Герцогиня проклятого огня

Пролог

13 июня 1940 года

Его корабль поднялся по Сене до самого Руана. В Руане он сошел, к немалому облегчению капитана, вкупе со своей облаченной в черное, почтительной командой. Сошел без новых распоряжений и проволочек, молча; только передернуло его, когда ступил на причал. Это отметил и капитан, отметил и забыл, забыл со всей тщательностью: помнить — себе дороже, тут он прав, согласился внутренне Эрнст.

Черная команда только переглянулась.

Впрочем, после этой минутной измены привычной бесстрастности, дальше Магистр пошел бестрепетно, даже более того: впечатывал каждый шаг в землю столицы Нормандии, будто что-то мерзкое под каблуком давил. Так и шел, пока не скрылся из виду в узких улочках старого города, — четко, будто сухими шагами своими землю мерил.

Помощник капитана пошел следом, хотя руки у него тряслись — мало ли что нужно будет именитому гостю, потом горя не оберешься, что не угадал. Эрнст мог бы старпому и сам сказать, что это он зря: Магистр знал, что делал. Так и шел, не глядя по сторонам и лишний раз не сворачивая, будто тысячи раз бывал здесь (хотя кто его знает — может, и бывал, пожал плечами Эрнст, отгоняя странную жуть, копившуюся в костях), до самого Старого рынка. Там застыл, как вкопанный, обвел взглядом площадь, что аж притихла вся, несмотря на базарный день, развернулся на каблуке и пошагал к собору.

В дверях собора Магистра ждал седой Менги Бретонец. И как только опередил, мимоходом подумал Эрнст. Магистр седому кивнул, сжал плечо — крепко, но по-дружески — и пошел внутрь.

В соборе черная команда сразу рассредоточилась: и не то чтобы что искали, так, оглядывались. Магистр же шел, как по городу, глаз не отводя от креста, лицо каменное, и Эрнст подумал, что еще немного — и крест запылает, прям как есть, от того взгляда. Даже ему, привычному, вдруг вспомнилось, как в его босоногом детстве молилась кормилица: оборони нас, святой Николай, от козней диавольских…

И тут Магистр пошатнулся, будто вызванный памятью Эрнста святой залепил ему пощечину. Команда — все, кто на него смотрел — рванулась к нему, как стая воронов, но он рукой шевельнул — и застыли. А вот Бретонец не шелохнулся, хотя рядом стоял, только голову опустил.

Магистр смотрел в сторону, вправо, и пошел туда же — побрел скорее, спотыкаясь, даже об одну скамейку задел, как слепой. Дошел и замер. Бретонец о колонну рядом оперся, и Эрнст не удержался — посмотрел. Ничего необычного: справа от алтаря поднимала победное знамя Жанна, любимая здесь святая.

Всего мгновение Магистр стоял как вкопанный, а потом взял свечку из коробки, зажглась сама она у него в пальцах ровным светом, и поставил аккуратно перед статуей, бережно так, как ночник у постели ребенка. А потом развернулся — плащ крыльями взлетел.

— Город бомбили? — только и спросил.

Из теней шагнул один из черной команды. Долго докладывать не пришлось: после первого же «нет» слушать дальше Магистр не стал. Еще раз глянул на Жанну, словно прощаясь, и вышел вон, а за ним, как свора псов, рванула его команда.

Последние могли бы не торопиться. Едва выйдя на площадь перед собором, Магистр повел рукой, и перед ним прямо в воздухе открылся портал. Первым в него вошел он сам, на шаг следом — Бретонец, еще на шаг — Эрнст, и портал захлопнулся тут же.

Лишних спутников их повелителю явно было не нужно.

В аббатстве Сен-Дени, на площадь перед которым они шагнули, было пусто, Аненербе не пришлось никого выгонять; только посты расставили, чтобы особо ретивые солдаты не вздумали вернуться и грабить. Рассудив, что раз его сочли нелишним, то стоило и дальше держаться рядом, Эрнст шагнул под своды древней церкви, хотя и остался на пороге. И так видно было как на ладони — алтарь, даже крест золотой еще остался наверху, и две фигуры, обе черные, жилистые, только Магистр выше на голову. Глава Аненербе шел, не склоняя головы, мимо гробниц французских королей, лишь один раз остановился, посмотрел в сторону, отошел чуть, коснулся ласково молитвенно сложенных рук единственной статуи, что была без короны. Усмехнулся, повернулся к алтарю и замер, любуясь.

Было на что: Эрнст тоже залюбовался.

Через окно — и целые витражи, и разбитые — струился золотой свет, и в мягком этом вечернем свете доброго солнца сияла Орифламма, священный стяг Франции. Бесспорно она, умевшая отвести глаза захватчикам, но сейчас висевшая безмятежно: кто бы еще здесь ни был, перед ней был тот, кто имел на нее право.

И улыбаясь шел к ней Магистр.

Подошел. Коснулся, любовно и по-хозяйски. Припал губами к ее вышитому краю. Сжал пальцы — железной хваткой — страстно, до боли. И сорвал с древка. Древко с грохотом закачалось, будто с ясного неба вдруг прогремел гром; эхо — как стон пролетело по базилике. И затихло.

— Куда мы нынче, мессир? — сказал Бретонец, и Эрнст даже вздрогнул, впервые сегодня услышав его хриплый голос. — На юг?

— К дьяволу юг, — сказал Магистр, не отрывая глаз от сжатого в кулаке пламенеющего стяга, и в его голосе был торжествующий смех. — Сами сдадутся.

— Немцы могут не понять.

— Я им отдал Париж! — от рыка их повелителя, казалось, дрогнула базилика. — Я им отдал весь Север! Пусть это сначала переварят!

Бретонец и бровью не повел.

— У них хороший аппетит, мессир.

Магистр тоже успокоился.

— Так пусть их дипломаты займутся делом, — проворчал он. — У меня есть дела поинтереснее.

— Так что теперь, мессир?

Эрнст даже не заметил, что здесь же был и Генрих — что было, прямо сказать, удивительно, учитывая, как тот умел и любил привлекать внимание. Великолепный в своей черной с серебром форме, Генрих легкими шагами шел от бокового нефа, едва не танцуя, безудержно улыбаясь, и подошедшему Эрнсту, увидевшему и блестящие его глаза, и румянец, подумалось, не пьян ли он.

Хотя, учитывая взятые с наскока Нидерланды и Бельгию, а потом безудержный марш на Париж, Генрих мог легко опьянеть с одних только событий.

Послав воздушный поцелуй какой-то средневековой королеве и перепрыгнув через ноги Бретонца, который опустился на скамью, как всегда почти разлегшись, Генрих остановился, круто развернувшись на каблуке зеркально отполированных сапог и уставившись на своего хозяина. Тот благодушно наблюдал за этой кипучей энергией, поглаживая лежащую на руке Орифламму, будто кошку.

— А чего ты хочешь, Анриэ?

— Действовать, мессир! — выпалил тот, и широкая улыбка на его красивом, по-мальчишески задорном лице была так заразительна, что и тонкие губы Магистра чуть изогнулись в ответ. — Пошлите меня куда угодно! Хотите — в Полонию, мне интереснейшие вещи рассказывали про Варшаву! Или на Балканы — хорваты такие затейники!

Бретонец закатил глаза, и Эрнст едва не сделал того же. Знаем мы, какие затеи по вкусу Генриху, и знаем, чем это кончается: потом его будет не выцарапать из понравившегося места, Магистр будет гневаться, что помощник черти-где развлекается вместо того, чтобы делать дело.

— Задание у меня есть, — прищурил глаза Магистр, — но тебе придется постараться, Анриэ.

Тот едва не подпрыгнул от обиды.

— Я ли не…

— Потому что речь о Трамонтане.

Все трое давних спутников Магистра затаили дыхание, и в наступившей тишине только Эрнст недоуменно, но исподволь их изучал: напрягшегося, как борзая, Генриха, замершего до неподвижности змеи Бретонца — и хищную полуулыбку сладостного, почти сладострастного, предвкушения на губах Магистра.

— Пора? — выдохнул Генрих, и когда Магистр ответил ему медленным кивком: — О, пошлите меня!

— Еще чего, — пробормотал Бретонец, вставая. На возмущенный взгляд товарища он снизошел до объяснений: — Там нужны живые и нормальные, а ты пьянеешь от крови, Анриэ. Так что, мессир, когда надо ехать?

— Как соберетесь… а собраться надо тщательно, — тут Магистр выдержал паузу, чуть подняв бровь, — и поедете вы оба. Возьмете кого-нибудь разумного и исполнительного — я бы послал вас, Эрнст, но вы мне нужны здесь, так что — а хоть бы и Ганса Мюллера, он из воли не выйдет, а большего и не надо.

Счастливый Генрих только впитывал каждое слово, не возражая, а вот Бретонец при упоминании Мюллера презрительно фыркнул.

— А что нужно, мессир?

— Конкретно тебе, Менги — сделать так, чтобы Анриэ там не задержался.

Бретонец кивнул.

— А еще возьмете Франсуа.

При воспоминании о четвертом члене их команды Эрнста передернуло, как передергивало всегда при одном только взгляде доктора Франсуа — мертвенно мерцающем, как болотные огни. Судя по виду остальных, эти чувства Эрнст испытывал не один.

— Надо ли? — усомнился даже Бретонец. — Он ничем не поможет, только будет заниматься… как всегда.

Магистр только усмехнулся.

— Другого от него и не потребуется. И да, надо — он отвлечет на себя профессуру. Вам останется список.

— Список? — поинтересовался Эрнст.

— Очень многие из учеников, — мягко пояснил Магистр, — наше будущее, будущее нашего мира, элита, которая будет править тогда, когда победа станет окончательной. Они мне ценны, и мне нужно, чтобы они были живы и безоговорочно верны мне — ты меня понял, Анриэ?

Генрих восторженно кивнул.

— А еще, — добавил Магистр, опять ласково погладив Орифламму, — там есть поистине бесценные личности, в чьих руках прямо или косвенно лежат ключи к моей победе. И вот они не должны ни в коем случае сбежать из академии. Ни в коем случае, вы слышали?

Притихли все, но Генрих недаром славился безрассудной отвагой — заговорил первым, хоть и аккуратно подбирая слова.

— Мессир, нужна ли вам их покорность?

Тонкие бледные губы вновь тронула улыбка.

— Мне от них нужно все, — просто ответил Магистр.

Глава 1. Враг за порогом

Июль 1940 года

Он проснулся от того, что его кто-то лупил по щекам. Не очень сильно и не сказать, чтобы очень умело, но с большим энтузиазмом. И орал. Прямо ему на ухо.

Пожалуй, это был первый раз, когда он слышал, чтобы Одиль сорвалась на визг.

— Ксандер!

— Отойди, сестра, — доплыл до слуха фламандца голос Адриано. — Ща я.

Вот это уже было совсем лишнее, решил Ксандер и дернулся изо всех сил. Ощущение было такое, будто он пытался продраться через мокрое пуховое одеяло, к тому же липкое и аккуратно подоткнутое, поэтому он инстинктивно попробовал сначала его спинать с себя. Сначала выходило туго, но потом дело пошло, стало сильно свободнее — где-то вдали выругался Адриано, — потом перед глазами прояснилось, и он, уже порядком устав от борьбы, уставился на деревянный низкий потолок, с которого, удачно выбрав момент, прямо ему на нос упала большая соленая капля.

А еще все вокруг качалось, пусть и несильно. Но достаточно, чтобы, когда над ним возникло встревоженное лицо Одили, почему-то не качавшееся, его замутило.

— Ксандер, ты меня слышишь?

— Ему ведро надо, — всплыл из мутной хмари голос Адриано. — Или давай я на него водой побрызгаю?

— Тут и так капает.

Словно торопясь подтвердить ее слова, на Ксандера упала следующая капля.

— Слышу, — язык не очень хорошо ворочался, так что в членораздельности сказанного фламандец сомневался, но судя по тому, как слегка расслабилась Одиль — ее лицо единственное пока было в фокусе — ему удалось что-то донести. — Где?

— В Венеции, — с готовностью сообщила подруга.

— К-как в В-венеции? — Ксандер попробовал встать, но тут же немилосердно закружившаяся голова показала всю неразумность этой идеи. — Я же в школе был!

Одиль чуть-чуть подвинулась, и в фокус вплыл Адриано.

— У тебя же день рожденья, — пояснил он. — Сегодня. Так?

— Возможно, — осторожно признал Ксандер. Язык подчинялся все лучше и лучше. Адриано облегченно кивнул.

— И мы решили сделать тебе сюрприз!

— Отравив и похитив?

Вообще, если задуматься, своя логика в этом была, учитывая прочие семейные традиции и исторические развлечения рода Нордгау. Если судить по тому, что упоенно рассказывали братец с сестрицей — особенно сестрица, — ему еще повезло, что он проснулся на корабле, а не в пещере с пентаграммой и вызванным демоном. Но Адриано возмущенно выпучил глаза и помотал головой.

— Я тебе снотворное подлил!

— Сам, что ли, делал?

— Ну да, — на лицо венецианца, веснушчатое от летнего солнца, легла тень сомнения. — Я же его на экзамене сделал, ван Гельмонт засчитал.

Одиль выбрала этот момент, чтобы деликатно высморкаться. Выдавали ее, если приглядеться, только дрожащие плечи.

— Может быть, я с дозой чуть переборщил, — признался тем временем ее брат. —Но если бы ты проснулся раньше, чем надо, сюрприз бы не получился.

— А он проснулся?

Голос Беллы резанул его по ушам так, что он зажмурился. Когда он открыл глаза снова, Одиль уже исчезла, должно быть, успокаивать подругу, а хмарь рассеялась. Он еще немного поморгал, чтобы убедиться в этом, и решился сесть.

— Так, — сказал он. — Это ведь корабль, верно?

— А как же! — Адриано радостно ухмыльнулся. — Это «Лев». «Крестоносный Лев», если точно. Любимая галера отца!

— Та, которую ты когда-то угнал?

Адриано довольно кивнул.

— Было дело, — признал он со скромностью истинного героя. — Может, пойдем на палубу? А то, честно говоря, тут душновато.

В этом неуемный его приятель не соврал. Может быть, для венецианца и было немного душно, а на вкус любого северянина, которым Ксандер оставался, несмотря на время, проведенное в Иберии, царила самая что ни на есть липкая и тяжелая жара. Как быстро выпутаться из гамака, он помнил с детства, и с удовольствием обнаружил, что и студенистая дрожь его оставила, так что взлететь по ступенькам из каюты ему удалось почти так же ловко и быстро, как Адриано.

Палуба оказалась ошеломительной.

Иберийцы любили роскошь, но венецианцы, решил он, оставили в этом их далеко позади. Галера, огромная и величавая, как кит, на солнце прямо-таки полыхала пожаром — казалось, каждый ее дюйм был заботливо украшен резьбой и выкрашен либо в алый, либо в золото. Сплошь и рядом красовались львы — ни самая маленькая колонна, ни самая незначительная оградка не обходились без них, лежащих в сознании гордой своей силы или грозно скалящихся. На одного, небрежно положившего властную лапу на глобус, опиралась стойка штурвала, а в высоте по-южному синего неба виднелся на штандарте еще один — тоже, что характерно, вышитый золотом на алом.

По сравнению со всем этим, наследники этого роскошества — Одиль, в простом платьице из небеленого льна, и Адриано в его драных на одном колене штанах и пока еще чудом чистой рубашке, оба босые вдобавок — походили на Золушку на балу после того, как часы пробили полночь. Вот Исабель, с ее развевающимися волосами, и с глухим, но покрытым тонкой вышивкой черным платьем, смотрелась лучше — но лицо у нее было куда кислей: должно быть, уже сообразила, что на ветру эти волосы быстро превратятся в спутаеное гнездо, и вычесывать их будет нелегким делом.

— Что, в глазах рябит? — сочувственно заметила Одиль.

— Это еще что, — махнул рукой ее брат. — Давай сюда!

Свесившись с борта, Ксандер послушно поглядел, куда указали, и чуть не шарахнулся. Как выяснилось, на форштевне был еще один лев — его огромные крылья охватывали едва не треть галеры, а в лапе он сжимал крест размером с Ксандера и настолько алый, что казался из пламени. При этом неведомый резчик так постарался, изображая грозную натуру своей статуи, что очами сердца виделись полчища каких-нибудь сарацинов, бегущих от одного его вида без оглядки.

— Впечатляет, — признал он. — А где Венеция?

Адриано молча показал рукой вдаль.

Ксандер посмотрел в указанную сторону, но обещанного града обетованного, о котором так любили рассказывать брат и сестра, не увидел. В розовом тумане слегка вырисовывался силуэт — колокольни и дома. С такого расстояния, должно быть, только опытный глаз разглядит, что это Венеция, а не Марсель или Ираклион.

Хотя нет. За любым другим портом мира могучим тылом вставала земля, а здесь ее не было, если приглядеться. Точнее, была, но далеко. И скорее не верным щитом, а нависшей угрозой, от которой город надежно укрывало ласковое море.

— Мадонна Венеция, — проговорил рядом Адриано. Не дурачась, как обычно, не строя из себя побродяжку с улицы, а напевно, восторженно, влюбленно. И тут же, не переводя дыхание добавил: — Сейчас уберут весла, и мы прыгнем.

Ксандер глянул вниз. Вода лагуны была довольно мутной, так что глубину оценить было сложно, но венецианцу в таком вопросе стоило верить. Разве что…

— У тебя же не приступ этого… ну, проклятия твоего?

Адриано хохотнул.

— Нет, тут совсем не страшно.

— Слава святому Марку, — пробурчал Ксандер себе под нос, глядя вниз. Весла и в самом деле стали уползать внутрь, и галера стала меньше походить на гигантского ежа и еще больше — на кита. — А потом что?

— Нас внизу ждет гондола, — ничтоже сумняшеся сообщил венецианец. — Сбежим в город, пошляемся без девчонок…

— А что отец скажет?

— Ничего, — почти шепнул ему на ухо голос как всегда беззвучно подобравшейся Одили. — Это же твой день рожденья. И ты наш гость. Наш дом — твой дом.

Его дом…

Этот день он всегда проводил дома, даже если все остальное лето — в Иберии, и сегодня бы он с утра рванул на море, рыбачить с Винсентом и другими ребятами, и оно было бы ласковым, море, пусть и не таким теплым, как здесь. А вечером они бы сидели у костра на берегу, и жарили бы свою добычу на углях, и маленькая Пепе уснула бы у него на коленях, под протяжные моряцкие песни, что так умеют петь отец и дядя. Мама, в этот день не опасавшаяся моря, тихонько гладила бы его по голове, перебирая выгоревшие, завивающиеся пряди — так, как делают женщины, когда отмечают, что пора стричься, — а Анна бы вглядывалась в даль, сидя на песке, обнимая обтянутые юбкой колени и зябко поджимая пальцы босых ног…

Что сейчас с его домом? Теперь Северное море бороздят не торговые корабли, а хищные эсминцы, и хозяевами гуляют по его земле — точно не его родные, бежавшие в чужие края, и неизвестно, все ли оставшиеся в живых. Но море осталось. Только море оставалось с ним всегда.

Он повернул голову и встретился взглядом с глазами цвета речной воды. Одиль чуть прищурилась, улыбнулась одними уголками бледных губ и кивнула, словно и в самом деле могла читать его мысли.

И тогда улыбнулся и он, в первый раз за этот день, прежде чем перегнуться за перила и так, затылком вперед, полететь вниз, на ласковые ладони моря.

***

— Хорошо, — выдохнул Адриано, растягиваясь на нагретых камнях причала рядом с разложенной для просушивания рубашкой.

— Хорошо, — согласился Ксандер, раскладывая рядом с его рубашкой свою.

На невероятный город, где дома стояли на воде, а узкие улочки петляли и обрывались изогнутыми, как спина ласкающейся кошки, мостами, опустилось сонное марево дня. В этой нестерпимо пахнущей морской солью и жареной рыбой дымке тонули дворцы — тут каждый дом был дворцом, — со всеми их узорчатыми окнами и балконами, лениво шевелились вышитые яркие штандарты, и даже быстрые, как барракуды, гондолы плыли нехотя, словно по вареному молоку. Светлейшая Венеция, непокорная никаким законам физики, архитектуры и чудес, вынужденно склонялась перед единственным непреложным законом средиземноморского лета — сиестой.

… Он едва успел услышать предостерегающий или возмущенный крик за мгновение, прежде чем прыгнул в воду по зову друга, а через еще одно мгновение вынырнул рядом с Адриано и лодкой. Лодка казалась мальком той многовесельной рыбины, с которой они сбежали: тоже вся раззолоченная и изольвенная, только не алая, а черная. Может, они меняют цвет, подумалось ему, когда вырастают?

Адриано управлялся с лодкой — теперь-то было видно, что вовсе даже гондолой — как истинный сын лагун: она летела по изумрудной воде, соревнуясь с жадными чайками, сияя под лучами утреннего солнца своей позолотой и оскаленными львами Сан-Марко по бокам. Так, на полной скорости, они вылетели в круглую лагуну, где на страже стояли высокие колокольни, где красовались надменные огромные церкви, а вдали, их целью, изгибал ажурные арки сказочный розово-белый дворец.

Адриано, все это время искусно балансировавший на корме лодки, указал на него рукой.

— Это Пьяццетта, — крикнул, нет, скорее пропел он. — И дворец Дожей!

Теперь уже им навстречу попадались немало гондол, но Адриано скорости не сбавлял. Только когда уже было впору опасаться, что они вот-вот выскочат из воды на плиты площади, между двумя колоннами, он вдруг затормозил, лихо развернув лодку, поклонился — глубоко, почтительно, благоговейно, — и, коснувшись волны кончиками пальцев, как святой воды в купели, перекрестился.

И пусть бронзовый лев так же смотрел зорко вдаль, поверх голов детей своего города, пусть лукаво переглядывались по-прежнему святые и герои на капителях дворца Дожей, а мавры на часах не отвели глаз от колокола, ожидая сигнала с кампанилы, чтобы ударить, и пусть так же мерцала древними куполами базилика на перекрестье площадей — на минуту показалось, что блистательная, безжалостная Венеция улыбнулась в ответ.

Адриано выпрямился и выдохнул, будто прошел некое испытание.

— Ну вот, это она, — сказал он нарочито беззаботно и одновременно застенчиво, будто представлял дорогого человека и волновался, какое тот произведет впечатление. — Ну что, надо бы позавтракать, а? А потом гулять.

Ксандер ответил не сразу — он пялился по сторонам. Самым что ни на есть бесстыдным образом, будто на девушку, про которую ему все говорили, что она бесподобно хороша, и он уже приготовился к разочарованию — а оказалось, что никакие слова не могли ее описать. И вот она вся перед ним, словно рожденная из моря, с белым налетом соли на золотистых округлых плечах, с дерзкими и томными глазами непостижимой лазури, и вся она смеется и красуется, а он все пялится на нее, как дурак, потому что любому откажет разум от такого дива.

И они ели жареную рыбу, и пасту с диковинным черным соусом, и пили розовое, как румянец, вино, и ныряли туда, где под водой Адриатики покоились рухнувшие церкви и дома, а потом выныривали, и красавица Венеция была все чудеснее с каждым новым взглядом на ее прелести. А прелестей было неисчислимо! Лавки ломились от диковин: бусин из причудливого стекла, бумаги, масок; особенно ему понравилась та, где словно человеческая кожа трескалась, выдавая скрытое под ней золото, а на губах блуждала легкая улыбка, которой Одиль, должно быть, и научилась у этих масок. В узких каналах, где двум гондолам едва разойтись, Адриано пел во все горло, и ему пели в ответ, и, немного осмелев, Ксандер как-то спел тоже — одну из самых протяжных песен северных моряков, и ему аплодировали с балконов. Накупались же они до одури, и теперь даже помыслить было трудно о том, чтобы куда-то еще шевелиться с этих нагретых камней, из-под тяжелой мягкой лапы всепобеждающего солнца.

Но надо.

— Мне надо домой, — сказал он в эту лазурную, медовую, золотую и благоуханную дымку.

Адриано ответил не сразу. Ксандер даже покосился в его сторону — и увидел, что друг повернулся на бок и, облокотившись, внимательно его изучает.

— Там враги, — наконец сказал он.

Сердце Ксандера пропустило удар. Вот оно, опять. Сейчас Адриано осознает, что да, там куча врагов, что там война, что там вообще невесть что и не пойми как, но уж точно опасно, и испугается, и тогда выйдет, что он, Ксандер, потащит за собой и друга, да что там потащит — тот впереди побежит, попробуй удержи.

Пугаться было чего. Даже здесь, в гордой своей тысячелетней неуязвимостью Венеции, шептались в кабаках про северный поход, и оттого, что люди звучного языка и громких разговоров именно что шептались, становилось еще более тоскливо и жутко, как от подвала с привидением.

Сказать ему было нечего, и он просто кивнул.

— Ясно, — сказал Адриано. — Надо сестре сказать.

— Я пойду один!

— Дело не в этом, — пояснил венецианец. — Просто вдвоем мы полезнее. И насчет как собраться, и насчет как прикрыть.

Положительно сегодня был день чудес, но этот ровный, спокойный голос и явно выраженное намерение не искать приключений на задницу было так не похоже на Адриано, что Ксандер даже ушам не поверил.

— Ты не боишься, — вырвалось у фламандца прежде, чем он успел сообразить, не включит ли именно эта фраза чертово цыганкино проклятье.

Адриано ухмыльнулся.

— Об этом потом, — сказал он важно. — Сейчас скажи, что ты думаешь делать.

— И ты поможешь? — спросил Ксандер, уже зная ответ.

Адриано только пожал плечами.

— Сегодня же твой день рожденья, — сказал он так, будто это все объясняло.

***

Ночи они дождались.

Сначала, правда, им пришлось-таки явиться во дворец — один из узорчатых, стрельчатых, изукрашенных венецианских дворцов, только с необычно темными стенами, — и там представиться отцу шальной парочки. Девочки уже были там и встречали их, стоя по обе стороны от Одальрика де Нордгау. Белла стояла по его правую руку, прямая и величавая, как она это понимала, и не будь рядом отца Одили, пожалуй, ее позе бы даже удалось сойти за величавость. Одиль сейчас совсем походила на упрятанную в сверток маску: невозмутимая и чуть улыбчивая. Только на одно мгновение она вскинула глаза на брата и на Ксандера, и только на это мгновение невозмутимость треснула[MOU1] , как блеклая краска на масочном золоте, — Адриано даже не кивнул, только опустил ресницы, и этим ей пришлось удовлетвориться.

Ужин был на них пятерых, и похоже, человек, чье горбоносое лицо и цепкие глаза напоминали Ксандеру филина, был намерен принять фламандца, как не всяких королей принимают. Впрочем, церемонности иберийцев, которую Ксандер уже готовился выносить, едва увидев уставленный яствами стол, тут не обнаружилось, несмотря на все серебряные подсвечники, вышитые салфетки и целую армию бокалов, брызжащих всеми красками прославленного муранского хрусталя. Филинообразный герцог, отослав слуг, безо всякого стеснения потчевал гостей, передавал тарелки, показывал, как справляться с тем или иным лакомством, и не прошло и часа, как Ксандер обнаружил, к некоторому своему испугу, что он яростно спорит с этим странным человеком о том, как лучше ловить форель на Рейне.

— … и если аккуратно, вот так, — он в азарте схватил салфетку, скрутил, чтобы она как-то походила на рыбину, а подзадоривавший их Адриано ее тут же услужливо подержал, — ее щекотать…

— Она уйдет! — треснул герцог кулаком об стол с пылом и категоричностью ландскнехта в кабаке.

Фламандец хищно оскалился.

— А вот и нет! Она замирает…

— Черта с два, мой мальчик!

— Не каждый раз, — со достоинством профессионала признал Ксандер, — но три из десяти…

Над плечом герцога вдруг возник слуга — будто соткался из воздуха, — и что-то прошелестел не громче, чем воздух дует. Гостеприимный хозяин выпрямился, вслушиваясь и о чем-то размышляя, а потом взмахом руки отослал гонца.

— Простите, ребята, — наконец проговорил он, мазнув по ним рассеянным взглядом — только на дочери этот взгляд задержался дольше. — Мне вас придется оставить, а ведь еще и мороженое… но с ним, думаю, вы и без меня справитесь. Увидимся утром.

Он пожал руку Ксандеру — такой же узкой, как у Одили, но сильной и крепкой рукой, поцеловал запястье смущенной Исабель, взъерошил походя волосы сыну, коснулся губами послушно подставленного лба Одили — и ушел, стремительно прочь.

Через пять ударов сердца Одиль вдруг встала.

— Я бы узнала, что там такое срочное, — сказала она.

Брат поймал ее за юбку.

— А если там, ну, дело Совета Десяти?

Она подняла бровь и лице Адриано расплылась улыбка:

— Ксандер, ты как?

Но фламандец уже успел глянуть на часы, такие же изукрашенные, как все в этом городе и доме, и удостовериться, что хотя тут, по южному обычаю, уже наступила чернильная темнота ночи, на север, с его долгими сумерками, соваться было еще рановато.

— Подслушивать неприлично, — отрезала Белла.

— Сеньора, а разве вам не интересно? — не удержался Ксандер.

— Тем более что, — вкрадчиво заметила Одиль, — каждый раз, когда нам удается что-то подслушать, это бывает полезно. Не стоит отвергать удачу.

— Мы поднимем завесу над самыми страшными тайнами Европы, — пропел Адриано, для убедительности схватив свечу и подставив ее себе чуть не под подбородок. — Нас схватят и будут долго пытать в потаенных застенках, где в прилив пленники стоят по горло в воде, а в остальное время их грызут крысы…

— … А потом, — подхватила Одиль самым нежным голосом, — наши истерзанные тела найдут в канале, каждый с тонким стилетом в сердце.

— А на рукояти будет лев святого Марка!

Наступила пауза.

— Кажется, они не впечатлились.

— Совсем не впечатлились, — вздохнула Одиль.

Ксандер глянул на Исабель. Она молчала, и только по шевельнувшимся губам можно было прочесть «крысы». И если она вдруг упрется…

— А я крыс не боюсь, — бодро сообщил он.

— Вы все ненормальные, — решительно сообщила им Белла, направляясь первой к двери, за которой исчез герцог де Нордгау.

Спорить с ней охотников не нашлось.

***

Главное достоинство каменных плит — это то, что по ним можно бесшумно красться, решил Ксандер.

Когда они по переходам, анфиладам затянутых в гобелены комнат и ажурным винтовым лестницам добрались до нужного этажа и крыла, Одиль и Адриано безмолвно разулись. Ксандер тут же последовал их примеру, и Белла, чуть поколебавшись, тоже. Одиль глянула на нее и, задрав вышитую пышную юбку едва не до колена, стянула легкие, как вздох, чулки. Иберийка, благодарно улыбнувшись ей, последовала ее примеру, пусть и показав едва щиколотку. Обе девочки аккуратно упрятали уязвимые кусочки ткани по карманам; Ксандер посмотрел на Адриано, но приятель только пожал плечами — носки не стоили того, чтобы их беречь, даже по военному дефициту.

В последний коридор Одиль скользнула первой. Ксандер пошел следом, чувствуя за плечом неровное от волнения дыхание Беллы; Адриано, должно быть, решил стать замыкающим. В сером сумраке от лучей пробивающейся через прозрачные оконные занавеси луны, Одиль с ее белыми косами казалась призраком, и фламандец даже задумался: сколько их тут, настоящих, ведь были, в самом деле, те, кто и в застенках сгинул, и погиб от стилета?

— … невозможно!

— Все возможно, монсеньор Одальрик, — отозвался кто-то очень усталый и очень молодой — голос еще ломался, успев за одну эту фразу выдать и низкую ноту, и петушино-высокую, — и очень галлиец: грассирование было за версту слышно. — Хотя мы думали…

— Отец точно мертв?

— Да.

Наступило молчание. Одиль прокралась подальше, так, чтобы все они могли занять места у светящегося дверного окоема. Едва они устроились поудобнее, как заговорил третий голос. По сравнению с мягким говором галлийца и певучим — венецианца, у него гласные выходили звонко, а согласные — резко и будто чуть шипяще.

— А все потому, что вы молчали! — выплюнул он. — Я предупреждал, я умолял, но что вы сказали, вы, господин де Нордгау? Что вы сказали вашему дожу и вашему сенату? Что он остановится! Что он захватит наш дом, что он возьмет наши города — и остановится! Вы и сейчас это скажете?! Давайте, скажите это мертвому де Шалэ, скажите Парижу, как сказали Праге!

На имени второго города его голос сорвался.

— Я виноват, — сказал герцог, сказал так тихо, что Ксандеру пришлось приникнуть ухом к косяку, чтобы услышать. — Я ошибся. Мы не думали, что Франция…

— Не думали! — желчно отозвался невидимый собеседник. — Вы вот не думали, господа сенаторы, и иберийские кортесы тоже не думали! Дону Фернандо хотя бы хватило совести сгореть со стыда!

Рядом с Ксандером дернулась было Исабель, но — он тревожно глянул в ее сторону, и не он один — осталась на месте, хотя ее трясло, и даже кивнула обеспокоенным друзьям.

— Не у всех у нас проклятие Альба, — сухо отозвался герцог де Нордгау. — Выпейте, Гастон, мой мальчик, — внутри звякнуло, должно быть, бутылка о край стакана, — а вы успокойтесь, Алоис.

— Не смейте меня успокаивать, Одальрик! Вы попросту, — беспомощно звякнул, разбиваясь о стену, отброшенный бокал, — принесли нас в жертву. Да, да, не отрицайте! Вы сочли, что и мы, и Остмарк, и Нидерланды — допустимые потери в договорах со зверем!

Ксандер похолодел, забыв дышать на то мгновение, что за дверью молчали. Ну же, ну же…

— Да, — просто сказал человек, только что споривший за праздничным столом о рейнской форели. — Это правда, и так бы оно и было, уж извините, если бы договориться удалось. А теперь сядьте, Алоис. Не стоит…

— Нет, я постою!

— … пороть горячку, — все так же спокойно продолжил тот. — Вы с вашей неуемностью наломаете дров. Так вы погибнете, а не достигнете ничего.

— Вы предлагаете просто стоять в стороне? — прорычал неведомый Алоис. — О да, это вы умеете в совершенстве, господа!

— Я предлагаю сначала подумать, а потом действовать, — в голосе герцога скользнула нотка раздражения.

— Вы уже надумали! И что вы будете думать теперь, когда он взял Орифламму? Утешать себя тем, что это невозможно?

— Это действительно невозможно, и вы об этом прекрасно знаете, — отрезал герцог. — Орифламму не может взять захватчик, это веками было так.

— Орифламму может взять только тот, кто имеет право вести нашу армию, или тот, кто шел за ней в бою, — поддержал молодой голос Гастона.

— И вы всерьез считаете, что у врага таких нет? — презрительно фыркнул Алоис. — Считаете, что все, кто носит французские погоны, как один остались верны?

— Нет, но… — Гастон запнулся. — Но тот, кто перешел на сторону врага, — предатель. А тому, кто предал Францию, Орифламма тоже не дастся в руки… это уже проверяли. В прошлом.

— Вот видите, — отозвался герцог де Нордгау. Ксандер мог бы поклясться, что он развел руками.

— И даже вы, — Алоис еще рычал, но рык этот был тише, как у пойманного в капкан медведя, обессилевшего в борьбе с железом и решившего, в своем отчаянии, положиться на подбирающегося к нему человека, — не можете решить эту загадку? Вы, которого зовут самым хитроумным в Европе?

— Много же стоит этот титул, — хмыкнул герцог.

— Сколько есть! — Судя по звяку, неукротимый гость таки взял еще один стакан. — Искупайте вину как умеете.

— Давайте рассуждать логически, — сказал герцог так похоже на Одиль, что Ксандер не удержался — глянул на нее, и увидел невеселую усмешку в уголках бледных губ. — Я вижу только один вариант, при котором тот, кто привел на свою землю иноземные войска, может не быть предателем.

— Замечательно, — вмешался его смурной гость. — Я бы послушал.

— Послушайте собственную историю тогда. Стал ли предателем Ян Жижка, договорившись с Литвой против законного короля?

Кулак у гостя — теперь было понятно, что чеха — был, должно быть, пудовый: он треснул об стол так, что было слышно аж за дверью.

— Еще чего! Король предал их первый! И…

Наступила пауза.

— Вот, — очень мягко проговорил герцог де Нордгау. — Не может быть предателем тот, кто был предан первым. Орифламма, — его голос чуть изменился, должно быть, он повернулся к Гастону, — сочтет его орудием справедливого возмездия.

— Господи, — выдохнул молодой галлиец.

— Орифламма — не Господь, — все так же мягко поправил его венецианец. — Орифламма всего лишь артефакт, и подчиняется правилам, а правила можно обойти. Пусть некоторые и крайне трудно этому поддаются.

— Нда, такого не угадаешь, — громыхнул со своего места Алоис, и добавил уже сильно более миролюбиво: — Вы приютите парнишку?

— Я вернусь домой и буду драться, — твердо сообщил Гастон.

— Сначала тебе надо вылечиться, — отрезал Алоис. — Нет, головой не мотай, а послушай меня, я старый солдат. Раненый ты много не навоюешь.

Скрипнуло кресло.

— Я сейчас отведу вас, Гастон, в комнату поукромней. Дома мои дети и их друзья, но вы друг другу на глаза не попадетесь, тем более они скоро вернутся в школу. Ну же, не упрямьтесь! Хотя бы ради вашего отца…

— Хорошо, — скрипнуло еще одно кресло.

Ксандер отпрянул от двери и увидел, как рядом, как по команде, отшатнулись остальные. Первым повел их в сгустившийся мрак Адриано — на этот раз брат и сестра решили поменяться ролями, — за ним на цыпочках побежала Белла, и Ксандер метнулся следом. Лишь раз он рискнул глянуть назад — и точно: Одиль не отставала от него ни на шаг, но голова ее еще была чутко повернута: должно быть, она еще надеялась уловить какие-то слова.

Уловила или нет — она не показала.

— Уф, — Адриано рухнул на стул у все еще гостеприимно уставленного стола и начал завязывать ботинки. — Ну и дела… что скажете?

Ксандер промолчал, следуя его примеру. Спрашивать друзей: «А вы тоже считаете, что Нидерланды — это допустимые потери?» было по меньшей мере глупо, но именно этот вопрос вертелся у него в голове. Белла тоже молчала, осторожно натягивая сбереженные шелковые чулки, и может быть, думала о том же самом.

— Не о чем тут говорить, — Одиль сказала так устало, будто с рассвета грузила бочки. — Подумаем об этом позже. Сейчас у нас есть дело.

— Какое? — вскинула голову Белла, не дозастегнув туфлю.

Одиль головы не подняла.

— Ксандер хочет побывать дома, — сказала она, одергивая юбку после всех манипуляций и придирчиво глядя на свои обутые ноги. — А мы ему поможем.

— А.

Ксандер напряженно ждал, и когда спустя минуту молчания стало ясно, что большего она не скажет, откровенно на нее уставился. Он ожидал чего угодно: визгу, крику, Приказа, но не того, что его сеньора будет вот так притоптывать, будто самое важное — то, правильно ли сидят туфли, а ее лицо будет спокойно и непроницаемо, как будто Одиль вдруг решила отразиться, как в зеркале, в лице иберийки.

— Я пойду один, — сказал он с намеком на вызов и надеждой как-то проколоть этот пузырь нежданного самообладания.

— Думаю, будет разумно, если мы оставим дверь открытой и постоим в проходе, — задумчиво сказала венецианка. — Так тебе не надо будет тратить время на то, чтобы рисовать символ… если что.

— Ты же не собираешься там воевать, — мрачно сказала Белла, наконец соизволив заметить его неотступный взгляд. — Посмотришь — и назад. Да?

— Конечно, — бодро сказал Адриано. — У тебя ж там, в общем, деревня, не военный завод, может, там и нет никого, ну, опасного.

Одиль хмыкнула.

— Теперь, когда там твоих нет, там нет вообще никого, думаю…

— Ксандер.

Белла очень старалась, он это видел. Говорила ровно, бесстрастно, в руки мороженое взяла от греха остерегаясь, только вот смотрела на него в упор и брови свела.

— Как пойдет, сеньора, — сказал он честно.

По одному тому, как она бережно поставила искристую вазочку назад на стол, он понял, что с честностью он поторопился.

— Я скажу тебе, как пойдет, принц, — сказала она негромко, все еще не отводя от него буравящего взгляда. — Ты, так и быть, отправишься в свою деревню, — это слово она сказала сквозь зубы, — посмотришь, что там. Но ты вернешься в ту же минуту, слышишь?

Рядом откашлялся Адриано.

— Сабелла, там могут быть непредвиденные…

— Ты слышишь, принц?

Всякое теплое чувство из него испарилось быстрее, чем капля воды с венецианской мостовой в полдень.

— Прекрасно слышу, сеньора, — отчеканил он.

***

Для путешествия они выбрали бывшие апартаменты матери Одили. Как сказали брат и сестра, там давно никто не был, и в этом они нисколько не заблуждались: судя по слою пыли, тут и не убирали ни разу, причем годами. Да и зачем бы, подумал Ксандер: наверняка все самое дорогое после смерти матери сразу ушло дочери, слугам хватало хлопот и по остальному дворцу, а герцог вряд ли наведывался сюда посидеть в покоях мертвой жены. Вряд ли этот человек был особенно сентиментальным.

— Не злись на отца, — тихонько сказала рядом Одиль.

— Я не злюсь, — сказал он, и с удивлением обнаружил, что это была наполовину правда. — Просто…

— Я понимаю, — отозвалась она, аккуратно — чтобы не обрушить на них тонну пыли — отодвигая в сторону полог над дверью в другую комнату. — Но отец считает себя вправе говорить только за то, за что несет ответственность.

— Все так. Но быть пешкой на доске, за которую никто не поднимет голос, это… грустно. И как-то даже горько.

Она кивнула и поежилась. Окна были распахнуты — Адриано позаботился, уж очень воздух в забытых комнатах был спертый, — и хотя Ксандеру в рубашке было ничуть не зябко, Одили, с ее открытыми плечами, наверняка было с чего замерзнуть. Он оглянулся — может, умершая женщина оставила по себе тут шаль или что-то в этом духе — и увидел, как Одиль покачала головой.

— Мне не холодно, что ты. Я, — добавила она с беспомощной улыбкой, — боюсь.

Признайся она, что умеет летать, махая руками, он бы удивился меньше — и испугался меньше. Боялись всегда другие — он сам, чего греха таить, Адриано с его дурацким проклятием, даже Белла с ее огненной натурой. Он видел страх в глазах иберийских парней — обычно за секунду до того, как бил в челюсть; он видел страх у учителей — обычно тогда, когда Адриано говорил: «Смотрите, что я придумал», он видел, как боялась даже его неукротимая мать.

Одиль не боялась никогда.

Нет, конечно, она нервничала перед экзаменами, она переживала тогда за Беллу, она даже как-то пряталась за них, когда над поданной к завтраку черникой кружилась оса. Но почему-то ему всегда казалось, что — как на той маске, из-под этого девчоночьего страха выглядывал кто-то взрослый, и этот кто-то забавлялся этим страхом, как игрой или притворством, и оттого и испуг казался ненастоящим.

Разве что… да, тогда, в Нидерландах, этого взрослого не было. За брата боялась она вся.

А теперь — за него?

Она поджала губы, отчего они стали еще бледнее и тоньше, и высоко вскинула брови.

— А что в этом странного? — с вызовом сказала она. — Я такой же человек, как все!

Вообще-то нет, хотелось ему ответить, не такой же, особенно когда мы говорим об этом в комнате твоей матери, которая вообще не была человеком, ни чуточки, и когда ты говоришь таким холодным голосом. Но он заметил, что поджатые губы чуть дрожали, а глаза как-то блестели, и понял, что говорить этого всего совсем нельзя.

— Ты просто очень смелая, — сказал он. Прозвучало неубедительно даже на его слух, но Одиль расслабилась, даже слегка фыркнула

— Смелый у нас ты, — отозвалась она. — Знаешь, что опасно, не дуреешь от этого — и все равно делаешь.

— А ты?

Она опять поежилась и потерла ладонями плечи.

— А я дурею. Или не делаю.

Сказать на это было нечего, поэтому они мгновение молчали.

— Эту дверь, думаешь? А она не заперта?

— Здесь ничего не заперто.

— Честно говоря, — вмешалась Белла, подошедшая к ним изучавшая дверь, — выглядит она как-то… не очень.

— Что в ней может быть не очень? — обиделся Адриано и для верности дверь подергал, но, впрочем, не открыл.

— Там может быть скелет, например!

Одиль закатила глаза.

— Там гардеробная!

Адриано еще раз дернул дверь — чуть резче, чем стоило бы, так что она распахнулась настежь, а пыль с полога посыпалась на них со всей возможной щедростью. Чихая и кляня его, его проклятие, всяких там, кому лень убраться, и тех, кому лень об этом распорядиться, они отряхнулись как могли — Белла, чье темное платье стало по-мольи серым, особенно остервенело, — и переглянулись.

— Ну что ж, — сказал Адриано, закрывая дверь так аккуратно, будто рядом кто-то спал, — давай, Ксандер.

Фламандец хмыкнул, но послушно закрыл глаза. В темноте мыслей перед ним поплыли самые разные символы и элементы символов, возник даже мэтр Баласи, но как тогда на экзамене, он сосредоточился на одном, самом ярком и четком. Вот уже несколько месяцев и бесконечных недель как самом ярком и четком. Много ночей он лежал там, в школе, и думал, как его нарисует, и рисовал — пальцем в воздухе над кроватью, но там символ и оставался — невидимый и бессильный.

Наверное, Адриано об этих упражнениях знал. Но именно Адриано сейчас судорожно вздохнул, когда Ксандер так же, вслепую, протянул перед собой руку в ночную темноту и послушное пространство и начал рисовать — твердо, привычно, — тот самый, долгожданный символ. Палец водил по двери — он чувствовал каждую шероховатость пусть и отполированного, но все-таки дерева, и вдруг подумал — а что, если он так и останется на этой двери, выжженный, как на обратной стороне век?

Дорисовав, он открыл глаза, еще не отняв палец. Символ горел перед ним. На двери, которую оставалось только открыть, и он — дома.

Выдохнув, он отнял палец от дерева, взялся за бронзовую ручку — она была в виде лебедя, увидел он, бессильно откинувшего гордую шею назад, — и дернул на себя.

Ему в лицо ударил порыв ветра. Не такого, как здесь, за его спиной — ласкового дуновения средиземноморских лагун, а настоящего, честного северного ветра, прохладного дыханием скандинавских льдов и моря — не такого душистого, как здесь, но все равно соленого. Только не медового и не пряного, ни чуточки.

Наука мэтра Баласи пошла впрок: он сделал все как надо. Под властью символа дверь венецианского палаццо стала дверью кухни и открылась во двор, где были велосипедный сарай, сад и огород Лотты. Он засмеялся и шагнул через порог, навстречу родному ветру, вслушиваясь в шум волн.

— У вас что, буря? — крикнул ему на ухо Адриано, занимая оговоренный пост на пороге.

— Это почти штиль! — еще смеясь, крикнул в ответ Ксандер — так, чтобы и друг услышал, и не надо было оборачиваться — отвернуться хоть на мгновение от этого ветра, сада и маяка вдали он не мог и не хотел. — Немножко волнуется, и все!

— Там есть кто-нибудь? — донесся до него обеспокоенный голос Одили.

Он сделал несколько шагов, вдыхая всей грудью и ветер, и легкий запах трав, которые заботливо выращивала Лотта, и огляделся. Не горело ни одного огонька, кроме свечи, которую сзади него держала Белла, напряженно вглядывавшаяся в темноту сада; похоже, дом был заперт. В деревне неподалеку, насколько он мог видеть, тоже не светилось ни одного окна; но учитывая, что и по ту, и по другую сторону открытого ими портала уже пробила полночь, это было неудивительно. Фламандским рыбакам, в отличие от их беспечальных венецианских собратьев, вставать предстояло даже не с первыми лучами бодрящего рассвета, а еще затемно, и поздно ложиться тут было не в обычае.

Сад был ухожен — аккуратно подрезаны деревья, подставлены распорки под ветки яблонь, где уже начал наливаться немалый урожай, угрожая сломать даже крепкие сучья. Грядки трав были прополоты заботливой и умелой рукой, и при воспоминании о том, какие эта рука еще умеет печь пирожки, у Ксандера екнуло в груди — или скорее в животе, несмотря на недавнее застолье.

— Моих, может, и нет, — рассудил он вслух, — но Лотта здесь, а может, и Лукас. Я посмотрю в доме.

Гибко изогнувшись, Одиль выглянула за косяк — аккуратно, чтобы не ступить за порог, и легонько опершись на руку брата — и нахмурилась.

— В окна не влезть, тут ставни… Как же ты?

— Обойду, — пожал плечами Ксандер. — Здесь же так, черный вход.

— Понял, — пожал плечами Адриано. — Тогда мы тут…

— Нет!

— Белла, тише! — свистящим шепотом одернула ее Одиль, а рука ее брата и вовсе дернулась так, будто венецианец думал зажать иберийке рот — но, впрочем, передумал. Белла проигнорировала и то, и другое — рванулась вперед, через порог, но тут уж брат и сестра не сплоховали: Адриано заступил ей дорогу, а Одиль на всякий случай ухватила за плечо.

— Я запрещаю! — крикнула иберийка через плечо Адриано, который старательно затирал ее назад. — Ксандер! Слышишь?!

— Мы же тут, — повторил Адриано.

— Много вы поможете! — прошипела Белла, наконец сбавив громкость, но на этом дернулась так резко, что вырвала плечо из хватки Одили — а это, Ксандер знал на личном опыте, дело было нелегкое. Если честно, она была права, и задача была из рисковых, и если бы она просто его попросила, может быть, он бы и передумал. Может быть.

— Нет, сеньора.

На мгновение Белла задохнулась, но потеря дара речи, увы, была недолгой.

— Ксандер ван Страатен…

Ксандер вскинул голову и встретился глазами с Адриано.

— … я прика…

Венецианец ухмыльнулся и захлопнул дверь.

***

Вот теперь можно было не спешить.

Как только дверь — изящная с завитушками с венецианской стороны и крепкая, дубовая, с коваными заклепками, с фламандской — отрезала голос Беллы и нарождающийся Приказ, его охватили одновременно ужас от того, что он теперь совсем один, и какой-то темный восторг. Он даже крутнулся на пятке, оглядываясь с таким чувством, будто все, что вокруг, ему подарили. Да и разве не оказался он, вот так, в одно мгновение, хозяином — и себе, и этой ночи, и всему, куда падал взгляд?

С бешено стучащим сердцем, он заставил себя идти к углу дома нарочито спокойной, даже немного медленной, походкой — и только поворачивая к главному входу, вдруг сообразил, что ему вовсе не надо было этого делать: благодаря Адриано, и кухонная дверь была теперь к его услугам. Но возвращаться было бы нестерпимо долго, поэтому решительно дернул за ручку входную дверь.

Дверь была заперта, чего стоило ожидать. Можно, конечно, было постучать и разбудить Лотту, но ему вдруг захотелось устроить ей сюрприз, а это значило, что прокрасться в дом предстояло самому, и он полез под ступеньку, в самое владение верескового куста. Куст был жесткий и колючий, дырку под ступенькой изрядно затянуло паутиной, но усилия его были не напрасны: исцарапанная и грязная рука извлекла из тайника искомый ключ. Пока семья Ксандера жила в доме, двери не запирались даже на время рождественской службы, куда уходили все; да и в деревне запирать дома было не в обычае, но конечно, если остались только Лотта и Лукас, в новые времена жить в доме нараспашку было неуютно. Старый ключ же попросту забыли…

Работал он, впрочем, исправно, несмотря на годы в каменном укрытии: замки в доме, пожалуй, не менялись с тех пор, как род Оранских наконец принял королевскую корону, если и того не раньше. Дверь не скрипнула — должно быть, действительно Лукас остался, раз петли были заботливо смазаны — и Ксандер проскользнул внутрь бесшумно, а проскользнув — жадно огляделся.

Внутри было очень тихо и очень пусто.

Нет, все вещи стояли на своих местах, и пыли — он потрогал ближайшую полку — не было, но ощущение, будто дом был брошен и тихо тосковал в одиночестве, как оставленный старый пес, не покидало Ксандера. Повинуясь этому ощущению, он по мере осторожного продвижения к кухне, рядом с которой была комнатка Лотты, то и дело то касался стены, то легонько гладил спинку кресла, то улыбался своему отражению в потемневших знакомых зеркалах. Отражения были туманные — лунный свет еле пробивался сквозь ставни, сказал он себе, озираясь и сердито вытирая навернувшуюся на глаза влагу. Ему хотелось зажечь свет — он даже пожалел, что здесь не было Беллы: на что-то же практичное ее огонь годился?

— Halt! Hände hoch!

Резкий окрик разорвал тишину, как удар хлыста. Тело инстинктивно дернулось к укрытию, но Ксандер это стремление подавил: кричали из-за его спины, и стоило оценить степень угрозы. Немецким он не так чтобы владел, но тот был достаточно похож на голландский, чтобы понять смысл, хотя даже привычные слова на немецком звучали резко. Хороший язык для приказов, подумал он, послушно поднимая руки и начиная медленно поворачиваться.

— Nicht bewegen!

Ксандер, поморщился. А еще в голосе пока невидимого ему немца ясно прозвучала нервная нотка, и вот это было бы приятно, если бы не было чревато. Хорошо хоть, что вот это последнее распоряжение звучало почти как по-голландски, и можно было быть уверенным, что, замерев, он сделал именно то, чего от него хотели.

— Прошу прощения, — начал он. — Я…

— Решил ограбить, да? Украсть?!

Акцент у немца был чудовищный, какие-то голландские слова он не знал и вставлял немецкие, но в принципе объясниться было можно. А еще можно было чуть-чуть, совсем на волос сдвинуться в сторону — даже не двинуться, качнуться, наверняка даже немец сочтет это не таким уж преступлением, — и тогда в большом напольном зеркале увидеть хотя отражение захватчика дома.

— Нет, господин офицер! Я просто голоден… я думал, тут никого нет…

— Врешь!

Это немец сказал хоть и презрительно, но гораздо более спокойно. Его можно было понять: перед ним всего лишь мальчишка, к тому же совсем не сопротивляющийся. Хорошо, что на ужин в палаццо Ксандер и Адриано не стали переодеваться: на нем простые темные штаны, даже подвернутые, обычная льняная рубаха, да и башмаки безо всяких пряжек. Белла тогда сморщилась, но сейчас — хорош бы он был в расшитом по-иберийски колете!

Сам немец выглядел заспанным. Появление Ксандера, должно быть, его подняло с постели, поэтому враг был в майке и форменных офицерских штанах. Впрочем, ростом он вышел и в плечах был точно пошире Ксандера, а в руках он вполне бестрепетно держал что-то типа короткого ружья — должно быть, тот самый автомат, который Адриано как-то разглядывал на картинках. О его свойствах Ксандер помнил мало, поскольку слушал восторги приятеля тогда впол-уха, но даже если бы это было простое ружье, спорить с ним все равно было малоразумно.

— Красть — плохо, — заявил немец, и тут сообразил, что читать нотации спине отдает идиотизмом. — Повернись! Да, вот так.

— У меня руки затекли, господин офицер.

— Можно опустить, — милостиво согласился враг. — Да. Красть — плохо, ты понимаешь?

Ксандер покаянно опустил голову — во всяком случае, он надеялся, что покаянно. Одиль на его месте еще бы и носком пол поскребла, но, пожалуй, для него это будет слишком.

— Да, господин офицер.

— Еs istein Verbrechen, понимаешь? Hein? Misdaad, да? Преступление!

— Я же ничего не сделал, господин офицер!

— Ты вошел сюда! Это чужой дом!

Ксандер вскинул на него глаза — и увидел то, что не углядел в зеркале: на стене за немцем был портрет его матери. Парадный, большой и тяжелый, его не смогли бы увезти, даже если хотели — а наверняка хотели, отец в свое время заказывал его лучшему художнику в стране, — и теперь его мать, одетая как королева, смотрела строго и печально, как ее сын слушает каждое слово выгнавшего ее врага.

Его словно варом обожгло.

— Это мой дом, — вдруг сказал он.

— Что?

— Это мой дом, — громче, тверже, яростней отчеканил он. — Это мой дом, а вор, забравшийся без спроса, — ты!

Опешивший немец удивленно замер, и от этого зрелища Ксандера затопил темный восторг и яростное торжество.

— Was? — выдавил немец из себя. — Wer bist du?

Ответить на это Ксандер мог и по-немецки, но не сделал бы это и за все блага мира.

— Я Ксандер ван Страатен, — отрезал он. — Сын Йонатана и Августы ван Страатен. Принц Нидерландский, — это он проговорил с особым удовольствием, каждый слог, — и хозяин этого дома. А ты — враг и вор. Вон с моей земли!

На одну секунду, на одну блаженную секунду казалось, что немец послушается — словно зачарованный, он качнулся в сторону двери, не отрывая взгляда от Ксандера. Но чары были недолгими: он судорожно схватился за свою стрелялку, будто утопающий за соломинку, и заорал так, что у Ксандера даже уши заложило:

— Франц! Рихард! Hilfe! Alarm!

И нажал на курок.

Ксандеру повезло в том, что немец поначалу был слишком ошарашен, чтобы вести сколько-то прицельную стрельбу. Первая очередь досталась ставням над его головой, и он успел укрыться за диваном — но немец уже опомнился, и пули тут же прошили мягкую ткань и подбивку, противно стуча о деревянную основу. Не разгибаясь, Ксандер нырнул в открытую дверь, проехался на животе по каменному полу и едва не врезался головой в широкую нижнюю балку тяжелого кухонного стола. Стрельба прервалась, зато сзади загрохотали еще шаги, а значит — пора было уносить ноги.

Пока враги переговаривались, Ксандер сумел подобраться поближе к внешней двери. Но только он попробовал сосредоточиться, чтобы нарисовать символ, как новая очередь пуль впилась в дверь над самой его головой, и план пришлось резко поменять.

На самом деле, ему бы хватило немного: надо просто выскочить за дверь, захлопнуть ее, а там нарисовать символ и открыть ее в другое место.

С быстротой, которую он за собой до сих пор не подозревал, он рванулся вперед — в то самое мгновение, как немцы показались на кухне и швырнули в убегающего Ксандера какой-то тяжелый предмет, который с глухим стуком покатился по полу. Ксандер рванул кухонную дверь и с торжеством захлопнул ее за собой, на секунду прижавшись к ней спиной.

— Achtung!

Внезапное наитие, заставившее его отшатнуться в сторону и, закрыв руками голову, упасть с размаху у стены — прямо на аккуратную клумбу — его спасло. За дверью раздался чудовищный грохот, будто там выпалили десятки пушек зараз. Над его головой вылетели вырванные с мясом из стены ставни, и его осыпало дождем осколков, прежде чем из пустых рам полыхнуло огнем. Шатаясь, обхватив немилосердно кружащуюся голову, он попытался встать хотя бы на колени, упал, отполз немного в сторону — и тут ему стало дурно.

Немного придя в себя после расставания с изысканным венецианским ужином, он вытер ладонью покрывшееся холодной испариной лицо и попробовал оценить ситуацию. Немцы пока не показались, но думалось, что долго ждать их не придется. Подлинный же ужас охватил его тогда, когда он увидел валяющуюся на земле искореженную дверь, на которую он так рассчитывал.

Куда же теперь, куда?

Он побежал — точнее, побрел, едва держась на ногах, прочь, к манившему его морю. Перед глазами все плыло, но море он видел, только почему-то мир стал абсолютно бесшумным, как полет совы, даже волны касались земли без малейшего плеска. А ведь море уже нешуточно бушевало, и с неба ударила молния — но и грома он не услышал. Неважно — он видел, пусть и не очень хорошо, он видел море, а над морем — маяк, а на маяке была дверь, и это было главное.

Гневно нахмурившееся небо выбрало этот момент, чтобы пролиться настоящим потоком дождя. Это ему помогло: вода освежила его, немного прояснила сознание. Он глянул назад.

Немцы роились в огородике Лотты, как потревоженные осы. Опять ударила молния, и один из них — тот офицер, — протянул руку, указывая на него, Ксандера. Ксандер ждать не стал — побежал изо всех поредевших сил, спотыкаясь, поскальзываясь сначала на мокрой траве, а потом на песке, но с каждым шагом все уверенней. Оглядываться он больше не стал — наоборот, смотрел только на маяк, видел только маяк, а потом только его дверь, а враги — они были позади, и важно ли, насколько?

Добежав, он уткнулся лбом в пропитанное штормами и солью дерево — и тут же в него и дверь врезалось пятно света. Впрочем, судя по тому, насколько оно было бледное и широкое, враги были еще далеко. Успеть. Он должен успеть.

Дрожали пальцы, а вот дверь была неплохой опорой. Стиснув зубы, он сосредоточился. Шанс у него был только один, и значит, надо было туда, где точно безопасно, и куда он безошибочно знает дорогу.

Академия, билось у него в мозгу. Академия. Трамонтана.

Первое «Halt!» он услышал, словно через подушку.

И рванул дверь со светящимся символом на ней.

[MOU1]Прочла мысли? Не понятно

Глава 2. Мальчишки и самолеты

Новейшая из возникших у него гипотез оказалась такой же тупиковой, как и предыдущие. Ксандер отложил перо и уныло воззрился на весело купающихся в загадочных протоках нарисованных нимф. Нимфы были ужасно неприглядные — короткотелые, плосколицые и словно даже рыхлые. Воображение решило ему помочь, мысленно и ярко исправив эти недостатки, и в золотых сумерках теплого осеннего дня видение возникло уже совсем другое — юные красавицы, заливисто смеясь и бесстыдно подставляя обнаженные плечи и грудь ласковому солнцу, кувыркались в прозрачной воде. Мерцающей кожей и нежными фигурами они походили на Мишель Дюбуа, волосы у них были невозможно густые, как грива Одили после вечера песен, и на него они смотрели ласковыми и восторженными глазами Катлины...

Он чуть не взвыл, жарко вспыхнув по самую макушку, и торопливо захлопнул книгу, а потом уставился в свои записи — но зря: даже собственное имя, не то что тайный язык, он распознал не сразу.

Проклятый кодекс, впрочем, и без того не хотел поддаваться.

А ведь он был страшно горд и счастлив, когда в самом начале сессии профессор ван Гельмонт выдал ему этот чертов манускрипт. Пятисотлетние страницы манили яркими рисунками и загадочными схемами, обещая скрытые знания и большие открытия по всему — от травологии до алхимии, и единственным препятствием был язык, которым все это богатство было записано. Язык выглядел вполне по-европейски, писания шли слева направо, и оставалось только подобрать ключ к игривому шифру — а там...

Признаться, у меня на него сейчас не хватает времени, а тут нужна вдумчивость, поведал ему профессор, вкладывая в дрогнувшие от нетерпения руки драгоценный фолиант. Так уж ему повезло — никак не найдется на него достойный исследователь.

Небольшой томик, лежавший на ладонях Ксандера, показался ему вдруг одиноким и беззащитным. Полтысячелетия он переходил от хозяина к хозяину, и каждому не хватало на него времени, никому он не был настолько нужен, чтобы как следует разобраться и взять те сокровища, которые он хранил. Это было несправедливо — неудивительно, что он так и не выдал своих тайн! И Ксандер торопливо пообещал — и профессору, и себе, — что он наконец-то воздаст заброшенному кодексу по заслугам.

Осторожнее, друг мой, улыбнулся тогда ван Гельмонт. Им занимались в свое время величайшие умы — Джон Ди и Анастасий Кирхер тщетно над ним бились. Не недооценивайте коварство этой штуки!

Профессор как в воду глядел.

Манускрипт будто задался целью довести каждого своего дерзновенного исследователя до крайней степени бешенства, и не собирался делать для Ксандера исключение. После первого неудачного наскока фламандец извлек из библиотеки записи и предыдущих расшифровщиков, но вскоре был вынужден признать, что похоже, уже попал в один список с величайшими алхимиками поздней эпохи, но по гораздо более позорному поводу — от него, как и от них, смысл кодекса категорически ускользал.

Ксандер вздохнул и потянулся снова к аккуратному переплету, тисненому гербами Богемии и Священной Римской империи, как вдруг услышал за дверью голоса. Впрочем, тут же и расслабился: один из голосов принадлежал хозяину кабинета, в котором он уединился с упрямым манускриптом.

— ... почему это вообще касается школы, Сидро. С детьми никто не воюет, это нонсенс. А вот сами дети между собой — вот это как раз то, о чем вам стоит подумать!

— И первый среди заводил, — сухо отчеканил ректор, — между прочим, ваш любимчик — ван Страатен!

Страница с по-паучьи разлапившимся на весь пергамент растением выскользнула из пальцев.

— Я с вами не согласен, — по голосу чувствовалось, что ван Гельмонт хмурится, — хотя выясню, и поговорю, если надо. Но это — вот это реальная угроза, Сидро, а вы мучаете себя химерами.

— Это подростковый избыток энергии, не более.

— Вы не правы. — Ксандеру легко представилось, что профессор поднял брови на этом. — История с Нидерландами...

— ... Фландрией, Ян, Фландрией...

— ... Нидерландами, — в голос профессора вкралась нотка раздражения, — вы же знаете, я люблю точность... так вот, эта история возмутила детей. В их возрасте и я, признаться... ну да это не суть важно. Я поговорю с мальчиком, конечно, но...

Дверь распахнулась. Профессор ван Гельмонт вошел в нее боком, не отводя глаз от своего собеседника, и когда наконец соизволил одарить своим взглядом кабинет и вскочившего фламандца, сощурился, как сонная сова, и удовлетворенно кивнул.

— Добрый день, Ксандер. Вот видите, Сидро — мальчик здесь и занят делом!

Бесцветные глаза ректора скептически обозрели и Ксандера, и манускрипт, и разбросанные записки.

— Отрадно, — заметил он мрачно. — Уверен, что сеньор Геваро-Торрес будет счастлив это услышать. В лазарете.

***

В первый раз Мигель случился с Ксандером в середине прошлого семестра.

Когда он, мокрый до нитки, шатающийся и оглушенный, открыл дверь на маяке перед самым носом вражеских преследователей, он не сумел больше сделать ни шагу — просто свалился, как куль с мукой, на руки ждущему его Адриано. Это потом, уже в лазарете, он узнал, что оставшаяся в Венеции троица разумно рассчитала, что единственное место, куда он с гарантией пойдет, будет школа, а тогда он просто принял это как должное.

Целители во главе с Мерет-Птах хлопотали над ним долго — частично, подумалось ему, потому что он был для них удачным опытным экземпляром с симптомами странной штуки под названием «контузия». Его крохотная учительница ласково, но настойчиво выманивала из него и описания его ощущений («вы же будущий врач, мой мальчик, описывайте подробно и точно!»), и реакций на разнообразные зелья, которыми его пичкали, и даже предложила ему расписать себе режим — под ее руководством, конечно. Прошло дня три прежде, чем к нему полноценно вернулся слух, а голова кружилась и болела и того долее, но спустя неделю его отпустили, строго наказав являться на обследования и приходить с любыми жалобами («вы должны быть ответственным, мой мальчик!»).

Впрочем, жаловаться ему ни на что не пришлось, а полученная контузия оказалась даже полезной. Во-первых, он мог небрежно щеголять этим словом перед сокурсниками, при чем девочки — даже суровая Леонор — не скупились на сочувствие, а парни — на откровенную зависть. А во-вторых, предприимчивая Мерет-Птах, которая считала, что «врач, да и любой ученый, должен из всего извлекать урок», на этом отложила свой первоначальный план на семестр и взамен прочитала ему базовый курс по полевой медицине. Пациентов хватало: ученики Академии, как выяснилось, не упускали ни единого шанса как-нибудь себя покалечить. Ксандер научился и зашептывать кровь, и заговаривать инструменты, и резать, и шить, и — что было самое для него важное — лечить ожоги: и наговоры, и мази, и зелья оказались тут очень кстати.

Собственно, по ожогам он и сделал свое первое в семестре исследование. Старательно штудируя Амбруаза Парэ, он узнал, что и пули оставляют ожог, от Гиппократа узнал особенности ожогов от открытого пламени, запыленный труд Авиценны оказался бесценен по ожогам от раскаленного металла, кипящей воды и масла, а от странного японца Накагава Дзюнана — странного главным образом тем, что писал на родном языке Ксандера — он подчерпнул сведения про ожоги от животных, особенно медуз. Труд вышел объемным, защита — жаркой, и по результату Ксандер мог быть вполне доволен собой.

Контузия, впрочем, как все в этом мире, имела и отрицательные последствия, задержавшиеся в его жизни, в отличие от немного покровивших за ночь ушей и периодической необходимости ухватиться за стул, выпрямляясь.

Во-первых, мучился виной Адриано.

Точнее, венецианец мучился ей все время, что не учился — одно спасение, что учился он на диво много: столько, что Ксандер едва всерьез не поверил, что друга подменили самым что ни на есть натуральным образом, как в сказках. Правда, эту версию разбил в пух и прах любимейший учитель венецианца, Майкл Скотт, закончив свое подробнейшее опровержение выводом, что, может быть, беспутным дружкам его дорогого студента то, что Адриано взялся за ум, и не по нраву, но лично с его, профессора Скотта, позиции данная метаморфоза только к добру.

Ксандер, который был вынужден выслушать сие опровержение краснея и молча — потому что иначе профессор Скотт бы изощрялся подольше, — остался, к собственному удивлению, убежден не до конца. Но ему немногое оставалось, кроме как мрачно наблюдать, как венецианец отмахивается от приглашений в пользу книг и манускриптов, над которыми корпит едва не до зари. Гитару он вообще взял в руки только через пару месяцев после начала семестра, когда уже начали желтеть листья, и то, не успел Ксандер порадоваться, как Адриано вздохнул, отложил свою любимицу в сторону, виновато погладил и вернулся к тому толщиной в добрую оглоблю. Разговорить Адриано удалось и того позже, но едва удалось, Ксандер о том пожалел.

— Я вообще ничего тогда не знал, Сандер, — покаянно сообщил венецианец вечером, когда сдал свою промежуточную работу по теории путешествий на Луну с использованием эфирных и воздушных эманаций. Собственно, тем вечером на луну он и смотрел, со своего любимого насеста на окне. — И вот ничем не смог помочь, и ты там остался один. Разве это дело?

— И чем бы ты помог? — пробурчал Ксандер. — Их там было четверо, да еще вооруженных!

Адриано пожал плечами.

— Так я и сейчас не знаю, чем. Но ведь у нас-то есть Дар! Это же что-то да значит?

На это Ксандеру возразить было нечего. Если честно, он и сам себе задавал этот вопрос все время с возвращения — и ответа пока не нашел. И в академии, и вне ее он видел тех, чьи силы были огромны, но — мог ли бы кто-то из них что-то сделать против вражеского оружия? Да, немецкая граната была сильно грубее, чем огненные змеи в руках Франко де Альба — но, может, эффективнее?

Последнее слово он даже в уме едва мог прошептать, но шепотом или криком, оно застряло в его мыслях и категорически отказывалось уходить в небытие. Всю жизнь он считал, что вилланы могут меньше, что стоит им, настоящим хозяевам земли и стихий, сказать свое слово, и оно станет последним, что истинная власть принадлежит его народу — но будь это так, разве лежал бы сейчас пустыней Роттердам, разве не смогла бы его семья защитить свой дом?

А еще иногда во снах он вспоминал разговор отца Одили с двумя оставшимися невидимыми, и все больше ему казалось, что в голосах взрослых, кому Дар уже принадлежал во всей полноте, звучал страх. И что тот же страх сквозит в каждой строчке редких писем, которые приходили ему от матери.

Но разве настоящие хозяева земли боятся?

Он не знал, кому задать этот вопрос. Спрашивать Беллу не хотелось — она, конечно, стала бы яростно утверждать, что страх ему только чудится, но это было бы слишком предсказуемо, чтобы реально успокоить его сомнения. Как предсказуемо было бы, что Одиль на этот вопрос бы подняла бровь и спросила в ответ, что он сам-то думает, а думал он вещи невеселые. Взрослых спросить — кого? Мерет-Птах бы сказала ему самому подумать и решить…

Он и подумал, и решил спросить ван Гельмонта.

Алхимик выслушал его с тем вниманием, с которым выслушивал все, чуть наклонившись вперед и сложив уголком узловатые пальцы. С минуту после того, как Ксандер умолк, он молчал, а потом заговорил медленно и немного устало:

— Все люди боятся, Ксандер, какими бы силами они ни обладали. Ты удивился силе врага — и законно, я тебя не упрекаю, их оружие действительно впечатляет. Но ты не задумывался о том, что несмотря на все свое оружие, враги боялись тебя?

Ксандер распахнул глаза, но профессор не дал ему ответить.

— Да, да, я знаю, что ты скажешь. Что ты — просто мальчик, который и надерзить-то смог только потому, что от тебя этого не ожидали, да и враг твой, что уж там, был спросонья, не одет, — ван Гельмонт чуть хмыкнул, — и вовсе не ожидал сопротивления. Но…

— Я не сопротивлялся, профессор, — уточнил Ксандер, — я убежал.

— Ты побежал, когда твой оппонент уже позвал на помощь, — заметил ван Гельмонт. — Зачем же он это сделал, если считал, что безоружный мальчик — ему, вооруженному, и мужчине, — нисколько не угроза?

С такой стороны Ксандер на это не смотрел.

— Ты только представился, — продолжил ван Гельмонт, — но ты говорил, как человек, на чьей стороне право — и одно это дало тебе такую силу, что даже с оружием он испугался.

Ксандеру такая версия была приятна, но он почувствовал, что по справедливости должен выдвинуть и другую.

— Но он же мог — вы же сами сказали, что это было неожиданно!

— Мальчик мой, — выдохнул ван Гельмонт, — он мог думать что угодно, мог даже чувствовать что угодно, но ты-то ученик Академии! Ты прекрасно знаешь, что вера, а право — это именно вера, дает силу творить порой невозможное. А то, что тебя смутило — ну, это же дело техники, — он пренебрежительно махнул рукой. — Когда речь заходит о правом деле, это все не имеет значения. Умирающие от голода отстаивают свой город против бесчисленных армий, безоружные идут в атаку против стали и огня и завоевывают победу, — поверь мне, я такое видел, и наверняка такое еще будет. Что тут оружие? Разве тебя мало учили?

— Значит, я мог…

Ван Гельмонт покачал головой.

— Ксандер, дело же не только в этом. Важно еще и это, — он подался вперед и легонько постучал указательным пальцем по лбу Ксандера. — Разум должен идти рука об руку с верой. Никакая вера не спасает от глупости.

— Но ведь я мог выстоять!

— А еще, — сухо заметил профессор, — граната могла бы взорваться тебе в лицо. Не уверен, что это бы сильно порадовало твоих оппонентов — они явно швырялись ими с перепугу, не просто же так они держали пост в твоем доме, и наверняка их начальники предпочли бы сына твоего рода живым. Но это точно не порадовало бы твоих родных, друзей — и даже меня, потому что я бы потерял — и совершенно по глупости, повторяю — одного из своих учеников.

Ксандер в красках вспомнил взрыв и поежился.

— Нет, — продолжил ван Гельмонт немного мягче, — можешь тут успокоиться: ты повел себя совершенно разумно. Но возвращаясь к твоему вопросу: да, ты испугался, и там было чего испугаться, и нечего этого стыдиться. Но главное — помни, что и твои оппоненты боялись тебя настолько, что бросили на тебя самое действенное, что у них было. Значит, они считали тебя достойным противником, верно?

Приободрившийся Ксандер кивнул.

— Вот и славно. А теперь у меня для вас задание, молодой человек: изучите вот этот… кусок плоти. Кто-то из вашего потока пытался накормить им Рудольфа, и я даже подозреваю, кто, но ваша задача — описать мне, какой эффект на беднягу имело бы это творение рук человеческих. У вас три дня, вперед.

***

Три дня для изучения все более пахучего куска мяса ему не понадобилось. Автор приправы был не очень изобретателен, зато описание ее действия стало впечатляющим анекдотом для готовых выслушать ушей.

— Надо же, каков мерзавец, — отозвалась первой, вполне предсказуемо, Одиль, вечно миловавшая всякую тварь, кроме людей, а к крокодилу Рудольфу питавшая особенную слабость. — Надо узнать, кто. И подсыпать ему его же отраву!

— Подурнеет ему на час, и всего-то, — отмахнулась Белла.

— Ну нет, — Одиль пододвинула к себе записки Ксандера. — Смотри, тут закавыка интересная. Тем более если подправить… — Плеснув шалью, как крылом, она стала писать прямо в воздухе — трюк, которому Баласи их научил еще в начале года, и которым никто из их курса пока не успел наиграться, несмотря на снисходительные усмешки старших. — Ксандер, что скажешь?

— Ночку от отхожего места не отойдет, — усмехнулся фламандец, изучив ее письмена. — А если вот так, — он стер часть ее формулы и дописал, втайне тоже любуясь сияющими милориевыми росчерками, — так и вечером помается.

— Но вы не знаете, кто, — отозвалась на кровожадные замыслы Белла и пошла долить из фонтанчика в ванной опустевший кувшин воды. Попутно она безжалостно прошла сквозь их изыскания, и в комнате снова потемнело.

— А чего тут знать, — сказал в этот полумрак Адриано. Венецианец на них вовсе не смотрел: притулившись у свечи, он возился со своим деревянным самолетиком. — Хуан это был.

— Еще чего! — возмутилась Белла, выглядывая из-за двери. — Ты что, считаешь, что если крокодил фламандский, то его иберийцы травили?

— Крокодил не фламандский, — невозмутимо заметила Одиль, но глаза ее нехорошо сощурились. — Он африканский.

— Хорошо, зануда, но африканец этот принадлежит фламандцу…

— … нидерландцу…

— … который вечно придирается ко всем иберийцам, — закончила Белла.

Одиль подняла брови.

— Что скорее доказывает теорию Адриано, нет?

— Да какая тут теория, — вмешался ее брат, стараясь впихнуть какую-то металлическую трубочку в деревянный корпус своей модели и тихо шипя от усилия. — Ван Гельмонт же у Педро на днях зачет не принял. Ну, они и решили насолить в ответ. По всяким конкоктам же у них только Хуан. Алехандра им тут не помощник.

Последнее у него получилось без запинки, но дипломатичная попытка пощадить иберийскую гордость вообще и их подруги в частности не помогла — Белла, которая слишком хорошо знала, что из двух подружек сносный зельевар — Катлина, а вовсе не Алехандра, чуть поджала губы. Впрочем, аргумент от дипломатии не пострадал.

— Мало ли что кто обсуждал, — только и заметила иберийка, возвращая кувшин на его законное место среди бумаг. — Ван Гельмонт не только к Педро придрался.

— Тоже верно, — согласился Адриано. — Сейчас доклею — и пойду узнавать.

***

Узнавать они пошли вдвоем, как только девчонки наконец ушли к себе на ночь.

— Это Педро, — сообщил, задрав голову, Адриано.

Ксандер послушно вгляделся в темноту по его примеру — на стену до боли знакомой им Башни воды — и вздохнул украдкой. Он бы дорого дал, чтобы здесь по-прежнему был их дом, а не там, где даже ночью стены мерцали и были теплее, чем полагается, а по камням сновали проклятые саламандры. Одна радость — что их с Адриано окно выходило во двор: запах серы он еще как-то приучился терпеть, но от вида огненного рва его и спустя месяцы корежило. Одиль тоже была бледнее обычного, хотя, казалось бы, куда уж дальше; Адриано избавился от привычки бесперечь усиживаться на подоконнике — теперь к окну он брезгливо принюхивался. Счастлива, похоже, была от их переезда одна Исабель — зато экстатически.

— Не знаю… посмотри, как он подтягивается!

— Да? — усомнившийся Адриано прищурился в мрак безлунной ночи. — Нет, точно Педро. Отвечаю.

— Это почему?

Адриано посмотрел на него, как на скорбного разумом.

— Штаны ему шил тот же мастер, что обшивает Мишель.

— А ты откуда знаешь?

— Сандер, я же не сомневаюсь, когда ты говоришь обо всяких там мазях. А ты поверь, когда я говорю о штанах. Спорим?

Ксандер еще немного поизучал висевшую над ними задницу отчаянно карабкавшегося по старому плющу незнакомца и, вздохнув, нагнулся за камнем поприличнее.

— Сейчас проверим.

Бросок был удачным. Сначала до них донесся вопль, а потом обладатель обсуждаемых штанов сорвался со своего насеста и рухнул в ров прямо перед ними. Учитывая, что ров в этом месте был неглубоким, а осень пока что выдалась редкостно сухой, плюхнулся он без опасности утонуть, зато перемазался по уши.

Национальность свою он, впрочем, выдал с головой еще до того, как стер с этой головы тину — Адриано с Ксандером аж переглянулись, пока их барахтающийся оппонент пополнял их словарь иберийского. Да и по голосу, пусть немного булькающему, было все понятно, и Ксандер стал выуживать из кармана проспоренную монетку.

— Чего возмущаешься, — сообщил он попутно ругающемуся парню. — Нечего зверей травить и к девкам в окна лазить. Вылезай, говорить будем.

— Вдвоем на одного? — деловито поинтересовался Педро, вытирая лицо.

— Не, — лениво сообщил Адриано. — Это говорить мы втроем будем. А бить тебя он будет один на один, а я в сторонке постою. Это, конечно, моя сестренка за крокодила переживала, но крокодил-то фламандский, так что я тут не встану на пути справедливости.

Педро не возразил — похоже, выкарабкиваясь на склизкий от опавших листьев берег, он оценил зябкую прохладу вечера и решил, что шансы и на согрев, и на победу неплохие.

— Значит, за чемодан на ножках вступиться решили, — сказал он задумчиво. — Как девчо…

Ожидавший этого слова Ксандер ударил резко и без замаха, но даже ударом в живот Педро было так просто не свалить — он только ухнул и шагнул назад, чудом не скатившись в непроглядно темную воду. Собственно, это и остановило фламандца от того, чтобы развить успех: полететь вместе с противником в эту жижу ему совершенно не улыбалось.

У Педро ситуация была обратная, поэтому, едва сумев вздохнуть, он взревел и рванул на Ксандера со всей грацией и деликатностью раненого кабана. Они сшиблись и покатились по траве и листьям, отчаянно мутузя друг друга. Первой удачей Педро стала разбитая Ксандерова губа; но от вкуса крови Ксандер вдруг озверел. Забыв про все, он стал бить по чему ни попадя, но всерьез — Педро съежился, уйдя в глухую защиту, но Ксандер, пожалуй, и вовсе его не видел. Перед ним плавало какое-то белое пятно, неясный силуэт человека, и человек этот был и каждым из тупых, заносчивых иберийских парней, и презрительно издевающимся Франко, и даже тем немцем из его дома — и всех их он нестерпимо хотел убить.

— Сандер!

Он отмахнулся от этого голоса, и противник тут же воспользовался возможностью — заехал ему в бровь так, что в голове зазвенело. Адриано в свою очередь улучил удобный момент, чтобы в меру сил постараться его оттащить. Впрочем, вышло у него не так чтобы очень.

— Ван Страатен, хватит!

Вот и Мигель подоспел.

— Сеньор Геваро-Торрес, — проговорил Ксандер как мог четко — со стремительно заплывшей губой это было не так-то просто. — В нянюшках изволите состоять?

Мигель, тащивший в свою очередь избитого Педро, застыл, его смуглое лицо перекосилось — но все, что он сделал, это процедил сквозь стиснутые зубы:

— Завтра. После темноты. Здесь. Один на один.

Ксандер сплюнул. Мерзкий все-таки вкус у крови.

— Приду.

***

— Ван Страатен!

Ксандер поморщился. Педро все-таки сумел неплохо заехать по его травмированной голове, и к тому, что ван Гельмонт умеет так орать, он не был готов.

— Потише, — прошелестела Мерит-Птах, растиравшая травы на примочку ему на бровь. Египтянке не надо было кричать, чтобы выразить мрачное неодобрение, и она не видела причин, почему другим стоило бы это спускать.

— Прошу прощения, Мерит, — понизил голос алхимик, но взгляд его не потеплел ни на градус. — Я только сейчас узнал.

— Помилуйте, мальчики есть мальчики, во все времена и у всех народов, — отозвалась она таким шелковым тоном, будто сама только что не пепелила Ксандера взглядом аристократки, чей раб неосторожно уронил базальтовую плиту с высеченной историей рода. — Можно подумать, вы, Креститель, не дрались в его возрасте.

— Не дрался, — отрезал тот.

Стучание ступки остановилось.

— О, — еще тише сказала она. — Простите, Ян, я не знала.

— Да что вы на меня смотрите, будто в доме покойник! Можно подумать, я что-то потерял от того, что возился с книгами, а не уличными хулиганами.

— Конечно, конечно, — поспешно подтвердила она, ссыпая, судя по звуку, растертое в воду.

— Мерит!

— Не буду, — еще мягче сказала она, и добавила совсем уж тихо, Ксандер еле расслышал: — Но я прошу вас, Ян, он же еще совсем ребенок…

— Он не ребенок, — был твердый ответ, — он будущий ученый и немного даже принц. Его дело — думать, а потом уже делать, если это вообще необходимо… Мерит, вы устали, я вижу. Оставьте это мне, и не бойтесь, — короткий смешок, — я его не убью.

— Хорошо. Но помните…

— Про контузию? Этого мне не забыть при всем желании. Доброй ночи, коллега.

— Спасибо, — ее улыбку Ксандер не видел, но услышал, — доброй ночи, Ян.

Поодаль прошелестело платье, ван Гельмонт сделал два шага — и сел рядом с Ксандером.

— Не притворяйтесь, ван Страатен, незачем. Не так уж вас сильно приложили.

Ксандер приоткрыл один глаз — второй уже немилосердно заплыл.

— Я не притворяюсь. Просто неудобно.

— Гм. — Жесткие пальцы алхимика слегка пощупали бровь, а потом на нее без особых церемоний шлепнулся мокрый кусок ткани. — Хорошо, лежите так. И поведайте мне, почему вы вдруг решили изображать из себя Зигфрида.

Сравнение было обидным.

— Повздорили, — пробурчал Ксандер.

— Допускаю, — покладисто согласился ван Гельмонт. — Но от вас это меня разочаровывает.

Ксандер едва не вскочил, но вовремя вспомнил про примочку, поэтому только приоткрыл здоровый глаз.

— Почему это?

— А вы подумайте, — отрезал тот, — раз уж не удосужились сделать это раньше. Да, это неудивительно — вы весь прошлый семестр глядели друг на друга волками, но я надеялся, что в условиях учебы, в академическом, так сказать, климате… Я не ожидал, что вы подружитесь, конечно, но умные и одаренные люди могут же найти лучшие пути для взаимодействия, чем эта бессмысленная вендетта!

— Бессмысленная?! — Вот тут уже примочка не удержалась — шлепнулась остропахучим комком на его руку. — Вы же нидерландец! Как вы можете…

Твердой рукой ван Гельмонт остановил его порыв, уложил — почти толкнул — обратно и без лишней деликатности водворил примочку на место.

— Слушать десятилетиями, что только трус не чешет кулаки ради спасения родины? — едва не шипел он сквозь зубы. — Понятия не имею, юноша, но как-то могу. А вы что, считаете, что самым лучшим образом послужите Нидерландам, если будете по поводу и без устраивать драки? Или что от того, скольким иберийцам вы здесь набьете лицо, ваши родные станут свободнее? Ну, говорите!

В изложении профессора это действительно звучало глупо, и Ксандер притих.

Ван Гельмонт вздохнул.

— Ксандер, я вас понимаю. Вы чувствуете бессилие и ярость, вы хотите хоть что-то сделать. Но это надо делать не так. Недостойно человека интеллекта, человека науки опускаться до уровня… дикаря. Ваше поле боя — знание! Иначе зачем вы здесь?

Ксандер осторожно, кончиками пальцев, пощупал примочку.

— Вы, конечно, правы, минхеер профессор, но ведь… иногда происходит такое, чего нельзя спускать с рук. Что же тогда делать?

— Быть выше этого, — убежденно сказал алхимик. — Всегда держите в уме то, что важнее. Вы хотите победить — и это прекрасно, но лучшая победа — того, кто выжил, выждал, собрал силы и достиг цели. Вам так не кажется?

Звучало это разумно, и Ксандеру стало стыдно.

— Я постараюсь, минхеер. Хотя это и…

— Иан, что ты здесь делаешь?

Дверь открылась очень даже мягко и аккуратно — чтобы хлопать дверьми во владениях Мерит-Птах, надо было сильно постараться, — но могучий глас Майкла Скотта, веселый и бодрый, сразу вызвал в памяти Ксандера моряцкие кабаки его родной деревни, куда полагалось не входить, а вваливаться.

— Майкл, не кричи, — взмолился алхимик.

— А, вот оно что, — хохотнул его рыжий коллега, входя в круг света от свечи, оставленной Ксандеру в изголовье. — Наш паладин рептилий! У тебя верная рука, парень, молодец! И сними уже эту нашлепку, насколько я знаю Мэйр, все с твоим глазом уже в порядке, а что не в порядке — за ночь наладится.

Ксандер отлепил примочку и еще раз пощупал бровь под зорким взглядом ван Гельмонта, который, впрочем, улыбнулся.

— Мерит — кудесница, — сообщил нидерландец свой вердикт. — Но — почему рептилий?

— Так они с его дружком — хочешь? — Скотт протянул фляжку, но ван Гельмонт качнул головой, — ну, как хочешь… Они за твоего крокодила заступились. Так что, считай, Руди у тебя как прекрасная Кунигунда, за его честь рыцари сражаются. Даже, — он хлопнул Ксандера по плечу, — целый принц.

— Ксандер! — голос алхимика был укоризненным, но глаза смеялись.

— Молодец, парень, все правильно. И не слушай этого старого зануду! Дело мужчины — побеждать врагов чем придется, лучше просить прощения, чем разрешения, и прочее в том же духе. — И Скотт от души приложился к своей фляжке. — Я вот всегда так поступал.

Ван Гельмонт хмыкнул.

— А потом твои ученики рассказывают о тебе такие небылицы, что в глаза честным людям не посмотришь. Как с тем кодексом и некромантией.

Ксандер не выдержал.

— Профессор Скотт, а вы — правда некромант?

— А что ты называешь некромантией, малыш? — поинтересовался Скотт, аккуратно заклепывая свою фляжку. — Поднятие мертвых? Это было, врать не стану.

— Боже, Майкл, опять…

— Был я тогда тебя немногим старше, а у нас как раз лихорадка прошла, и в замке осталось людей… всего ничего, скажу я тебе. В моем краю это дело опасное — остаться без бойцов, так и тут вышло, кто-то разнюхал. — Фляжка заняла свое законное место где-то под огромным плащом Скотта. — Вот и представь: целая свора всякой сволочи, у меня двое полуживых слуг, и то один из них — баба, и даже трупы еще не зарыли. Красота!

Ксандер представил, в красках — и неприютную крепость на голых скалах, и вой родного Северного моря где-то под его стенами, и кучу грязных людей у ворот, и вот этого вот рыжего мужика, только помоложе и понескладнее. Очень легко это все представлялось под рассказ с певучим шотландским акцентом и пристальный взгляд ледяных глаз Скотта.

— И как вы?

— Как… Встал на стене, сообщил приползшей дряни, что я, мол, могучий колдун и некромант, и что хоть у меня живых немного, но я сейчас мертвых подниму. — Скотт даже повернул ладонями вверх свои поросшие рыжим волосом лапищи, для пущей наглядности. — И поднял.

Ван Гельмонт закатил глаза.

— Верой и волей волшебника? — подсказал зачарованный Ксандер.

— Веревками, — с готовностью пояснил Скотт. — У меня там целая система была, не один час мы их вязали. А, ну и вилами одного, кухарка как раз и подсобила. Крепкая она была, Черная Мэг.

Мгновение Ксандер хлопал глазами, а потом понял и расхохотался.

— И все?

— Все?! Экий ты шустрый, парень! А разбойники улепетывали не чуя ног!

— А потом разнесли по всей округе весть о том, что наследник Скоттов — некромант, — сухо вставил ван Гельмонт.

— А что, слух полезный. Это сейчас мне с него только морока от вечных расспросов всяких лоботрясов, а тогда…

— Тогда тебе тоже выходило боком.

Скотт пожал плечами.

— Все равно некромантия — штука сподручная. И вообще, чего только не сделаешь, чтобы — как ты это сказал, Иан? Выжить, выждать и победить?

— Не совращай неокрепшие души, — сказал тот, но все равно улыбнулся в ответ.

— Этих, пожалуй, совратишь. Ладно, парень, беги уже спать, а то твой дружок тебя заждался — все под окнами дежурит, стервец. Ты ему скажи, что если будет завтра у меня носом клевать — уши оборву и не помилую.

Ксандер ухмыльнулся. Адриано пользовался особым расположением профессора Скотта, так что угроза, тем более в сопровождении подмигивания, была пустой.

— И помните, мой юный друг, что я вам сказал, — добавил ван Гельмонт. — Не разочаровывайте меня.

Фламандец запнулся.

— Минхеер профессор, я уже условился с Мигелем…

Ван Гельмонт издал самый тяжелый вздох за этот вечер.

— Условились так условились, но потом уж постарайтесь, хорошо?

— Постараюсь, минхеер!

Судя по взглядам, которыми его одарили оба профессора, им верилось в это с трудом.

***

— Не дергайся, немного уже.

— Чешется, — объяснил Ксандер, стараясь не шевелить губами.

— И не шипи.

— Жжется.

Это заявление осталось без ответа Одиль, вдохновенно мазавшей Ксандерову заново рассеченную бровь каким-то привезенным из дома бальзамом. Определить его составляющие на нюх Ксандер не смог, спрашивать о них опасался, но к Мерит-Птах с новым боевым ранением идти не хотелось, а обитателям дома Нордгау в вопросе прикладной химии можно было доверять. Тем более наверняка их домашний лекарь практиковался на Адриано.

— Ну вот, — сказала она наконец, отступая на шаг, чтобы полюбоваться делом рук своих. — Надо будет, поутру замажем пудрой.

Ксандер глянул в зеркало на надежно укрытую под слоями бальзама бровь.

— Щедрая у тебя рука, Одильке.

— Я вообще добрая девочка. Так что Мигель?

… Мигель в этот раз решил обойтись без секундантов, так что заглянувший на всякий случай Адриано поспешно ретировался, оставив их, по уговору, одних. В остальном мизансцена не очень-то изменилась: все так же темнел еще не наполнившийся осенними дождями ров, все так же надо было умудриться, чтобы не поскользнуться на листьях, и даже месяц был едва на волос уже. Другое дело, что подтянутый, собранный и суровый Мигель — не только одетый с иголочки, но даже кудри свои прилизавший невесть зачем — сильно отличался от вымазанного в тине Педро.

Впрочем, и Педро, помнится, в каких-то особенных штанах на стене красовался…

— Ван Страатен.

Ксандер только кивнул в ответ — титуловать Мигеля «сеньором» ему совершенно не хотелось — и стал снимать куртку. Это была единственная его приличная куртка — в том смысле, что фламандская, морская, практичная и не изукрашенная на иберийский манер; она чудом не пострадала прошлой ночью, и рисковать ей снова он не собирался.

— Ты ничего не скажешь?

— А надо? — удивился Ксандер. — Вроде все ясно.

— Ты мог бы извиниться.

— С чего бы? — Он взялся за пуговицы на манжетах рубашки. — Если твоим товарищам охота творить гадости, я буду их за это бить, а если тебе охота за них вписываться — буду бить и тебя. По-моему, все вполне логично и разумно.

— Действительно обнаглел, — заметил Мигель, но не резко, а задумчиво и немного удивленно. Свое верхнее одеяние, больше напоминавшее камзол, чем куртку, он оставил застегнутым под горло. — Верно герцог Альба опасался…

Дослушивать Ксандер не стал, благо как раз — и вполне обстоятельно — успел засучить рукава. Правда, ему неудачно попал под ногу склизкий от вечерней росы камень, поэтому его кулак Мигеля разве что смазал по челюсти, но ибериец очень удовлетворительно лязгнул зубами и — наконец-то! — заткнулся.

Дальше все тоже шло вполне логично и разумно.

… — Занятно, — было первым, что сказала Одиль, когда он закончил рассказ.

— Что именно? — уточнил Ксандер, потрогав намазанную бровь и нюхая пальцы. По запаху это походило на знаменитый бальзам Амбруаза Парэ, но было там еще что-то…

— Перуанский корень дьявола, — улыбнулась венецианка. — А занятно то, что Мигель так старательно делает вид, что он просто наказывает возомнившего о себе слугу.

— Так и есть, — он подхватил полотенце, которым уже вытирала руки Одиль. — Я же фламандец, вассал. Типа собаки и все такое.

Одиль ответила не сразу, тщательно закрывая баночку с мазью.

— Не знаю, как у вас в Нидерландах, Ксандер, но даже у нас на Рейне — не говоря уж о Венеции — провинившемуся псу не назначают свидание для дуэли. Его просто бьют, причем сразу.

Ксандер глянул в ее сторону, благо потерпевший глаз уже сильно лучше открывался, но она склонилась над столом, собирая свою аптечку, и волосы надежно укрывали ее лицо. А еще они немного, но отросли от своего обычно обкромсанного состояния, и он невольно подумал — с чего бы?

Одно точно — отросли они до того, как он нашел ее этим вечером и утащил сюда, в их с Адриано комнату, лечить ему глаз. Но до того она, как обычно, закладывала их за уши, так что он и не заметил.

— Иными словами…

— Иными словами, он относится к тебе как к равному. Хотя и сам об этом не думает.

— Думаю, если бы он тебя слышал, он бы выл как оборотень на луну.

Одиль распрямилась, и он увидел на бледных губах ехидную улыбку.

— Еще услышит.

Ксандер ухмыльнулся в ответ и взял баночку, которую она еще успела упрятать. Не так уж много там оставалось.

— Я все думаю про историю, которую тебе рассказал профессор Скотт.

Он поставил баночку на место, и она тут же исчезла в вышитом мешочке.

— А что? По-моему, неплохой трюк.

— Это все равно Искусство, — заметила она. — Все равно акт веры.

— Он не верил ни на мизинец.

— Да, но верили они, — Одиль наклонила голову к плечу, как любопытная птица. — И стало по вере их.

— Знаешь, — задумчиво сказал он, — а я не смотрел с этой стороны.

— А еще, — продолжила она так, будто он ничего и не ответил, — интересно то, во что после этого верит он.

***

За окнами уже мрачно синели сумерки и ярко светила луна, когда вернулся Адриано.

Ксандер, которого «Азот» Парацельса сначала порядком утомил, а потом и вовсе усыпил, проснулся рывком, когда из-за полуприкрытой двери донесся визг — похоже, прекрасной Мишели в очередной раз кто-то подсунул паука, которых она до дрожи боялась. Проморгавшись и подняв голову с исписанной готическим шрифтом страницы, он натолкнулся взглядом на необычную тень и так увидел венецианца, сидевшего на окне.

— Ты как?

Адриано обратил на него умиротворенную улыбку.

— Сдал.

Ксандер улыбнулся в ответ, но, признаться, особо не удивился. Последним проектом в этом семестре у Адриано была астрономия, в которой его неуемный друг и так-то неплохо разбирался, а в последние пару месяцев и вовсе старательно съел не одну, а целую стаю собак. Сам фламандец, конечно, в детстве учился ее прикладной версии, и не спутал бы, как Белла, Полярную звезду с Юпитером, но до Адриано было теперь далеко даже Одили, которую было хлебом не корми — дай рассказать об очередной светящейся в небе точке.

— А я вот думаю, что дальше брать, — сказал Ксандер в паузу, которая как-то слишком затянулась, благо непривычно тихий Адриано все молчал и сиял не хуже луны за его спиной. — Парацельс вот… нудный.

Венецианец вскинул бровь.

— Да ну? «Химический псалом»…

— … «псалтирь»…

— … да, точно, так вот ее ты ж проглотил в два дня.

— Ага. А «Азот» не идет. Так что… А ты? Что ты на следующий выбрал?

Адриано ответил не сразу, зато физиономия его стала на редкость торжественной. У Ксандера от этого вида одновременно заныли зубы и сердце ухнуло куда-то в желудок — и теперь плескалось там, вызывая приступы дурноты. Ему даже подумалось, что стоило бы отлучиться под благовидным предлогом и притащить сюда Одиль. Трусость? Ничуть не бывало! Осторожность, благоразумие — может быть, малодушие. Но с малодушием можно жить, ничего.

— Ксандер, я должен тебе сказать кое-что важное.

С трусостью тоже жилось бы прекрасно, тоскливо решил Ксандер. Но вот с терпением у него было плохо. Никакого терпения ему бы не хватило вынести торжественную паузу, тем более что сердце стало бултыхаться как-то уже слишком отчаянно, и он выпалил первое, что пришло на ум, шалея от ужаса этого предположения:

— Ты женился?

Адриано, который уже было вдохнул, чтобы продолжить свою декларацию, аж поперхнулся. С минуту он просто немо хватал ртом воздух, а потом воззрился на Ксандера глазами, которые сделали бы честь своим размером и округлостью среднему кофейному блюдцу.

— Ты что, с ума сошел?!

Сердечный плеск в ксандеровом желудке слегка улегся.

— Слава Богу, — выдохнул он. — Тогда валяй. Остальное я пере…

— Я ухожу из школы.

— Куда?! Нет, подожди. Не это. Ты Одильке сказал?

Адриано важно кивнул.

— А отцу?

Венецианец чуть поморщился, но кивнул снова.

— И что они?

— Ну… — Адриано потер загривок, взъерошивая свою гриву. — Поняли. Ксандер, я на фронт ухожу.

Ксандер сморгнул. Потом почему-то поморгал еще, как будто не услышал, а увидел что-то совсем несусветное. Или как будто на него опрокинули ведро воды, прямо так, на макушку и внезапно.

— Фронт, — наконец сказал он, будто пробуя слово на вкус.

Адриано кивнул в третий раз, совсем невесело.

— Я сначала думал тебе записку оставить, но потом…

— С ума сошел, — сказал Ксандер, но беззлобно. — Убил бы.

— Я так и подумал, и… вот.

— Ага. — И тут слово фронт обрело смысл — достаточно, надо сказать, жуткий. — Подожди, фронт? Какой фронт?

— Африка, — сказал Адриано так, будто это само собой разумелось. — Галлы там с тевтонами воюют.

— Галлия же сдалась! Орифламма…

— Мало ли что там Орифламма, — Адриано спрыгнул со своего насеста и выпрямился так, будто доспехи надел, или форму, или что там на фронтах полагалось. — Это же не значит, что все вот так враз взяли и руки подняли. Орифламма — артефакт же, а не приказ свыше.

— Ты и точно с ума сошел, — сказал Ксандер уже убежденно.

— Это почему это? — обиделся венецианец. — Они могут драться, а мне нельзя?

Ксандер вздохнул.

— Галлы воюют все-таки за свою страну, — объяснил он, стараясь не впасть в тон, каким любила рассуждать Одиль. — Но ты-то тут при чем?

Адриано дернул плечом.

— Из-за тебя.

Ксандер замер.

— Ч-чего?

— А что? — вдруг озлился венецианец. — Видел бы ты себя тогда, когда из портала вывалился! Краше в гроб кладут!

— И… что?

— И что, — передразнил тот. — И ничего. У меня в голове и щелкнуло. Я не такой умный, как ты или сестренка, и не такой бешеный, как Белла, но с чего бы я вдруг стал сидеть сложа руки, когда у меня друга чуть не убили только за то, что он дома побывать хотел?

Тут уже озлился Ксандер.

— А что друг может захотеть с тобой, потому что, в отличие от тебя, умника, у него есть родина, за которую можно воевать, и который под гранату сам попал, а не другого вытаскивал, — это ты подумал?!

— Подумал, — просто сказал он. — Поэтому и говорю тебе все это сейчас. Завтра утром нам надо быть на призывном пункте, друг.

От такого заявления Ксандер в очередной раз потерял дар речи.

— Где?

— Призывном пункте, — невозмутимо повторил Адриано, но глаза его блеснули. — Мы не одни ж тут такие… умники.

***

Но прежде, тем самым вечером, Адриано решил устроить проводы.

Странные это были проводы — учитывая, что даже Адриано не был безумен настолько, чтобы кого-то — кроме, наверное, Одили — предупреждать о сути дела, так что из их однокурсников никто ничего не подозревал. Адриано просто в кои то веки захватил в столовую гитару и добытую невесть откуда бутылку вовсе не медовухи; после первого часа по кругу пошли явно выкраденные из дома, а то и у преподавателей, и ревниво сбереженные сигареты, и дело пошло на лад.

Точнее, Ксандер предполагал, что если не знать, что происходит, выглядело это как редкая в эти дни пирушка. А если знать, если видеть, как сыплет шутками к месту и не к месту Адриано, как сухи глаза его сестры — то видно совсем другое, и веселье очень уж натужно.

Самого Ксандера потряхивало. Завтра предстояло что-то очень желанное и тайное, а потом — страшное и тоже желанное, наконец, и иногда его пробирало морозом — особенно когда на нем останавливались сухие глаза цвета речной воды.

Одиль сидела в уголке и молча. Рядом с ней сидела Исабель, которую та держала за руку, и обе одинаково улыбались. Ксандеру было все более и более жутко смотреть в ту сторону, поэтому он шлялся по гостиной и цедил налитый ему виски — ко вкусу он так и не привык, но пить было надо, тем более что и было-то того виски на палец.

— Ну что, дайте сыграю напоследок, и пойду уже баиньки, — услышал он голос Адриано.

Начав перебирать струны, венецианец чуть виновато глянул на Ксандера — перебор был типично иберийский, да и запел он на столь нелюбимом им языке, но извинение было небольшим, а вот голову он вскинул едва не с вызовом, и в легком его голосе была непривычная решимость. По одному этому Ксандер понял, что это была не обычная иберийская песня, и не для того он ее пел, чтобы порадовать кого-то — разве что Леонор, которая тоже вскинулась, и глаза ее заблестели. Поэтому он не сразу, но вслушался в задорную мелодию и мрачные ее слова.

— … А на фронте у Гандесы, румба-румба-румба ла, нет ни танков, ни патронов, пушек нет и самолетов, ай, Кармела!

Франсуа де Шалэ с упоением отбивал ритм. Леонор сначала не пела — она вообще на людях не пела, — но шевелила губами, шепча слова, а потом на припеве не выдержала, подхватила. Спустя еще строчку присоединилась Алехандра и, неожиданно, Педро, а вот Мигель и Хуан стояли, будто ушам не веря.

— Только бомбы тут бессильны, румба-румба-румба ла, если сердце в нас не дрогнет, ай, Кармела, ай, Кармела!

Краем глаза Ксандер увидел, как к ним присоединились Белла и Одиль. Ни та, ни другая не пели, но Одиль обняла за плечи Леонор, та повернулась к ней, и Ксандер увидел, что в глазах иберийки стояли слезы. А песню уже орали хором, хоть и не все — но теперь и Франсуа, и Мишель, и Франц, и — тоже чуть не плача — Клаус.

— Лишь одно у нас желанье, румба-румба-румба ла — драться до конца с фашизмом, ай, Кармела!

Тут Ксандер понял, что это была за песня и чья она была: тех, кто по ту сторону Пиренеев сражался и погиб, потерпев поражение, но оставив по себе славу. Он опять глянул на Мигеля: его давний недруг стоял немой и потрясенный, будто только сейчас осознав, что люди, уже несколько лет правившие его страной, и те, кто сейчас разбомбил Роттердам и взломал танками границы Франции, стояли под одним знаменем.

Гитара прозвенела последний аккорд и смолкла.

— Что это у вас дым столбом, а драки нет? — вдруг раздался авторитетный голос, и Ксандер с удивлением обнаружил, что совершенно не заметил, как Майкл Скотт вошел в зал, что при его габаритах и манере было поистине непростительно. — А накурили-то, накурили! Брысь спать уже!

Появился он неожиданно не для одного Ксандера: все, заметил он, кому в тот момент выпала удача припасть к табаку, торопливо спрятали еще предательски дымящиеся сигареты за спину и искали наощупь, как бы их затушить. К несчастью, дым от отчаянных взглядов и помахиваний украдкой рукой не рассеивался.

— Так профессор… — начал Клаус, на чьем бледном лице залихватская ухмылка — или то, что он таковой полагал — соседствовала с покрасневшими глазами. — Мы же… Адриано сейчас…

— Уже расходимся, — заявил Джандоменико тем решительным тоном, каким он всегда говорил, когда на деле не знал, что сказать.

— Адриано может и петь, — сухо отрезал профессор Скотт. — А вам хватит. Поберегите силы для курсовых, которые, заметим, он сдал, а многие здесь — нет. Это, — он взял у Франца из рук стакан, понюхал, крякнул и выпил залпом, — вам не поможет, а сон — может быть. Так что доброй ночи, господа.

Волнуясь и протестуя, но больше для порядку, те потянулись к двери, пряча окурки и быстро, пока профессор не углядел, допивая драгоценное пойло. Одиль не шелохнулась, и было шагнувшая в сторону двери Белла тоже замерла, удивленно приподняв брови. Впрочем, Скотта это не смутило: он обозрел уставленный стаканами стол, протер рукавом ближайшую емкость, вздохнул, поставил назад и достал свою фляжку.

— Ну, будь здрав, парень.

Одиль судорожно глотнула воздух; Ксандер встревоженно глянул на нее, но ее лицо было все так же неествественно спокойно, как и до того.

— Если хочешь, плачь, девочка, — сочувственно сказал где-то над его плечом Майкл Скотт. — Укора тут нет.

— Чего тут плакать, — наконец заговорила Одиль, и голос у нее был немного севший.

— Вы о чем, профессор? Одиль?

Ксандеру отчего-то подумалось, что в былые времена — до этой весны — его сеньора нипочем бы так открыто не призналась, что чего-то не понимает.

— Развезло меня немного, — сказала Одиль, чуть ей улыбнувшись, и иберийка расслабилась. — А меня, ты ж знаешь, спьяну в сантименты тянет… в самом деле, пойдем-ка мы спать. А то я и в самом деле тут расплачусь от того, какая редкость нынче праздник.

— Пожалуй, — согласилась та. — Принц? Адриано?

— Мы тоже, — кивнул Адриано и зевнул.

***

Ксандеру показалось, что он едва закрыл глаза, когда вдруг Адриано затряс его за плечо. Легли-то они не так чтобы поздно: и вечеринка закончилась еще до полуночи, и собрались они — точнее, Ксандер, Адриано уже заранее собрал небольшой чемоданчик — на удивление споро. Ксандер думал, что от волнения не уснет, но стоило его голове коснуться подушки, как он провалился в сон так, будто его оглушили.

— Пора, — шепнул ему на ухо Адриано.

Они выскользнули из Башни огня еще затемно. Даже факелы не горели, а скорее сонно мерцали, а саламандры и вовсе все куда-то попрятались. Перейдя мост в аллею рябин, Ксандер даже поежился, несмотря на теплую свою морскую куртку: уж больно промозглым и стылым был ранний рассвет, и зима даже в Пиренеях не располагала к путешествиям. Он шел за Адриано, не пытаясь угадать, куда, и только смотрел по сторонам, думая об одном: сейчас, может быть, он видит Академию в последний раз. Он очень хотел прочь, туда, где война и враги, но Трамонтана никогда еще не казалась ему такой уютной, как сейчас, даже злосчастная Башня огня.

— Сюда, — услышал он голос Адриано. Венецианец больше не шептал, но все-таки говорил вполголоса: то ли и его одолела эта же тихая тоска, то ли он сохранял таинственность момента. — Тут вот дверь, она не закрывается… меня предупредили, чтоб из Башни не открывал, а то, говорят, можно вычислить…

— Кто предупредил?

— Профессор Скотт, конечно, — ответил Адриано словно бы немного удивленно. — Если бы не он… ага, вот. Подержи бумажку?

На бумажке был символ. Ксандер было подумал взять на себя его рисование — уж очень чревато было верить талантам Адриано — но тот уже начал чертить, и притом довольно уверенно, так что фламандец передумал и стал держать бумажку как мог ровно и натянуто, чтобы друг ничего не упустил.

Должно быть, среди прочих штудий Адриано уделил и сколько-то нужного времени символистике, потому что дверь открылась куда надо — точнее, Ксандер решил, что куда надо, потому что по ту сторону порога не было видно ни единого здания Академии даже вдали, а был лес — непроглядно темный в это время. Вышли же они, как они оба обнаружили, перешагнув через порог в неглубокий снег и закрыв за собой дверь, из какой-то развалюхи, которая была крепкой хижиной примерно в то время, когда Основатель заложил первый камень в основание Трамонтаны.

— И что теперь?

— А теперь, мальчики, вы постоите смирно, а я на вас погляжу, — ответил Ксандеру вовсе не Адриано, а чей-то скрипучий голос.

— Мы… — начал венецианец.

— Я прекрасно знаю, кто вы, — отрезал пока еще невидимый им человек. Скрипучим голос, кстати, только показался: неизвестный говорил на иберийском, но с каким-то особенным акцентом: Ксандер задумался и понял, что он ему напоминал — ректора. Только ректор д’Эстаон говорил гладко и звучно, а этот — очень по-простецки, но акцент был все-таки один.

— Ладно, — сказал наконец незнакомец. — Сейчас я вам глаза завяжу, и пойдем. Не дергайтесь только, ничем это вам не поможет, без меня дороги не найдете.

Ксандер на всякий случай глянул на Адриано, но друг сиял таким неподдельным восторгом от все более его захватывавшего приключения, что, похоже, внезапного приступа страха и соответствующего проклятия можно было не опасаться. Венецианец взглянул на него в ответ, и Ксандер понял, что и у него самого внутри уже пело что-то шальное: наконец, наконец в путь! То, что путь этот оказался тропой по щиколотку в снегу, под которым прятались скользкие камни, а повязка на глазах — какой-то грубой домотканой косынкой, испортить чудесное чувство не могло. После нескольких неудачных шагов он приноровился ощупывать ногой прежде, чем ступить, и дело совсем пошло на лад.

Поэтому, когда они вдруг остановились как вкопанные — Ксандера затормозила рука, упершаяся ладонью ему в грудь, а Адриано влетел ему в спину — это оказалось неожиданно до холодка в спине: ситуация вновь стала непредсказуемой.

Та же рука, похоже, сорвала тряпку с глаз Ксандера, и он жадно огляделся. Лагерь, куда их привели, выглядел вполне обжитым и устроенным людьми, понимавшими смысл вещей. Палатки из плотной ткани неопределенного цвета, сливавшиеся с припорошенными снегом пожухлыми деревьями, стояли по краям небольшой поляны, заканчивавшейся обрывом: наверное, со стороны было бы видно только ее. Но на поляне стоял самолет — настоящий, немного мерцающий сталью в свете звезд, и Ксандер не оглядываясь мог бы сказать, что Адриано ни на что другое не смотрел, ничего другого и не видел, кроме этого самолета.

Рядом с самолетом стояло трое. Один был, несомненно, летчиком: самый из трех невысокий, коренастый, он был в теплых штанах и куртке — кожаных, на меху — и кожаной же шапке с наушниками. В одной руке он держал карту и планшет, а другой тыкал в нее, видимо, в процессе обсуждения. Второй его собеседник был лысоват, с крупным носом, и он первый поднял от карты глаза на новопришедших. Третий стоял к ним совсем спиной, и кроме худобы, высокого роста и черных волос, схваченных в хвост, Ксандеру не было видно ничего.

— Это вы — те самые мальчики, о которых говорил профессор Скотт? — спросил носатый. Теперь, когда он подошел к ним, Ксандеру стало видно: несмотря на черные курчавые волосы, смуглую кожу, черные как маслины глаза и крупный этот нос, он не был не авзоном, ни иберийцем, ни даже эллином, а был совсем из другого народа, который, если верить книге Одили, любому захватчику был бесполезен, а значит — обречен.

— Да, это мы, — ответил Адриано, с трудом оторвавшись от самолета и все равно то и дело туда поглядывавшего. — Я Адриано Мочениго, а мой друг — Ксандер ван Страатен. А вы — господин Бен Эзра, верно же? Он же правду сказал, да? Профессор Скотт? Мы же можем… вы же можете… ну, нас на фронт?

— Экие вы прыткие, — улыбнулся тот.

— И маленькие, — сказал давешний летчик, тоже подходя. Адриано он был ниже едва не на голову, и Ксандер еле сдержал ухмылку; летчик ее, впрочем, заметил. — Ростом-то вы вышли, это точно, а вот умом…

Адриано больше сдерживаться не мог.

— Скажите… ой, простите, я прервал, но вот скажите, это же…

«Это же» были последние слова из его речи, которые Ксандер понял, если не считать предлогов и отдельных прилагательных. Адриано указывал на то одно в самолете, то другое, делая к нему шаг за шагом, словно тот был магнитом и тянул его к себе, и говорил взахлеб. Он сыпал какими-то терминами и характеристиками, задавал вопросы и сам же на них отвечал, смущался и умолкал на мгновение, чтобы тут же снова заговорить. Летчик сначала отвечал снисходительно, потом сам увлекся, а наконец стал смотреть с одобрением . Бен Эзра поначалу, похоже, удивился, а потом только посмеивался.

— Похоже, ты хоть и мелкий, а дельный, — наконец заявил летчик. — Венецианец, говоришь? Отлично, мы с тобой оба с Адриатики. Я, кстати, Марко, приятно познакомиться. А твой приятель тоже к нам?

— Тоже, — радостно заявил Адриано, поглаживая самолетное крыло так, словно не верил, что ему дали к нему прикоснуться.

— Не совсем, — счел нужным поправить Ксандер теперь, когда их ученая дискуссия закончилась. — Я не летчик, я...

— Он классный врач, — быстро вставил Адриано. — Пригодится. И еще дерется очень здорово.

— И он никуда не поедет, — раздался третий голос, и сердце Ксандера ухнуло вниз.

Третий из тех, кто их встретил, наконец повернулся к ним. Одет он был так же просто, как и Бен Эзра, в темные штаны и светлую рубашку, явно столько раз стиранные, что уже потеряли свой изначальный цвет. Но волосы его были чистой черноты воронова крыла, глаза — черные агаты, а лицо — лицом Алехандро Альвареса де Толедо.

— Но… — начал Адриано.

Алехандро заставил его умолкнуть одним резким движением руки.

— Я не знаю, чем руководствовался Одальрик де Нордгау, когда позволил сыну уйти на войну, — сказал он негромко. — Тут решать не мне, а ему. Но Ксандер отсюда пойдет только в Академию.

Если бы на его месте стоял покойный дон Фернандо или все еще, к несчастью, здравствующий дон Франсиско, Ксандер бы больше ничего не сказал. Может быть, он бы не стал спорить и в том случае, если бы это был дон Луис. Но это был дон Алехандро, который учил его целительству и фехтованию, который с ним смеялся над романсеро о Сиде; дон Алехандро, которого отец и дядя Ксандера звали другом, и который знал фламандский…

— Дон Алехандро, — сказал он тоже негромко, — разве я могу отсиживаться? У меня дома война.

— Скоро всюду будет война, — отрезал тот.

— Но моя семья…

— Твоя семья, — сказал Алехандро необычно жестко, — тебе очень ясно написала, что ты должен учиться, а ни в коем случае не бегать под пулями. Было?

Признавать это Ксандер вслух не хотел, но голова опустилась сама собой. Совсем чуть-чуть, но это было признанием, и так это Алехандро и понял.

— И это тот случай, когда я согласен с Августой ван Страатен. Поэтому ты вернешься в Академию, и дашь мне слово, что вернешься. А если не дашь — я Прикажу. Вот так.

Ксандер почувствовал себя так, будто его ударили под дых, да еще чем-то острым — так что он не то что ответить, он с трудом дышать мог с этим саднящим уколом в груди. Но вместо него тут заговорил Бен Эзра.

— Парень, если твои родные против, я не возьму греха на душу, — сказал он. — И своим не дам. Но я тебя понимаю, у меня мои… я бы не смог просто сидеть в стороне. И у меня к тебе есть предложение.

Ксандер перевел на него глаза, все еще молча, не доверяя дару речи. Тем более что за спиной Алехандро маячило лицо Адриано — белое, потрясенное.

— Нам нужна помощь, Ксандер — Ксандер же? — Фламандец кивнул. — Ты сам видишь, мы тут в лесу, в Испании фашисты, да и во Франции сейчас будут тоже. На нас охотятся, нам вот сейчас перекрыли надежный канал снабжения, и иногда нам приходится туго. Магов среди нас, — он повел рукой на лагерь, где возились молчаливые фигуры, — раз-два и обчелся, да и то в основном на прикрытие. Война одна и для нас, и для вилланов, а возможностей не так-то много ни у кого... Нам нужна помощь.

На этот раз Ксандер увидел, как опустил голову Алехандро — так же, едва-едва, и точно так же это было горьким признанием, от которого он вновь обрел голос.

— Что нужно?

— Нужны лекарства, — не стал чиниться Бен Эзра. — Нужны одеяла, нужна еда. Но главное — лекарства. В Академии есть те, кто поможет или хотя бы посмотрит сквозь пальцы, но доставить это может быть рискованно. Взрослым особенно, об этом подумал... тот, кто создавал защиту Академии.

— Можно подумать, подростку легче! — вдруг вскинулся Алехандро. — Это безумие!

Ксандер почувствовал, как губы сами собой изгибаются в злой усмешке.

— Вы же сами сказали, дон Алехандро, война скоро будет всюду. Я дам вам слово, но тогда буду делать вот это. Я сумею, и я не самоубийца. Но вы не будете мне мешать.

Алехандро поколебался — долгую, бесконечную минуту, но наконец кивнул.

— Хорошо.

— Я даю вам слово, что не буду уходить на фронт, никаким способом, пока либо мои родители, либо кто-то из вашего рода, имеющий право решать, не даст мне разрешение ясно и однозначно. Но я могу помогать той стороне, которую считаю правой, если это не означает участия в боевых действиях, и на это вы согласны. Так?

Опять долгая пауза.

— Люди удивительно быстро взрослеют, — пробормотал наконец Алехандро. — Договорились. Ты сказал, и я слышал.

На этом он развернулся и пошел прочь, ища в кармане что-то — на поверку выяснилось, папиросу. Бен Эзра быстро пожал Ксандеру руку, кивнул и пошел следом, быстрее, наконец догнав. Летчик Марко проводил их обоих взглядом и откашлялся.

— Ладно, я буду готовить самолет. Вы, ребята, прощайтесь, а я — я жду.

Перед Ксандером остался только Адриано. Расстроенный, мрачный, сочувствующий — и для этого всего Ксандер долго не мог найти слова, поэтому сам посмотрел на самолет. Здесь, на горной поляне, он выглядел каким-то очень одиноким, поэтому он попробовал себе представить его под другими звездами, в желанной Адриано Африке. Получалось плохо, поэтому он неловко сгреб Адриано в охапку, и почувствовал, как тот с облегчением обнял его в ответ.

— Я знаю, у тебя проклятие. Но ты же побережешься?

— Я тоже не самоубийца, — пробормотал Адриано куда-то ему в плечо. — Но Сандер… это же война. Я ничего обещать не могу.

И тут война, коснулась Ксандера мрачная мысль вороньим крылом. Не только в рассказах Леонор, не только в тихом ночном плаче Мишель, которой еще не скоро увидеть родной город, не только в письмах матери, не только в разрушенном до основания Роттердаме на газетной странице, не только в гранате, взорванной врагом у него дома. Еще и тут — в глазах друга, который вот-вот уйдет, и который ничего не может обещать, как бы ни хотел. Друга, который не самоубийца, но которому придется стать убийцей, и который может умереть, очень просто.

— Я очень хочу с тобой, — тихо сказал он.

— Еще успеешь, — как-то очень по-взрослому невесело усмехнулся Адриано. — Это еще надолго. Но хоронить меня рано, еще увидимся!

— Можно подумать, — сказал Ксандер, стараясь попасть ему в тон, — что мы узнаем, когда тебя таки придется хоронить.

— Узнаете, — Адриано неожиданно же улыбнулся, сверкнув зубами. — Точно узнаете! Я вам буду писать.

— Ты? — тут фыркнул даже Ксандер. — Вот уж чему у меня нет веры.

Венецианец поднял свой мешок, закинул на плечо и остановился, изучая его так долго и так серьезно, что Ксандер бы поежился, будь это кто-то другой, или вспылил.

— Всякое может быть, — наконец сказал Адриано. — Я не знаю, как оно на войне, она у меня первая, тут сложно что-то обещать. Но я буду писать, хоть какую весточку. Каждый четверг, как сегодня, после вечернего колокола. Идет?

— Поглядим, — только и смог ответить Ксандер.

— Ау, венецианец!

Адриано выудил из кармана свою летную шапку — ту, что он бережно хранил все время, что Ксандер его знал, и не надевал никогда, как не надевают незаслуженные ордена, — и нахлобучил ее на голову.

— Мы еще увидимся, — сказал он, протягивая руку. — Обязательно увидимся.

Ксандер пожал эту руку и долго смотрел, как друг залезает в узкое сиденье, как машет рукой, и как срывается с обрыва в полет крылатая машина. Он смотрел и смотрел, пока та не исчезла среди звезд, а потом аккуратно подобрал свой мешок — и оказалось, что рядом уже стоит Бен Эзра.

— Давайте условимся, что ли, куда мне что носить, — сказал Ксандер ему, не удивившись, что голос звучал хрипло. После стояния на холодном ветру у любого был бы такой.