не возразил и лишь сцепил пальцы в замок:
— Ладно. Раз пришёл, так полагаю, у тебя есть причины, — он поставил кружку на подстаканник, присел и сложил ногу на ногу. — Рассказывай, а я постараюсь помочь.
Лукас кивнул и прикрыл глаза: «Спасибо. Только поклянитесь, что не скажите Юхансдоттерам-Шульцам». Фон Ланге закусил губу: «Обещаю. Ты во что-то вляпался?».
— Нет. Хотя, наверное, уже да, — он нервно потёр ладони и уставился в пол. — Я, кажется, совсем немного стал одним из вождей революции, — он скривился, но, подавив приступ кашля, продолжил. — Я запутался. И мне, честно говоря, страшно. Мне всё сначала казалось простым. Мы боремся за права зверолюдей, все дела. Но сейчас я… я не думаю, что мы поступаем правильно.
— Так, стоп-стоп-стоп, — Отто привстал из-за стола. — Секунду. Давай ты начнёшь с сааамого начала, хорошо? Сладкого хочешь?
Лукас нервно кивнул и принялся теребить кулон на шее. Адвокат набросил на спину юноши, которого помнил ещё мальчиком, плед и поставил перед ним вазу с конфетами.
— Когда я только поступил в универ, я был немного, как сказать? Не в себе. Всё новое, непонятное. В школе я волонтёрил и решил, что, возможно, стоит заняться этим.
— Неудивительно. Все мы ищем якоря, чтобы справиться с незнакомой ситуацией.
Парень снова кивнул и продолжил уже увереннее:
— Именно. Я побывал на паре мероприятий, помогал везде без разбору. И меня заметила одна старшекурсница, оказалось, что лисичка. Пригласила в штаб. Я тогда не понимал, куда иду и зачем. Сначала немного испугался, узнав, что оказался в партии, но они напоили меня кофе, рассказали, чего хотят добиться. Они обнимались, были такими добрыми. Всё выглядело безобидно и дружелюбно, клянусь.
Адвокат скрестил руки на груди: «Дай угадаю: а тебе этого-то как раз и не хватало? Ты расслабился, а теперь узнал о них что-то плохое?».
— Нет, просто всё так закрутилось… Сначала нас было не больше двадцати. Типа, как семья. Наш глава, его жена, и мы, как братья и сёстры. Но в какой-то момент я заметил, что штаб живёт своей жизнью. Вроде улья. Ну, знаете, когда не заходишь туда пару дней, а всё изменилось и появились новые лица. Я не могу уйти, я всё ещё один из членов ядра, но… мне страшно.
Отто положил ладонь ему на плечо и, пригнувшись, посмотрел Лукасу в глаза: «Чего ты боишься, сынок? Тебе угрожают?».
— Нет, нет, — отмахнулся он. — Они хотят только устраивать протесты. Все наши думают, что это будет мирная демонстрация, но на собрании ядра обсуждали план. Типа несколько ребят должны умереть, чтобы на нас наконец обратили внимание. Они говорили об этом как-то завуалировано. Я не сразу понял, но потом до меня дошло.
— Сакральная жертва. Господи, Blutzeuge, — шепнул про себя адвокат, и, словно опомнившись, обратился к гостю более живым и подвижным тоном, чем раньше. — Пожалуйста, продолжай. Скажи, ты обращался к кому-то ещё? В полицию, например?
Лукас зажмурился, закусил нижнюю губу и помотал головой:
— Они мне очень дороги, понимаете? Эти ребята борются за что-то хорошее. И они действительно в это верят. И я сам верю. В какой-то степени. Но они пострадают, если я всё оставлю так. И ещё они могут навредить людям и полиции… и Рейдену.
— Боишься революции?
Внезапно в комнате посветлело, послышался раскат грома и в форточку вместе с ещё молодыми листочками и мелкими дождевыми каплями ворвался поток ветра. Отто неволей повернул голову в сторону окна. Лукас вздрогнул:
— Нет, другого. Что погибнет куча народу, а станет только хуже. Что нас ещё больше возненавидят. Скажите, что мне делать, — взмолился он.
Взяв кружку большим и средним пальцами, адвокат сделал длинный глоток.
— Что мне делать? — Уже тише повторил Октай.
Отто вздохнул:
— Я в подобных ситуациях не бывал, — он поправил очки для чтения, — но знаю много исторических прецедентов. Все они обернулись в пользу угнетаемых слоёв. И, — он потёр переносицу, — послушай, что бы вы там ни делали, причина у вас веская. Потом вас в любом случае вспомнят как героев, даже если сейчас перестреляют, как собак. Делай, что подсказывает совесть. Но я всё-таки настаиваю, что стоит поговорить хотя бы с Антоном. Он вряд ли чем поможет, но всё же.
Октай подошёл к нему со спины и обнял: «Спасибо. На самом деле я был уверен, что Вы попытаетесь меня отговорить».
— А ты пришёл, чтобы тебя отговаривали?
— Ну, после такого я сильно бы разозлился и промаршировал бы на баррикады.
Отто хмыкнул: «Ну копия же отца».
***
Шона мало беспокоили внешний вид и статус вещей, которыми он пользовался. Вскользнув в когда-то приятные на ощупь, а теперь преисполнившиеся в собственной картонности тапочки, он отхлебнул акционного кофе из своей единственной кружки – подарка Шейлы. Ей ведьма гордилась как своим magnum opus: прямо под сколом красовалась надпись «#2 Бог в мире». Вдохнув пластиковую аромагию напитка, он направился к двери за привычной утренней газетой – последним чудом, которое позволял себе в лесной глуши.
— Твою ж… Да издеваетесь вы что ли?
На пороге заливал половик кровью тот самый «узник комнаты вечного льда», которого несколько лет тому назад, не особо раздумывая – обычное для него состояние – освободил Рейден. Незваный гость щурился на солнце с невозмутимым выражением кота, опрокинувшего миску, всем видом как бы говоря: «Не жалею ни о чём», хотя разодранный бок и засохшая в уголках губ кровь явно свидетельствовали об обратном. Он прикрыл единственный глаз и зевнул.
— Вы, блять, все сюда приползаете плодиться и умирать? На мой порог? Традиция такая или, — от звука голоса Шона раненый лис болезненно поморщился, — ямы рыть разучились? Умеете, всё вы умеете. Один уже всему лесу доказал, что умеет.
Хотя раздражённые интонации бога по соседству не были для Шейлы чем-то примечательным, и ведьма скорее переживала в периоды их затяжного отсутствия, она всё же в три прыжка спустилась по лестнице и протиснулась к двери. Следом за ней на кривых лапках приковыляли три собаковидные гусеницы, тут же принявшиеся вылизывать лицо гостя: «Нико, ты? Ты зачем вернулся?».
Лис вяло повернул голову в её сторону и расплылся в неубедительной улыбке. Оракул встала перед ним на колено, а он даже не делал вид, что пытается сопротивляться: потухший взгляд сосредоточился на пухлых руках. В тишине слышались лишь хриплые вдохи и выдохи.
— Бедняжка, давно ты тут? Покажи-ка, — она аккуратно приподняла вымоченные в крови полы жилета и холодными пальцами коснулась нагноившегося укуса на правом боку.
Нико отчаянно взвыл и выгнулся. Втягивая ртом воздух, он прошипел:
— Моя добрейшая леди, позвольте ответить на Ваши вопросы. Дело в том, — отдышавшись, он перевёл взгляд на бога и теперь обращался к нему, — в том, что мне совершенно некуда идти. Да и не хочется. Сам я ничего не умею. То есть без сил…
— Да-да-да, а теперь пшёл вон! — Перебил его Шон, и лицо Шейлы сразу утратило дружелюбное выражение. — Да что ж ты всякую дрянь в дом тащишь?
Ведьма уложила голову Нико себе на колени и погладила слипшиеся белые волосы: «Не бросать же его. Он ведь сам вернулся».
— Дура! Это Лис. Ты знаешь, что у него на уме? Я нет, — бог брезгливо поморщился в сторону бывшего пленника. — У них… у него ложь на лжи. Матрёшка из лжи.
Нико сделал шумный вдох через рот, затем его голова снова упала на бёдра Оракул:
— Я год добирался до этого поганого Людоленя. О, — он стиснул зубы, словно высекая искру ненависти в голос, — будь проклят день, когда я не разорвал с Ним сделку! Твоё заточение ни в какое сравнение не идёт с Его рабством. О днях в этом доме я вспоминал, как об отпуске, — он перевёл дыхание, и продолжил спокойнее. — Я то мёрз, то умирал от жары, жажды и голода. Чаще – всё вместе. А когда я наконец пережил этот ад и вернулся, Он выгнал меня ссаными тряпками. И мне пришлось пройти весь путь снова. Уже без какого-либо плана. И сил. Вслепую. А вишенка на торте из говна – драный медведь. Теперь ни печени, ни сил, ни настроения.
Шон скрестил руки на груди и едва заметно улыбнулся: «За печень не переживай – восстанавливается».
Лис упал на дряхлые доски крыльца и пожал плечами:
— Подумай, бог: стал бы я возвращаться, если бы меня заставил Он? — Голос Нико дрогнул. — Стал бы в лицо выслушивать твои насмешки? Я приполз по своей воле. Сделал всё, что мог. Поступай, как знаешь – своими ногами мне уже не уйти. Умру и покормлю ворон, а они тебе дом загадят, — он обратился к Шейле. — Моя госпожа ведь благоволит этим пташкам? Или я путаю? Что-то с памятью… Вроде как, они на нашей стороне.
Вместо ответа Оракул обратилась к демиургу: «Хватит! Зайдём внутрь и там обсудим».
— Да хрена лысого, я в дом пущу шпиона, — Шон наклонился, схватил раненого за шиворот и встряхнул, как котёнка.
Чтобы дойти до двери «Холодильника» богу потребовалось три шага. Ведьме – десять. Лис, поджав ноги и девять хвостов под себя, с кротким выражением лица раскачивался из стороны в сторону. Дверь распахнулась и всех троих обдало морозным ветром.
— Нет! Ты что творишь? Пусти!
Шейла молотила кулаками в спину Шона, но бог и не думал смягчаться. Вместо этого он швырнул безвольного пленника в сугроб, шагнул следом и дёрнул ручку.
А ведьма всё продолжала, не жалея сил, колотить кулаками в дверь. На её глазах выступили слёзы, а на костяшках – кровь.
— Просто скажи: на что? На что ты надеялся? Один раз повезло тебе – сбежал. И как сбежал! Нагло, дерзко, без плана. — Из-под чёрных с проседью бровей блеснули полные ярости серые глаза. — Воображаешь, будто можешь теперь шнырять туда-сюда? Лазутчик ты! Не путай стратегию с везением.
Лис с трудом поднялся на колени. На треснувших губах показалась грустная ухмылка: «Вернулся… домой. Не весть какой, но другого у меня нет».
— Дом? — Шон двумя пальцами повернул к себе его подбородок и вздрогнул. Затем помотал головой и снова продолжил. — О чём речь? Ты пленник, очнись!
— Лучше в снежном плену, чем в вечном страхе. Ты хотя бы живой. По тебе понятно, что ты что-то чувствуешь. А Этот, — он сплюнул кровь, — Этот Человек? Олень, Он…
Шон выдохнул и убрал занесённую для удара руку. Нико разжал веки. Бог закатил глаза, затем покосился на лиса и осмотрел того с ног до головы: «Чего трясёшься-то? Боишься?».
Нико завалился на бок и снова упал в снег. Шон подскочил к нему и за шкирку вытащил из сугроба: лиса била крупная дрожь, губы посинели, а кожа покрылась мурашками.
— И что ты тут устраиваешь? Я в курсе, что снежинка защищает от холода. Кончай паясничать. И в глаза смотри!
Нико устало улыбнулся и уронил голову на грудь:
— Говорю же: Он меня выгнал. Я отдал Рейдену глаз с половиной снежинки. А Он забрал всю силу до капли. Нету у меня защиты. Ты же и сам догадался уже. Я почти тебя не вижу.
Бог схватил его под мышки, поставил на ноги и крупными ладонями растёр дрожащие плечи: «Да твою жеж божедушумать! Раньше не судьба сказать? Почему вы, сосуды, пустоголовые-то все такие?».
Шон вынес прижавшегося к его груди Нико за дверь, в которую всё это время не переставала долбиться Шейла. Она замерла и подняла глаза, переводя взгляд то на полуголого бога, то на завёрнутое в халат трясущееся тело:
— Что ты с ним сделал? — Прошептала она, а затем сорвалась на крик. — Что ты сделал?!
Ведьма попыталась выхватить свёрток из рук Шона, но тот увернулся:
— Да уймись ты, женщина. Даже хотел бы – всё равно бы не успел. Олень отобрал его устойчивость к холоду, — он вздохнул и пожал плечами. — Ни я, ни ты тут поделать ничего уже не можем. Хочешь спасти – зови врача. Может, выкарабкается ещё.
Тихо ругнувшись, бог швырнул раненого на диван и поспешно добавил: «Что б чисто потом было».
Шейла подложила под голову лиса две пуховые подушки и присела на корточки, чтобы повнимательнее осмотреть его рану. Нико неловко протянул ведьме дрожащее пальцы, обхватил её запястье и коснулся ладони сухими губами: «Милостивая госпожа, от всего своего чёрного сердца благодарю за заботу о безнадёжно больном». Он театрально всхлипнул и прикрыл здоровый на вид глаз.
За свою многовековую карьеру целителя Оракул твёрдо усвоила, что в таком поведении нет ни капли подхалимства или симулянства – просто так уж болеют боги и их сосуды. Неважно, насколько грозные и стойкие – почти поголовно все, но только не живые щиты. Живые щиты стискивают зубы и идут в бой. Или мыть посуду.
Нико мягко отпустил её ладонь и коснулся собственного лба:
— Могу ли перед смертью просить об одном одолжении? Последний стакан чаю из Ваших рук, мисс…
— Это я-то мисс? — Смущённо хрюкнула она. — Сейчас, яблочко.
— Из твоих рук в последний раз и выпьет, дурында! Давай ему пить, раненому-то. С дыркой в пузе. И вообще, что значит «в последний»?
Оракул обиженно дёрнула носом и отвернулась. Однако правда была за демиургом. Она покраснела и перевела тему: «Я не справлюсь. Нужно звать врачей со стороны. С Его стороны».
— Говорил же. Это Глэдис и Шульца-то? Опять лис толпами в дом водить? И не юли мне: знаю, что ты Лиса всё время подкармливала. Давай, скажи, что нет!
Ведьма сквозь зубы призналась в содеянном. В содеваемом дважды, а по праздникам – трижды в день около семи лет подряд. Однако заверила, что обратится к своей ученице и её маме.
— Ой, я не тупой. Это и есть лисье семейство. Гнездятся они тут что ли? Это им не нора, так и передай. Зачем только связался с ба… — он резко замолчал.
— С? — Шейла подняла бровь, унюхав метафорическую кровь – мяч теперь был на её стороне.
Он потупил глаза под её испепеляющим взглядом: «С лисами. С лисицами! Ладно, зови. Только чтобы все убирались прочь потом!».
Антон опустился на колено и осмотрел разодранный бок Нико. Глэдис закусила губу и обхватила плечо мужа. Шейла потёрла руки и беззвучно что-то шепнула. Шон нервно топнул и покосился на часы с кукушкой: «Новости, врач?».
— Рана рваная, вокруг несколько колотых, заражение, кровопотеря, обморожение, что со зрением ещё непонятно – нужен офтальмолог. И так вниз по списку, — он приложил ладонь ко лбу пациента и цокнул языком. — Ничего хорошего. Попробуем исправить, но…
Шон хмыкнул и задрал подбородок:
— Зря недооцениваешь сосуды богов. Они так запросто не погибают. Тем более дранные лисы, — в последнее слово он вложил столько презрения, что капельки слюны окатили почти седую бороду. — Кому, как не тебе, знать?
По телу Нико пробежала судорога, из груди вырвался вопль. Антон придержал его за плечи, всё ещё глядя богу в глаза: «Я в курсе. Рейден – полуживой пример. Мы стойкие, да, но не бессмертные».
На покрытую горячим потом лисью шею легла холодная детская ладошка – в разных по цвету глазах трепетали огоньки сочувствия. Рейден дождался, пока врачи и бог отойдут от дивана и присел перед Нико на корточки: «Что, братец, совсем плохо?».
Лис застонал и приоткрыл веко. Взгляд упал куда-то вдаль:
— Ну как тебе сказать? — Он пожал плечами и указал на пропитанную кровью повязку.
Рейден добродушно улыбнулся: «Не дуйся, я помочь хочу. Это как око за око, только ну, в хорошем смысле. Но око мы тебе всё равно не вернём. Второе».
Больной бессильно поморщился. Воин усмехнулся и приложил ладонь к его груди:
— Мда, здоровья в тебе, прямо скажем, клюв от воробья. Но! — Он поднял вверх указательный палец и дождался, пока единственный глаз Нико сфокусируется на нём. Примерно на нём. На самом деле чуть правее. — Но в последний раз, когда мы виделись, ты совершил хорошее дело, и добро к тебе вернётся. Знакомься, лис, это Инга. Если коротко, то когда-то ты поделился с ней снежной искоркой, и она этого не забыла. Я тоже добавлю, сколько понадобится. А Шон добавит львиную долю. Только он об этом пока не догадывается, — Рейден заговорщически поднёс тот же палец к губам и расплылся в улыбке.
Чуть поодаль от них со всё новой силой разгорался извечный спор на четыре голоса: «Забирайте в свою оленью семью и лечите там. Пускай Рэй прижжёт рану, и уносите. Здесь шпион жить не будет. Точка».
— Прижжённая рана уже ничего не решит, — парировал Антон.
— Если мы не устраиваем, можешь найти других врачей. Но до тех пор мы останемся здесь, — добавила Глэдис.
— Он умирает, Шон. Ты сможешь с этим жить? — Увещевала Шейла.
Бог отмахнулся: «Смогу и прекрасно. Не так, как он: не отрицательно».
Рейден подмигнул Нико и Инге, поднялся на протезы и отряхнулся:
— Хватит уже. Я же знаю, что в этом ты не имеешь права отказать.
— Бездействие против самой твоей природы, — машинально подхватил лис и, задумавшись на секунду, добавил. — Так ведь, Жизнь?
Шон помрачнел, наморщил брови, а затем хлопнул в ладоши:
— Ах вы, сволочи! Вечно вам двоим больше всех надо. Нелюди, — он покосился на нахальную улыбку, рассёкшую лицо Рейдена. — Ай, будь по-вашему, только для начала испытаем сыворотку правды. Волк, твой выход!
Бог сделал шаг к дивану, на котором корчился Нико – изо рта больного потекла пена. Ещё шаг – и лис забился в конвульсиях. Последний – он безжизненно обмяк на кожаной обшивке. Его ноги вытянулись, а голова свесилась с подлокотника.
— Что ты натворил? — Не своим голосом воскликнула Шейла.
Вся компания, за исключением Рейдена, в исступлении вглядывалась бледное испуганное лицо Нико. Инга прижалась к плечу матери. Ведьма уже вскочила и готова была начать колотить Шона в грудь, но, обернувшись, обнаружила, что тот и сам давно растянулся на полу.
Нико огляделся. Он никак не мог поверить, что меньше чем за минуту, от него отвернулось сразу два бога. Фактически от него отвернулись все боги. Да… и это ему в награду за три тысячи лет почти безупречной службы? Что делай, что не делай – финал один – Муравейник. А вдобавок здесь не было весов, только прямая, утопающая в клубах тумана дорога в ад. Зрение вернулось, а толку-то?
Лис задрожал всем телом, изо рта вместе с паром вырвался отчаянный стон. Ещё пару тысяч лет назад он был уверен, что успел повидать всё на свете, но, как оказалось, до самого конца не потерял способности удивляться.
— Надо же, даже не пришёл.
Нико вздрогнул и опасливо повернул голову влево. Рядом, на склоне, покрытом припорошённой пеплом чахлой травой, сидел и задумчиво глядел вдаль бог жизни собственной персоной. Он еле заметно улыбался, а в голосе уже не было ни намёка на враждебность. Лис вдруг заметил, что растения вокруг его стоп медленно оживали, набирали насыщенность и возвращали своим лепесткам яркие цвета. Поодаль, но всё ещё на ковре снова зелёного луга, раскинув руки и пожёвывая соломинку, нежился в лучах пыльного солнца Рейден.
— Не пришёл говорю. Засранец. Что ж, меньше мороки, — Шон кивнул, словно решившись на что-то, поднялся с земли и протянул руку ошарашенному Нико. — Идём что ли, Игрушка б/у? Волк, тебе особое приглашение нужно? И выплюнь ты это, — он дал Рейдену лёгкий подзатыльник и вырвал из его рта травинку. — Не умирал давно?
Лис огляделся и сделал робкий шаг назад. Демиург проследил за его взглядом и мягко помотал головой:
— Да нет же, дурик, не туда. Хотя, — он развернулся к нему спиной, — это уж как знаешь. Лично я возвращаюсь. Можешь пойти со нами, но только при условии, что от тебя будет прок. Бездельников я в доме не потерплю.
Хвосты Нико распушились. Он подскочил на месте и, испугавшись, что бог с волком уйдут без него, крепко прижался щекой к широкой спине, которую даже не смог толком обхватить:
— Спасибо, — прошептал лис и зажмурился.
Он почувствовал, как снизу его хлипкие колени поддерживают неожиданно тёплые шершавые ладони, и окончательно успокоился.
Рейден пару раз хлопнул Нико по спине: «Правила знаешь? Шипы не трогать, из луча не выходить».
Шон сделал шумный вдох носом, распахнул веки и схватился за голову. Оракул не обернулась. Никого, кроме неё и Нико, в комнате не осталось – похоже, за время их отсутствия в мире живых день успел смениться вечером, а то и ночью. Надо же, даже Рейдена вынесли? Вот бы всегда так.
Бог, пошатываясь, поплёлся к дивану и заглянул в бледное, залитое липким холодным светом лицо лиса:
—Ничё-ничё, растереть мальца бобриным жиром, рану спиртом полить, и выкарабкается. Пропотеет над картошкой, и вся зараза выйдет, — махнул рукой он.
Часть 4. Глава 3: “Тёплое слово греет три зимних месяца”
“Глубокие реки текут неслышно,
И пока собаки в упряжи бесятся
Я достаю из кармана измятые письма –
Тёплое слово греет три зимних месяца”
Лукас занёс ладонь над дверью, сжал её в кулак и, досчитав до семи, решительно постучал. Пушистые уши дёрнулись, как только до них донёсся щёлок замка. Дверь медленно распахнулась перед самым его носом, но уже без преграды в виде цепочки – совсем не как тогда. На пороге стоял отец и безуспешно пытался укачать ребёнка. Наконец он поднял на гостя глаза:
— Сынок? — Антон явно был удивлён, вот только приятно ли? — Иди внутрь, не стой в проходе.
Перед тем, как самому сойти с крыльца, он похлопал младенца по спине. Лукас брезгливо покосился на брата, но всё же молча переступил через гордость. И порог.
— Какао? Глэдис из командировки привезла новый, как раз на случай, если ты заглянешь. Она сейчас на работе, Инга – на гимнастике, готовится к соревнованиям, — Антон пригласил его за стол и раскрыл шкафчик с припасами.
— Да, спасибо.
Лукас предпочёл бы кофе, но отец когда-то давно, в какой-то только ему одному известный момент запомнил, что мальчик больше любит какао, и теперь все их знакомые принимали это как аксиому. Хотя, может Антон и прав? В последнее время Октай его вообще не пил. Возможно потому, что кофе в условиях города достать было куда проще. А, возможно, в их вечерних посиделках за какао ему нравился отнюдь не сам напиток.
— Присаживайся, сейчас уложу Отто и сварю.
— Странно так. Слышать это имя по отношению к, — он поморщился, — мелкому.
— Да, если честно, я и сам не привык ещё, — Антон усмехнулся. — Скажу по секрету: у нас с ним за несколько месяцев было больше проблем, чем с тобой, Ингой и Рэем вместе взятыми. Ладно, с Рэем это я загнул. Он тот ещё кадр. Но не будь Глэдис педиатром, я бы с ума сошёл.
Лукас огляделся, оценивая перемены хозяйским взглядом: это был всё ещё его дом, хотя и с новым ремонтом. Довольно неплохим, надо заметить. Похоже, родители Глэдис, в отличие от Шульцев, не запрещали развивать художественное видение. Однако намного больше парня интересовали разбросанные на полу игрушки: «А это что у вас? Камушки?».
— Да, — смутился Антон, — перед ремонтом сложил все вещи в коробки. Ну, точнее то, что уцелело. Сейчас разбираю понемногу. Твои не трогал. Поройся сам и решить, что с ними делать.
Лукас подошёл к двум шкатулкам с глянцевыми костяшками внутри. Изначально они служили для игры в го и, забегая вперёд, стали снова применяться по назначению с появлением Рейдена. Однако Антон с маленьким Октаем использовали их в иных целях.
— Вы с ним, — голос Лукаса надломился, — играете?
— Нет-нет, — отец растерянно замотал головой. — Что ты? Нет. Только с твоей сестрой, и то редко – у неё для такого дневник. Отто пока даже хватать не умеет, не то, что поступки свои анализировать, — в его глазах вдруг загорелся фамильный огонёк. — А сыграем по старой памяти? Скучаю по нашим вечерам.
Лукас и сам не понял, когда успел усесться перед отцом в позу лотоса.
— Правила помнишь? Белые для хороших дел, чёрные – для тех, которыми не гордишься. Белые ходят первыми, — пожал плечами он.
Парень потянулся к шкатулке, но рука вдруг застыла в воздухе, отказываясь подчиняться. Он попытался взять белый камушек, но тот сразу же выскользнул сквозь влажные пальцы. Октай поднял лицо на Антона – по щекам мальчика струились слёзы. Он с яростью сжал в ладони горсть чёрных камней и поднёс их к чаше: «Я…»
Врач механически обхватил его запястье – рука Октая бессильно опустилась, и, пересыпав камни в свою ладонь, Антон снова сложил их в шкатулку.
— Я, — Октай зарылся носом в свитер отца, — не сделал ничего хорошего. Ни за сегодня, ни за неделю, ни за месяц, — он перестал сдерживаться и зарыдал в голос. — Прости, папа. Я так давно не делал ничего хорошего.
Господин Шульц крепче прижал сына к себе и, выдохнув через рот, похлопал того по спине:
— Ну-ну, воробушек. Попробуем вместе? — Он переложил голову Октая себе на плечо и погладил его влажную, едва покрывшуюся пушком щеку. — Ну-ка вспоминай, во сколько проснулся.
Парень шмыгнул носом: «В шесть».
— Так, а дальше?
— Пошёл умываться и чистить зубы.
— Вот, — врач улыбнулся, вложив ему меж пальцев белый камушек. Он обхватил ладонь сына своей и подвёл её к чаше — Ты ел?
Звонко ударившись о дно, костяшка затанцевала.
— Да.
— А посуду помыл?
— Да, соседи же.
Антон взял его рукой два камушка и кинул в чашу: «А куда пошёл так рано?».
— Прогуляться перед парами.
Ещё один белый камушек упал, на этот раз отскочив от тех трёх, что уже находились на дне, и потому ударившись не единожды. Так, по камушку, они разобрали весь день Октая. Из пятидесяти четырёх фишек чёрными оказались только семь.
— Видишь? Иногда стоит оглянуться, чтобы понять, как далеко продвинулся. Дома всегда помогут. И когда нужно вскарабкаться на гору, и когда надо вылезти из ямы.
— Я думал, я больше вам не нужен, — парень снова шмыгнул носом и отвернулся к стене. — У тебя теперь свой сын.
— Ты всегда был и будешь нашим единственным воробушком, сколько бы ещё детей мы ни завели. Ты мой сын, Октай. Наш первенец.
Они обнялись и просидели так несколько минут, пока Отто не проснулся и не потребовал внимания к себе.
***
Лукас вздохнул, нагнулся и пополз по старой пологой лестнице, ведущей на чердак. Удивительно, что она совсем не пострадала при пожаре. Хуже ей пришлось не от огня, а от воды и пены, которыми его заливали.
Первым, что он увидел, стала пыль. Тысячи маленьких пылинок в насыщенном оранжевом, словно абрикосовая сода, свете. Картина пробудила тёплые детские воспоминания – такие, у которых нет чётких образов, только цвета, запахи и вкусы. Как когда посреди улицы оборачиваешься на аромат знакомых духов и всё силишься вспомнить, сам не зная что. Всё это на секунду вернулось к нему, но тут же схлынуло.
Коробки. Картонные джунгли. Он проходил сквозь их ряды, словно Моисей. Все они были аккуратно сложены, почти все – подписаны. Вот, что значит немецкое воспитание. «Сколько от него ни беги, нагонит в каком-нибудь чулане», — усмехнулся парень.
Октай наугад вскрыл одну из непомеченных коробок – внутренности вдруг затрепетали. Он сдул пыль с кожаной оранжевой обложки и раскрыл дневник на первой попавшейся странице, где неуклюжим детским почерком было выведено:
«Шёл дождь. Было холодно, и я проснулся. Мне снился кошмар. Будто бы я опять на свалке. Рука болела так, что я закричал. И вдруг в комнату вбежал дядя Антон. Он чуть не опрокинул тумбуочку.
Он постоял у выключателя, но включать свет зажигать не стал. Просто подхватил меня на руки и прижал к себе. И почему-то я почувствовал, что теперь всё будет хорошо. Он не сказал не ни слова, поцеловал меня в макушку. Я ощутил, как в его горле што-то дёрнулось. Я сказал, я боюсь. Он спросил, чего (именно). Я ответил, что мне страшно, что наша встреча на самом деле только сон.
Он назвал меня воробушком, попросил посмотреть на его часы, запомнить время. Было 2:43. Он тогда сказал, что если время изменится, когда я посмотрю в следующий раз, значит мы во сне. Я схватил его за одежду и заплакал. Господин Антон похлопал меня по спине и спросил, что случилось. А я не хотел терять его, даже если это был бы просто сон. Он снова поцеловал меня и вытер слёзы. Мои и свои. Я успокоился и посмотрел на часы:
— 2:44, — шепнул я и почувствовал, как сердце перестало биться, а в животе что-то скрутило.
Я бросился ему на грудь и начал колотить в по ней. Я был зол, что узнал. Он меня не останавливал. Я чуть не задохнулся. Он смеялся, а я задыхался. От крепких объятий и от слёз. Тут он ущипнул меня. Я не успел даже вскрикнуть.
— Ох, дурашка мой. Если бы я тебя ущипнул во сне, ты бы проснулся.
Я снова задрожал и прижался к нему. Теперь я был счастлив. И почувствовал такое облегчение. Не знаю. Я хотел, чтобы он просто был рядом.
Дядя Антон сказал успокоиться и предложил тёплого молока. Я согласился. Он потёрся своей шершавой щекой о мою, взял на руки и отнёс на кухню. Я наблюдал, как он передвигается в тёплом свете, берёт чашки, насыпает в подогретое молоко какао, открывает скрипящие ящики. Он что-то говорил, но я не слышал. Он поставил передо мной кружку и тарелку с конфетами. Такими вкусными, теперь моими любимыми.
Он всё время что-то говорил. Я всё ещё не разбирал слов. В какой-то момент моя голова начала падать на бок. Папа Антон обнял и снова взял на руки. Я уткнулся носом в его шею. Так мы дошли до комнаты. Он уложил меня в постель и накрыл вторым одеялом. Затем вернулся, поцеловал в лоб и закрыл дверь. Всю эту ночь он просидел у меня».
«Неужели это и был день, когда он решил, что я люблю какао?».
***
— Лис незарегистрированный, значит? — Ганиман обмакнул в кофе печенье и надкусил его, продолжив говорить с набитым ртом. — Ты точно уверена, что видела девять хвостов, а не восемь там или семь?
Она сложила руки на груди и откинулась на спинку офисного кресла, покачивая туфлей на носке: «Я знаю, о чём говорю. Белоснежный лис. Из старшего поколения».
— Да, просто сколько же он живёт, раз у нас с тобой только по семь? Ну, у тебя семь, — поправил себя главврач.
— Не знаю. Сколько угодно. Одно могу сказать точно – Инга его дочь. Может, внучка, но, скорее всего, дочь. Возможно, он такой древний, что вообще предок нас всех.
Ганиман пожал плечами и закинул остаток мокрой печеньки в рот:
— С чего ты взяла? — Спросил он, не прожевав. — Дочь твоя рыжая, а ты сама сказала, что мужик чуть ли не песец. Что у нас, лисиц мало?
— Рейден рассказывал, что, когда её спасал, у неё уже было два хвостика. Значит, второй достался по праву рождения, а не post mortem.
— Даже так, отцом её мог быть любой лис, разве нет?
Глэдис приподнялась и ткнула указательным пальцем в начальника: «Нет, Ганиман, не любой. А тот, что с нашей стороны».
— Это почти то же самое, что любой, — пожал плечами он.
Она снова плюхнулась в кресло и сложила ногу на ногу: «Может и так, но ты бы его видел. Знаешь, говорят, не только у лис бывает больше одного хвоста. Просто только лисы достаточно хитры, чтобы их: а – скрывать и б – умудряться получать за выслугу лет».
Ганиман вскинул брови и, взяв с тарелки ещё одно печенье, задумчиво помахал им в воздухе:
— А что тогда твой Рейден? Он разве не по праву рождения? А хвост у него один.
Педиатр зевнула и неохотно согласилась: «Наверное ты прав. Это просто легенда, но в них не без доли истины».
Глэдис бросила взгляд на его совсем ещё свежую татуировку.Ганиман поморщился и опустил рукав рубашки, прикрывая одухотворённую лисью мордочку.
— Я лишь хотела напомнить, что всем нам стоило бы быть немного поосмотрительнее. Тот парен прожил никак не меньше восьмисот лет, а тут просто взял и на ровном месте чуть не умер.
— Кто бы говорил, — пристыженно шепнул главврач. — Спутаться с ним. Из всех лис… нет, из всех мужчин… Нет, из всех существ. Антон?
— Мы не обсуждаем это, Ганиман, — отрезала она и, немного подумав, добавила, — в конце концов, разве он не достоин быть лисом?
— Водит нас всех за нос он знатно, — согласился Ганиман. — Но Смерть не перехитрил.
— Вообще-то как раз перехитрил, — парировала Глэдис.
Выйдя из кабинета начальника, она проверила свой новый мобильный телефон и обнаружила несколько пропущенных звонков от мужа.
Часть 4. Глава 4: “Кто пьёт вино, не знает о его вреде”
Антон постучал в дверь костяшками и, не дожидаясь ответа, вошёл в кабинет.
Хирурга с порога поразил тот пыл, с которым педиатр относилась к работе: вместо дежурных сдержанно-серых стен, заставленных стеллажами документов – маленькая нежно-персиковая комнатка с игрушками и детскими рисунками, большинство из которых, впрочем, подпадали под категорию «Солнышко, лиственное дерево, мама, папа, старший сибс, тётя-врач и домик, в который ни один из них не поместится». Все элементы, кроме «я» и «тётя-врач», опциональны, их порядок может варьироваться.
Антон подошёл к рабочему столу поближе, с любопытством разглядывая плакат из ватмана и почтовых конвертов, буквами красной гуаши призывавший маленьких пациентов и младший персонал делиться впечатлениями за день. Он наклонил голову в бок – большинство пометок казались совсем свежими, но некоторые имена уже успели выцвести. Записи разными чернилами, а почек, хоть и узнаваемый, всё равно плясал так, что по наклону в пору было транспортиром вычислять азимут. «Галка прилежно его ведёт», — подумал Шульц про себя. — «Интересно, смог бы я организовать такое в хирургии? Хотя нет. Моих лучше посадить делать снежинки. Из команд всё равно знают только “вырезать”. Пусть учатся у детей и украшают себе рабочее место». YouTube-канал научил его новому понятию – «коллаб».
Его размышления вероломно прервал скрип двери. Он обернулся.
— Не стой, вон кресло, — качнув бёдрами, Глэдис прошла мимо него, свалила несколько разноцветных папок-регистраторов на стол и поправила волосы. Наконец их взгляды встретились. — Сейчас кофе сварю.
— Мило у тебя тут, — заметил он, присаживаясь. — Кажется, в последний раз всё выглядело не так уютно.
Кресла оказались слегка не Шульцевского размаха – тело опустилось ниже коленей. Стоя у раковины, к нему спиной, педиатр пожала плечами:
— Знаешь, я больше не могла смотреть на эти банки с формалином. Мне как будто хочется выпустить их всех, — она подставила две белые чашки под кофейные струйки. — Думай, что хочешь. Ганиман говорит: «Юхансдоттер совсем расклеилась». Может и так. Сотни лет могла на такое смотреть, а теперь не могу. Отчего так? Ты знаешь?
Антон ничего не ответил и, взглянув на свои узловатые пальцы, коснулся их кончиками шрама на виске. Глэдис поставила кофе на стол и села напротив, закинув ногу на ногу. Шульц взял чашку в руки, подул на пену и в немом вопросе поднял на неё глаза.
— Не знаю, — вздохнула она и опустила голову. — С тех пор, как Октай узнал о наших отношениях, он словно начал меня избегать. А Отто? Думаешь, мы правильно поступили, что так его назвали? Для Тая это имя, как красная тряпка.
— Галка, я, конечно, понимаю, что ты полмиллениума только с детьми и работаешь, но открою тайну: они потом вырастают. Он избегает не только тебя. У мальчика сейчас сложный период, — Антон пожал плечами. — Хотя когда ему было легко?Новая взрослая жизнь, ощущение, что он не сможет вернуться назад. Парень скучает по детству, которого ему досталось не так много. А моя смерть и рождение Отто подбросили кое-чего на этот вентилятор. У тебя что, не было братьев-сестёр? Не знаешь, как это?
— Были, — Глэдис возвела глаза к потолку. Считая на пальцах, она, казалось, на полном серьёзе пыталась ответить на поставленный вопрос. —Трое умерли стразу после рождения, один из них вместе с матерью, сестра в два, брат – в пять, ещё сестра…
— Э, — растерялся он и, с трудом привстав из глубокого кресла, накрыл её ладонь своей, — в этом закрепись. Зазернись. Это мы с тобой обязательно ещё обсудим, этот твой кризис среднего века. Так вот, у меня-то сёстры были. И живые. Хотя иногда, признаю, хотелось бы, чтобы их не было. Короче, я отчасти помню, каково ему. Только отчасти, потому что он ещё и переживает, что нам не родной. Биологически.
Она смерила мужа внимательным взглядом и на секунду перестала качать туфлю на носке. Затем её щёки порозовели, а у глаз появились едва заметные морщинки: «Шульц, да ты никак психологом заделался на полставки?».
— Лучше. Говорил с ним пару часов назад. Он очень подавлен – насилу успокоил. — Антон сделал глоток и осушил чашку. — Ему надо было остыть, и я предложил порыться в вещах на чердаке. Надеюсь, поможет ему не наделать глупостей. А да, Инга, Отто и Умэ у родителей.
Глэдис коснулась его шершавой щеки и поцеловала в шею: «Рада, что отцовский и врачебный таланты в тебе перевесили криминальный, Schatz. Но я ещё кое о чём хотела поговорить».
Хирург довольно ощерился, потерев ладонью её поцелуй.
— Ты мог бы перестать ходить хвостом за Ганиманом и остальными? Если так интересно, кто из них наш, то можешь снова сходить на общий сбор.
— Снова? А когда у вас, — он помотал головой, — в смысле, когда у нас общий сбор?
— В соответствии с графиком планёрок, — она закатила глаза. — Да, Шульц, у лисиц наблюдается некая предрасположенность к медицине. Нет, Шульц, не все, только заведующие отделениями и некоторые врачи.
***
Давно знакомое ощущение заставило Шона раскрыть глаза посреди ночи, непонимающе вглядываясь в темноту в тщетных попытках отдышаться: тянуло бок, средний палец на левой руке совершенно онемел. «Рейден! Ну, бляха муха», — ругнулся было он, но сразу же одёрнул себя. — «Нет, когда Упуаут, большой болит». Он, воровски озираясь, выскользнул из постели и только тогда вспомнил, что не забрал из зала тапочки. Поморщившись, но не издав ни звука, бог наступил на ледяной пол.
В гостиной, растянувшись на протёртом кожаном диване, хватаясь за живот, бессильно метался бывший пленник. Шон страдальчески вздохнул, поднял его на руки и смущённо покачал из стороны в сторону: «Ну, это, ну. Тихо ты, как там тебя?». Бог приложил ладонь к его горячей ране и вдруг заметил, что бинты вымокли насквозь:
— Эй, — он ударил парня по щеке, — открывай глаза. Просыпайся, Нико!
Дрожащий лис застонал и скорчился, упёршись коленями в грудь, а босыми ступнями в предплечье своего нового покровителя: «Он идёт. Он уже близко. Готов уничтожить мир. И меня с ним. Навсегда».
— Пусть только попробует. Если кто тебя теперь и уничтожит, то это я.
В глаза ударил яркий свет. Шон поднял голову – проморгавшись от чёрных, розовых и зелёных пятен, он наконец разглядел в дверном проёме Шейлу. Ведьма скользнула к нему, обняла обоих со спины и поцеловала лиса в макушку.
Вместе они снова уложили Нико на диван. Она подоткнула края одеяла: «Что говорит?». Шон скрестил руки на вымазанной кровью серой футболке:
— Боится, что Он явится. — Бог почесал бороду. — Думаешь, не зря?
— Их связь ещё крепка. Возможно, мальчик в чём-то и прав.
Нико болезненно поморщился и закрылся ладонью от света:
— Моим поручением было, — его зубы застучали, а ногти вцепились в одеяло, — следить за Упуаутом. То есть уже Рейденом. И я решил действовать на опережение. Сделать всё не своими руками. Своими, но не руками, — он горько усмехнулся. — Забавно. Но встретил Рэя я только в доме Шона. Того, кто всеми силами должен был не подпускать меня к нему. Гора пришла к…
Бог и Оракул переглянулись и молча подсели ближе: он на край дивана, она – на подлокотник.
— … я завёл любовницу в стае, которую ему предстояло завоевать. Она была без ума от меня. Я приходил только ночью, словно какое-то божество. Да я и есть… Когда появился ребёнок, девочка, — Нико перевёл дыхание, — я никогда, — он сглотнул, и Шейла отёрла испарину с его шеи, — никогда ещё не чувствовал такого. У меня дети и раньше были, но рано умирали, как это бывает… Я никого не успевал полюбить так, как любил тебя. Но тут я попался.
Шон нахмурился и наклонился ниже.
— В «Холодильник», — Нико замотал головой. — Всё это время мог узнавать, что происходит в большом мире, лишь только от милостивой ведьмы. И я попросил её за тобой приглядывать. А та девушка, твоя мать, сошла с ума, решив, что…
Шейла оглянулась на Шона, словно проверяя, как тот воспримет признание бывшего пленника: выяснялось, что она снабжала его не только снедью, но и сведениями. Но лицо бога оставалось всё таким же напряжённым – он продолжал слушать. Оракул облегчённо вздохнула и погладила Нико по кремовым, почти белым, волосам: «Ну всё, всё».
— Я узнавал – о тебе заботился этот Рейден, ещё лис с лисицей и Шейла, приспешница Шона. Моя цель, вроде бы, достигнута: моё дитя может собирать информацию, но мне плевать – не хочу больше иметь с Ним ничего общего. И тебе такой судьбы не желаю. Хотя даже имени твоего не помню. Да и к лучшему. У тебя теперь новое.
— Чего ж ты тогда вернулся к этому богу, раз он отнял у тебя жизнь? — Со всей серьёзностью спросил Шон.
Проваливаясь в пуховое одеяло, Нико задышал глубже: «Я не возвращался к Нему. Точнее, пытался, но Он выгнал меня и забрал силы. Я думал, будет по-другому. Почему-то. Но стало только хуже. Тогда я понял, что вернуться мог только к Оракул и Жизни».
Шейла прижала ладони ко рту, напрасно силясь сдержать рыдания:
— Бедняжка, — затем приложила губы к его горячему лбу. — Может, отнесём к нам в спальню?
— Плюй! — Шон надавил парню на щёки и упрямо повторил. — Плюй, говорят.
Нико разжал челюсти – из горла вырвались горячие кровавые брызги.
— Твою мать! Что-то новое.
Не дожидаясь того, что лис прокашляется, бог сгрёб его в охапку и направился к «Холодильнику». Ведьма преградила ему путь:
— Не смей! — Она стиснула зубы. — Я не позволю! Даже из жалости, ты не смеешь…
Шон спокойно подвинул её плечом: «Да не собираюсь я. Пальцем его не коснусь. Смотри сама, раз не веришь». Бог одарил её такими измученным взглядом, что ведьма несколько раз отрывисто кивнула и сделала шаг в сторону. Дверь отворилась, и они вошли в «Холодильник», если его ещё можно было таковым назвать.
Пол за порогом просел на несколько метров, так что пришлось рисковать ногами, прыгая вниз. Но, главное – он зацвёл, и нежная молодая травка смягчила их падение. В комнату вечного льда наконец вернулась весна. Всё это время, тщательно согреваемые рыхлым снегом, словно пухом, в сердце дома дремали растения. Так глубоко, что даже огонь Рейдена не смог им навредить. Однако зима закончилась, и, знай об этом Антон, смог бы наконец исполнить обещание, данное много лет назад.
Шон нагнулся и аккуратно опустил Нико на землю. Широкая ладонь полностью накрыла лицо лиса и отёрла с него кровавый пот: «Повезло тебе, Игрушка. На этот раз моими силами обойдёмся».
Нико грустно усмехнулся и зарылся носом в свежую траву. Немного понаблюдав за ним, бог опёрся подбородком на руку и улыбнулся: «Что-то рассмешило, лис?».
— Лёд растаял. К чему бы это? Никак тебя разбудили, а, Жизнь?
— Шон, — шепнула Шейла, во второй раз за всё их многовековое знакомство называя бога по имени, — что происходит?
Он ничего не ответил и, обхватив колени, направил взгляд куда-то за горизонт:
— Так уж вышло, что я ненароком подслушал твою, лис, тайну. А я ничего так не ненавижу, как несведённые счёты. Да и какая теперь, в сущности, разница, раз и маски, и перчатки сброшены? Часть этой истории ты знаешь. Да и ты, ведьма, пожалуй, уже начала вспоминать. Так слушайте внимательно оба. Когда-то было ничего – или нечего не было. Это Он и был… или не был. Потом произошло какое-то колебание, видимо, скучно Ему стало. Не знаю. Это что-то – я. Он меня создал, или просто я случился – мне неведомо. Так и закончился генезис богов. Не очень-то продуктивный. Он начал переманивать на свою сторону смертных, таких, как ты лис. Или как волк. Мне с Ним находиться рядом не нравилось – я и сбежал. Дальше ты знаешь, а ты вот, — он указал на Оракул, — нет. Этих двух братцев-антиблизнецов он послал меня найти и наказать. На Упуаута надежды мало было, видимо, вот лиса и отправили страховать.
Шейла перебила его: «А как же другие боги? Почему они не вмешались?».
— Да не было никогда никаких других богов. — Шон повёл плечами. — Откуда вы только взяли эту муть с неверием и геноцидом? Всегда только Он, затем Он и я. Те, кого вы называете «мёртвыми богами», вы и есть. Наши сосуды. И то я не уверен до конца, что сам не просто мятежный сосуд. Но, судя по тому, что искра нашлась, а прошлого я так и не вспомнил, всё-таки меня Он создал из ничего.
Нико перевернулся со спины на здоровый бок: «А Хейен? Разве его не убил Смерть?».
— Убил, сволочь такая. Мой сосуд. Он разбил его, когда тот был Хейеном, Аресом, Марсом, Иштар, Тюром, Упуаутом. И хочет разбить сейчас, когда все зовут его Рейденом. Если тот сам себя не убьёт. Что весьма вероятно.
Шейла нервно потёрла холодеющие ладони и заложила их под мышки: «Рейден? Это солнышко? Бог войны – твоё порождение? Жизни?».
— Значит, полная больница лис-врачей, приспешников Смерти, тебя не удивляет? Бывает, лист тонет, а камень плывёт. Но, как я и говорил, я войну не создавал. Рейден долгое время был первым и единственным, кто вступил со мной в сделку и нёс искру вместе с моей памятью через века. Теперь есть ты, бог Плутов, Инга – богиня Милосердия, Умэ – бог Выживания. О Соде и Тору судить рано, они себя проявить не успели, но, скорее всего, Рейден с Шульцем науськают парней и вылепят из них кого-то вроде богов Чести и Усердия. Вот потихоньку и отвоёвываю вас. Такие дела. А, ну и да, ведьма. Мегера моя. Богиня, я блять не знаю, чего. Видимо, Подачи Туманных Сигналов. Ни одно её предсказание никому ещё не помогло. Наверное, ты богиня Ятакизнания.
Шейла поправила короткие свежевыкрашенные волосы и гордо вскинула подбородок: «Я, дорогуша, богиня Воспоминаний и Логических Выводов из них. Кто вывел Шульца из леса и напомнил тебе, что Рейден искру не крал?».
— Воспоминаний, говоришь? Тут спорить не стану: если бы не твой любопытный нос и желание узнать, что там с этим Рейденом, Аресом, Офоисом, или как его там, то жили бы мы спокойно. Никто бы нас не нашёл. Но в даже самой отлаженной системе…
— Опять я виновата? — Она надула губы и порывисто отвернулась, уже готовясь встать.
— Нет же, наоборот, — он, не отводя взгляд от горизонта, поймал её за запястье. — Без тебя, Шейла, нет Бога Жизни. Есть только Шон. И то не факт, что есть…
Она помотала головой и присела обратно: «В каком смысле?».
— Во всех. Без тебя и бороться не за чем. И без остальных охламонов. Но началось всё с тебя. Да и чин этот тебе куда больше идёт, — его глаза уставились в заросшую одуванчиками землю, а щёки налились румянцем. — Ладно, эээ, продолжим? — Он снова задержал взгляд на Нико. — Думаешь, со мной он обращался лучше? Его поведение… Словно бы мёртв, да? Никаких эмоций, никакой жалости или сочувствия.
Лис, словно сурикат, приподнялся на локтях и внимательно заглянул покровителю в лицо.
— Ещё бы, — усмехнулся Шон.
— Поэтому у вас размолвка?
— Ляг, — он надавил Нико на грудь и заставил того опуститься на коврик из сорняков, — и вспомни, что с тобой там было. Вроде и вечный карнавал, но, по сути, персональный твой такой ад. Он не судит до того, как попадёшь в Муравейник, но вечно сидишь на измене. Вот. Я сбежал. Думал, удастся затаиться, найти уголок, хотя бы в лесу спрятаться и предотвратить нашу битву. Но, спасибо вам, больше скрываться не получится. Я как был ввязан в войну, которая мне нахер не упала, так и остался. А я люблю пельмени и рыбалку. Но всем плевать, чего хочу я. Уху мою, по итогу, только тот пацан Тору и оценил. И Рэй чуть-чуть.
Трава слегка колыхалась на непонятно, откуда взявшемся ветру.
— Если бы главные герои делали то, чего хочется им, жизнь бы не стоила того, чтобы её потерять, — Нико сощурился. — Аллюзия тонкая.
— Тонкая-тонкая. А теперь спи давай, — бог снова накрыл его лицо ладонью. — Знаю, ты там был. Устроил дождь и помог потушить того полудурка. Но не перешёл, как он: остался одинаково не верен обоим хозяевам. За трусость и получал от нас обоих. Но, знаешь, иногда даже промолчать – подвиг. А потому отныне ты прощён.
Нико стремительно втянул носом воздух и, поджав босые ноги под себя, свернулся в маленький хлопковый комок. Он долго ещё не решался заговорить. Хотя Шон и Шейла не видели его лица, по лёгким подёргиваниям можно было легко догадаться, в чём заключалась причина его необычной молчаливости. Затем он, видимо, успокоившись, выглянул меж пальцев своего нового покровителя:
— Я засну, но у меня есть ещё один вопрос, Жизнь: почему Шон?
Задумчиво всматриваясь вдаль, бог, ни к кому не обращаясь, шепнул: «Рэй пока в порядке. Вот, что странно».
***
Рейден проторённой тропой, как к себе домой, направился из холла в сторону офиса адвоката фон Ланге. Охранница приветливо улыбнулась и поздоровалась: «Давно Вас не видно». Он постучал и, услышав заветное «Входите», просочился за дверь.
— Итак, о чём хотел поговорить? — Начал он с порога, разворачивая шарф.
Отто сложил руки в замок:
— Октай во что-то ввязался. Рассказал, что они чуть ли не для революции почву готовят.
Рейден нахмурил брови и на стуле придвинулся ближе: «Поясни». Адвокат заговорщически опустился грудью на деревянный стол и заглянул воину прямо в глаза:
— Насколько я понял, они хотят спровоцировать полицию. Ну, показать, что даже мирные выступления зверолюдей жестоко краются.
— Это он сам тебе сказал? Зачем, — Рейден подавился слюной и ударил себя кулаком в торс. — Зачем сказал и почему именно тебе? Какая-то тактическая хитрость? Двойной обман?
— Не думаю. Похоже, запутался и пришёл за советом. Я дал слово не рассказывать Юхансдоттерам-Шульцам, но о тебе речи не шло. Так вот, хотел попросить тебя поговорить с начальством. Или с ним. Ты всё ещё для него многое значишь. Может, прислушается.
Исходя из предыдущего опыта, идея переговоров со старшими офицерами представлялась Андо более чем сомнительной. Он едва не отмёл её совсем, ведь подобный рапорт мог не только грозить ему увольнением за связь с организаторами противоправных действий, но и породить ещё больше направленной в сторону зверолюдей агрессии в рядах правоохранителей, создать ещё больше паники среди властей и гражданских. Однако, поразмыслив ещё, он всё же решил попробовать.
Начальник, наслышанный о чуде воскрешения господина Шульца, сперва отнёсся к словам подчинённого с лёгким скепсисом, но все сомнения улетучились, когда Рейден щёлкнул пальцами и явил миру огонь. Теперь его слушали внимательно.
Одевшись потеплее, он ещё одним, не таким привычным, к тому же не сулившим ничего хорошего маршрутом отправился к хижине бога и Оракул.
— Ещё шаг – и моё терпение лопнуло! — Пронеслось в его голове.
Рейдену было не впервой глушить мысли в голове. Прежде чем духи наконец всерьёз попытались его остановить, он успел сделать ещё несколько десятков шагов навстречу ветру.
«Прекрати! Он же тебя убьёт».
Он продолжал идти по инерции, казалось, совсем не обращая внимания ни на угрозы, ни на дружеские предупреждения. Но тело всё же уступило. Объединив усилия, призраки дули и теснили его обратно в город. Воин схватился за торчавшую из земли арматуру, и в этот момент встречный поток, куда более мощный, толкнул его в спину. Он напоролся на неё, но, подтянувшись на руках, сумел подняться.
— Пал жертвой собственной эффективности. Мёртвых друзей у тебя меньше, чем мёртвых врагов.
— И те, и те мешают! — Закричал он во весь голос, и капли вязкой слюны забрызгали рукава новой тёплой парки на замену потрёпанной куртке Отто.
Духи попеременно пихали его то в плечи, то в грудь, пока не подвели к самому краю оврага. Рейден оглянулся назад, оценил ситуацию и сказал им своё первое и последнее слово:
— Суки.
Тело в тяжёлой зимней одежде скрылось под стеклянной поверхностью реки и сразу пошло ко дну. «Ёбаная река, а я ещё тебя освобождал. Вот и делай хорошее дело. Воде…», — пронеслась в его голове мысль, которую сознательно гасить не пришлось – она тут же затухла сама.
Шон проснулся второй раз за ночь. Теперь от того, что у него отнялась половина кисти: «Началось».
Часть 4. Глава 5: “Кто не пьёт вина, не знает о его пользе”
“I was standing on the wall
Feeling ten feet tall
All you maggots
Smoking fags on Santa Monica Boulevard”
“Стоя на стене,
Я чувствовал себя гигантом.
Эй вы, прокуренные
Опарыши на бульваре Санта-Моника”
System of a Down
Лукас вспомнил всё: их пустые ухмыляющиеся лица, скользкие розовые языки с капающей слюной, их потные ладони c протянутыми к нему пальцами, то, как он, голодный, смотрел на ломящиеся от еды столешницы, как со слезами на глазах стоял на коленях и молился, чтобы сегодня на него не обратили внимания, как ему в лицо выпустили сигаретный дым и спиртовой пар.
Он стиснул зубы и взошёл на деревянный помост. Его ноздри раздувались, а взгляд бесцельно метался – никого не выискивая, лишь оценивая масштаб собравшейся паствы. Колени тряслись, живот крутило. Он поднял металлическую ладонь вверх и тут же сжал её в кулак – толпа заглохла, и как по команде все головы повернулись к нему.
— Извращенцы! Ёбаные нелюди. Мы лучше каждого из вас!
…Я выше Башни. Я Вавилон. А вы только и знаете, что ходить по ресторанам да удовлетворять себя. Но время вышло! Мы достанем каждого…
Грудь Лукаса вздымалась, перед глазами потемнело – на лбу выступил пот. Мокрая спина выпрямилась, а клыки заскрипели. Осознав, что половина площади воздела руки в молитве, он улыбнулся.
— Да! — Крикнул он и подпрыгнул, неуклюже приземлившись на ватные ноги. — Да, бойтесь! Бойтесь и кланяйтесь! Вы мне за всё ответите. Моему народу. За каждую слезинку! За каждую каплю крови, — он расхохотался, почувствовав во рту сладкий привкус слюны.
Всё началось со свиста сигнальной ракеты.
Часть 4. Глава 6: “Бей, а сила тяжести закончит”
Господин Накаяма сощурился, сквозь туман всматриваясь в морозную полутьму реки. Затем помотал головой, пригляделся снова и вскрикнул. Приказав немедленно остановить сани, он всё же выпрыгнул из них на ходу и, спотыкаясь о намокшие под весенними дождями и оттого отяжелевшие сугробы, помчался к берегу. Солдат заставлять было не надо – те сами повыхватывали кирки и принялись колоть лёд. Меньше чем через две минуты они извлекли на поверхность безвольное тело.
— Живой? — Спросил кто-то из воинов без нотки надежды в голосе.
— Проверьте! — Скомандовал Сода.
— Не-а, не дышит.
Генерал приказал самому сильному из солдат встряхнуть незнакомца за ноги, затем прижался ухом к груди утопленника, и стиснул пальцы в кулак – из посиневших губ вырвался пар и тут же застыл на морозе, разбившись о берег. Спустя секунду Сода услышал хриплый стон.
— Хвала Хейену, — с облегчением шепнул он и откинулся назад, упираясь взглядом в бесконечное, едва покрывшееся розовыми облаками небо: начинало смеркаться.
Будто по команде «вольно», личный состав в едином порыве вздохнул.
— Командир, что дальше-то? У бедняги лодыжки холодные. Просто ледяные.
— Ноги ледяные? — Сода выхватил факел из рук заместителя и поднёс ближе к лицу спасённого. — Костёр, быстро! — Затем потряс того за плечо, перевернул на бок и, не дожидаясь возвращения солдат, щёлкнул пальцами перед его носом – на их кончиках вспыхнул желтоватый огонёк. — Андо-сан?
Накаяма ещё немного помотал его из стороны в сторону, но убедившись, что это ни к чему не ведёт, сам стащил с него мокрые вещи и укутал в свою куртку:
— Рейден, слышите меня? С Вами кто-то был? Вас преследовали?
Маршал разлепил невидящие глаза, задрожал и по-детски прижался спиной к генералу, притянув колени к груди: «Неее… нет. Только я». Сода снова облегчённо выдохнул, и решил ненадолго покончить с расспросами. В этот же момент он вспомнил, что переполошённому отряду неплохо бы было дать парочку указаний:
— Рыбалка подождёт. Приоритет пока – помочь господину Андо. Чай и одежду, живо! — Чтобы придать своим словам веса, командир оторвал руку от бока Рейдена, но не успел он начать жестикулировать, как заметил на ладони кровь. — Хейен, да Вы же ранены! Что случилось?
Сода перехватил термос у солдата, бережно обхватил и приподнял шею старшего товарища и напоил того чаем. Маршал снова разлепил веки: «Сода…?».
— Да, — оживился генерал. — Ещё?
— Так холодно… Сода? А я уже говорил, что нам, — на его пальцах трепыхнулась пара оранжевых искорок, — мёрзнуть нельзя? Так вот, нам нельзя, Сода.
Накаяма растёр его ладони своими:
— Вот, пейте, — он приложил термос к губам Рейдена, и заставил того сделать ещё несколько глотков. — Андо-сан, только не засыпайте.
— Я вот тебя не чаем поил в тот раз, — надул губы маршал.
Сода позволил себе улыбнуться, окончательно успокоенный его готовностью шутить: «Вот посажу Вас в сани, и напою тогда чем покрепче, договорились?». Он переложил руку Андо на своё плечо. Республиканский командир опёрся на него, но, неожиданно для всех, на ноги встал самостоятельно.
— Рана глубокая?
— Да нет, мальчик мой, — Рейден вдруг осёкся. — Простите, генерал. Ничего страшного, просто я немного разгневал богов. Не хочу подвергать Ваш славный посёлок новой опасности. Вы только-только приходите в себя после старой.
Настала очередь младшего из офицеров снисходительно обращаться к старшему: «Уверен, боги поймут и простят мне обязанности гостеприимного хозяина. Особенно когда дело касается долга чести».
Сода уложил его на сани и приказал затушить едва разведённый костёр. Отряд пустился в обратный путь.
— До деревни минут двадцать. Потерпите?
— Да, конечно. — Рейден перевёл лукавый взгляд на горизонт и как бы невзначай уточнил. — Так что там насчёт покрепче? Думал, ты с собой не носишь.
Сода ответил ему такой же ехидной ухмылкой: «Не ношу, но точно знаю, у кого из ребят есть». Рейден сощурился и бесцветно прошептал пару слов о том, что никогда не сомневался в лидерских качествах подопечного. Не обращая внимания на похвалы, генерал поднёс флягу к его губам: «Вас нужно будет к людям отвести?».
— Неважно. Куда хотите. Поспать дайте только, — он уронил голову на плечо Соды.
Сода обхватил его ладони, переложил себе на рёбра и вздрогнул – кожу обожгло, но не огнём, как обычно, а холодом: «Извините, господин Андо. Ничего лучше предложить не смогу. Жаль, что Вам приходится касаться моего тела».
— Я должен быть благодарен, что вообще жив остался. Вот если бы ты ещё догадался рану мою прижечь, цены бы тебе не было.
***
Рейден очнулся, и, судя по тому, что на улице уже стемнело, прошло как минимум несколько часов. Первым после окна его затуманенный взгляд натолкнулся на свиток в почётном углу дома: на кремовой бумаге размашистым почерком Рейдена на древнем языке было выведено:
«Настоящий воин тот, у кого есть милосердие;
Героическая жизнь лучше героической смерти;
Победит тот, кто вытерпит не полчаса больше противника;
Спросить – стыдно на минуту, а не знать – стыд на всю жизнь;
Семь раз упади, восемь раз встань;
Сильная команда утащит слабого лидера, а сильный лидер не поможет слабой команде»
Дальше следовали более собранные приписки Соды:
«Легко быть храбрым тигром, но попробуй стать храбрым кроликом;
Благодарность помни также долго, как и обиду;
Право подвергать самой суровой критике заслуживает тот, кто убедил в своей любви»
Рейден улыбнулся, отметив, что Сода внимательно читает и пропускает через себя книги, которые ему советуют. Возможно, прилежание «младшего брата» победит его неотёсанность, и маршалу всё же удастся обучить того тонкому искусству поэзии.
Сода сидел у стены, прямо под свитком, всё глубже и глубже погружаясь в сон. Рейден попытался бесшумно приподняться на локтях, но всё же спугнул его.
— Ох, Рейден, очнулись, — он склонился к полу. — Быть Вам полезным – большая честь…
— … для меня, Сода, — улыбнулся маршал. — Я же говорил, что добро ко мне вернётся. Быстрее, чем я думал. И давай уже на «ты». Сколько можно, право слово?
Они помолчали. Господин Накаяма помог ему усесться поудобнее: «Не знобит? Если нужно, принесу ещё одеял».
— Не хочу показаться невежей, Накаяма, но покажусь. Слишком мне холодно, чтобы ждать, пока ты предложишь ещё дважды. А, кстати, — он огляделся по сторонам, — я снова в твоём доме?
Сода кивнул, на этот раз не так напряжённо: «Да, в моём скромном пристанище. Подумал, господину Андо неудобно будет ночевать в покоях даймё. Насчёт раны не беспокойтесь, Тору, наш врач, уже Вас осмотрел».
— Это так, у тебя мне и правда поприятнее. Благодарю. Надеюсь, не стесняю твою семью.
— Господин Андо всегда добрый друг и желанный гость в семье Накаяма, — отозвалась Кику, занося в комнату поднос с лекарствами, тёплым рисом и рыбой. — Извините, что прервала разговор.
Рейден довольно сощурился и поклонился: «Здравствуйте, госпожа Накаяма. Всё хорошеете день ото дня. Как поживает малышка Хоши?».
— В порядке, Вашими делами и молитвами. А как Вы сами, Андо-сан? Как Умэ? — Она поправила повязку на его лбу. — Едва живы. Замёрзли, несчастный. Когда Сода-кун Вас принёс, лежали, словно статуя. Согрелись? — Она накрыла его вторым одеялом. — Вот, примите лекарство. Помните, Вы недавно таким отпаивали Содочку?
Супруги Накаяма приподняли его за руки, помогая запить горьковатый порошок.
— Ох, теперь понимаю, почему ты отказывался от этой дряни.
— Не будьте ребёнком, Рейден-сан, — улыбнулась Кику.
Сода подал жене знак не смущать их с гостем, но маршал лишь вяло улыбнулся и покачал головой. Генерал опустил глаза и перевёл тему:
— Уверен, что тебя не преследовали? В этом доме ты в полнейшей безопасности. У дверей и окон дежурят несколько моих парней. И твоих.
— Не морозь ребят: никто не придёт, — он подумал и добавил. — Господин Накаяма, я вынужден просить Вас о помощи. Если чувствуете в сердце благодарность, то лучшего способа вернуть долг не найдёте…
Услышав за окнами свист сигнальной ракеты, они переглянулись.
— Сода, я дурак. Твои ребята мне действительно понадобятся. И срочно.
Часть 4. Глава 7: “Без обыкновенных людей нет великих”
В человеческий город без предварительной подготовки двинулась объединённая армия Республики, Западных земель и Северных окраин. Если пехота генерала Накаяма даже в доспехах оставалась незамеченной или, по крайней мере, проигнорированной, а копейщики госпожи Абэ – слишком немногочисленными и рассеянными по площади, то крылатые кавалеристы маршала Андо стали мишенью как для протестующих, так и для властей. Не помогла делу и полицейская форма Рейдена, которую он заблаговременно надел с расчётом на то, что она-то даст всем понять: противоборствующим сторонам делить нечего. Он как не имел представления, что делать с народными восстаниями, так его и не получил.
Воин привычным жестом выставил ладонь вперёд, но на этот раз никто, кроме его же войска, на призыв внимания не обратил. Соскочив с коня, он встал между протестующими и органами правопорядка и крикнул: «Эй, хватит! Жалуетесь, что люди вас мучают, а сами-то чем лучше? Убиваете друг друга едва ли не в больших масштабах».
Увы, глас вопиющего тут же потонул в море борющихся за правое дело тел, кишевшем десятками и сотнями протянутых к нему рук. Рядом то и дело вспышками доносилось: «Предатель! Перебежчик!», и было чертовски трудно догадаться, кто именно кричал. Дзин в ужасе встал на дыбы и бешено заржал, заставив обидчиков отступить, словно отлив. Воины в панике окликали своего командира, но отвечала им лишь разгневанная толпа. Даже самые закалённые бойцы теряли самообладание и метались по площади, внося лепту во всеобщий хаос. Пока ладонь в воздух не поднял Сода.
Чтобы взять под командование обезглавленную и бьющуюся в агонии армию, пришлось приложить неописуемое усилие только начинавшей снова крепнуть воли, но Соде это было, в конце концов, не впервой, и минуту спустя солдаты словно заворожённые уже подчинялись его приказам. А он, наблюдая за собой как бы из-за плеча и боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не дрогнул голос, строго потребовал: «Разнимать, но не трогать!».
Часть армии маршала Андо была брошена на его поиски, а оставшиеся временно перешли в подчинение новому командиру – генералу Накаяма.
***
Рейден очнулся не в том месте, где засыпал, уже дважды за сутки – плохой знак, очень плохой, особенно учитывая, что на часах не было и четырёх утра: что-то из далёкого и не такого далёкого прошлого. На этот раз он очутился на площади перед импровизированным эшафотом. Попытавшись пошевелить руками, он лишь поморщился от боли в мышцах: запястья были связаны за спиной. На пушистых бровях запеклась кровь. «Ирония, ну и бессердечная же ты сука! Повторённая шутка смешнее, да?» — ругнулся он про себя и возвёл глаза к красному от дыма шашек небу.
Вокруг стонали люди. Приглядевшись, он даже заметил несколько знакомых лиц. Звуки доносились будто из-под воды в металлической бочке, алый прах забился в ноздри. Однако, немного отдышавшись, он всё же различил нависшую прямо над собой фигуру господина Шульца.
Рейден попробовал окликнуть его, но в шуме толпы Антон, даже будь он в сознании, не смог бы услышать хриплого шёпота – единственного, что воину удалось из себя выдавить. Повторив бесплодные попытки ещё пару раз, доблестный полицейский не нашёл ничего умнее, чем плюнуть врачу в лицо. На этот раз его избрал бог Войны, а не мудаков, и харкнул ему в лицо при смерти, а не при рождении. Только когда пена целиком покрыла нос и щёку, господин Шульц удосужился разлепить веки: «Рэй? Голова… Чёрт, мы где опять?».
— Сдаётся мне, нас пленили как врагов революции. Мне сдаётся, а они не сдаются, — флегматично подытожил он и зевнул – сегодня все, кто находился в гуще событий, словно пылинки в центре пылесоса, двигались в три раза медленнее и даже разговаривали спокойнее, чем обычно. — Что, в первый раз? Нет же.
Антон кивнул и выпрямил спину: «А, ясно. И что теперь?».
— Не знаю и проверять не желаю. Можешь повернуться спиной? Попытаюсь перегрызть верёвки.
— Или пережечь? — Антон склонил голову на бок и улыбнулся.
— Или пережечь, — пожал плечами Рейден и в эту же секунду получил прикладом в висок.
Он провернулся в воздухе и упал ничком, проехавшись подбородком по асфальту. Первым, что воин увидел, снова раскрыв веки, стали две пары чёрных кожаных ботинок. Он поднял глаза и искоса взглянул на их владельцев снизу-вверх – один носил на шее алый платок, другой был вымазан кровью: «Э! Не пизди!».
Антон машинально развернулся к Рейдену, за что сам схлопотал апперкот и, шипя, схватился за челюсть. Сплюнув кровь, он не оставил своих попыток исполнить профессиональный, дружеский и почти отцовский, долг, наклонился насколько, чтобы быть в состоянии спиной заслонить «пациента» от нападавших: «А чего снова не нос, а?». Зверолюди немного потоптались на месте, пожали плечами и удалились восвояси – воротить несравнимо более важные дела.
Рейден подтянул колени к груди и, неловко подпрыгнув, с громким болезненным выдохом повалился на металлическую решётку забора: «Пробуем ещё раз».
— Нет, не пробуем, — отрезал Антон.
Они вновь услышали топот нескольких пар сапог. Рейден оскалился и прижал уши к затылку.
— Сынок, вот и ты, — слабо позвал врач, словно рассчитывавший его здесь застать.
Торжество с лица Лукаса ускользнуло, словно вода из раковины. Он снова предстал перед отцом заплаканным семилетним мальчиком. Парень слепо кинулся к господину Шульцу, в свете и дыму фальшфейеров не сразу заметив, что рядом с врачом в бардовой луже сидит Рейден с разбитой головой – струйка крови стекала по подбородку и капала на форменные штаны.
Лукас выпрямил спину и, обращаясь к сопровождавшим революционерам, попытался придать голосу отстранённое звучание: «Они здесь что делают?».
— Вот тот – человеческий богач, ничего не пожертвовал на революцию. А этот, — он наклонился к маршалу Андо, взял его за грудки и показал полицейскую нашивку, — предатель. Людской выкормыш.
— Конечно не пожертвовал: это ведь была тайная операция, идиоты! Он, да будет вам известно, добивался наших прав через суд. Он для нас сделал больше, чем мы все, вместе взятые.
Рядовые переглянулись. Один из них почесал затылок, второй опустил глаза: «Раз так, пускай идёт».
Антона развязали. Врач облегчённо выдохнул и потёр запястья, но с гордо поднятой головой остался сидеть ровно на том месте, где гнездился уже пару часов. Одной рукой он подтянул Рейдена к себе, а другой коснулся сначала своего простреленного, затем – его разбитого виска:
— Спасибо, конечно, за предложение, но я не уйду. Раз я богач, так и судить меня нужно, как всех. Будь последователен, сынок.
Рейден застонал и поморщился, когда врач перекладывал его себе на колени. Воина едва не вырвало от бившего в глаза неонового света, но Антон погладил друга по спине и ладонью прикрыл тому глаза.
— Но… ведь ты спас нас. Ты защищал наши права! Ты свободен, — взмолился Лукас.
— Что не даёт мне право бросить Рейдена и всех тех, кого не амнистировали. Я врач и буду им до конца. Последовательно, — с этими словами от нагнулся к воину и направил всё своё внимание на него.
Лукас продолжил ошеломлённо наблюдать за действиями отца, затем встрепенулся и пролепетал: «Я этого не хочу. Я им не позволю!».
— Запустил это ты, но решаешь теперь отнюдь не тебе.
Самостоятельно подняться на эшафот Рейден уже не смог. Его под руки выволокли двое похожих друг на друга в свете вывесок молодчиков. Сжалившись над раненым, они не стали наставлять на него автоматы и требовать, чтобы тот шёл сам, а просто протащили его вверх по наскоро сколоченным деревянным ступенькам:
— Последнее слово?
Оглушённый воин повернул голову на звук обращавшегося к нему голоса. На площади внезапно стало в три раза тише. Палач повторил вопрос. Рейден потупил взгляд: «Что бы сейчас не случилось, это войдёт в историю».
Лукас уже ничего не понимал. И лишь одно знал точно – он не готов жертвовать всем и всеми, кого когда-то любил Октай. В конце концов, даже если это и малодушно, он был лишь подростком, маленьким одиноким человекоподобным существом, потомком тех, кого когда-то зачали в пробирке.
Не успел Рейден договорить, как Октай вновь бросился на деревянные подмостки:
— Он мой. Я его казнить не дам. Ни его, ни кого-либо ещё. Хватит, — целой рукой с застарелым шрамом он обнял маршала, затем всхлипнул. — Вы используете себе подобных так же, как вас используют люди, — сам того не зная, он почти слово в слово повторил тезис Рейдена.
Под растерянные причитания толпы, он прижал горячую голову Рейдена к своей пока ещё чистой толстовке. Рот воина был полуоткрыт, сухие разбитые губы настойчиво просили воды. Октай взъерошил его волосы:
— Меня ненавидели и люди, и зверолюди. Спасали меня тоже и те, и другие. Как и его, — он указал на воина, на шее которого всё ещё болталась петля. — И к этому нас тоже привела ненависть. Нельзя продолжать ей потакать!
Ив выступил вперёд и сложил ладони рупором: «И ты? Ты решил стать предателем?».
— А может, это вы предатели?
Внезапно всё вокруг покрылось стеклянным куполом – холодная изморось вмиг переросла в ливень, отделив людей от их порождений глухой стеной. Но объединив их чувством беспомощности от звенящей пустоты, знакомым каждому с детства.
Через секунду прямо посреди площади грянул гром.
Часть 4. Глава 8: “В дом, где смеются, приходит счастье”
“И в надежде, что что-то изменится
Мы поджигаем бумажного феникса”
pyrokinesis
Находившихся ближе чем на десять метров, поразило молнией. Даже не пытаясь отделять своих от чужих, Он сжимал в невидимых тисках всех, кто осмеливался издать хоть звук, заодно забирая на тот свет и тех, кому не посчастливилось шелохнуться:
…Я выше Башни. Я Вавилон. А вы только и знаете, что ходить по ресторанам да удовлетворять себя. Но время вышло! Мы достанем каждого…
Всё произошло так быстро, что они даже не успели закричать. А те, кто успел, превратились в горстки пыли. Люди и зверолюди в панике метались по площади и всем телом с разбегу врезались в стену замороженного дождя. Вскоре они навалились на неё в несколько слоёв, застряв, словно мухи на липкой ленте. И всё это длилось и длилось под аккомпанемент полнейшей, выжигающей разум тишины.
Рейден в ярости выпутался из объятий Октая, вскочил на протезы и стиснул зубы, полный решимости наконец вступить в бой с Ним. Вот только у Шона на этот счёт снова было иное мнение. Он схватил маршала за плечо и рывком развернул к себе:
— Сиди, олух, не отсвечивай! Куда поперёк батьки в пекло? — Он надавил воину на загривок. Тот оскалился, но был вынужден пригнуться. — Ты смотри, ещё и раненый! Эээх! Как дал бы…
Рейден не помнил, как и когда на площади очутился его демиург, но сейчас задумываться над этим не было ни сил, ни времени, ни желания. Он нехотя подчинился и, подволакивая ногу, просочился за баррикаду:
— Из целых сейчас только Оракул да Сода. И что теперь? — Пристыженно пробубнил он. — На них все шишки?
— Сам же ему говорил: «Нет смысла умирать без толку». Вот и сиди, блять. Я ещё есть.
Воин сложил руки на груди и раскрыл рот, но высказаться не успел: гигантская оленья голова вдруг повернулась в их сторону. Что-то в глубине пустых глазниц трепыхнулось и блеснуло, ноздри раздулись и выпустили замёрзший в воздухе пар. Шон сглотнул, они с Рейденом переглянулись. Но в этот раз всё было не так. Ещё более не так, чем обычно – существо рассматривало что-то поверх их макушек, на горизонте. Не успел бог обернуться сам, как промеж облезающих, покрытых волнистыми лоскутами бархатной кожи рогов пролетела и разбилась о стену стеклянная бутылка. Осколки и брызги разлетелись, впившись в голую спину Смерти. Рейден вздрогнул и отшатнулся, в недоумении уставившись на смельчака.
Отметив, что подход к борьбе с угрозой уровня «нечистая сила» остаётся универсальным, господин Шульц невольно усмехнулся. Однако обеспокоенные взгляды вырвавшейся поговорить с Октаем Глэдис и остальных приспешников Людоленя заставили его сморгнуть весёлость, ошибочно остававшуюся на дне свежевыкупленной из аренды потусторонних сущностей души. Выражение лица жены явно давало понять: она знает ровно настолько больше, чтобы начать впадать в панику, но всё ещё недостаточно, чтобы смочь выработать стратегию или хотя бы тактику. Середина имени царя Мидаса.
Людолень склонился над Шоном, Шейлой и Рейденом, полностью накрыв их своим костлявым телом, оскалил слюнявую пасть с острыми торчащими клыками и одним резким, ломаным движением, едва не сбившим всех троих с ног, приблизился к осмелившемуся дать отпор: «Ты? Тебе ещё достало наглости явиться? С твоего молчаливого согласия мы это всё не забили в зародыше».
Нико зажмурился и, расставив ноги пошире, сжал пальцами не до конца заживший бок. Затем закашлялся, взглянул на Рейдена, точно так же прижимавшего ладонь к раненому ребру – лоб воина покрылся мелкими капельками пота, а глаза и губы были широко распахнуты. Он дрожал, казалось, сам того не осознавая. Нико выдохнул через рот, мерно кивнул ему, локтем вытер кровь с подбородка и выпрямился, как смог:
— Да, — поморщился лис и судорожно вдохнул. — В отличие от тебя, я пришёл. И теперь я на правильной стороне.
Он вжал голову в грудь в попытке чиркнуть зажигалкой и поджечь тряпку, торчавшую из второго коктейля Молотова. Когда ему трижды это не удалось, он кинул извиняющийся взгляд на Рейдена и вымученно усмехнулся: «Жаль, что я – не ты». Мгновение спустя, он болезненно скривился и осел на асфальт.
— Нико! — Вскрикнула Шейла, вырвавшись из рук бога Жизни. Её голос заставил ледяной купол над площадью качнуться и треснуть.
В кровь разодрав колени, она повалилась перед горсткой ещё дымящегося пепла.
— Лис, — шепнул Шон и, тут же позабыв размышления, заготовленные для Рейдена и Соды, бросился на врага. — Ублюююдок!
Бог хорошо знал, что глаза и руки Людоленя – Его приспешники, которым Он веками передавал крупицы своих способностей – не имели числа. Смерть сдавал силу в аренду, разворачивал «франшизу», делегируя обязанности, повышая влияние и отучаясь решать проблемы лично. Обманом заставляя Рейдена снова и снова, из жизни в жизнь, ниточка за ниточкой плести себе пеньковую верёвку: каждый из войска Людоленя хоть раз, да встречался в Муравейнике с Перевозчиком.
— Довольно! — Шон ударил извечного врага в солнечное сплетение. — Давай так: вербуй моих балбесов, меня поглощай, но мир не тронь.
Людолень перехватил вновь занесённый кулак, заломил его руку, нагнулся ниже и шепнул Шону на ухо, если голос в голове вообще можно назвать шёпотом:
— Глупец! Так ничему и не научился. Никто из вас, — Он поочерёдно оглядел Октая, Антона, Глэдис, Шона, Шейлу, а затем презрительно покосился на горстку праха. — Никак вы не научитесь. Шахматы про умение жертвовать малым во имя бо́льшего.
Он взмыл в воздух, раскинул руки и растопырил хрустнувшие пальцы: делегированные способности возвращались в родную гавань. Высосанные из подчинённых силы сочились через весь город яркими струйками голубого света, стекаясь в одну точку, подпитавшую Его.
Сосуды, выстроившиеся на площади в нескончаемые колонны, один за другим хватались за шеи и, хрипя, валились на мокрый асфальт. Некоторые ещё метались, словно пытаясь сбить с себя пламя, но в массе своей их жизненная сила им уже не принадлежала.
Шульц поднял иступлённый взгляд на жену, корчившуюся на локтях прямо возле него. Он попытался окликнуть её, но из горла вместе с капельками слюны вырвалась лишь отчаянная тишина. По синеющему лицу Глэдис скатились две маленькие слезинки. Антон протянул к ней трясущиеся пальцы, обхватил и сжал тонкое запястье. Затем подполз ближе и обвил руками, прижав к себе так крепко, как только мог, и потёрся колючей щекой о её волосы.
На другом конце города Клаус в ужасе сгрёб в охапку маленького Отто, ни с того ни с сего начавшего задыхаться в колыбельке.
— Да! — Воскликнул Шон и, незаметно подав знак Рейдену и Оракул, вновь повернулся к Нему. — Но жизнь не про это. Жизнь про то, что малое – цель и есть.
Условный сигнал оказался настолько неуловимым, что воин и безутешная Шейла даже не подумали шевельнуться. В душе бог завопил, а в реальности лишь продолжил:
— Может, мои парни, — Шон стёр пот со лба, — и девчонки… и другие… Может, они во всём уступают твоим, но я буду с ними до конца. Как и они со мной. Я, — он осёкся, — мы будем бороться за каждого. Они рвутся в бой. Хотя понимают: в этой битве им не выстоять. Кто-кто, а Сода с Рэем знают в таком толк.
Шон немного подумал и развёл руки в стороны, подставив грудь под хлещущий, словно гигантская плеть, ледяной дождь. Затем приоткрыл один глаз и вдруг разразился хохотом: «Мои чувствуют, что это их долг, а твои не ощущают ничего, кроме боли. Как ты там говоришь, Рэй? Сильная команда утащит слабого лидера, а сильный лидер не поможет слабой команде? Да, победителей не судят. Всё, что я сейчас несу, не будет иметь значения уже через пару минут. Но в твою победу я плюнул. Живи с этим. Или что ты там делаешь?».
Мокрый нос Людоленя подёрнулся: «Налетай!».
Прошла секунда, две, но ничего так и не произошло. Никто из его обессиленных подчинённых и не попытался двинуться с места. А те немногие, кому удалось устоять на ногах, приклонили колени в знак уважения к жертве лиса. Даже самая отлаженная система не прослужит вечно просто потому, что взаимодействует с людьми. Или со зверолюдьми. В сущности, одно и то же.
Шон подобрался к ошеломлённому и, казалось, раздавленному Божеству поближе и отвесил тому звонкую затрещину. Существо уже занесло руку, для удара, но бог Жизни опередил его и протянул свою для рукопожатия. Смерть затрясся от гнева и негодования: «Я был так близко. И снова… снова ты и твои выблядки. Давлю вас, а вы всё возвращаетесь и возвращаетесь».
— Да почему ты так зациклен на уничтожении мира? — Шон нахмурился, стараясь всеми силами доказать Ему и себе, что готов выслушать: как все эти годы учила Шейла – сначала понимаешь, потом убеждаешь.
— Он работает неправильно! Столько смертей и страданий.
Октай, закинувший на плечи оглушённого Антона и потерявшую сознание Глэдис, сделал шаг вперёд: «Ведь ты сам снова и снова заставляешь всех страдать».
— Это не то, о чём может рассуждать твой мелкий разум. Правила придуманы мной. Для тебя. Твоя работа – быть тряпкой и стереть грязь, — прогремело в голове каждого, находившегося на площади. По крайней мере каждого, кто ещё не утратил способность думать в силу потери сознания или жизни.
— А что, если, — робко начал Октай, — просто вычищать её понемногу? Но только грязь, а не всё подряд. Тряпка ведь… оставляет разводы.
— Потому что этим миром должен править мой потомок! Остальное недопустимо.
Подросток заботливо усадил родителей на бордюр и, обратившись к поднявшему разбитую голову Рейдену, протянул тому руку: «Любишь меня?».
— Эм, что? — Просипел воин. — Сейчас…?
— Да или нет? — Не унимался Октай.
— Ну, может… Как братишку. Я никогда не думал о тебе, как о…
— Отлично. Хватит того, что это не «нет». Я тебя тоже. Не уверен, кто мы друг другу. Друзья, братья? Или что-то большее. Но мы в любом случае семья. Не знаю, что из этого выйдет. Но я готов удочерить Умэ. Или остаться её дядей. Но поздравляю, конфликт улажен, Умэ – твой потомок, — Октай потёр ладони – в глазах блеснул фамильный огонёк. — Обращайтесь к Юхансдоттерам-Шульцам. Вековые вендетты и лазейки в законах – наш профиль. Теперь обнимитесь и поцелуйтесь.
В не такой полной, но всё ещё пугающей тишине заклятые враги наконец обратили внимание на Шейлу, в продолжение всего разговора навзрыд рыдавшую над тем, что осталось, а точнее, тем, чего не осталось от Нико.
— Видимо, мир ещё может удивлять, раз даже старый лис трижды совершил стоящий поступок. Он заслужил своё право очиститься от шрамов.
Ведьма всхлипнула: «Бедный мальчик. Он ведь всё забудет, так? Столько лет страданий, только всё начало налаживаться».
— Нет, — вмешался Октай и, опёршись на покосившийся фонарный столб, поднялся во весь рост, — предыдущие жизни никогда не забываются до конца. Поверьте мне, — он с строго взглянул на Людоленя.
Тот прикрыл глазницы, склонил голову и заверил:
— Раз так, и у него теперь есть место в жизни, я не заставлю его проходить через перерождение. А вы двое? Особенно ты, Война. Твои шрамы, на теле и в душе. В благодарность я мог бы стереть их.
Октай потёр металлический протез, решительно кивнул и покосился на Рейдена. Тот лишь пожал плечами и поклонился: «Благодарен за предложение, однако откажусь».
— Но почему? — Опешил Смерть.
— Есть множество существ, более достойных избавится от шрамов. Йоичи, например, — он осмотрелся. — Да каждый здесь. Ну, кроме разве что, Антона. В своих он виноват сам, да и урок помнит, только пока болит.
Господин Шульц сощурился и усмехнулся. Его голова всё ещё болталась в районе груди. Шутку придумать не удалось, зато сознание наконец прояснилось. Врач почувствовал вибрацию в кармане, вынул поцарапанный телефон и вдруг обнаружил несколько десятков пропущенных от отца.
Октай задрожал от запаздавшего на много веков ужаса: миллионы его собственных детских и подростковых скелетов, связанные кровью и колючими ветвями шиповника, миллионы трупов одного существа вмиг обрели покой. Цепь наконец треснула – он оказался самым сильным звеном. Конфликт, продолжавшийся тысячелетия, был забыт, как и причина его возникновения.
А Рейден тем временем подытожил свою речь: «Кто я без всех своих шрамов?».
Людолень пожал плечами, но всё же кивнул.
Все жертвы этой ночи были вылечены, возвращены к жизни или вновь вступили в круг перерождений. Шон залечил их раны, бог Смерти стёр шрамы. Осталось лишь одно неупокоенное существо: козёл отпущения. Трус, в которого впервые поверили, внезапно оказавшийся смелее всех. Легко быть храбрым тигром, а он стал храбрым кроликом.
— Сода, — Рейден отряхнул фору от грязи и, чтобы не упасть от прилива крови к голове, опёрся о стену.
Генерал Накаяма, непонятно каким образом оказавшийся на спине Дзина и сейчас пытавшийся осмыслить все странности ночи и степень своей вовлеченности в них, рассеянно кивнул. Затем спохватился, и попытался слезть с чужого коня. Рейден остановил его, помотав головой: «Что скажешь, если я предложу тебе управлять объединённой армией? Ты отлично показал себя. А мне, как видишь, пора бы на покой. Как и старичку Дзину».
Часть 4. Глава 9: “Как гробы после вождя”
Едва ли что-то можно поднять из руин за день. Особенно после революции. Вот и им сначала трудно было даже в глаза друг другу смотреть. Но угроза уничтожения мира и ночь на грани безумия сплотили их, заставив сбиться в одно испуганное стадо. А после такого людям и их творениям, на время признавшим в противоположной стороне больше, чем инструмент и угнетателя, вернуться ко вражде оказалось уже не по силам. Теперь оставалось только обсуждать условия мирного договора.
Октая как главу одной из ячеек сопротивления пригласили стать делегатом от зверолюдей. Отто подбодрил крестника, заверив, что попытка задержания выставит в неприглядном свете весь процесс подписания бумаг, а потому опасаться повстанцу нечего. В лице Октая адвокат вызвался защищать интересы всех зверолюдей, и к этому делу он готовился так же тщательно, как когда-то к первому.
Рейдена избрали представителем со стороны полиции. Господин Шульц при всём желании не мог запретить ему исполнить свой долг, а потому, перевязав его разбитую голову и раненый бок, схватив под руку Глэдис и вновь оставив детей на попечение родителей и двух одиноких богов, Антон отправился с маршалом – исполнять свой. Именно свидетельства врачей послужили ценными доводами против сохранения статуса-кво, а сотрудник, не пригласивший их в состав основной делегации, был вскоре отстранён от должности.
Переговоры ползли. Зверолюди делали решительные шаги вперёд, выжимая максимум из каждого своего требования: им слишком долго всё было нельзя – теперь за своё «можно» они бились, как львы. Люди, с другой стороны, осознавали справедливость их притязаний, однако опасались провоцировать граждан слишком резкими переменами и то и дело отступали на полшага назад.
Наконец к вечеру четвёртого дня в городе Санкт-Гильген, Баден-Вюртемберг, была подписана конвенция о правах зверолюдей, ставшая запоздавшим, но необходимым дополнением к конвенции о защите прав человека.
Эксперты с облегчением выдохнули, не веря, что несколько дней напряжённой работы и тысячелетия рабства подошли к концу, однако ещё несколько часов после не покидали здание, опасаясь, что их всех вот-вот вновь загонят за стол переговоров и заставят в который раз пересматривать один из пунктов соглашения. В тревожном ожидании они безмолвно толпились у кофематов.
Но всё обошлось, и вымотанные делегаты расползлись из зала заседания по разным концам города. До первых салютов оставалось ещё несколько часов, а броуновское движение бывших хозяев и рабов в новостях позже окрестят «нулевым фейерверком».
***
Врачи мрачно переглянулись и склонились над неподвижным, растянувшемся неестественно ровно, бледным телом Нико: синие губы слегка приоткрылись, на голове пока не было ни волоска – в нём не нашлось достаточно сил, даже чтобы начать отращивать ресницы и брови. С его стороны пока вообще не наблюдалось ни единого признака жизни.
— Ну, что скажете, лисы? — Шон встал напротив и посмотрел на них сверху вниз.
Юхансдоттеры-Шульцы синхронно вздохнули, помотав головами.
— Тело почти в полном порядке, только обескровлено, — Антон демонстративно поднял в воздух безымянный палец Нико и проткнул подушечку кончиком металлического лезвия. — Без переливания не обойтись. Проверить группу нужно у каждого здесь, и то, подозреваю, придётся выпрашивать недостающее в больнице. У него третья положительная, редкая. Да, он миниатюрный, но нужно хотя бы литра четыре.
Врачи перепроверили свои группы и резусы, затем взяли образцы крови у ведьмы и бога.
— У тебя, — подавленно начал Антон, — Шейла, вторая положительная, как и у меня. У Глэдис – вторая отрицательная. А у тебя, бог, первая отрицательная, и это ему подойдёт. Рэя не тестирую, у него такая же. Вы двое – универсальные доноры.
— Рейдена-то пожалейте, ироды. Возьмите, сколько можно, у меня, остальное, — Шон подхватил безвольное тело Нико на руки и бережно окунул в озеро, — вода поправит.
— Уверен? — Нахмурился хирург. — Какой бы ты ни был… колоссальный, едва ли мы сможем набрать достаточно, не убив тебя. Или его. Или обоих, что вероятнее.
— Это озеро, — заворожённо прошептала Глэдис, резко развернувшись к Шону. — Какова его природа? Ты им управляешь или оно тобой? Или…
Бог пожал плечами, затем скинул с себя одежду и сам опустился в воду: «Кабы я знал, дочка. Думается, оно запасало силы с тех времён, когда я жил в тишине и спокойствии. Но эти дни подошли к концу, спасибо вашей шайке».
— То есть, — вмешался Антон, не полностью разделявший энтузиазм жены, — это что-то типа лимфы, омывающей последователей? Наружный иммунитет?
— Почему последователей? Вы, лисы, тоже можете искупаться – ребёнок и вся эта работа высасывает из вас двоих силы. Единственное правило: сюда в одежде нельзя, проверено на практике. Ну и сначала Лис. А ты, — он ткнул пальцем в Рейдена, — раздевайся и марш в озеро. Слишком близко ты у края гуляешь.
Глэдис и Антон уже начали раскладывать и дезинфицировать инструменты для переливания, как внезапно вместо того, чтобы исцелить Нико, вода забурлила, покрылась крупными пузырями и почернела. Шон сморщился и вдруг зашипел, схватившись за горло. Врачи подлетели к ним с двух сторон и помогли богу опереться, пока Шейла суетливо перехватывала Нико, аккуратно поддерживая того под подбородок.
Вдруг постучали в дверь. Все присутствующие молча переглянулись. Рейден как единственный не задействованный в спасательной операции поднялся на только установленном верёвочном лифте и отпёр: стоявший в коридоре Людолень сделал шаг через порог и плавно опустился на поляну.
Шон отчётливо оскалился, остальные – едва заметно отшатнулись.
— Чего припёрся? Игрушку б/у не отдам, — прохрипел бог и ближе прижал Нико к себе. — Хватит с него – натерпелся.
— И ещё больше натерпится, если отравит Озеро. Он носит печать Смерти. Трупный яд, который ты называешь колючками. Только я смогу его забрать.
— Ага, ищи дурака, — наигранно рассмеялся Жизнь.
— Дело твоё, но без моей помощи он не оживёт. Ещё и тебя погубит.
Шейла вмешалась в их перепалку, обняв бога за шею и поцеловав того в щёку: «Хватит, Шон. Умоляю, дай Ему сделать своё дело. Одни мы не справимся».
Все замолчали, затем направили вопрошающие взгляды на бога Жизни, а тот сощурился и нахмурил брови:
— Сдурела? Ты не помнишь, почему мы здесь? Да Лис с ума сойдёт, если Его увидит.
—А сам-то ты сильно добр к мальчику был? — Ведьма смерила бога укоризненным взглядом, затем шепнула. — Дай Ему попробовать. Мы не знаем, как это делается.
Не дожидаясь его решения, Людолень подобрался к воде и, не касаясь её, впитал черноту через когтистые пальцы. Шон отпустил горло, откинулся на берег и выдохнул.
— Веришь теперь?
Бог Жизни вновь оскалил зубы, но Шейла успела ответить за него: «Да, мы очень-очень тебе доверяем». В это время Антон нагнулся к Шону и тронул того за плечо: «Порядок?». Он растерянно кивнул, а хирург взглянул на жену, проверявшую пульс Нико. Та лишь покачала головой.
— Слишком рано, — заверил бог. — Да и крови в нём всё ещё нет. Полностью ваша недоработка.
Прошло около часа, прежде чем Антон заметил, что грудь Нико начала мерно вздыматься. Глэдис проследила за взглядом мужа и вдруг, словно загнанная в переулок кошка, вцепилась ногтями в его рукав. Затем также резко отпрянула.
— Галка? Ты чего это? — В недоумении спросил Шульц.
— Тебя в гробу вспомнила, — отсутствующе пояснил Людолень.
Антон пристыженно повернулся к жене и упёрся носом в её ключицы. Но спустя мгновение опять принялся за пациента: Нико беспомощно вздохнул и едва не погрузился под воду. Рейден поймал его под руки и уложил на плечо Шону. Затем под тяжёлым взором бога разделся и сам залез в озеро.
— Чего стесняешься? Тут тебя без одежды видели вообще все.
— Да не в этом дело, — робко отозвался он и брезгливо поморщился. — Вода же…
— Мы отсюда выберемся и, помяни моё слово, ты из речки вылезать не будешь.
Щёки Нико порозовели, веки дрогнули. Все внимание вновь было обращено на него.
— Нико, — позвала Шейла. — Слышишь меня, детка?
Он по очереди обвёл их всех взглядом. Затем вскрикнул и наконец тихонько заплакал.
Людоленя в бывшем Холодильнике уже не было.
***
Шон взглянул на неё исподлобья, но ничего не сказал. Глэдис спокойно, без всякого выражения на лице, всучила растерянному Антону сумочку и молча продолжала ждать вердикта бога Жизни. Под её немигающим взглядом он наконец сдался : «Уверена? То, что случилось тогда на площади, уже вряд ли повторится».
— Повторится или нет, мне не нравится, когда над моей шеей занесён меч. Тем более не нравится, кто этот меч занёс. Идея пробыть в подвешенном состоянии всю оставшуюся жизнь мне не улыбается.
Шон одобрительно цокнул языком и бросил взгляд на мявшегося поблизости Антона: «А Шульц твой что? Его не жалко?».
— Сначала я, потом он. Пойди что не так, дети останутся без обоих родителей.
Шон скрестил руки на груди и кивнул:
— Прагматично, уважаю. Тогда и я прагматично: ты явно была бы ценным для нас приобретением, учитывая, кто сейчас в нашей колоде, — он взглянул на Рейдена. — Я-то не против, но договариваться придётся с Перевозчиком. Не устал ещё от командировок, Рэй?
Воин дёрнулся, растерянно взглянул на бога, а затем медленно кивнул: «Опасностей на пути больше нет. Теперь я не проводник, а привратник». Глэдис с тревогой оглядела его и хрустнула пальцами: «Разве это не утомительно?».
— Утомительно, конечно, но такая уж работа. Если меня покормят, то вообще никаких проблем не вижу.
— Раскатал губу, — рассмеялся Шон, затем притворно смягчается. — Ладно, пока ты один из самых ценных моих активов. Твоя доля всегда на столе – заслужил.
Глэдис осмотрелась, случайно наткнувшись рукой и проведя пальцами по василькам, кое-где вплетённым в колосья пшеницы: «Ого! Хоть и была тут давно, но местечко и правда изменилось, Рэй».
— Да, как и Морозильник. Многое в последнее время меняется, — задумчиво проговорил он, вглядываясь в кусками отвалившуюся от нежно-рогового неба белую штукатурку.
Она поднялась с земли и взяла его за руку: «Почему только сейчас?».
— Потому что Шон вспомнил, зачем борется. Вот нам и разрешили победить.
— Разрешили? — Она склонила голову на бок, заглядывая ему в лицо, словно проверяя, нет ли на нём едва сдерживаемой улыбки.
Рейден сорвал травину и, воровато оглядевшись, заложил в рот:
— Ну не сами же мы это сделали, — пожал плечами он. — Просто можем развлечь Его достаточно, чтобы Он разжал челюсти. Таков путь жизни: пляска перед Смертью.
— Кстати, раз уж ты заговорил, давно хотела спросить: как так вышло, что именно ты с ним с самого начала? Почему бог Войны?
— Потому что жизнь – борьба, — лучезарно улыбнулся Рейден.
Следующий вопрос напрашивался сам собой: «А почему проводником стал ты?».
— Это как раз мне неведомо. Волк, бог Войны – такая эстетика. Думаю, логика в том, что война проводит на тот свет, но она же может сделать бессмертным. Но, как Шон и сказал, я экспонат ценный, — довольно ощерился он. — Хвастаться не хочу, но представь ярость Людоленя, когда Тот понял, что и меня потерял. Да ещё и при попустительстве Нико. Влетело ему, бедняге, с обеих сторон. Не сообразил, что два полупредательства, хуже одного полного. Ещё мне интересно, сколько раз Он пожалел, что вообще создал Шона.
— Он жизнь создал? — Глэдис вскинула брови. — Не наоборот?
— Смерть – дело одинокое, а для жизни нужны хотя бы двое, а лучше – больше. Смерть существует и так, а жизнь создавать надо вместе.
— А что будет потом? Все постепенно перетекут на сторону жизни?
Рейден лишь молча кивнул.
— И что: ещё одна битва и окончательная победа над Смертью?
— Нет, Он ведь тоже придёт. Мы перестанем с Ним бороться, и примем как часть жизни.
Глэдис опустила голову и закусила губу, обдумывая сказанное им:
— Почему ты такой умный? Ты же ни разу даже до тридцати не дотянул. Прости.
— Да ничего. Просто вы прожили одну долгую жизнь, а я за это время прожил много разных. Стагнация же признак Смерти, а мне нужно было постоянно двигаться. Шону было похуй, вот и рос, что сорная трава. А сорные травы самые сильные. В любом случае хорошо, что Вы теперь в семье. Теперь и Вы бог Жизни.
— Я? Бог Жизни?
Рейден пожал плечами и сделал руками волну: «Да. Не сосуд. Вместе. Образуем. Единое. Тело. У Людоления вы лишь одалживали силу. Понимаете теперь, в чём разница?».
— Тело единое? Как… колония? Вы по биологии проходили такое?
— Да, было что-то, — он вдруг зевнул, замолчал, а затем добавил уже громче. — Что-то задержались мы. Буквально чувствую, как Антон меня взглядом прожигает.
Не успел он договорить, как в Муровейнике материализовался Шон: «Вот вы где, балбесы! Ладно он, но ты-то, дочка, эээх. Нового такого шалопая мне не надо. И так почти все – дети».
Рейден и Глэдис переглянулись и расхохотались.
— Прости, — начала оправдываться она, указательным пальцем смахивая выступившие слёзы, — я его заговорила. Рейдена не ругай – он ни при чём.
— Весело вам, да? Охламоны. Ладно, пойдём уже – муж мне твой всю плешь проел. — Он снова вырвал травинку из зубов воина. — А ты опять всякую дрянь в рот тащишь?
Часть 4. Глава 10: “Мы тоже не сразу стали тем, кем мы сейчас есть”
Шон схватил Рейдена за запястье – воин бешено замолотил кулаками по его груди, тщетно стараясь вырваться. Бог оказался сильней и, занося приспешника на середину реки, сгрёб того в охапку и ладонью закрыл ему рот. Вот только Рейден не прекращал брыкаться, и тогда Шон без малейшего намёка на угрызения совести развёл руки в стороны: «Видишь? Ничего страшенного».
Вереща и барахтаясь, воин кошкой плюхнуться в воду. Он звал и проклинал, молил и угрожал, но бог оставался глух и непреклонен. К тому же, он уже успел дошагать до берега.
— Помогите! — Захлёбываясь, кричал бывший генерал имперской и маршал объединённой республиканской армии. — Тону! Убивают!
Октай и Сода синхронно сделали выпад в его сторону, но Шон выставил перед ними ладонь. И в этот момент случилось чудо – Рейден встал на протезы и пошёл по воде:
— Ах ты старый чёрт! — Преодолевая её сопротивление, заваливаясь вперёд и шатаясь, он медленно, но непреклонно плёлся к суше.
Вскоре тело само подсказало: если при этом грести, выходит заметно быстрее.
— О, поплыл! Смотрите, поплыл! — Крики и хохот Шона, спотыкавшегося о песок в попытках по берегу удрать от подопечного, ещё долго раздавались вдоль всего пляжа.
***
Антон выдохнул, закатил глаза и в четвёртый раз за вечер подошёл к кроватке маленького Отто: «Эх, как же просто было с Октаем и Ингой. Ну, не считая революции, конечно. Мы же, вроде, герои-полубоги. Не можем мы как-то перемотать время на годик, чтобы он уже вырос из этого всего?».
— Шульц, дети не такси, чтобы быть удобными. — Глэдис оторвалась от книги и со всей серьёзностью заглянула мужу в глаза. — А это только зубы. Через год его придётся приучать к горшку, говорить учить, а потом садик, школа…
Господин Шульц театрально выставил ладонь вперёд, силясь придержать сей выводок неприятных предсказаний о не таком далёком будущем: «Всё-всё, понял. Остановите время – будет только тяжелее. Но там я уже хотя бы ориентируюсь».
Инга выглянула из-за двери – рыжие косички сбились на бок. Озорно улыбаясь, она вприпрыжку подошла к папе и перехватила брата из его рук. Девочка немного поводила указательным пальчиком перед лицом младенца, затем слегка нажала на его носик: «Буп! И зубки не болят, и дёсны не чешутся. Учись, пап».
Отто захихикал, выпустил изо рта пузырь и захлопал в ладоши. Антон пристыженно потёр шею, Глэдис расхохоталась.
— Меня тётя Шейла научила, — объяснила Инга и спохватилась. — Ой! Она же ещё просила передать.
Девочка уложила брата обратно в кроватку, сбегала на кухню, достала из морозильника пакет с пельменями, связку рыбы и грибов и покрывшуюся инеем записку. Затем гордо протянула всё это маме.
Глэдис отложила книгу, погладила дочь по голове и погрузилась в чтение:
«Дорогая Глэдис, передаю вам пельмени, которые налепили Шон и Шерман (мы так отныне называем нашего оленеголового друга), рыбу, которую они наловили, и грибы, что насобирали мы с Ингой, Рейденом, Нико и Содой.
Вся эта божественность на Шона так и продолжает давить. Слишком долго он был главным из нас, обходился только моей посильной помощью. Но сейчас, когда всё улеглось, мы решили разделить дни, чтобы и он мог отдыхать. Не уверена, стоит ли в это дело включать детей и Рейдена (он и так бегает меж мирами. А жаль – ему всё же можно довериться), но ты тоже можешь присоединиться. И Шульц, как перейдёт. Но пока этим занимаюсь я, он и Сода.
Один день в неделю они с Оленем решили полностью посвящать рыбалке и пельменям, чтобы «не терять контакт со человеческой природой». Выбрали для этих нужд они почему-то среду (я её называю «среда-пацаны вообще ребята»). Нам бы с тобой, да и с Ингой, тоже выделить денёк, чтобы собираться ведьмами. Как насчёт пятницы? Я сейчас тренирую Нико потихоньку, просто чтобы он хоть немного вставал на ноги. Странно это: он извиняется, что у него не выходит обращаться с новыми силами, а мы пару месяцев назад были счастливы, что он просто вдох сделал. Ну, тебе ли не знать, как это… Но, может, выйдет из него толк? Тогда и он к нам присоединится. Только Шону пока об этом знать не надо. А то как ещё назовёт «шабашем».
Кстати, насчёт Нико с Рэем знаешь, что он мне выдал? Что-то вроде: «Меня поражает, да даже пугает, что они начали перенимать методы друг друга. Прямой, как палка, зато благородный Упуаут хитрит, хотя бы и с этими ямами, а плутоватый Нико грудью бросается на амбразуру. Мда, бывает, лист тонет…». Ну, не так он, конечно, сказал – матом он сказал. Но в общих чертах мысль примерно такая.
Так вот, к нашим баранам. Если раньше я успевала готовить (или хотя бы незаметно выкидывать) эту рыбу и пельмени, то с появлением помощников, мой олух производит провизию в заводских масштабах. Иногда к ним с Оленем присоединяются Бай Хэй с сыном или Сода с ребятками... Ну, нет худа без добра – зато теперь все сыты, никакой пеллагры.
Передавай привет мужу, детям, Отто и Йо, и можешь ещё Рейдену, если встретишь его до четверга. Приезжайте на выходные – мы вас ждём!
Tack och hej, leverpastej,
Твоя Шейла
P. S. Кстати, были тут ваш Ганиман и родители Шульца. Мы показали им бывшее Рейденовское «Пристанище», обживаются. Возможно, у них что и выйдет с этой больницей. Жаль, конечно, терять славу самой главной целительницы леса, но переживу: хороших ведьм и так везде с руками оторвут. Нечего нам делать работу за вас, врачей».
***
Отто фон Ланге вошёл в историю как адвокат, добившийся признания прав зверолюдей. Великая миссия для мира, но для Йоичи он стал кем-то даже большим.
Отто занимался с ним немецким языком, однако и сам не забывал учить родную речь партнёра. Когда тот окончил курсы поваров, они официально зарегистрировали брак. Вместо того, чтобы, как раньше, допоздна вечерами засиживаться в душном офисе, фон Ланге старался возвращаться пораньше и каждый день водить Йо в картинные галереи, музеи, театры, кино и парки, затем в кафе и рестораны, развивая его профессиональное чутьё. Он познакомил партнёра со своими друзьями; кастрюлями уплетал то, что тот готовил. И в конце концов Йо оттаял, обретя покой и почувствовав себя любимым.
Теперь он сам был готов помочь Отто почувствовать себя таким же важным, как и его партнёр.
***
Октай легонько приобнял плечи Рейдена и поцеловал его в перебинтованный висок: «Прости, пожалуйста. Прости меня за всё. Я дурак».
— Здесь нет твоей вины. Да и тебе всё же удалось дать отпор людской бюрократии и объединить зверолюдей. Мда, вот бы нам наконец нормальный термин для нас. Коробит…
Они помолчали, вглядываясь в пробивавшуюся через трещины в брусчатке траву. Лесси и Ирука, немного повозившись и для приличия по старой памяти поворчав друг на друга, мирно улеглись под лавкой.
— Что теперь будет… с нами?
Рейден откинулся на спинку скамейки и заложил руки за голову: «Тебе нужно доучиться, а мне работать, растить Умэ, перевозить мёртвых обратно в мир живых. Взрослая жизнь, рутина».
— А как же пост в армии? — Робко уточнил Октай.
— Я передал её под командование Соды. Ты его не знаешь, хотя мог видеть на площади – сидел на моём коне. Конечно, без помощи он пока не справится, но парень неплохой.
Придвинувшись поближе к Рейдену, Октай перебил его: «А мы справимся?».
— Если ты готов пробовать, — посмотрев на закат, воин оторвал от бутерброда кусочек и вложил его в рот.
Октай лёг ему на грудь и потёр друг о друга озябшие ладони: «Просто… странно это. Мы через столькое прошли, теряли, находили, умирали, но... Оглядываюсь назад и понимаю, что всё можно было устроить куда раньше и легче».
— Едва ли, воробушек: тут важен путь. Раньше нам нужно было другое. Всё время мы делали единственное, что могли в тот момент, — он задумчиво поковырял мизинцем в носу. — Я вон на этом пути дочь нашёл и плавать научился.
Октай поднялся со скамейки и протянул ему руку. В обнимку они босиком прошлёпали домой по тёплым лужам, на радость собакам и самим себе выбирая самый долгий маршрут.
Счастье, согласно ****скому словарю, – это «то, что вы чувствовали раньше, но поняли только сейчас». Однако сегодня все в мире были уверены, что хоть на миг обогнали тревожное дрожание собственных мыслей.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
