Герцогиня Изумрудного замка

Глава 1

За окном шел летний дождь. Он начался еще утром, с первыми серыми проблесками рассвета, и к середине дня даже не думал прекращаться. Крупные, тяжелые капли равномерно, с незнакомым мне ритмом отбивали по подоконнику, и этот звук заполнял комнату целиком, не оставляя места для тишины. Временами ветер бросал в стекло целые пригоршни воды, и тогда барабанная дробь становилась гуще, почти тревожной, но спустя минуту ритм вновь выравнивался, возвращаясь к той же размеренной, упорной мелодии. По стеклу стекали тонкие ручейки, искажая очертания вокруг, превращая привычный пейзаж в расплывчатый, колеблющийся акварельный набросок. Я сидела в глубоком кожаном кресле у окна, подобрав ноги, и смотрела на мокрое стекло, за которым мир казался одновременно ближе и недосягаемее, и думала, думала, думала.

Две недели назад, вернувшись с работы — после очередного бесконечного дня, проведенного в душном офисе за перекладыванием бумаг, — я нашла в своем почтовом ящике, среди рекламных листовок и счетов за коммунальные услуги, плотный конверт из желтоватой, шершавой на ощупь бумаги. Углы его были чуть замяты, а на лицевой стороне значилось только мое имя, выведенное черными чернилами — без обратного адреса, без марок. Внутри, когда я вскрыла конверт осторожно, стараясь не порвать края, лежало завещание, составленное на мое имя. Текст был напечатан на машинке, с ровными, чуть поблекшими буквами, и гласил, что некий Артур Горский, как следовало из приложенных документов, приходился мне дядюшкой — дальним родственником моей матери, о существовании которого я никогда не слышала ни от нее самой, ни от бабушки. В сухих, казенных формулировках, с непривычными для современного уха оборотами, сообщалось, что он оставляет мне все свое имущество: замок с челядью, прилегающие земли и деревни, а также крестьян. Последний пункт меня насторожил — слово «крестьяне» выглядело здесь чужеродно, как обломок давно ушедшей эпохи. Я перечитала эту строчку трижды, пробуя ее на слух и на вкус, и пришла к выводу, что это чей-то глупый розыгрыш: ни замка, ни тем более дядюшки-аристократа у меня никогда не было, и моя родословная всегда умещалась на одном листе без всяких сюрпризов. Я уже собиралась выбросить бумажку в мусорное ведро, но в самом низу, мелким, но разборчивым почерком, явно дописанным от руки поверх машинописного текста, обнаружилась приписка: «Портал сработает ровно в полдень на следующий день после ознакомления с завещанием».

Что за портал, как он сработает и что вообще происходит, я не понимала. В моей квартире не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало магический проход, — ни зеркал необычной формы, ни старых дверей, ни странных углублений в стенах. Однако за годы работы под началом самодура-начальника, который мог в любую минуту изменить свои решения и перечеркнуть недели труда, я привыкла прислушиваться к собственной тревоге. Она редко обманывала: обычно она возникала за несколько дней до очередного скандала или внезапной реорганизации, и я научилась узнавать ее холодный, липкий сигнал где-то под ложечкой. И сейчас этот сигнал звучал тихо, настойчиво, ровно и монотонно, как капли за окном, и подсказывал: надо готовиться, даже если все это кажется абсурдом.

Я зашла в свою однокомнатную квартиру, плотно заперла входную дверь, проверив замок дважды, и перечитала непонятную бумажку еще дважды, сидя на краю дивана и держа листы так, чтобы свет из окна падал прямо на строки. Затем я поднялась, открыла шкаф и выдвинула из него старую дорожную сумку — потертую, с заедающей молнией, которую я не брала в руки уже года три, с тех пор как перестала ездить к морю. Я расстегнула ее, расправила складки и стала укладывать вещи, перебирая каждую и взвешивая на ладони. Да, это почти наверняка розыгрыш. Да, я буду выглядеть идиоткой в чьих-нибудь глазах, если завтра в полдень ничего не случится и я останусь стоять посреди комнаты с собранной сумкой. Но мне казалось, лучше так, чем потом жалеть о неподготовленности. Что именно скрывалось за этим «чем» — возможная сырость, холод, незнакомые люди или просто чувство собственной беспомощности, — я старалась не додумывать, отгоняя слишком яркие картинки. Само слово «замок» рисовало в воображении высокие холодные каменные стены с неровной кладкой, по которым вечно струится вода, сырость, пробирающую до костей, пронизывающие сквозняки из щелей в оконных проемах и постоянные простуды, которые в таких местах подстерегают непривычного человека на каждом шагу. Поэтому в сумку отправились два шерстяных свитера плотной вязки, флисовая кофта с высоким горлом, три пары теплых носков из верблюжьей шерсти, непромокаемая куртка с капюшоном, несколько пар белья, небольшая, но продуманная аптечка с антибиотиками широкого спектра, жаропонижающими порошками, пластырями и бинтами, спички в водонепроницаемой упаковке, складной нож с фиксатором лезвия, фонарик с запасными батарейками, а также запас консервов — тушенка, рыбные консервы и банка сгущенки — и пачка сухого печенья. На дно, между свитками одежды, я положила копии документов в полиэтиленовом файле, банковскую карту и немного наличных мелкими купюрами — на всякий случай, если вместо средневекового замка окажусь просто в соседнем городе без связи.

И надо сказать, эти приготовления не пропали даром. На следующий день, ровно в полдень, когда я сидела на кухне с чашкой остывшего чая — я заваривала его еще за полчаса до, но так и не притронулась, глядя на стрелки часов, — воздух передо мной сгустился, замерцал, и в центре комнаты открылся портал. Он был похож на вертикальный овал, края которого дрожали мелкой рябью, как поверхность воды от упавшего камня; изнутри исходил ровный, без тепла, серовато-голубой свет, а воздух вокруг него сделался плотным и чуть солоноватым на вкус. Я не успела испугаться — лишь схватила сумку, уже стоявшую рядом на стуле, и, сама не понимая как, шагнула в него. Перемещение заняло не больше мгновения, но запомнилось чувством полной потери опоры — словно пол ушел из-под ног — и давящей, со всех сторон сжимающей тишиной, которая не позволяла услышать даже собственного дыхания. А затем я стояла на мокрой от недавнего дождя траве, плотной и высокой, доходившей почти до колен, а передо мной возвышался настоящий старый замок из серого камня, с неровными рядами кладки, узкими бойницами и двумя круглыми башнями по углам, темнеющими от влаги.

Так я оказалась в другом мире, магическом, патриархальном, устроенном по законам, которые мне только предстояло понять.

И вот уже две недели я, Маргарита Астартова, тридцатипятилетняя менеджер среднего звена, худощавая брюнетка с вечно усталыми глазами и привычкой хмуриться в раздумье, не имевшая ни семьи, ни родни, жила в этом замке и считалась его хозяйкой. Каждое утро меня будил не будильник, а негромкий стук в дверь — служанка приносила в медном кувшине горячую воду для умывания и, стоя на пороге, тихо спрашивала, что будет к завтраку: каша с медом, свежий хлеб или яйца, сваренные вкрутую. Я медленно, день за днем, разбиралась с навалившимися проблемами: холодом в северном крыле, где из оконных щелей дуло так, что по стенам бежали капли, нехваткой дров — сухих поленьев осталось всего на две недели, а дровяной сарай требовал ремонта, — странными обычаями местных крестьян, которые в первый же день поклонились мне до земли и назвали «барыней», а затем долго расспрашивали о том, можно ли собирать хворост в лесу после полудня, и туманными намеками управляющего, сутулого человека в поношенном сюртуке, который всякий раз, докладывая о хозяйстве, добавлял, что «господин Артур не успел уладить кое-какие дела», но при этом никогда не уточнял, какие именно. Но сейчас, глядя на летний дождь за окном, я просто сидела и думала. О том, как все изменилось — как вместо офисного гула и бесконечных отчетов я слышу лишь шелест дождя и шаги по каменным лестницам, как мои руки привыкают к шершавой поверхности старых книг в библиотеке, а глаза — к сумраку высоких сводчатых потолков. И о том, что делать дальше.

Стук в дверь — три коротких, ровных удара — прервал мои размышления. Я очнулась, провела ладонью по лицу, ощутив прохладу кожи после долгого сидения у стекла, и ответила, разрешая войти.

На пороге стояла Мэй — молоденькая служанка с вечно спутанными русыми волосами, которые она прятала под простой льняной косынкой, и с длинным передником поверх серого платья, выцветшего на плечах от частых стирок. Её лицо было слегка раскрасневшимся от быстрой ходьбы по винтовой лестнице, а в руках она теребила край передника, когда переступала с ноги на ногу. Управляющий приставил её ко мне в первый же день, сказав, что она «расторопная и не болтливая», и за эти две недели я привыкла к её тихой манере входить, опускать глаза и ждать ответа, почти не нарушая тишину.

— Госпожа, вас просят спуститься в малую гостиную. Экономка и господин управляющий хотели бы с вами поговорить. Говорят, дело срочное.

Голос у Мэй был негромким, немного сиплым, и она произносила слова с местным говором, чуть растягивая гласные. Я кивнула, поставила остывший чай на столик — кружка уже давно остыла, и на поверхности образовалась тонкая пленка — и поднялась с кресла, расправив складки на юбке. Мэй тут же исчезла, тихо притворив за собой тяжелую дубовую дверь, и я услышала, как её шаги затихают в коридоре, сливаясь с мерным стуком капель за окном.

Я поправила ворот свитера — в замке даже в середине лета было зябко, особенно в коридорах, где каменные стены хранили утреннюю прохладу и сырость, — и вышла в коридор. Длинный, слабо освещенный узкими стрельчатыми окнами, он тянулся вдоль всего второго этажа; по его сторонам висели старые гобелены с выцветшими нитями, а в воздухе стоял плотный запах воска и остывшего камня. Каменные ступени лестницы, ведущей на первый этаж, были отполированы тысячами шагов до почти черного блеска — посередине каждая выщербленная плита имела едва заметное углубление, куда веками опускалась нога, и эти следы отпечатывались под подошвами моих домашних туфель. Перила холодные, чугунные, с затейливыми завитками на поворотах, которые за два года прикосновений стали гладкими, словно отполированными. Я спускалась медленно, держась за них рукой, и на ходу вспоминала, что уже знала об экономке.

Её звали Грета. Полная, уже немолодая женщина с сединой в туго стянутых на затылке волосах и тяжелой походкой, она служила в замке еще при дяде Артуре и, по слухам, начинала еще при его отце — я слышала об этом от Мэй, когда та однажды вполголоса пересказывала мне местные разговоры. Управляющий, Томас, напротив, был из крестьян — местных, здешних, родившихся в одной из деревень на восточной границе земель, и его речь до сих пор хранила округлые, тягучие гласные и непривычные для моего уха обороты, что выдавало не книжное, а деревенское воспитание. Он выглядел старше своих лет из-за глубоких морщин на лице — они шли от переносицы к уголкам рта и расходились веером у глаз, — и постоянно прищуренных глаз, привыкших к яркому солнцу полей, но в полумраке замка они казались узкими и внимательными.

Малая гостиная находилась в восточном крыле, сразу за большой столовой, куда я проходила, ступая по каменным плитам пола, местами покрытым вытертыми циновками. Это была невысокая, сводчатая комната с тремя узкими окнами, выходящими во внутренний двор, где сейчас стояли лужи и с карнизов срывались редкие, тяжелые капли. Свет проникал внутрь приглушенный, рассеянный, серый, и в этом полусвете пылинки медленно кружились в воздухе, оседая на темной мебели. Посредине стоял тяжелый дубовый стол, массивный, с выщербленными углами и следами от горячих кружек на столешнице, а вокруг — простые деревянные стулья с потертыми сиденьями, на которых глубоко продавленное дерево казалось темнее, чем нетронутые участки. На стенах висели темные гобелены, изображавшие сцены охоты — всадников в старинных одеждах, собак, гнавших оленя, и раскидистые дубы на заднем плане, — которые я разглядела не сразу: глаза привыкали к полумраку, и только по прошествии нескольких секунд из сумрака проступали контуры фигур и деревьев.

Грета и Томас уже ждали меня. Экономка сидела на стуле, положив полные руки на стол — её пальцы, короткие и с натруженными суставами, покоились на гладкой доске неподвижно, словно она давно уже замерла в этой позе. При моем появлении она попыталась приподняться, опершись ладонями о край стола, но я жестом остановила её, и она опустилась обратно с облегченным выдохом. Управляющий стоял у окна, опершись спиной о холодный каменный подоконник, и нервно постукивал пальцами по тёмной поверхности — этот звук был сухим, отрывистым, и я уловила его прежде, чем закрыла за собой дверь. На нем был тот же серый жилет поверх грубой рубахи, что и всегда, а на поясе болталась связка ключей, которая звякала при каждом движении.

— Госпожа, — начал Томас, едва я опустилась на стул напротив Греты, подобрав край юбки и положив руки на колени. — Извините за беспокойство, но тянуть больше нельзя. Надо решать, и решать быстро.

Голос у него был низкий, чуть с хрипотцой, как у человека, привыкшего отдавать распоряжения на свежем воздухе. Он не повышал тона, но в каждом слове чувствовалась та настойчивость, которая появляется у людей, давно живущих с сознанием неотложных забот. Грета кивнула, подтверждая его слова, и её двойной подбородок слегка дрогнул; она перевела взгляд с управляющего на меня и обратно. Я молча ждала, сложив руки и глядя на них обоих по очереди, чувствуя, как в комнате прохладно — даже холоднее, чем на лестнице, — и как сырой воздух тянет от оконных щелей.

— Крыша над северным жилым крылом, — сказал управляющий, слегка наклонив голову и прищурившись еще больше, — течет уже второй месяц. Я сам забирался туда в начале июня, видел дыры в шифере, в трех местах. Бывший хозяин обещал вызвать кровельщика еще весной, как только снег сошел, да не собрался — всё ждал сухой недели, а сухая неделя всё не приходила. А теперь дожди зарядили, не переставая уже четвертые сутки. В трех комнатах на втором этаже ведрами воду собирают — я распорядился поставить по ведру в каждой, и слуги меняют их каждые три часа, иначе вода переливается через край. Потолки разбухают, штукатурка отваливается комьями, на полу уже лужи. Еще немного — и рухнет перекрытие, а там и обрушение стены может потянуть за собой.

Он замолчал, переведя дыхание и постучав костяшками пальцев по подоконнику, давая мне осознать услышанное. В тишине было слышно, как за окном шуршит дождь по листьям старого вяза во внутреннем дворе. Затем он продолжил, немного смягчив голос, но не убирая из него настойчивых ноток:

— С сеном беда. Луга нынче мокрые, косить не могли почти до июля — трава лежала примятая дождями, и когда наконец выдалось три ясных дня, мы едва управились с третью обычного объема. То, что собрали, уже на исходе. Лошадей в замке всего пятеро — две рабочие, две верховые и один старый мерин для повозки, — но кормить их чем-то надо, если мы хотим, чтобы они не отощали к зиме. А если зима придет рано, что здесь бывает, тянуть животных нечем будет, и придется либо продавать за бесценок, либо резать, а тогда в поле весной некому будет вывозить навоз и пахать.

Он замолчал, и Грета вздохнула — тяжело и протяжно, словно несла на себе всю тяжесть этих слов последние дни и теперь только и ждала, чтобы разделить её с кем-то ещё. Она заговорила сама, и я повернулась к ней. Голос у неё был низкий, грудной, с хрипотцой, которая появляется от долгих разговоров на кухне в сыром помещении и от привычки говорить громко, чтобы быть услышанной в шуме больших комнат.

— И это еще не все, госпожа. Урожай в этом году плохой — я говорила с тремя старостами из ближних деревень, все как один подтверждают. Дожди залили поля в низине, вода стояла больше недели, зерно в колосьях начало прорастать на корню. Град в июне, в самом конце месяца, побил озимые на возвышенностях, так что там осталась едва ли половина. Крестьяне, по их прикидкам, не соберут и половины того, что нужно, чтобы прокормиться до весны. В деревнях уже сейчас тревожатся — я слышала от торговцев, что проезжали через наши земли, бабы на посиделках судачат, мужики собираются у колодцев и спорят. Люди говорят, что если осень будет холодной и ранней, то запасов зерна не хватит, и тогда зимой начнется голод.

Она помолчала, провела ладонью по столу, словно стирая невидимую пыль, и добавила, понизив голос почти до шепота:

— В замковых погребах пусто, я сама проверяла вчера с ключницей, пересчитывали бочки и мешки. Прошлогодние припасы почти кончились — мы их расходовали все лето, поскольку господин Артур не распорядился, чтобы нам привезли новое зерно из амбаров в восточном поместье. Солонины осталось на два месяца, если нормировать по полфунта на человека в день. Муки — недели на три, если экономно расходовать и печь хлеб пополам с отрубями, которые ещё остались в кладовой. Картошка и корнеплоды ещё не выкопаны, но я посылала садовника проверить — выкопали несколько кустов для пробы, и оказалось, что клубни уродились мелкими, с голубиное яйцо, и много червоточин. Я уже велела затянуть пояса на кухне — сократить порции прислуге, оставить только два обеда в день вместо трех, — но надолго нас не хватит. А до нового урожая еще жить и жить, если считать, что убирать начнут не раньше сентября, да и то — если погода позволит.

Я сидела, сцепив пальцы под столом — костяшки побелели от напряжения, хотя я и не замечала этого, пока не почувствовала легкое онемение в кончиках, — и слушала. Голос Томаса звучал ровно, без лишних эмоций, но каждое слово ложилось на стол тяжелым грузом, и я машинально отмечала про себя, как он перебирает пальцами край подоконника, когда называет очередную цифру или срок. Он добавил еще несколько мелочей: подгнила водосточная труба с южной стороны, и во время ливня вода течет прямо по стене, размывая фундамент у кухонного входа; в кузнице не хватает угля, последний воз привезли еще в мае, и кузнец уже дважды жаловался, что не может подковать лошадей и починить плуги; две крестьянские семьи из дальней деревни просрочили оброк уже на месяц, потому что нечего было отдавать — их единственная корова пала весной, а посевы вымокли в низине, и они прислали старосту с поклоном и пустыми руками. Каждый раз, произнося очередной пункт, он делал короткую паузу, словно давая мне возможность переварить услышанное, и я видела, как его прищуренные глаза на мгновение закрываются, прежде чем он продолжает.

Грета кивала каждому его слову — медленно, тяжело, опуская и поднимая подбородок, — и иногда вставляла свои подробности, когда Томас умолкал, чтобы перевести дыхание. Она рассказывала, что в кладовой завелась мышь, и уже успела прогрызть дыру в мешке с крупой, так что пришлось пересыпать остатки в жестяные банки; что штукатурка в коридоре второго этажа осыпается с потолка прямо на проход, и каждое утро служанка подметает белую крошку, которой становится всё больше; что челядь ропщет — она слышала это собственными ушами, когда проходила мимо людской, — потому что им уже два месяца не платили жалованье, и люди не знают, на что покупать себе свечи и мыло. Артур Горский, по её словам, задолжал и слугам, и местным торговцам, которые привозили в замок муку, соль и ткани; купец из соседнего города дважды присылал гонца с требованием оплатить старый счет, и оба раза гонец уезжал ни с чем.

Я смотрела на потемневший от времени потолок малой гостиной — на его низкие своды, где в трещинах застарелой штукатурки виднелись темные пятна сырости, и на тяжелую дубовую балку, проходившую под самым сводом, — и думала о том, что две недели назад моей самой большой проблемой был отчет для начальника, который надо было сдать к пятнице, а ещё — не забыть купить хлеб и молоко по дороге домой. Я вспомнила свой маленький письменный стол в офисе, на котором всегда стояла кружка с остывшим кофе, и стопки бумаг, аккуратно разложенные по папкам. А теперь у меня текла крыша, и вода капала на пол в трех комнатах, и я знала имена этих комнат — северная спальня, гардеробная и бывший кабинет, — хотя ни в одной из них ещё не ночевала. Голодали крестьяне, и я уже представляла их лица — загорелые, изрезанные морщинами, с настороженными глазами, — хотя видела их только издали, когда они кланялись у ворот по воскресеньям. И нечем было кормить лошадей — тех самых пятерых, которых я мельком видела в конюшне, когда Мэй водила меня показывать хозяйство, и которые сейчас стояли в стойлах и жевали последние пучки сырого сена. И никого, кроме меня, эти вопросы решать не собирались — я понимала это по тому, как Томас и Грета смотрели на меня, ожидая ответа, и как их пальцы непроизвольно постукивали или сжимались, выдавая их собственную тревогу.

— Хорошо, — сказала я наконец, разжав пальцы и положив ладони на край стола, чтобы ощутить под ними прохладную, чуть шершавую поверхность старого дерева. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, почти шепотом, и я прочистила горло, прежде чем продолжить, стараясь, чтобы в нём появилась хоть какая-то твердость. — Хорошо. Расскажите мне все по порядку. С чего предлагаете начать?

Я перевела взгляд с Томаса на Грету и обратно, ожидая их ответа. За окном продолжал идти дождь, и капли равномерно стучали по стеклу, а в комнате повисла та особенная тишина, которая наступает, когда сказаны самые трудные слова и настала пора решать, что делать дальше.

Глава 2

Мы проговорили часа два, не меньше. За это время свет за окнами успел перемениться — серое утро перетекло в плотный, ровный полдень, и в комнате стало чуть светлее, хотя дождь не утихал и по-прежнему барабанил по стеклу и по подоконнику, создавая тот равномерный фон, к которому я уже начала привыкать. Грета и Томас говорили по очереди, иногда перебивая друг друга, но без раздражения — скорее, по привычке совместно вести хозяйственные дела, наработанной за многие годы, когда они делили заботы о замке между собой. Голос Томаса звучал ниже и отрывистее, он чаще смотрел в свой засаленный листок с подсчетами, водя по нему пальцем и сверяя цифры; Грета же говорила более плавно, с долгими паузами между фразами, словно обдумывая каждое слово, и её руки то ложились на стол плашмя, то сжимались в кулаки, когда речь заходила о самых тревожных вещах.

Я слушала, стараясь запомнить каждую деталь — имена слуг, сроки поставок, состояние амбаров и погребов, — и время от времени задавала уточняющие вопросы, чтобы прояснить то, что казалось мне неясным. Томас отвечал кратко, по делу, иногда доставал из кармана тот самый засаленный листок с какими-то своими подсчетами, разворачивал его и показывал мне столбики цифр, выведенные твердым, но небрежным почерком, а затем прятал обратно, похлопывая по карману ладонью. Грета же больше рассказывала о внутреннем порядке замка: кто из слуг на что способен — кто быстро чинит мебель, кто умеет обращаться с лошадьми, кто может заменить повара в случае болезни, — какие продукты еще можно найти в кладовых, если пересмотреть все закрома и заглянуть в самые дальние углы, что лучше сделать в первую очередь, чтобы не допустить ухудшения и без того тяжелого положения.

К концу разговора у меня в голове сложилась более-менее ясная картина, хотя отдельные детали всё ещё оставались туманными: я не знала точного количества зерна в амбарах, не представляла, сколько именно досок нужно для ремонта крыши и где их взять, и понятия не имела, есть ли в округе кровельщик, который согласится работать без немедленной оплаты. Но главное — я поняла, что первым делом нужно было решить самые неотложные и недорогие проблемы, те, что можно закрыть без больших затрат и без долгих приготовлений.

Мы сошлись на том, что с мышью — а оказалось, что мышь в кладовой была не одна, Грета уточнила, что видела следы по крайней мере трех, но пока только одна доставляла заметные хлопоты, прогрызая мешки и оставляя помет на полках, — лучше всего справится обычный кот, которому не нужно платить и который сам будет искать пропитание, не требуя специального ухода. Томас сказал, что в деревне у его соседа недавно окотилась кошка, и через пару дней он принесет одного котенка постарше, которого уже можно пускать в подвал — не слишком маленького, чтобы не заблудился, но ещё достаточно молодого, чтобы привыкнуть к новому месту и быстро освоиться с мышиной охотой. Грета одобрительно кивнула, и я заметила, как её лицо чуть разгладилось при этих словах: она сказала, что мышеловов в замке давно не держали, последний кот умер ещё при отце Артура Горского, и пора бы завести снова, потому что без кота в старых каменных подвалах мыши плодятся быстро и портят всё, до чего могут добраться.

Затем я вспомнила про деньги. Челядь, как выяснилось, не получала жалованья уже два месяца, и люди терпели — Грета говорила, что они по-прежнему выполняли свою работу, не отлынивая, и даже не жаловались открыто, только перешептывались в людской по вечерам, — но терпение их заканчивалось, и экономка уже слышала намёки на то, что некоторые подумывают уйти в город наниматься к богатым торговцам. Я сказала, что расплачусь с ними завтра. Это решение далось мне не сразу, потому что я не знала, сколько именно задолжал Артур Горский и хватит ли монет, которые я видела в кабинете — я помнила только, что мешочек был довольно тяжелым, когда я случайно задела его краем рукава, но не имела представления о его содержимом. Однако откладывать дальше было нельзя: слуги, оставшиеся без денег, могли просто разойтись, а без них замок опустеет, и приводить его в порядок будет уже некому. Я мысленно прикидывала, что даже если в мешочке серебро, а не золото, то на жалованье прислуге его должно хватить — людей в замке было не так много, около дюжины человек, если считать вместе с кухонными работниками и конюхами.

Грета облегченно выдохнула — по тому, как напряглись её плечи, когда она заговорила о долгах, и как она слегка подалась вперёд, опершись локтями о стол, я поняла, что эта тема тяготила её больше всего, возможно, даже больше, чем крыша или урожай. Она опустила голову на мгновение, и мне показалось, что она шевельнула губами, словно беззвучно произнося благодарность, но ничего не сказала вслух. Томас же просто кивнул и спросил, в котором часу завтра собрать всех во дворе — ему хотелось знать, как рано надо поднимать людей и стоит ли откладывать утренние работы, чтобы все успели собраться. Я ответила, что сразу после завтрака, примерно через час после рассвета, когда слуги уже закончат с утренней уборкой и смогут уделить время этому собранию.

После того как мы договорились о коте и о выплате жалованья, Грета и Томас переглянулись — этот взгляд был коротким, но выразительным, и в нём читалось что-то вроде взаимного подтверждения, словно они оба знали, что главные трудности ещё впереди. Я поняла это по тому, как они одновременно перевели взгляд на меня, и по той небольшой, почти неуловимой паузе, которая возникла между ними, прежде чем кто-то из них заговорил снова. Я села прямее, положив руки на стол, и приготовилась слушать дальше, понимая, что самое трудное впереди.

— С крышей, госпожа, — начал Томас, понизив голос так, что я едва расслышала его поверх шума дождя за окном. Он сделал шаг от подоконника и приблизился к столу, положив ладони на спинку стула напротив меня, и в этом жесте чувствовалась привычка опираться на что-то твердое во время разговора. — Просто так не справиться. Нужны доски, черепица и плотник, который умеет работать на высоте — не каждый согласится лезть под самую крышу, да ещё в такую погоду. Бывший хозяин знал одного мастера в городе, старика с сыновьями, они специализируются на кровельных работах, но тот берет дорого — за день просит столько же, сколько простой работник за неделю, — да и ехать за ним — полдня, если дорога сухая, а сейчас она размокла и телега увязнет. Я могу съездить сам, если вы позволите взять лошадь и немного монет на задаток — нужно хотя бы пообещать мастеру половину платы вперед, чтобы он собрался и приехал, а то он не поверит на слово, зная, что господин Артур задолжал ему за прошлый ремонт.

Я подумала, глядя на свои руки, лежащие на столе, и машинально провела большим пальцем по костяшкам, чувствуя холод дерева под ладонями. Денег в мешочке неизвестно сколько — я ещё не пересчитала их, и эта неизвестность тяготила, но крыша не потерпит до зимы: если оставить её как есть, вода размоет не только потолки в трёх комнатах, но и стены, а тогда ремонт обойдётся вдесятеро дороже.

Мы решили, что Томас отправится в город послезавтра, чтобы завтрашний день ушёл на подготовку — проверить подковы у лошади, смазать колёса телеги и собрать образцы черепицы, чтобы мастер мог сразу понять, какая именно нужна. А пока — хотя бы временно заткнуть самые худшие места в северном крыле: я слышала от Греты, что в трёх комнатах вода уже капает не по каплям, а тонкой струйкой, и ведра приходится менять каждые два часа вместо трёх. Грета сказала, что в сарае за конюшней сохранились старые холсты, плотные, пропитанные чем-то вроде смолы, и несколько кусков толя, которые дядюшка велел в своё время выбросить, но она припрятала, потому что "в хозяйстве всё пригодится". Она пояснила, что холсты лежат на верхних полках, сложенные в рулоны, и хоть края их немного истлели, середину ещё можно использовать, а толь — это толстый, просмоленный картон, который не промокает несколько месяцев, если его правильно закрепить. Я разрешила использовать их для латания дырок, и Грета согласно кивнула, сказав, что завтра утром пошлёт конюха с лестницей на крышу, чтобы тот хотя бы набросил куски на самые прохудившиеся места и прижал их камнями, пока не приедет мастер.

С сеном для лошадей выходило сложнее. Я представила их — в конюшне, которую видела лишь мельком, было сыро и темно, и запах прелого сена смешивался с лошадиным потом; Томас упоминал, что они уже отощали, и старый мерин особенно плохо выглядит, его рёбра проступают через кожу. Луга мокрые, свежего сена нет — за две недели, что я здесь, не было ни одного дня без дождя, — а то, что осталось в стогу, почти всё скормили: запас был рассчитан только до середины июля, а сейчас уже конец месяца. Томас предложил поговорить с соседней деревней за рекой, которая называется Верховье, — у них, говорят, в этом году сенокос удался, потому что их поля расположены на возвышенности, где вода не застаивается, и они уже успели скосить и высушить траву в один из редких солнечных промежутков. Можно попробовать выменять несколько возов на что-нибудь — они сами недавно обращались к управляющему с просьбой об отсрочке оброка, но Томас тогда не решился без моего ведома. Я спросила, на что именно менять. Управляющий замялся: я заметила, как он потёр переносицу и отвёл взгляд к окну, словно собирался с мыслями, — но потом ответил, что у соседей не хватает соли, они не успели запастись до дождей, и их запасы почти иссякли, а также железных скоб для телег; у них сломалось несколько колёс, а кузнец в их деревне заболел, и починить некому. В замковой кладовой нашлось бы и то и другое, если поискать. Грета, услышав это, тут же подтвердила, что соль есть в мешках, в дальнем углу подвала, по крайней мере три больших мешка по полпуда каждый, а старые скобы, снятые с разобранной повозки, можно переплавить в кузнице и отковать заново, хотя на это уйдёт пара дней работы. Я согласилась, обдумав, что соль и железо — это расход, но без сена лошади не протянут до осени, а значит, и обмен неизбежен. Томас решил завтра же послать верхового к соседям — одного из конюхов, который знает дорогу и умеет договариваться с крестьянами, — чтобы узнать, согласны ли они на обмен и сколько именно возов они готовы отдать за наши припасы.

Самым тяжелым оказался урожай и припасы. Неурожай — это не та проблема, которую можно решить за день или даже за месяц; я понимала это, слушая Грету, которая перечисляла цифры и даты с такой точностью, будто держала в голове целую бухгалтерскую книгу. Она сказала прямо, без обиняков, глядя мне в глаза поверх своих сложенных рук: если ничего не менять, к середине зимы в замке и в деревнях начнется голод, и тогда людям придётся уходить на заработки в город или продавать последний скот, чтобы купить хлеб по взвинченным ценам. Я спросила, что делали в прошлые неурожайные годы при дяде Артуре — была ли у него какая-то стратегия или он просто надеялся на лучшее. Томас ответил, что обычно покупали зерно в северных графствах, где дожди не так губительны, потому что там почва песчаная и вода уходит быстро; у них был постоянный торговец, который привозил рожь и овёс дважды в год, но в этом году он не приехал, потому что господин Артур задолжал ему за прошлую партию. Для этого нужны деньги, а казна пуста — Томас развёл руками, показывая, что в сейфе, который он проверил на днях, лежит только горсть медяков и несколько серебряных монет, которых хватит разве что на мелкие расходы.

Второй способ, по его словам, — сократить посевные площади под пшеницу и засеять больше репой и кормовой свеклой, но это уже на следующий год, а сейчас нужны были немедленные меры, и он замолчал, глядя на меня с ожиданием, словно надеялся, что я предложу что-то такое, чего он сам не придумал. Я сидела, слушая, как дождь стучит по стеклу, и пыталась представить себе масштаб бедствия — поля, которые я никогда не видела, амбары, которые я не посещала, и людей, которых знала только по именам, — но картинка складывалась с трудом, и я чувствовала, как тяжесть этих слов ложится на мои плечи всё плотнее.

Мы продумали несколько шагов, и каждый из них я мысленно проговаривала про себя, чтобы не упустить ни одной детали.

Во-первых, переписать все запасы в погребах и кладовых — не только муку и крупу, но и соленья, масло, сушеные травы и всё, что хранится в бочках и мешках, — чтобы точно знать, на сколько дней их хватит при нынешнем расходе и можно ли урезать порции, не доводя людей до истощения. Грета взялась за это завтра же с утра, сказав, что возьмёт с собой ключницу и молодую помощницу, которая умеет писать, и они спустятся в подвал сразу после того, как подадут завтрак в малую столовую. Она пообещала составить список в двух экземплярах: один для меня, второй для себя, чтобы всегда иметь под рукой точные цифры.

Во-вторых, отправить Томаса в город не только за плотником, но и разведать цены на муку и крупу у местных торговцев — может, удастся договориться об отсрочке платежа до осени, когда крестьяне соберут хоть что-то и появится возможность расплатиться зерном или другой продукцией. Томас кивнул, уточнив, что знает одного купца на рыночной площади, который раньше имел дела с дядей Артуром и, возможно, согласится на такие условия, если ему пообещать двойную плату весной, но для этого нужно будет подписать бумагу с печатью замка.

В-третьих, я предложила проверить, нет ли в окрестных лесах дичи и грибов — я помнила, как в детстве в деревне у бабушки мы собирали подосиновики и белые, и их хватало, чтобы разнообразить скудный стол на несколько недель, — это могло бы подкормить и людей, и лошадей, хотя последним, конечно, нужнее сено, но листья и молодые ветки тоже могут стать подспорьем. Томас хмыкнул — я услышала этот короткий, сдержанный звук, — но не стал спорить: он признал, что лесные угодья при замке никто не охранял уже много лет, и охотиться в них можно было свободно, без специального разрешения, главное — не заходить на земли соседей, где могут быть капканы.

— Только, госпожа, — добавил он, прищурившись и глядя на меня с той смесью уважения и сомнения, которая появлялась у него каждый раз, когда речь заходила о необычных для него способах решения проблем, — наших крестьян посылать в лес надолго нельзя, у них свои поля, и сейчас как раз пора прополки и защиты от вредителей, так что отлучаться они могут только на полдня, не больше. Придется либо нанимать сборщиков за долю — людей из соседних деревень, которые не имеют своей земли и готовы работать за часть собранного, — либо самим ходить, то есть выделять людей из челяди, а их у нас и так немного. А челядь и так ропщет из-за задержек с жалованьем, и если заставить их ещё и в лес ходить, не давая за это платы, они могут просто отказаться.

Я сказала, что подумаю над этим завтра: мне нужно было время, чтобы взвесить все варианты и понять, сколько человек можно выделить без ущерба для повседневных дел. Грета вздохнула — я услышала её глубокий, протяжный выдох, — но промолчала, лишь перевела взгляд на свои руки, которые всё ещё лежали на столе, и я заметила, как она слегка сжала пальцы, словно удерживая себя от того, чтобы возразить.

В той спешке, когда мы обсуждали сено и обмен с соседями, я упустила из виду, что в кузнице нет угля. Томас тоже спохватился уже на лестнице, когда я окликнула его и напомнила об этом, услышав, как он перешагивает через порог в коридор. Он остановился и обернулся, и я увидела, как его лицо на мгновение озарилось пониманием собственного упущения — он прихлопнул себя ладонью по лбу, что было жестом, не свойственным его обычно сдержанной манере.

Мы вернулись в малую гостиную, и я спросила напрямую, глядя на него и на Грету:

— Как же переплавлять скобы, если нечем топить горн?

Я сама не была знакома с кузнечным делом, но знала, что для плавки металла нужен жар, а уголь даёт именно такой жар — обычные дрова не подходят, они слишком быстро прогорают и не дают нужной температуры.

Томас потер лоб — я видела, как его пальцы прошлись по глубоким морщинам на коже, словно он пытался стереть с себя эту ошибку, — и признал, что не подумал о топливе, когда предлагал переплавку. Грета сидела молча, сложив руки на животе, но по её лицу было видно — она знала эту проблему, наверняка помнила, что уголь кончился ещё весной, и ждала, когда мы до неё дойдём, не желая перебивать наши рассуждения лишними замечаниями.

После короткого размышления — я смотрела на тёмные гобелены на стенах, а в ушах у меня стоял ровный шум дождя, который стал немного тише, но не прекратился, — мы решили не переплавлять скобы вовсе. В кладовой, как вспомнила Грета, нашлось около дюжины старых, но целых железных скоб, оставшихся после починки телег два года назад: они лежали в ящике под лестницей, смазанные маслом, чтобы не ржавели, и никто ими так и не воспользовался. Их можно было отдать соседям в том виде, как они есть — для хозяйства, для починки колёс и тележных осей, они всё равно годятся, даже если не новые и с небольшими следами коррозии. А если соседям нужен именно переплавленный металл, чтобы отковать что-то особенное, то придется либо покупать уголь, либо искать другой товар для обмена: например, предложить им мёд или воск, если они есть в запасах, или тёплую одежду из старых вещей дядюшки Артура, которые всё равно никто не носит.

Томас сказал, что попробует договориться на скобы без переплавки: он знал крестьянскую психологию и был уверен, что обычно крестьяне не привередничают, лишь бы железо было прочным и не гнулось, а внешний вид их не заботит. А если не согласятся — тогда он поищет у них же, в той же деревне, не продаст ли кто лишний мешок угля из тех запасов, которые делают на зиму для собственных кузниц и печей: иногда у них остаётся излишек, который они готовы обменять на что-то нужное. Тогда и переплавить можно будет, и кузница оживет, и мы сможем не только скобы, но и другие инструменты привести в порядок.

Я согласилась, кивнув и чувствуя, как внутри меня успокаивается этот маленький узел беспокойства — не самый главный, но один из многих, который удалось развязать.

Когда мы закончили, за окном уже смеркалось. Свет стал гуще, серым, и в малой гостиной сделалось почти темно; я заметила, как Грета потянулась к свече, стоявшей на каминной полке, и зажгла её от огнива, и язык пламени осветил её лицо, сделав его мягче и спокойнее.

Мы разошлись по своим делам: Грета пошла на кухню проверить ужин, Томас вышел во двор, звеня ключами, чтобы запереть ворота перед ночью. Я поднялась к себе по той же тёмной лестнице, держась за чугунные перила, на ощупь привыкая к их прохладной гладкости, и вошла в свою комнату. Села на край постели, на плотное шерстяное покрывало, и долго смотрела на огонек свечи, который я зажгла от той, что взяла в гостиной. Пламя колебалось от малейшего сквозняка, отбрасывая тени на каменные стены, и я смотрела на него, не мигая, пытаясь утихомирить бег мыслей.

Решения были приняты, но каждое из них тянуло за собой десяток новых вопросов: хватит ли денег на плотника, согласятся ли соседи на обмен, сколько именно зерна нужно закупить и где взять на это средства, сколько людей удастся отправить в лес и не обернётся ли это новыми проблемами. Я постаралась не думать о них сейчас, чтобы не растревожить себя перед сном, а просто записала на клочке бумаги, который нашла в ящике комода, основные пункты, аккуратно выводя буквы при свете свечи: крыша — Томас в город послезавтра, сено — обмен на соль и скобы, припасы — проверка кладовых, разведка цен, лес — подумать о сборщиках. И мыши — кот у соседа. И долги — расплатиться завтра с челядью.

Список получился длинным, столбик цифр и слов занял почти весь листок, и я перечитала его дважды, проверяя, не забыла ли чего-то важного. Я сложила бумажку вчетверо и убрала её в нагрудный карман платья, где она лежала, касаясь ткани, напоминая о себе лёгким шуршанием при каждом движении.

За окном уже не было видно ни крыш, ни деревьев — только сплошная темнота и редкие отсветы далёкой молнии, которые на мгновение выхватывали из мрака мокрые ветки. Я погасила свечу и легла, укрывшись покрывалом, чувствуя, как усталость накатывает волнами, но сон не приходил долго. Завтра предстоял долгий день.

Глава 3

На следующее утро я встала рано. За окном еще было серо — небо затягивали плотные, низкие облака, сквозь которые только начинал пробиваться бледный утренний свет, но дождь, наконец, прекратился, и в комнате стало тихо: не было привычного за две недели мерного стука капель по стеклу и подоконнику. Я присела на край кровати, прислушиваясь к этой непривычной тишине, и ощутила, как снаружи через неплотно прикрытую створку окна тянет свежим, влажным воздухом, смешанным с запахом мокрой листвы и камня. Я умылась холодной водой из медного кувшина, оставленного Мэй с вечера, — она стояла на туалетном столике, и вода в ней за ночь сделалась ледяной, так что я вздрогнула, когда коснулась её ладонями, но это помогло окончательно стряхнуть остатки сна, — затем вытерлась жестким льняным полотенцем, висевшим на спинке стула, и оделась потеплее, натянув поверх тонкой рубашки один из шерстяных свитеров, привезённых из дома, и плотную юбку до щиколоток, которую нашла в шкафу комнаты.

Я спустилась в большой зал, где уже собралась челядь. Решили собирать их там, а не во дворе, так как было сыро и довольно прохладно, и земля под ногами после трёхдневного ливня превратилась в густую грязь, в которой увязали сапоги; большой зал же был сухим, хотя и холодным, с высоким сводчатым потолком, от которого тянуло сквозняком, и с длинными узкими окнами, через которые утренний свет ложился на каменный пол неровными прямоугольниками.

Грета построила их ровно — человек двенадцать, не считая кухонных девок и конюха, которые тоже стояли в общем ряду, вытянувшись вдоль стены под старыми штандартами, висевшими здесь ещё неизвестно с каких времён. Я увидела знакомые лица: Мэй в своём сером переднике, стоявшую ближе всех к выходу, старого садовника с обветренным лицом и мозолистыми руками, двух парней из конюшни в засаленных куртках, повариху и её помощницу, а также нескольких мужчин и женщин, которых я видела лишь мельком, когда они проходили по коридорам или пересекали двор. Люди стояли тихо, но я видела, как они исподлобья поглядывали на меня: кто-то опускал глаза в пол, кто-то смотрел мне прямо в лицо с настороженной прямотой, и в воздухе висело напряжение, почти осязаемое, как та сырость, что пропитала стены замка. Никто не верил, что новая хозяйка заплатит — я читала это по их неподвижным позам, по тому, как они сжимали руки перед собой или прятали их в карманы, по коротким переглядываниям, которые мгновенно прекращались, стоило мне перевести взгляд в их сторону.

Я попросила Томаса назвать сумму долга каждому — он стоял сбоку от меня, держа в руках потёртую тетрадь с записями, и читал имена и цифры негромким, ровным голосом, называя, кто сколько недополучил за два месяца, — затем подошла к столу, стоявшему у дальней стены, на котором я заранее положила кожаный мешочек, и развязала шнурок, затянутый тугим узлом. Пальцы мои немного дрожали от холода и волнения, когда я расправляла горловину мешочка и высыпала часть монет на стол: серебро и медь, с разными оттисками, но все одинаково холодные и гладкие на ощупь. Монеты были незнакомыми — с какими-то птицами с распростёртыми крыльями и коронами, украшенными мелкими завитками, — но на вес и на ощупь казались настоящими, и я надеялась, что их признают законным платёжным средством. Я отсчитывала медленно, чтобы не ошибиться, сверяясь с цифрами, которые называл Томас, и клала каждую монету прямо в протянутую ладонь слуги, чувствуя, как металл покидает мои пальцы, оставляя на них лёгкий холодный след.

Челядь принимала молча. Я видела, как некоторые сжимали монеты в кулаке, не разгибая пальцев, словно боялись, что деньги исчезнут, если они разожмут ладонь; другие же держали их на открытой руке, разглядывали, переворачивали, и по их лицам пробегало то ли облегчение, то ли удивление. Только одна пожилая кухарка, когда получила своё, коротко выдохнула — я услышала этот звук среди тишины, похожий на сдавленный вздох, — и проговорила тихо, но отчётливо:

— Спасибо, госпожа.

Её голос был хриплым и низким, и я заметила, как она слегка поклонилась, прежде чем отойти в сторону.

Когда последний слуга отошёл от стола, я затянула мешочек, пропустив шнурок между пальцами и завязав его на тот же узел, что и прежде. Внутри оставалось примерно половина того, что я отдала: я чувствовала это по весу, когда поднимала мешочек в руке — он стал заметно легче, кожа его обмякла и уже не так туго натягивалась на содержимом, как утром. Я не пересчитывала точно оставшееся серебро, потому что не хотела задерживать людей лишними манипуляциями, но в памяти у меня отпечатался этот новый вес — лёгкий и тревожный, который говорил о том, что запасы не бесконечны.

Грета задержалась, когда остальные уже начали расходиться по своим делам — кухонные девки направились в сторону кухни, конюхи к выходу во двор, остальные разбрелись по коридорам, — и подошла к столу, чтобы помочь убрать со стола пустую деревянную подставку, на которой я держала мешочек во время отсчёта. Она собирала монетную крошку и мелкий сор, который остался от старой ткани, покрывавшей стол, и я поблагодарила её тихо, чтобы никто больше не слышал: мне показалось, что в её молчаливом присутствии была поддержка, которую я не могла бы выразить словами. Она лишь кивнула в ответ и, сложив тряпицу, вышла из зала, оставив меня одну среди высоких стен и приглушённого света утра.

Я поднялась на второй этаж, в кабинет Артура Горского — по той же лестнице, с теми же тёсаными ступенями и чугунными перилами, которые уже начали казаться мне привычными, и по длинному коридору, где висели те же тёмные гобелены, укрытые от света тяжёлыми шторами. Дверь в кабинет была приоткрыта, и я вошла внутрь, остановившись на пороге, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку, царившему за высокими окнами, задернутыми плотными занавесками.

Кабинет был небольшой, с одним высоким окном, выходящим на северный двор — я видела через него серую мостовую, мокрые доски колодца и край конюшенной крыши, с которой всё ещё срывались редкие капли, поблёскивая на утреннем свету. Мебель здесь стояла простая, без излишеств: письменный стол из тёмного дуба с потёртой столешницей, на которой чернильница и оловянный подсвечник оставили свои вековые следы; два стула с прямыми спинками, обтянутые вытертой кожей; и высокий шкаф с бумагами, до самого верха заполненный папками и свёрнутыми в рулоны картами. В углу кабинета стояла небольшая этажерка с несколькими книгами в кожаных переплётах, корешки которых выцвели до неразличимого цвета, и на подоконнике лежала забытая кем-то пара старых очков в железной оправе.

Я зашла, плотно притворила за собой дверь, и она закрылась с глухим, тяжёлым стуком, который разнёсся по комнате и затих среди высоких стен. Затем я, подумав, повернула ключ в замке — он вошёл в скважину с лёгким скрежетом, и я услышала, как щёлкнул металлический язычок, отделяя меня от остального замка и его обитателей. Мне нужно было остаться одной, чтобы никто не вошёл, не прервал, не заставил отвлечься на вопросы и просьбы.

Раньше я старалась не заглядывать в бумаги. Первые две недели я жила как во сне — обустраивалась в отведённой мне комнате, расставляя свои немногочисленные вещи на полках и в комоде, привыкала к холодным каменным стенам, которые по ночам отдавали накопленный за день холод, и к высоким потолкам, создававшим в комнате особую, давящую тишину; я училась различать слуг в лицо, запоминая их имена и привычки, старалась не перепутать Мэй с другой молоденькой служанкой, которую звали Лизетта, и понять, кто из мужчин отвечает за дрова, а кто за лошадей.

Документы, оставленные дядюшкой, пугали меня своей официальностью и непонятными терминами, названиями, которые ничего не говорили моему уму, привыкшему к другим словам. Я отодвигала их в сторону, находила другие занятия — осматривала залы, прогуливалась по внутреннему двору, помогала Грете пересчитывать посуду на кухне, — лишь бы не прикасаться к стопкам пожелтевшей бумаги, лежавшим в столе и шкафу. Но теперь, когда деньги были розданы, а первые хозяйственные решения приняты, прятаться дальше стало невозможно; я чувствовала, что без этих документов я не узнаю, чем на самом деле владею и с чем мне предстоит иметь дело в ближайшие месяцы.

Я села за стол, отодвинув тяжёлый стул так, чтобы он скрипнул ножками по каменному полу, и выдвинула средний ящик, в котором лежала самая толстая папка — та, что была сверху, придавленная тяжёлой чернильницей. Кожаная обложка, потрескавшаяся и потемневшая от времени, на ощупь была сухой и чуть шершавой, а по краям её покрывали мелкие царапины, оставленные долгим использованием. Завязки из грубого шнурка, когда-то светлые, теперь стали серовато-бурыми; я развязала их, распутывая узел, который держался крепко, словно его не трогали годами, и открыла папку.

Первым оказалось свидетельство о титуле — плотный лист пергамента, пожелтевший по краям и покрытый сетью мелких трещин, но всё ещё прочный на ощупь. Артур Горский, мой дальний родственник по материнской линии, носил титул герцога, и это было написано ровными, каллиграфическими буквами, выведенными тёмными чернилами, которые почти не выцвели. В бумаге, скреплённой тремя сургучными печатями — две красные, одна тёмно-зелёная, каждая со своим выпуклым рисунком, — говорилось, что после его смерти все права и привилегии переходят ко мне, Маргарите Астартовой, как единственной законной наследнице. Отныне я — герцогиня. Внизу стояла подпись, завитая и торжественная, и дата — десять лет назад, когда титул был подтверждён после какой-то проверки.

Я перечитала эту фразу трижды, водя пальцем по строкам, и каждый раз слово «герцогиня» казалось мне всё более чужим, как будто оно относилось к кому-то другому, а не ко мне, сидящей в этой комнате в простом свитере с закатанными рукавами. Слово не укладывалось в голове: я вспомнила свой старый офисный стол, заставленный папками с отчётами, и свой почтовый ящик, куда опускали квитанции, и пустой холодильник, который я вечно забывала наполнить. Ещё совсем недавно я заполняла отчёты и разбирала жалобы клиентов, а теперь я — герцогиня. Это звучало чужеродно, почти нелепо, но бумага с печатями не врала — я ощупала пальцами выпуклые края сургуча, провела по ним ногтем, убеждаясь в их подлинности. Я отложила свидетельство в сторону, положив его на чистый угол стола, чтобы оно не мешалось под рукой, и взялась за следующую бумагу, лежавшую прямо под ним.

Это была опись земель — несколько скреплённых вместе листов, исписанных мелким, но разборчивым почерком, с множеством приписок на полях и пометок, сделанных другим, более торопливым пером. Опись была датирована прошлым годом, и я заметила, что на некоторых строках стояли более свежие приписки, сделанные уже после этой даты, — возможно, самим дядей Артуром или его управляющим. Я водила пальцем по строчкам, читая названия урочищ и угодий, и пыталась представить себе, что именно теперь принадлежит мне.

Герцогство тянулось на много миль — от каменистых холмов на востоке, где, как было отмечено, почва была непригодна для пахоты, но годилась для выпаса овец, до медленной реки на западе, которая служила естественной границей с соседними владениями. В моём владении находились обширные леса, в которых, как значилось в описи, водилась дичь — лоси, кабаны, зайцы и так далее, — и можно было собирать грибы и ягоды, но при этом в примечании было сказано, что последние пять лет никто не вёл учёта добычи и не выдавал лицензий на рубку, поэтому лес фактически оставался бесхозным. Две трети этих лесов, как следовало из пометок карандашом на полях, были заброшены — туда никто не ходил за дровами и не отправлял охотников уже лет десять, тропы заросли, и только местные крестьяне изредка забирались на опушки, чтобы собрать валежник и хворост для своих печей.

Луга, перечисленные в следующем разделе, занимали низины вдоль реки — это были широкие, ровные пространства, когда-то дававшие хорошее сено, но почти все они, как отмечалось в описи, страдали от избыточной влажности из-за частых разливов, и в последние два года там косили только на самых высоких участках, оставляя остальное под водой.

Поля — те, что ещё обрабатывались, и их было заметно меньше, чем значилось в старых записях, — теснились вокруг деревень, и в описании каждого участка упоминалось, насколько он истощён или засорён сорняками.

В сухом остатке значились три озера, одно из них с рыбой — лещом и окунем, как было помечено на полях, — и пять ручьёв, пригодных для водопоя скота и для полива огородов, если только удавалось отвести воду в нужном направлении.

Дальше шли деревни. Я читала названия, которых никогда не слышала — Верхние Глины, Нижние Глины, Старое Костянище, Новая Мельница, и ещё несколько, — и каждое из них вызывало в моём воображении лишь смутные, обобщённые картины: низкие избы, заросшие усадьбы, грязные улицы после дождя. После каждого названия стояли цифры — число дворов и число душ, записанные чётко, с интервалами, как в переписи. Я увидела, что почти везде эти первоначальные цифры были зачёркнуты тонкой чернильной линией, и сверху тем же почерком, но более торопливым и неровным, были приписаны новые, ещё меньшие числа. В одной из деревень дворов было двадцать семь, а переписано на четырнадцать; в другой — тридцать один, а осталось одиннадцать. Я поняла, глядя на эти строки, что крестьяне уходили — кто-то из-за неурожаев, кто-то из-за долгов, кто-то, возможно, просто искал лучшей доли в городах или соседних владениях, — и деревни пустели. Дома, как следовало из кратких приписок на полях, не ремонтировались: крыши протекали, стены оседали, и многие избы стояли с провалившимися кровлями, как и в замке, но здесь некому было даже попытаться их латать. Из всего населения, которое когда-то кормило герцогство — судя по старым цифрам, несколько сотен душ, — оставалась, возможно, треть, и эта треть сейчас смотрела на меня с надеждой и тревогой из своих полусгнивших домов, сама не зная, что принесёт ей новое хозяйское имя.

Я закрыла опись и положила ее на стол, чувствуя, как под пальцами остывает шершавая поверхность обложки. Потом раскрыла снова, перелистнула несколько страниц и перечитала самые скорбные места — те, что заставляли сердце сжиматься от ровной, холодной безысходности. Полуразрушенные деревни с провалившимися крышами и заколоченными ставнями, где из двадцати домов только в пяти ещё дымили трубы. Мало крестьян — в несколько раз меньше, чем было двадцать лет назад, и почти поголовно старики, женщины да дети, потому что мужчины уходили на заработки в города и не возвращались. Земля, которая не родит, потому что нет рук, чтобы её вспахать и засеять; поля зарастали бурьяном и чертополохом, и в описи было прямо сказано, что более трети пашни просто выведено из оборота. Лес, который никто не рубит, хотя дрова в деревнях нужны каждой зимой, — но нет ни людей, ни инструментов, ни желания идти в чащу, которая за десять лет стала почти непроходимой. Озёра, с которых уже два года не собирали налог рыбой, потому что старосты не могли найти лодок и сетей, а рыбаки разъехались по соседним владениям, где платили лучше.

В кабинете было тихо. За окном возились голуби на каменном карнизе — я слышала их воркование и шорох лапок по влажному камню, и этот живой, будничный звук казался странным на фоне моих мыслей. Свет за окном был ровным, без теней, — облака затянули небо плотной пеленой, и всё вокруг казалось выцветшим, лишённым чётких очертаний, как старые фотографии, которые долго хранились на солнце. Я сидела, сжимая край стола пальцами так, что под ногтями побелела кожа, и думала о том, что герцогиня без крестьян, без урожая и без денег — это не герцогиня. Это просто женщина в старом замке с дырявой крышей и пустыми погребами, которая может называть себя как угодно, но от этого ни хлеб не появится на столе, ни дрова в печи, ни тёплые одежды для людей, которым и так холодно и голодно уже не первый месяц. Титул, я всё яснее понимала это, не накормит людей и не починит телеги — он лишь накладывает на меня ответственность, которой я не просила и к которой не была готова, но от которой теперь не могла отказаться, потому что за этим титулом стояли живые люди, чьи имена я начинала запоминать и чьи лица уже не сливались в безликую толпу.

Я сложила бумаги обратно в папку, аккуратно расправив загнувшиеся углы и проверив, не выпала ли из переплёта какая-нибудь страница, но не убрала её в ящик, а положила на край стола, рядом со свидетельством о титуле и несколькими другими документами, которые успела просмотреть — так, чтобы они были под рукой, на виду, и я могла взять их в любой момент, не перебирая ящики и не задерживаясь лишними движениями.

Завтра нужно будет показать их Грете и Томасу, когда мы снова встретимся в малой гостиной, чтобы они могли увидеть те же цифры и названия, что и я, и, может быть, вместе мы сможем понять, что ещё можно сделать — есть ли какой-то скрытый ресурс, который я не заметила, или хотя бы способ протянуть до весны, не потеряв ни одной души. А пока я осталась сидеть в кабинете, глядя на серое утреннее небо за окном, на мокрые крыши конюшен и на голубей, которые перебирали лапками на карнизе, и пыталась привыкнуть к мысли, что теперь я не просто Маргарита, та самая, что сидела в душном офисе и строила планы на выходные, а герцогиня, и за мной — земли, леса и люди, которых нужно спасать, и что от моих решений зависит не только моя собственная судьба, но и судьбы тех, кто уже начал называть меня госпожой.

Глава 4

После того как я убрала бумаги обратно в папку и завязала шнурки, мне захотелось побыть одной еще немного, но в другом месте. Кабинет дядюшки давил на меня — слишком много нерешенных вопросов висело в воздухе, и даже стены, казалось, хранили в себе тяжесть его последних лет, когда он, возможно, сидел за этим же столом и размышлял о тех же цифрах, но так и не нашёл ответов. Мне нужно было пространство без столов, без папок, без описей и свидетельств — место, где я могла бы просто дышать и смотреть на что-то, что не требовало немедленного решения. Я вспомнила, что вчера, когда проходила мимо одной из дверей в восточном крыле, Грета обронила в ответ на мой рассеянный взгляд: «А там у нас книгохранилище. Только книг почти не осталось. Артур Горский не жаловал чтение, да и до него многие вывезли». Тогда я не придала этому значения, но сейчас эти слова отозвались во мне тихим, почти забытым любопытством — тем самым, которое в прошлой жизни заставляло меня задерживаться у витрин букинистических магазинов.

Я решила посмотреть. Выйдя из кабинета, я притворила дверь, но не заперла её, и пошла по коридору, поворачивая в восточное крыло, где свет из окон был ещё более приглушённым, потому что с этой стороны замок закрывали кроны старых вязов, росших вдоль стены. Книгохранилище находилось в конце длинного коридора на первом этаже, за тяжелой дубовой дверью с железной ручкой, на которой я заметила следы ржавчины и мелкие выбоины от многолетних прикосновений. Дверь поддалась не сразу — я налегла плечом, ощутив, как дерево сопротивляется, плотно пригнанное к косяку, и толкнула сильнее, и она с низким, протяжным скрипом отворилась, открывая мне узкий проём в полумрак. Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то еще, отдаленно напоминающим старые страницы — тот особенный, чуть сладковатый запах, который появляется у бумаги, когда она долго лежит в прохладном, плохо проветриваемом помещении, впитывая влагу стен и время. Этот запах был слабее, чем я ожидала, потому что книг здесь действительно осталось мало, и воздух был скорее пустым и холодным, чем насыщенным книжной пылью.

Помещение оказалось небольшим, с одним узким окном под самым потолком — настолько высоким, что сквозь него пробивался лишь бледный, рассеянный свет, не способный разогнать тени в дальних углах. Свет сквозь запыленное стекло проходил с трудом; на подоконнике лежал толстый слой серой пыли, и на нём виднелись следы капель, которые, видимо, просачивались через неплотную раму во время дождей. Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы из темного дерева — массивные, резные, когда-то красивые, с выточенными в верхней части карнизами и сложными узорами на дверцах, которые теперь казались почти чёрными от времени и копоти. Но почти все полки были пусты. Лишь кое-где, прислоненные друг к другу и держащиеся вертикально за счёт соседних переплётов, сиротливо лежали несколько книг в обтрёпанных кожаных корешках и стопка пожелтевших бумаг, сложенных как попало, без всякого порядка, словно их торопливо сбросили с верхних рядов и забыли убрать.

Я прошлась вдоль шкафов, ступая по каменному полу, на котором местами сохранились остатки старого, почти стёртого ковра, и медленно водила пальцем по пустым полкам, чувствуя подушечками пальцев гладкое, прохладное дерево и тонкий слой осевшей пыли. На некоторых полках ещё сохранились остатки кожаных переплётов — оторванные корешки или кусочки обложек, которые кто-то сорвал и оставил лежать на месте, словно оболочки, из которых исчезло содержимое, но сами книги исчезли полностью. Грета сказала правду: книг почти не осталось. Может быть, их выбросили — в огромную яму за конюшнями, где я видела груды старого хлама, когда обходила хозяйство; может быть, продали проезжим торговцам, которые скупали всё, что можно было увезти и перепродать; а может быть, просто сожгли в холодные зимы, когда дров не хватало и топить печи было нечем, а книги на топливо — последнее, что оставалось в опустевшем замке. Я не знала и, честно говоря, не хотела гадать, потому что любое из этих предположений звучало одинаково безрадостно и не меняло того факта, что передо мной стояли десятки пустых шкафов, которые когда-то хранили десятки тысяч страниц.

В третьем шкафу, на нижней полке, почти у самого пола, где свет почти не достигал, я заметила книгу, которая выделялась на фоне прочих своей толщиной и тяжеловесностью. Она была толще остальных — добрых три-четыре пальца в корешке, — в тяжёлом переплете из потемневшей кожи с медными уголками, которые уже позеленели от времени и влаги, но всё ещё держались на своих маленьких гвоздиках. Корешок потрескался, кожа на нём пошла мелкими продольными трещинами, но буквы, вытисненные золотом, уже почти стёртым, но ещё различимым при близком рассмотрении, можно было разобрать: «История Империи. От основания до наших дней. Том третий». Золото облупилось, и в углублениях букв скопилась тёмная пыль, но я всё же прочла название вслух, тихо, почти беззвучно, пробуя его на язык.

Я осторожно вытащила том, положив ладонь под корешок и поддерживая его снизу, чтобы не повредить переплёт, — книга была тяжёлой, и я почувствовала её вес, когда подняла, — затем подошла к единственному стулу, стоявшему у стены, прямо под тем самым узким окном, и села. Стул скрипнул подо мной, качнувшись на неровных ножках, но выдержал, не развалившись, и я осторожно откинулась на его жёсткую спинку, положив книгу на колени и придерживая её ладонями.

Я открыла том, и он раскрылся с сухим, чуть хрустящим звуком, который издают старые страницы, когда их перелистывают впервые за долгое время. Страницы были шершавыми на ощупь, с жёлтыми краями, которые местами обсыпались мелкими крошками бумаги, а некоторые были надорваны — видимо, кто-то торопливо перелистывал их, не заботясь об аккуратности. Пахло от них знакомо — так пахнут старые библиотеки, где книгами пользовались, но их не баловали, и этот запах был гуще, чем в комнате, потому что я держала его прямо перед собой, вдыхая смесь бумаги, кожаного переплёта и пыли, осевшей между страниц за десятилетия. Шрифт оказался старинным, с непривычными для моего глаза сокращениями — буквы были мелкими, ровными, но с длинными хвостиками у некоторых строчных, и текст был набран плотно, почти без интервалов, так что глазам требовалось время, чтобы привыкнуть к этой необычной вёрстке. Я медленно вчитывалась, водя пальцем по строкам, стараясь не пропустить смысл и не споткнуться на непривычных оборотах, и постепенно слова начинали складываться в предложения, а предложения — в рассказ о мире, в котором я теперь жила, но о котором не знала почти ничего.

Я перелистнула ещё несколько страниц, и глаза привыкли к мелкому шрифту, так что я уже почти не запиналась на старинных оборотах и длинных, витиеватых предложениях.

Третья часть тома начиналась с описания так называемой Северной войны — череды сражений, которые длились почти восемь лет и закончились подписанием мира на условиях, выгодных имперской столице, но разорительных для окраинных герцогств, включая те, что лежали вдоль речных границ. Я читала о том, как войска переходили замёрзшую реку Холодную в середине зимы, как лёд трещал под тяжестью конных отрядов, и как многие сотни солдат ушли под воду, не успев даже закричать. Затем следовали страницы, посвящённые смене правящей династии, когда старый императорский род пресёкся по мужской линии и власть перешла к боковой ветви, которая правила до сих пор, — и в тексте были подробно перечислены все браки, договоры и заговоры, которые сопровождали этот переход. Я задержалась на абзаце о голодных годах, последовавших за войной, и нашла в нём строки, написанные сухо, почти как отчёт, но от этого казавшиеся ещё более тяжёлыми.

«В лето от основания Империи четыреста пятьдесят второе, по завершении Северной кампании, казна истощилась настолько, что закупка зерна у южных провинций стала невозможна даже на условиях отсрочки. Оставшиеся запасы в столичных амбарах были распределены меж гарнизонами, и городские хлебопекарни закрылись одна за другой. В графствах, пострадавших от прохода войск, крестьяне не собрали и трети обычного урожая, ибо поля были вытоптаны, а рабочие руки угнаны в ополчение. По свидетельству летописцев, в ту зиму смертность в деревнях превысила десять процентов, и многие селения запустели настолько, что уже через два года их земли отошли к соседним владениям по актам о перераспределении, которые, впрочем, не улучшили положения, ибо некому было их обрабатывать. Император издал указ о снижении хлебных податей, но в условиях полного отсутствия излишков мера эта осталась бездейственной. В следующем десятилетии, когда в империи установился временный мир, городские магистраты приняли закон о строительстве общественных зернохранилищ, однако средств на их наполнение не нашлось, и к концу века система эта была забыта за ненадобностью, ибо неурожаи повторялись с такой регулярностью, что никакие запасы не могли покрыть нужды трёх голодных лет подряд».

Я перечитала этот отрывок дважды, водя пальцем по строкам, и каждый раз задерживалась на фразе «мера эта осталась бездейственной» — в ней звучала такая привычная, такая узнаваемая горечь, словно я читала не старую хронику, а сегодняшний доклад о состоянии собственных деревень. Чем дольше я читала, тем яснее понимала, что этот мир устроен сложнее, чем я думала, и одновременно проще, потому что его беды повторялись из поколения в поколение. Войны здесь случались каждые лет тридцать, неурожаи — почти каждые пять, и каждый раз люди придумывали новые законы и новые налоги, чтобы справиться с ними, и каждый раз эти законы либо не работали, либо работали не так, как задумывалось. Я наткнулась на ещё один абзац, где говорилось о крестьянских бунтах, подавленных с жестокостью, и о том, как после каждого бунта следовали послабления, а затем — снова ужесточения, и этот ритм, казалось, был незыблемым для местной истории. Люди жили надеждой на следующий год, на лучшее лето, на доброго правителя, и я видела в этих строках те же лица, что мелькали передо мной во дворе замка, те же глаза, которые смотрели на меня утром, когда я отсчитывала монеты, — и многие из этих надежд, как я теперь понимала, не сбывались ни при императорах, ни при герцогах, ни при всей череде чиновников, чьи имена заполняли следующие главы.

Я закрыла книгу, положив руку на потемневший кожаный переплёт, и почувствовала, как под ладонью остывает шершавая поверхность, хранящая тепло моих пальцев. Читать дальше не было сил — не от усталости, а от тяжести, которую приносили эти страницы: каждая из них была напоминанием о том, что проблемы, с которыми я столкнулась сегодня утром, не были ни новыми, ни уникальными, и что за двести лет никто не нашёл простого способа их решить. Я посидела еще немного на жёстком стуле, глядя на пыльный луч света, который пробивался из узкого окна и падал на пустые полки, высвечивая в воздухе медленно кружащиеся частицы пыли, — они двигались беззвучно, как маленькие забытые часы, отмеряющие время в этом молчаливом помещении. Книгохранилище молчало, и в этой тишине было что-то успокаивающее, словно стены приняли моё замешательство и не требовали от меня ответов.

Я встала, осторожно поставила том на место — на ту же нижнюю полку, откуда взяла, — и убедилась, что он стоит ровно, не касаясь соседних книг, затем выпрямилась и вышла, притворив за собой тяжёлую дверь. Она закрылась с тем же низким скрипом, что и при входе, и я услышала, как язычок замка мягко вошёл в паз.

Коридор встретил меня серым каменным холодом, который пробирался сквозь свитер и оседал на коже, и я пошла к себе, медленно ступая по отполированным плитам, чувствуя, как мои мысли всё ещё бродят между строк прочитанной хроники.

Я думала о том, что история империи — это история тех же самых проблем, с которыми я столкнулась сегодня: голод, войны, пустеющие деревни, законы, которые не работают, и сборщики налогов, которые приходят даже в самые голодные годы, — и что никто за двести лет не придумал ничего нового, кроме как снова надеяться на дождь, на солнце и на то, что следующий год окажется добрее предыдущего.

Глава 5

Я вернулась в свою комнату и села у окна, на тот же стул, на котором сидела утром, глядя на летний дождь. За стеклом снова начинало моросить — мелкий, противный дождь, который не мочил, а скорее оседал туманом на камнях, покрывая их тонкой, блестящей плёнкой, и на этом сером фоне очертания внутреннего двора казались размытыми, словно на старом рисунке, который долго держали под водой. Я смотрела на серое небо, на мокрые ветви вяза за окном, на то, как капли собирались на нижней стороне листьев и срывались вниз, и думала о прочитанном. История империи, в которой я прочла о тех же голодных годах и бесполезных законах, пустые книжные полки, свидетельствовавшие о том, что даже знания здесь не ценились и не сохранялись, и герцогство без людей, чьи имена я теперь знала, но чьи лица ещё не все могла связать с их историями, — всё это смешивалось в голове в тяжёлый, вязкий ком, который никак не удавалось распутать. Я сидела неподвижно, положив руки на колени, и чувствовала, как прохлада от стекла проникает сквозь тонкую ткань рукава, и как в комнате становится всё тише — тишина после дождя всегда казалась мне гуще, чем просто отсутствие звуков.

В дверь постучали. На этот раз громче, чем обычно, — три быстрых, почти торопливых удара, и я вздрогнула, оторвавшись от своих мыслей. Я поднялась со стула и повернулась к двери, и в тот же момент услышала голос Мэй, который звучал взволнованно, с той особенной ноткой, которая появляется у молодых служанок, когда случается что-то неожиданное и они не знают, как на это реагировать.

— Госпожа, — произнесла она, и я услышала, как она переминается с ноги на ногу за дверью, — там… там приехали гости. Из соседних поместий. Господин управляющий сказал передать, что они уже в большой гостиной и спрашивают вас. Он просит вас спуститься, когда будет удобно.

Я не сразу поняла, о ком идет речь. Гости? Какие гости? За две недели, что я провела в замке, в ворота не заезжал никто, кроме торговца солью, который приехал на нагруженной телеге и уехал через час, и старого кузнеца из деревни, который приносил починенную лопату и ушёл, даже не войдя в дом. Я поправила платье — единственное, которое более-менее подходило для приема, тёмное шерстяное, привезённое с собой из той, прежней жизни, с длинными рукавами и простым, без украшений, воротом, — провела ладонями по юбке, разглаживая складки, и взяла с комода небольшую гребёнку, чтобы быстро причесать волосы, которые растрепались после сидения в книгохранилище. Затем я вышла в коридор и, стараясь идти ровно и не слишком быстро, спустилась по лестнице, чувствуя, как сердце бьётся чаще обычного от неожиданности.

Я спустилась в большую гостиную и на мгновение задержалась у входа, чтобы перевести дыхание и оглядеться. Это была просторная комната с высоким сводчатым потолком, по стенам которой висели те же тёмные гобелены, что и в малой гостиной, только здесь их было больше, и они занимали почти всё пространство от пола до карниза; в центре стоял массивный дубовый стол, вокруг которого были расставлены тяжёлые стулья с высокими спинками, обтянутые тёмно-зелёной тканью, выцветшей на сиденьях. В камине, сложенном из грубого серого камня, горел огонь — Грета, видимо, успела распорядиться, чтобы его зажгли, и пламя отбрасывало тёплые, колеблющиеся отблески на лица и стены, создавая уют, которого в этом замке обычно не хватало. Три силуэта отчётливо вырисовывались на фоне огня: мужчина с тростью, стоявший у стены и рассматривавший гобелен, женщина у камина, положившая руку на спинку кресла, и молодой человек, который стоял чуть поодаль, сложив руки за спиной. На низком столике перед камином Грета уже успела подать кувшин с водой, глиняные кружки и блюдо с сухим печеньем, которое, видимо, осталось от завтрака, — лучшего в замке не нашлось, и я мысленно поблагодарила экономку за то, что она хотя бы это успела организовать, не дожидаясь моего распоряжения.

При моём появлении пожилой мужчина, опиравшийся на трость из тёмного дерева с серебряным набалдашником, оторвался от созерцания гобелена на стене — я заметила, что он рассматривал сцену охоты на кабана, — и шагнул мне навстречу. Он был высок, несмотря на сутулость, которая выдавала возраст или, возможно, привычку опираться на трость, и держался с той неторопливой важностью, которая даётся десятилетиями привычки повелевать и принимать решения; его лицо было изрезано глубокими морщинами, седые волосы аккуратно зачёсаны назад, а серые глаза смотрели на меня внимательно, изучающе, но без враждебности. Его жена, баронесса Берта, осталась стоять у камина, положив руку на спинку кресла, и я увидела, что она полноватая, с мягкими чертами лица и седоватыми волосами, аккуратно уложенными в пучок на затылке; она слегка улыбнулась мне, и эта улыбка была скорее вежливой, чем тёплой, но я почувствовала в ней что-то ободряющее. Молодой человек, их сын Рейнер, сделал полшага в сторону, освобождая мне проход к столу, и я мельком заметила его светлые волосы, высокий лоб и сдержанное, чуть настороженное выражение лица, которое не переходило в открытую неприязнь, но и не было дружелюбным.

— Ваше сиятельство? — спросил барон, чуть склонив голову, и я услышала, как его голос, низкий, с хрипотцой, словно он много лет курил трубку, хотя запаха табака я не чувствовала, звучит ровно и неторопливо. — Простите, что без приглашения, но мы оказались в этих краях по делам и решили не упускать случая. Меня зовут Эрвин горт Шартский, я барон из восточных земель, что в двух днях пути отсюда, если ехать через Верховье и старый мост. Это моя жена, Берта, и сын, Рейнер. Мы прослышали, что в замке Горских появилась новая хозяйка, и решили нанести визит — соседи всё-таки, да и любопытно было взглянуть на ту, кого сам Артур Горский удостоил наследства. Надеюсь, мы не слишком вас побеспокоили.

Он говорил медленно, делая паузы между фразами, и я заметила, что его пальцы слегка постукивали по серебряному набалдашнику трости, когда он ожидал моего ответа. Я кивнула, подошла к столу и жестом пригласила всех садиться, указывая на стулья, стоявшие у камина, где было теплее и светлее, чем в остальной части комнаты.

— Маргарита Астартова, — сказала я просто, без титула, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Присаживайтесь. Грета принесла воду, но могу предложить чай, если вы не против подождать, я скажу, чтобы на кухне вскипятили воду.

Баронесса Берта, услышав мои слова, слегка улыбнулась мне той же вежливой, чуть сдержанной улыбкой, и аккуратно опустилась в кресло, расправив складки своего тёмно-синего платья, которое было сшито из плотной, добротной ткани и выглядело дороже всего, что я видела в замке за последние две недели. Она положила руки на колени и посмотрела на меня поверх стола с мягким, но внимательным взглядом.

— Не стоит беспокоиться, ваше сиятельство, — сказала она, и её голос был более мягким, чем у мужа, с лёгкими обертонами, которые делали его почти певучим. — Мы ненадолго, и вода нас вполне устроит. Просто хотели убедиться, что вы устроились и что замок не совсем заброшен. Говорят, Артур последние годы редко здесь бывал, и порядки пришли в упадок. Мы подумали, что вам, возможно, понадобится совет или помощь — мы живём не так далеко и были бы рады быть полезными, если что-то понадобится.

Она произнесла это с мягким участием, и голос её звучал ровно и доброжелательно, но в глазах я заметила цепкий, изучающий взгляд, который скользнул по моему лицу, по платью, по рукам, лежавшим на столе, — взгляд человека, привыкшего оценивать собеседника за первые несколько мгновений и делать выводы, которые он не спешит озвучивать. Барон сел напротив, положив трость на колени и придерживая её обеими руками, и я заметила, как его пальцы, сухие и с выступающими суставами, слегка сжали серебряный набалдашник, когда он усаживался поудобнее на жёстком стуле. Молодой человек — Рейнер — остался стоять у окна, скрестив руки на груди, и его силуэт чётко выделялся на фоне серого света, проникающего сквозь мокрое стекло; он был чуть старше двадцати, худощавый, с непослушными светлыми волосами, которые падали на лоб, и он явно предпочитал наблюдать, а не участвовать в разговоре, хотя я чувствовала на себе его взгляд, когда поворачивала голову в его сторону.

— Как вам наша погода? — спросил барон, кивая на затянутое тучами небо за окнами, где низкие облака висели почти над самыми крышами, сливаясь с серой каменной кладкой стен. — У нас в этом году сплошные дожди, не переставая с середины мая. Сено гниет на корню, поля стоят залитыми — как бы к зиме не остаться без хлеба. Соседи уже начали подсчитывать убытки, и цифры выходят неутешительные.

— Я уже заметила, — ответила я, садясь на стул напротив него и чувствуя, как от камина тянет теплом, которое, однако, не доходило до спины, потому что в гостиной всё ещё было прохладно. Я расправила юбку и положила руки на стол, стараясь держаться прямо и не отводить взгляд. — Дожди были первые дни, когда я приехала, и, кажется, не собираются надолго уходить. Каждое утро я выглядываю в окно с надеждой увидеть солнце, но вижу только серое небо.

— Вы, говорят, прибыли издалека, — вставила баронесса Берта, наклоняя голову чуть вбок и разглядывая меня с тем же внимательным, но внешне мягким интересом, который не покидал её глаз с самого начала разговора. — Из каких мест, если не секрет? Нам говорили, что вы появились в замке внезапно, без свиты, без багажа, и никто из слуг не знал о вашем приезде заранее.

Я помедлила, подбирая слова так, чтобы они звучали правдоподобно, но не раскрывали слишком многого. Я чувствовала, как в камине потрескивают дрова, и как этот звук заполняет паузу между нашими фразами, и как тени от пламени колеблются на лицах моих собеседников, делая их выражения то более открытыми, то более скрытыми. Правда о другом мире звучала бы безумно — я не могла представить, как объяснить им, что две недели назад я жила в городе с электричеством и интернетом, а теперь сижу здесь и разговариваю о сене и дождях.

— Издалека, — сказала я уклончиво, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Жила в городе, работала по найму, занималась бумагами и отчётами. Ничего общего со здешней жизнью не имела, пока не получила известие о наследстве. Это был полный сюрприз, и я до сих пор пытаюсь понять, как здесь всё устроено.

— Значит, вы не были знакомы с дядюшкой Артуром? — удивился барон, и в голосе его послышалась едва заметная нотка любопытства, смешанная с недоумением. Он подался чуть вперёд, опираясь на трость, и его серые глаза прищурились, словно он пытался разглядеть во мне что-то, что ускользало от его внимания. — Он оставил вам всё это — замок, земли, крестьян, титул, — а вы его даже в глаза не видели? Обычно такие завещания пишут в пользу родственников, с которыми хотя бы переписывались или встречались.

— Я никогда о нём не слышала до той самой бумаги, — призналась я честно, понимая, что скрывать это бессмысленно, поскольку они всё равно рано или поздно узнают. — Это был сюрприз — и до сих пор остаётся им. Я даже не знаю, как он узнал о моём существовании.

Рейнер, до сих пор молчавший и стоявший неподвижно у окна, негромко хмыкнул — я уловила этот звук, короткий и сдержанный, — но ничего не сказал, лишь слегка повернул голову в мою сторону, и я заметила, как его брови чуть приподнялись, но лицо осталось почти бесстрастным. Баронесса переглянулась с мужем — это был короткий, многозначительный взгляд, который длился не больше секунды, но я успела его заметить: в нём читалось что-то вроде взаимного подтверждения, словно они оба пришли к одному и тому же выводу и теперь просто давали друг другу знак, что разговор стоит продолжать.

— Что ж, — барон провёл ладонью по своим седым бакенбардам, которые были аккуратно подстрижены, и я заметила, что это был привычный, почти автоматический жест, когда он обдумывал ответ. — Артур был человеком не слишком общительным и не любил распространяться о своих делах. Может, к лучшему, что вы с ним не были близки, — я не хочу говорить плохо о покойном, но он оставил после себя немало проблем, герцогиня. Вы, наверное, уже заметили это, осваиваясь в замке?

— Протекающую крышу? — уточнила я без улыбки, глядя ему прямо в глаза и стараясь, чтобы в моём голосе не было ни жалобы, ни излишней драматичности. — И отсутствие припасов в погребах, и пустые кладовые, и неурожай на полях, и крестьян, которые не знают, чем кормить детей до весны? Да, кое-что из этого я уже заметила, и кое-что успела обсудить с управляющим и экономкой. Проблем больше, чем я ожидала, но я надеюсь, что не все они неразрешимы.

Баронесса Берта мягко качнула головой, и её седые локоны, выбившиеся из пучка, слегка качнулись при этом движении; она перевела взгляд на мужа, потом снова на меня, и её голос, когда она заговорила, был тихим и ровным, как и прежде.

— Мы не хотим вас пугать, ваше сиятельство, и не хотим, чтобы вы думали, будто мы приехали только для того, чтобы перечислять ваши трудности. Просто соседи должны помогать друг другу, а люди на этих землях всегда жили тесно, и нам хорошо известно, как тяжело управлять таким хозяйством без подготовки. Если вам понадобится совет или помощь — барон знает многих толковых мастеров, плотников, кровельщиков, кузнецов, которые могут пригодиться. Правда, сейчас все заняты своим урожаем, даже тем, что остался после дождей, но к осени, возможно, кто-то освободится, и мы сможем прислать вам надёжных людей.

Я поняла, что это предложение — скорее вежливость, чем реальная помощь на ближайшее время, потому что если все мастера заняты, значит, ждать их придётся до сентября или даже октября, а крыша не потерпит так долго. Но я всё равно поблагодарила её, кивнув и сказав, что ценю их доброту, и что если возникнет такая необходимость, я обязательно обращусь к ним за советом. За окном продолжал моросить дождь, и его мелкие капли тихо стучали по стеклу, напоминая о том, что время в этом замке текло по своим законам, и никто не мог его ускорить.

— Ценю вашу заботу, — сказала я, чуть наклонив голову, и провела ладонью по краю стола, ощущая под пальцами прохладное, гладкое дерево, которое хранило тепло от стоявших здесь кружек. — Пока я справляюсь с тем, что могу. Томас — управляющий, он человек местный, многое знает: и где искать дрова, и с кем говорить о ремонте, и как обойтись без лишних трат. И Грета тоже подсказывает, она в замке с детства, и каждый угол здесь ей знаком, каждый шкаф, каждая кладовая.

— Томас, — протянул барон, и на его лице мелькнула тень узнавания, словно он на мгновение вернулся в прошлое и увидел перед собой молодого управляющего, ещё без седины и морщин. Он слегка приподнял брови и кивнул сам себе, подтверждая свои воспоминания. — Да, я его помню. Он ещё при отце Артура служил, мальчишкой бегал по двору, а потом вырос и остался. Добросовестный мужик, я слышал о нём только хорошее, но без поддержки ему трудно — хозяйство большое, а рук мало, и каждый день приносит новые заботы. Вы, говорят, уже расплатились с челядью? — вопрос прозвучал будто невзначай, но я уловила в нём настойчивость, которую он пытался скрыть за лёгкостью тона. Его пальцы на мгновение сжали серебряный набалдашник трости, и я поняла, что это не случайное любопытство, а проверка — насколько я готова к самостоятельным решениям и есть ли у меня средства, чтобы их выполнять.

— Выплатила жалование за два месяца, — ответила я, не скрывая, и посмотрела ему прямо в глаза, чтобы он видел, что я не боюсь этого разговора. — Мешочек, который оставил дядя, помог — там было достаточно серебра и меди, чтобы покрыть все долги перед слугами. Но его хватило только на это, и я не знаю, что останется на другие нужды.

— И на крышу, видимо, не хватит? — с мягкой усмешкой вставила баронесса, и её глаза, светлые и внимательные, чуть сощурились, когда она произнесла эти слова. Она сидела, сложив руки на коленях, и в её позе было что-то расслабленное, но я чувствовала, что она не упускает ни одной моей интонации и каждое моё движение замечает, даже когда смотрит в сторону.

— Пока думаем, что делать, — сказала я, не желая вдаваться в подробности, и отвела взгляд к камину, где пламя лизало сырые поленья, и они шипели и потрескивали, выпуская тонкие струйки дыма, которые поднимались вверх, к тёмному своду. — Буду разбираться постепенно. Замок большой, но я не одна, и мы с управляющим уже наметили несколько шагов, которые можно сделать в ближайшие дни.

Тут подал голос Рейнер — он повернулся от окна, где стоял, прислонившись плечом к каменной раме, и перевёл взгляд с затянутого тучами неба на меня. Его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, и в нём не было ни насмешки, ни лести — только спокойное наблюдение, которое он, видимо, держал при себе всё это время:

— Вы не похожи на ту, кто легко сдаётся, ваше сиятельство. Это хорошо. Здесь многие приезжали и быстро уезжали, потому что не выдерживали запустения — им казалось, что замок слишком стар, земли слишком бедны, а люди слишком упрямы. Надеюсь, вы задержитесь.

Он произнёс это без улыбки, но в его голосе мне послышалось что-то вроде молчаливого одобрения, которое он не собирался объяснять или развивать. Я кивнула ему в ответ, не находя слов, и в этот момент барон поднялся, опираясь на трость, и я услышала, как дерево слегка стукнуло о каменный пол, когда он встал.

— Мы и вправду засиделись. Время к вечеру, а дороги размокли после дождей, и в темноте ехать по ним опасно — колёса увязнут в грязи, а лошади устанут. — Он чуть поклонился, и этот поклон был коротким, но исполненным той сдержанной учтивости, которая отличает людей его круга. — Ещё раз прошу прощения за внезапность и за то, что не предупредили о своём приезде. Но если будет нужда — посылайте весточку с верховым в Шартское поместье. Наши земли граничат с вашими, и мы всегда рады доброму соседу.

Баронесса тоже встала, и я заметила, как она поправила рукав платья, разгладив невидимую складку на локте, и, прежде чем направиться к выходу, задержалась на мгновение рядом со мной, чуть наклонившись в мою сторону. Её голос стал тише, почти шёпотом, чтобы муж и сын, уже стоявшие в дверном проёме, не слышали её слов:

— Вы молоды, ваше сиятельство, — сказала она. — И кажетесь рассудительной — я вижу это по тому, как вы слушаете и как отвечаете. Но я видела многих, кто брался за такое хозяйство без опыта, и не все из них остались в этих краях. Будьте осторожны — не все, кто предлагает помощь, желают вам добра. И не все, кто молчит, — враги. Просто помните об этом.

Она улыбнулась — коротко, почти незаметно, так что я едва различила эту улыбку в полумраке гостиной, — и вышла вслед за мужем, оставив после себя лёгкий запах лаванды, смешанный с запахом мокрой шерсти и дыма.

Я проводила их до дверей, где уже ждал экипаж, запряжённый парой гнедых лошадей. Они стояли неподвижно, опустив головы, и их бока мерно вздымались и опускались; сбруя блестела от влаги, и я слышала, как иногда они встряхивали гривами, разбрызгивая мелкие капли вокруг. Барон помог жене подняться, поддерживая её за локоть, и она ступила на подножку с осторожной, но привычной грацией; Рейнер легко вскочил следом, не коснувшись рукой поручня, и уселся напротив родителей, сразу отведя взгляд в сторону, к мокрым кустам, росшим у ворот. Кучер, пожилой мужчина в кожаном плаще, натянул вожжи, и лошади тронулись с места, и экипаж заскрипел колёсами по мокрой каменистой дороге, оставляя за собой глубокие колеи, которые тут же начинали заполняться водой. Я стояла в дверном проёме, опершись рукой о тёсаный камень косяка, и смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом у старого дуба, где дорога ныряла вниз, к мосту; стук копыт постепенно затих, и я слышала только, как ветер шевелит мокрые ветви и как где-то далеко лает собака.

В коридоре стало тихо — та особенная тишина, которая наступает, когда гости уходят и двери за ними закрываются, оставляя после себя только пустоту и ожидание. Грета бесшумно убирала со стола глиняные кружки, ставя их на поднос, и я заметила, как её руки, натруженные и сухие, двигались с привычной аккуратностью, не производя лишнего шума. Она подняла на меня глаза, когда я проходила мимо, но ничего не сказала, только слегка кивнула, словно подтверждая, что всё в порядке и она закончит здесь сама.

Я вернулась в малую гостиную, села на тот же стул, на котором сидела во время разговора, и уставилась на потухающие угли в камине, которые ещё тлели в глубине очага, отбрасывая слабый, колеблющийся свет на каменный пол и на нижние части гобеленов, где смутно угадывались фигуры всадников и собак. В комнате становилось всё холоднее, и я почувствовала, как прохлада поднимается от каменных плит и оседает на коже; запах дыма смешивался с запахом сырости, который тянулся от оконных щелей, и я сидела неподвижно, глядя на серый пепел, который медленно оседал на дно камина.

Слова баронессы оседали где-то глубоко, как мелкие камешки, которые ещё не понятно, мешают идти или, наоборот, дают опору, — я перебирала их в памяти, пробовала на вкус, и в них слышалась и предостережение, и тихое участие, которое я не могла принять сразу, но и не могла отбросить. За окном снова пошёл мелкий дождь, и его капли застучали по стеклу с тем же ровным, привычным ритмом, который я слышала каждое утро, и этот звук, такой постоянный и неизменный, казался мне единственной вещью, которую я уже научилась принимать без вопросов и сомнений.

Глава 6

Следующие три дня прошли тихо. Дождь наконец прекратился, и серое небо начало понемногу светлеть — по утрам в щели между облаками пробивались бледные, ещё слабые лучи солнца, и на мокрых камнях внутреннего двора появлялись неровные, дрожащие пятна света, которые держались недолго, но всё же радовали глаз после долгой череды пасмурных дней. Я проводила время в кабинете, перебирая бумаги, которые лежали в ящиках стола и на полках шкафа; многие из них были исписаны небрежным, торопливым почерком Артура Горского, другие — аккуратным, каллиграфическим, видимо, его прежних управляющих или писцов. Я делала пометки в тетради, которую нашла в ящике стола — простой, в грубом переплёте, с чистыми страницами, пахнущими бумагой и пылью, — стараясь систематизировать то, что удавалось понять из этих отрывочных записей. Я пыталась разобраться, сколько именно долгов оставил дядюшка, кому и за что он задолжал — купцам из города, крестьянам, которые давали ему взаймы зерно в прошлом году, или соседним поместьям за услуги, которые так и не были оплачены. Но записи были отрывочными и противоречивыми: в одном месте значилась одна сумма, в другом — совсем другая, даты не совпадали, имена повторялись, но с разными долгами, и я часто останавливалась, перечитывая строки по несколько раз, пытаясь уловить логику, которой здесь, похоже, не существовало.

Несколько раз я спускалась в кладовые вместе с Гретой — она брала с собой ключницу, молодую женщину с серьёзным лицом, и мы пересчитывали мешки с мукой и крупой, банки с соленьями и вареньем, бочонки с солониной и маслом, заглядывали в углы, где лежали старые холсты, верёвки и железные скобы, которые могли ещё пригодиться. Мы проверяли каждую полку, каждый ящик, и я записывала в свою тетрадь цифры, которые называла Грета, — она помнила, сколько чего было месяц назад и сколько израсходовали за это время, и я видела, как её лицо омрачалось, когда она понимала, что запасы тают быстрее, чем мы успеваем их пополнять. С каждым разом список становился всё короче: муки оставалось на три недели, крупы — на месяц, солёного мяса — на два с половиной, и я видела, как эти цифры ложились на страницу, превращаясь в ровные колонки, которые говорили больше любых слов о том, как трудно нам будет дотянуть до осени.

Челядь работала спокойно, без ропота — я слышала их шаги в коридорах, голоса на кухне, стук топора из дровяного сарая, и это было для меня облегчением после того утреннего напряжения, когда они стояли передо мной с затаённой тревогой в глазах. Мне казалось, что выплата жалованья немного успокоила их, и они начали воспринимать меня не как временную гостью, а как ту, кто останется здесь надолго и будет принимать решения. За это я была благодарна и старалась не показывать своей неуверенности, когда проходила мимо них или отдавала распоряжения через Грету.

На четвёртое утро, когда я сидела в малой гостиной с чашкой травяного отвара — Грета научила меня заваривать сушёный зверобой и мяту, которые нашлись на кухне, — в дверь постучали: не тихо, как обычно, когда Мэй приносила воду или спрашивала о завтраке, а уверенно, по-хозяйски, тремя короткими и твёрдыми ударами, от которых по старой дубовой створке прошла лёгкая вибрация.

Я подняла голову от чашки и увидела Томаса. Он стоял на пороге, снимая промокшую куртку — с утра опять накрапывало, и мелкие капли блестели на его плечах и на седых висках, стекая по шерстяной ткани, — и я заметила, как он аккуратно повесил её на крючок у двери, чтобы не капать на пол. На лице у него была смесь усталости и сдержанного удовлетворения, которая бывает у человека, когда он много сделал, но понимает, что главное — впереди; глубокие морщины вокруг глаз казались ещё глубже после двух дней дороги, но в его взгляде, когда он посмотрел на меня, я прочитала что-то вроде надежды, которую он старался не показывать слишком открыто.

— Госпожа, можно? — спросил он, останавливаясь у двери и вытирая руки о поясной платок, который всегда носил с собой.

— Заходи, Томас. Садись, — я указала на стул напротив, тот самый, на котором сидела баронесса во время визита, и отодвинула свою кружку в сторону, чтобы освободить место на столе. — Рассказывай. Как съездил, что нашёл, договорился ли с мастером?

Он сел тяжело, словно усталость навалилась на него только теперь, когда он оказался в тепле и мог перевести дух, положил руки на стол — сухие, с тёмными прожилками вен, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмыть за один раз, — и выдохнул с хрипотцой, как человек, который два дня провёл в дороге, в сырой одежде и с недосыпом.

— В городе я был позавчера, госпожа. Добрался к вечеру, переночевал у одного знакомого кузнеца, он пустил меня в сарай на сене, и утром я пошёл по мастерам. Плотника нашёл на втором рынке, за старой часовней — его знают там все, называют дядей Кристофом, он уже лет сорок работает с деревом и камнем, и все хвалят его за надёжность. Пожилой мастер, лет шестидесяти, с седой бородой, но руки у него ещё крепкие, и глаз острый — он сразу сказал, что крыша в северном крыле плохая, но не безнадёжная. Он согласился приехать через неделю, когда закончит текущий заказ у тамошнего купца — тот строит новый амбар, и мастер обещал закончить все работы к тому времени. Я рассказал ему, что именно требуется, и рассказал про три комнаты, где вода течёт прямо по стенам, и про балки, которые уже начали гнить у края; он выслушал внимательно, задал несколько вопросов — сколько скатов, какой уклон, какой материал был на крыше раньше, — и сказал, что справится за неделю-полторы, если погода не помешает.

Томас помедлил, и я заметила, как он провёл ладонью по лицу, стирая усталость, прежде чем продолжить:

— Но, госпожа, есть одна сложность. Мастер согласился приехать, но без предоплаты не начнёт. Он говорит, что его уже обманывали дважды — заказчики обещали заплатить после работы, а потом пропадали, и он оставался без денег и с материалами на руках. Он просит треть всей стоимости, чтобы закупить черепицу и доски, которые он привезёт с собой из города, потому что здесь, в округе, хорошего леса для кровли почти не осталось — всё вырубили ещё при отце Артура. Без этого он не начнёт, даже ради старого знакомства, хотя он помнит Горских и сказал, что его отец работал на деда Артура, когда тот строил новую конюшню.

Я кивнула, отпила глоток отвара — он уже остыл, и вкус трав стал более горьким, — и поставила кружку на стол, обхватив её ладонями, чтобы согреть пальцы.

— Сколько? — спросила я прямо, глядя на Томаса поверх столешницы, и чувствуя, как внутри меня затягивается тот узел, который всегда появляется, когда речь заходит о деньгах, которых у меня нет.

— Он просит пятнадцать серебряных, госпожа. Это треть от его работы без учёта материалов. Плюс материалы отдельно — примерно ещё столько же, но это уже после того, как он начнёт и точно скажет, сколько досок и черепицы ему понадобится. Я посчитал, прикинул на дорогу и на его работу, — если всё сложить, выйдет около сорока серебряных за всю работу, включая его кормёжку и ночлег здесь, в замке. Это дёшево для такого мастера, госпожа, — он посмотрел на меня серьёзно, и я увидела, что он говорит это не для того, чтобы успокоить, а потому что действительно так считает. — Обычно такие работы стоят вдвое дороже, но он согласился на меньшую плату из-за того, что я обещал ему ночлег и кормёжку на время работ, а это для него экономия, потому что ему не придётся снимать комнату в городе и кормиться у трактирщиков.

— Сорок серебряных, — повторила я, опуская взгляд на свои руки, сцепленные на столе, и прикидывая в уме. После выплаты челяди в мешочке осталось серебра примерно на двадцать монет, может, чуть больше, если пересчитать точно, и ещё немного меди, которая годилась только на мелкие покупки, вроде соли или гвоздей. — Это много, Томас. Почти всё, что у нас осталось, если не считать тех медных монет, которые я видела в ящике. Но крыша — первое дело, и мы не можем ждать до зимы, потому что тогда она просто рухнет, и мы потеряем не только три комнаты, но и стену, которая их держит. Дальше что?

— С соседями по сену — договорился, — продолжил он, и в голосе зазвучала нотка облегчения, словно часть груза упала с его плеч и он наконец мог перевести дыхание. Он откинулся на спинку стула, но тут же выпрямился снова, привычно держась прямо, и положил руки на стол, переплетя пальцы. — Барон Эрвин, что к нам заезжал, отправил своего управляющего, мы с ним переговорили на мельнице, что стоит на границе наших земель. Они согласны на обмен: они дают нам пять возов сухого сена — добротного, не прелого, мы смотрели вместе, я сам проверил несколько тюков, — а мы отдаём им те железные скобы из кладовой, что лежат без дела, и три мешка соли, которые у нас есть в подвале. Соль они просят крупную, каменную, не молотую, потому что у них на зиму засолка мяса, а своей им не хватает. Они просили добавить ещё немного муки — сказали, у них тоже в этом году урожай плохой, и в деревнях начинают придерживать зерно, даже старики уже говорят о голоде, хотя до зимы ещё далеко. Я не обещал, госпожа, сказал, что спрошу у вас, потому что не знал, сколько мы можем отдать без ущерба для своих запасов.

Он замолчал, глядя на меня, и я увидела, как его пальцы, сцепленные в замок, слегка сжались, когда он ждал моего ответа. За окном снова начал моросить мелкий дождь, и капли, ударяясь о стекло, оставляли на нём тонкие, блестящие дорожки, которые стекали вниз, к каменному подоконнику, и пропадали в щелях между плитами. Я перевела взгляд на кружку с остывшим отваром, на её тёмное содержимое, на котором уже появилась тонкая плёнка, и подумала о том, что мука — это та основа, без которой мы не протянем, но и без сена лошади не переживут осень, а значит, выбор был очевиден, хотя и неприятен.

— Мука у нас есть, — сказала я, поднимая глаза на Томаса. — Но не так много. Я пересматривала с Гретой запасы: ржаной муки у нас осталось восемь мешков, пшеничной — два. Это на зиму для замка и для тех крестьян, которые не смогут прокормиться сами. Сколько они хотят?

— Мешок, госпожа. Один, не больше. Он специально сказал, что не будет торговаться, если мы дадим один мешок, потому что они понимают, что у нас тоже трудности. Я знаю, у нас в закромах осталось всего восемь мешков ржаной и два пшеничной. Если отдать один, то на зиму останется впритык, особенно если придут холода рано, как в прошлом году. Но… если к осени что-то подвернётся, можно подтянуть — может, удастся обменять что-то ещё или найти купца, который согласится на отсрочку. А сено лошадям нужнее сейчас, потому что старый запас почти кончился, и если мы не пополним его в ближайшие дни, придётся пускать животных под нож, а это потеря на весь следующий год.

Я подумала секунду, глядя на дождь за окном, и ощутила, как внутри меня затягивается тот же привычный узел, который появлялся каждый раз, когда я принимала решение, связанное с дефицитом. Я провела пальцем по краю кружки, по его прохладной, гладкой поверхности, и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Отдай. Мешок ржаной муки. Так и скажи его управляющему. Сено важнее, а хлеб мы будем печь с отрубями, и постараемся растянуть то, что осталось, до самой весны. Если понадобится, я сокращу порции на кухне или перейду на две трапезы в день вместо трёх.

Томас кивнул, запоминая, и я заметила, как он слегка коснулся пальцами виска, словно делая мысленную пометку. Его глаза на мгновение потеплели, и мне показалось, что он одобряет это решение, хотя вслух он ничего не сказал.

— Дальше, госпожа. После того как я договорился о сене, я отправился на южную окраину города, к тому купцу, который торгует зерном оптом — его все знают как Леонарда Шмидта, у него большой склад у самой реки, и он держит цены ниже, чем другие торговцы, потому что покупает зерно напрямую с северных полей. Он сказал, что к началу осени цена поднимется, потому что по всем графствам неурожай, и даже в северных областях, где обычно хорошие урожаи, в этом году дожди повредили посевы. Но если мы возьмём сейчас, до того как он объявит новые цены, то можно успеть по старой — пять медяков за меру. Он готов продать нам до ста мер, если мы привезём деньги в течение двух недель. После этого, как он говорит, цена вырастет вдвое, а то и больше, потому что спрос будет высоким, а предложения почти не будет.

Томас перевёл дыхание и посмотрел на меня с ожиданием, и я увидела, как его морщины на лбу стали глубже, когда он произносил последние слова. Он понимал, что это предложение — возможность, но также и нагрузка, которую мы не знали, сможем ли потянуть.

Я закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как веки тяжелеют от усталости, и попыталась сосредоточиться. Сто мер — это примерно то, что нужно, чтобы прокормить замок и три деревни до весны, если сильно экономить и урезать рацион. Но пять медяков за меру — по здешним меркам, как я поняла из записей, которые перебирала в кабинете, это недорого, почти даром. Однако даже за сто мер нужно было пятьсот медных монет, а в серебряном эквиваленте — примерно пятьдесят серебряных, потому что один серебряный меняли на десять медных, по крайней мере, так было указано в старом прейскуранте, который я нашла среди бумаг. Я не знала, сколько у меня в мешочке точно — я пересчитывала его только на глаз, когда отдавала жалованье, — но чувствовала, что там далеко не пятьдесят, а значит, это предложение оставалось для меня лишь отдалённой возможностью, которую нужно было как-то проверить и взвесить, прежде чем обещать что-то купцу.

Я открыла глаза и посмотрела на Томаса, стараясь, чтобы мой взгляд не выдавал той тревоги, которая снова начала подниматься из глубины, как холодная вода, заполняющая трюм. За окном дождь усилился, и его капли теперь стучали по стеклу чаще и громче, создавая тот ровный, монотонный шум, который заполнял паузы между словами и делал комнату более замкнутой, более тихой, чем она была на самом деле. Я положила ладони на стол, чувствуя под пальцами гладкую, прохладную поверхность старого дерева, и посмотрела на управляющего, который сидел напротив, опустив плечи, и ждал моего ответа.

— Это большие деньги, Томас, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела, почти шепотом, который заглушался шумом дождя. Я прочистила горло и продолжила, стараясь говорить ровнее. — У меня после выплаты челяди осталось, может быть, двадцать серебряных, если считать монетами, которые я не пересчитывала, но знаю по весу, когда затягивала мешочек. Плюс немного меди, которая лежит отдельно, в маленьком кошельке, — её хватит на несколько мелочей, но не больше. На крышу уйдёт сорок — это почти всё, что у нас есть, и ещё нужно будет найти пятнадцать для предоплаты. На зерно — ещё пятьдесят, если мы решим брать всё сто мер, и это уже больше, чем у меня есть, даже если я отдам всё до последней монеты. И это не считая всего остального: жалованья на следующий месяц, которое мы должны будем выплатить, потому что люди работают и ждут платы, покупки угля для кузницы, чтобы мы могли чинить инструменты и подковывать лошадей, ремонта телег, без которых мы не сможем вывозить сено и дрова.

Я замолчала, глядя на свои руки, которые лежали на столе неподвижно, и чувствовала, как в груди разрастается тот тяжелый, холодный ком, который появлялся каждый раз, когда я подсчитывала наши расходы и видела, что цифры не сходятся. За окном капли стекали по стеклу, оставляя за собой мутные, извилистые дорожки, и я следила за ними взглядом, думая о том, как легко в этом мире оказаться на грани, когда одно неправильное решение может обрушить всё, что я пытаюсь построить.

Томас опустил голову, и я увидела, как его плечи слегка ссутулились, как он провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость, которая накопилась за эти дни. Он помолчал, и в этой тишине я слышала только стук дождя и своё дыхание.

— Я знаю, госпожа, — сказал он наконец, и голос его был глухим, с той хрипотцой, которая появляется после долгих разговоров и бессонных ночей. — Я думал об этом всю дорогу назад, когда сидел в седле и смотрел на мокрые поля, и не мог найти решения, которое стоило бы вам предложить. — Он поднял глаза, и я увидела в них ту же тревогу, что чувствовала сама, но смешанную с надеждой, которую он, видимо, всё ещё пытался сохранить. — У вас нет других сбережений? Может, у Артура Горского были заначки, которые вы не нашли? Я знаю, он не доверял банкам и часто прятал монеты в стенах или под половицами, в старых тайниках, которые никто не знал, кроме него самого. Я слышал от старых слуг, что он иногда забирал деньги из кассы и уносил в кабинет, а потом они исчезали, и никто не мог их найти.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри меня поднимается разочарование, смешанное с усталостью.

— Я осмотрела кабинет, — ответила я, припоминая каждый угол, каждую трещину в стенах, которые я обследовала, когда оставалась одна. — Вскрыла все ящики, перетряхнула каждую папку, заглянула за шкафы и под стол, даже сняла пару досок в углу, где пол показался мне чуть приподнятым. Ничего. Только тот мешочек, который уже почти пуст. Но может быть, есть что-то, что можно продать? Я не хочу расставаться с вещами, которые могут пригодиться, но если другого выхода нет, придётся искать.

Томас задумался, и я видела, как его взгляд стал рассеянным, как он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, перебирая в памяти всё, что он знал о замке и его содержимом. Он потер переносицу — привычный жест, который выдавал его усталость, — и я заметила, как сильно покраснели его глаза за эти дни, когда он проделал долгую дорогу дважды, под дождём и по размокшей грязи.

— Есть вещи, госпожа, — сказал он медленно, словно обдумывая каждое слово и взвешивая его ценность. — В замке много старой мебели, которой уже не пользуются. В восточной башне, например, стоит гарнитур, который не открывали лет пятьдесят — там шкафы и комоды из орехового дерева, они пылятся, но дерево ещё добротное. Гобелены в северной галерее — они выцвели от солнца, но ещё стоят денег, если их аккуратно снять, не порвав, и отвезти в город, где есть торговцы старыми тканями. Есть серебряные подсвечники в столовой — их пара десятков, они тяжёлые, и серебро хорошей пробы, я видел на них клейма, когда убирали пыль перед вашим приездом. Пара старых охотничьих ружей в оружейной — для охоты они уже не годятся, потому что замки сломаны и стволы ржавые, но как антиквариат могут взять коллекционеры, которые ценят старые вещи больше, чем новые. И в библиотеке пустые шкафы — из хорошего дуба, с резными дверцами. Если их разобрать и продать досками, можно выручить ещё несколько монет, хотя это будет не быстро и не дёшево, потому что нужен покупатель, который захочет везти их через полграфства.

Я слушала его и понимала, что он прав — замок был полон вещей, на которые я смотрела как на интерьер, как на часть той жизни, в которую попала, не думая об их цене, о том, что за каждым гобеленом и каждым подсвечником стоят деньги, которые могут спасти нас в ближайшие месяцы. Я перевела взгляд на стену, где висел старый шпалер с выцветшими сценами охоты — его когда-то яркие нити поблекли до бледно-зелёных и охристых тонов, и в тусклом свете, проникающем сквозь затянутое облаками окно, я с трудом различала фигуры всадников и собак, застывших в вечной погоне за неуловимым зверем, — и подумала о том, что это красивое, но бесполезное украшение, которое не согреет нас зимой и не накормит крестьян, не починит крышу и не купит зерно. Но продавать всё подряд было рискованно — останешься без мебели и утвари, а они тоже нужны для жизни, для того, чтобы сохранить видимость порядка и хозяйства, которую местные жители и соседи ожидают от герцогини, и я понимала, что каждое решение должно быть взвешенным, чтобы не разрушить то немногое, что ещё держало этот замок на плаву.

— Давай так, Томас, — сказала я после долгой паузы, чувствуя, как тишина комнаты заполняется словами, которые я произносила медленно, стараясь придать им твёрдость, которой внутри себя я не ощущала. — Ты завтра с утра начнёшь составлять список того, что можно продать без ущерба для жизни в замке. Гобелены — да, подсвечники — да, ружья — да, если они никому не нужны и не представляют ценности как оружие. Мебель пока не трогай, потому что пустые комнаты выглядят хуже, чем комнаты с мебелью, даже если она старая, и это может повлиять на то, как нас воспринимают соседи и проезжие купцы. Сначала я хочу понять, сколько мы можем выручить с мелочей, с тех вещей, которые лежат без дела и только собирают пыль, — если не хватит, будем думать дальше и решать, с чем ещё можно расстаться без сожаления.

Томас кивнул, и я заметила, как его рука привычно потянулась к карману жилета, откуда он достал засаленный клочок бумаги, сложенный в несколько раз, с потёртыми краями, на котором уже были видны какие-то старые записи и пометки, сделанные карандашом. Он разгладил его на столе, достал из того же кармана короткий, сточенный карандаш и начал записывать что-то, склонив голову и слегка прищурившись, чтобы видеть свои каракули в сумеречном свете комнаты. Я слышала, как грифель скрипит по бумаге, и это был единственный звук, нарушавший тишину, кроме монотонного стука капель за окном.

— Я посчитаю, госпожа, — сказал он, не поднимая головы, и я видела, как его губы чуть шевелятся, когда он проговаривает про себя цифры. — К вечеру завтра принесу вам примерные цифры по каждому предмету, чтобы вы могли решить, что оставить, а что отдать. Но, — он поднял на меня взгляд, и я увидела, как его глаза, прищуренные и внимательные, остановились на моём лице, — если я правильно понимаю цены в городе, то гобелены и подсвечники могут дать нам около пятнадцати серебряных за всё вместе, если удастся найти покупателя, который не станет сильно торговаться. Ружья — если повезёт и найдётся коллекционер, — ещё пять, не больше, потому что их состояние оставляет желать лучшего, и стволы уже покрыты ржавчиной, которую не все захотят чистить. Этого хватит на предоплату плотнику, на те пятнадцать серебряных, что он просит, но не на зерно, потому что зерно — это совсем другие цифры, и они никак не укладываются в то, что мы можем получить с этих вещей. Для зерна придётся либо продать что-то крупное, либо искать другой способ, который я пока не вижу, но мы можем обсудить это завтра, когда я принесу вам список.

— Другой способ — это что? — спросила я, и в голосе моём, как мне показалось, прозвучала та же осторожность, с которой я относилась ко всему новому и неизвестному в этом мире.

— Заём, госпожа, — ответил он, и я заметила, как его лицо чуть помрачнело, словно он произносил нечто неприятное, от чего хотел бы уберечь меня, но не мог. — У соседей или у городских ростовщиков, которые дают деньги под проценты. Но я не советую, потому что знаю по опыту, как это заканчивается. Проценты там такие, что через год вы отдадите вдвое больше, а то и втрое, и если урожай не удастся, вы окажетесь в долговой яме, из которой не вылезете. Артур Горский оставил немало таких долгов, и я знаю, что он с трудом их закрывал, продавая землю и леса, которые теперь уже не вернуть.

Я вздохнула, провела ладонями по лицу, чувствуя, как подушечки пальцев касаются прохладной, немного влажной кожи, и потерла виски, где начала пульсировать тупая, ноющая боль, которая всегда появлялась, когда я пыталась свести концы с концами и видела, что они не сходятся. Голова гудела от цифр, от этих непрерывных подсчётов, которые не давали покоя ни днём, ни ночью, и я понимала, что каждый новый день приносит не облегчение, а новую порцию забот, которые приходится решать одну за другой, без передышки.

— Тогда делай список, Томас, — сказала я, опуская руки на стол и глядя на него уставшими, но всё ещё внимательными глазами. — Завтра посмотрим, что у нас получится. Если у нас будет хотя бы на зерно и на крышу — уже хорошо, и мы сможем пережить зиму без потерь. А там, может быть, урожай в этом году окажется лучше, чем мы думаем, если дожди прекратятся и солнце прогреет землю, или соседи помогут, когда увидят, что мы стараемся и не сидим сложа руки. Спасибо тебе, Томас. Ты много сделал за эти дни, и я ценю твои усилия.

Он слегка наклонил голову, и я заметила, как его плечи расслабились, словно он получил подтверждение тому, что его работа не напрасна, что я вижу его старания и принимаю их всерьёз. Он поднялся со стула, и я услышала, как стул слегка скрипнул по каменному полу, когда он отодвинул его.

— Я завтра приду к завтраку с подсчётами, госпожа, чтобы мы могли обсудить их до того, как начнутся дневные дела, — сказал он, убирая бумагу и карандаш обратно в карман. — И ещё — я договорился с кузнецом из Нижних Глин, пока был в городе, заезжал к нему по пути. Он сказал, что даст нам угля в долг до осени, если мы потом вернём ему натурой — дровами или зерном, чем сможем. Это не решит всех проблем, но кузницу запустить сможем, и мы сможем чинить инструменты и подковы, которые износились за последние месяцы.

Я встала, обошла стол и протянула ему руку, и он, чуть помедлив, слегка пожал её — осторожно, как мужчина, привыкший к работе с грубым инструментом и умеющий соизмерять силу, когда касается чужой руки. Его ладонь была сухой, тёплой и шершавой, с мозолями на пальцах, и я почувствовала эту тепло на своей коже ещё несколько мгновений, когда он уже разжал руку и отошёл к двери.

— Иди отдыхай, Томас, — сказала я, глядя ему вслед. — Завтра будет новый день, и у нас будет время подумать и обсудить всё, что мы решили сегодня.

Он ушёл, и я осталась одна в малой гостиной, где догорал камин, и свет его становился всё слабее, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. За окном моросило всё сильнее, и капли стекали по стеклу тонкими, блестящими струйками, которые собирались в ручейки на подоконнике и падали вниз, на мокрые камни двора. Я села обратно на стул, но не откинулась на спинку, а подалась вперёд, опершись локтями о стол, и смотрела на кружку с остывшим отваром, на его тёмную, неподвижную поверхность, на которой уже появилась тонкая плёнка, и прикидывала в уме всё, что мы обсуждали: пятнадцать серебряных от продажи вещей, если удастся продать их по хорошей цене, плюс те двадцать, что ещё остались в мешочке, которые я не пересчитывала, но держала в голове как запас, — это тридцать пять. Сорок на крышу — не хватает пяти, и эти пять нужно будет найти, сняв что-то ещё или договорившись о скидке с мастером. Пятьдесят на зерно — не хватает двадцати, а это уже больше, чем я могу достать, продавая мелкие вещи, и для этого придётся продавать что-то существенное, что-то, что изменит облик замка и его хозяйство. И это не считая жалованья на следующий месяц, которое нужно будет выплатить, чтобы люди продолжали работать и не уходили, и не считая того, что, если продать подсвечники, столовая останется без света по вечерам, и нам придётся жечь лучины или сальные свечи, которые тоже стоят денег и которые мы должны будем где-то доставать.

Я провела рукой по гладкой поверхности стола, ощущая под пальцами холод дерева, впитавшего влажность и прохладу вечера, и подумала о том, как всё зыбко и неустойчиво, как эта погода, в которой одно утро похоже на другое, и невозможно предсказать, что принесёт следующий день. Но я хотя бы знала теперь, с чего начинать, какие первые шаги нужно сделать, чтобы двигаться дальше, и это знание, даже если оно было неполным и тревожным, давало мне опору, за которую я могла держаться, когда всё остальное казалось непрочным и готовым рассыпаться в любой момент.

Глава 7

Я легла поздно, когда в замке уже давно стихли все звуки — только ветер изредка гудел в трубе камина да за окном продолжал моросить тот же мелкий, настойчивый дождь, который не прекращался почти всю неделю. Я разделась в темноте, на ощупь найдя край покрывала, и опустилась на кровать, чувствуя, как усталость последних дней наваливается на плечи тяжёлым, плотным грузом, от которого хотелось только одного — провалиться в сон и не думать ни о цифрах, ни о крыше, ни о мешках с мукой, которые таяли с каждым днём. Я уснула почти сразу, как только голова коснулась подушки, даже не успев перевернуться на бок, и сон пришёл тяжёлый, глубокий, без картинок и без сновидений — просто чёрная пустота, в которой не было ни звуков, ни запахов, ни ощущений, только ровное, бездонное забытье, как будто время остановилось и я растворилась в этой темноте без остатка.

И в этой пустоте вдруг возник голос — низкий, спокойный, без интонаций, словно кто-то читал вслух, но не для меня, а сквозь меня, проходя через сознание, как вода проходит сквозь песок, оставляя после себя только чёткие, ровные слова, которые не требовали ответа и не оставляли места для вопросов. Голос не принадлежал ни мужчине, ни женщине — он был просто голосом, лишённым возраста и пола, как будто говорила сама тишина, и в нём не было ни приказа, ни просьбы, только констатация факта, которую я не могла оспорить и не хотела.

«Подоконник в кабинете, — сказал он, и каждое слово отпечаталось в моей памяти с той ясностью, с которой запоминаются вещи, сказанные шёпотом в полной тишине. — Второй слева, если стоять спиной к двери. Камень под ним отходит. Там пять золотых. Возьми. Пригодятся».

Больше ничего. Ни лица, ни имени, ни объяснений — просто ровный голос, который произнёс эти слова и замолк, оставив после себя ту же чёрную пустоту, которая была до него. Я хотела спросить, кто это и откуда он знает, но не смогла — язык не повиновался, и горло было сжато той непонятной силой, которая держит во сне, когда тело спит, а сознание ещё бодрствует, но не может управлять собой. Затем сон исчез, и я провалилась обратно в беспамятство, в ту же тяжёлую, беззвучную темноту, из которой не было ни мыслей, ни образов, до самого утра.

Проснулась я от света — неяркого, серого, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложился на пол бледными прямоугольниками. За окном было серо, но дождь стих, и я услышала, как на карнизе воркуют голуби, и как где-то внизу хлопнула дверь — кто-то уже встал и начал свои утренние дела. Я села на постели, откинув тяжёлое покрывало в сторону, и несколько мгновений сидела неподвижно, поморгала, пытаясь отделить сон от реальности и понять, что из того, что я слышала ночью, было настоящим, а что — плодом уставшего воображения.

Слова голоса всё ещё звучали в голове, чёткие и ясные, как будто их произнесли только что, и я могла повторить их без запинки, слово в слово, от первого до последнего. Я посидела минуту, прислушиваясь к себе, к своим ощущениям, к тому, что происходило внутри: не было ни страха, ни тревоги, ни даже удивления — только странное спокойствие и уверенность, которая не требовала объяснений, что надо пойти и проверить, просто проверить, чтобы убедиться, что это был не просто сон, а что-то большее.

Я быстро оделась, натянув платье и свитер поверх него, и умылась холодной водой из кувшина, который Мэй оставила с вечера; вода была ледяной и освежила лицо, прогоняя последние остатки сна. Я вытерлась полотенцем, провела рукой по волосам, приглаживая их, и вышла в коридор, где серый утренний свет лился из узких окон, создавая длинные тени на каменном полу.

Кабинет был на втором этаже, в конце того же коридора, мимо знакомых гобеленов и запертых дверей, которые я уже научилась различать по расположению; я дошла до двери, отперла её ключом, который всегда носила с собой, и вошла внутрь. В комнате было тихо, пыльно, и солнечный свет с трудом пробивался сквозь мутное стекло высокого окна, оставляя на столе и на полу тусклые, размытые пятна, в которых медленно кружились пылинки. Я закрыла дверь за собой — она закрылась с тем же глухим стуком, к которому я уже привыкла, — и остановилась спиной к ней, как было сказано во сне, выпрямившись и глядя прямо перед собой.

Второй подоконник слева, если считать от двери. Я перевела взгляд на окно, под которым он находился, — оно выходило на северный двор, и за ним виднелись мокрые ветви старого дерева, качавшиеся на ветру. Я подошла к нему, обогнув стол, и присела на корточки, опустившись на колени на холодный каменный пол, который сразу же отдал свою прохладу через ткань платья. Подоконник был широкий, из серого известняка, с выщербленными краями, на которых за многие годы осела тонкая пыль; я провела по нему рукой, ощутив под пальцами гладкую, чуть шероховатую поверхность камня, и заметила, что нижний край его выглядит иначе, чем у других подоконников, — там, между камнем и стеной, была едва заметная щель, которую можно было разглядеть только с близкого расстояния. Я надавила пальцами на этот нижний край, и камень чуть дрогнул, сдвинувшись на долю дюйма; он не был закреплён раствором, а просто лежал на месте, придерживаемый собственным весом и временем, словно кто-то когда-то специально оставил его свободным. Я поддела его руками, просунув пальцы в щель, и, напрягшись, отодвинула камень в сторону, и он со скрежетом сдвинулся по пыльному основанию, открывая под собой неглубокую нишу, выдолбленную в старой кладке между камнями стены.

На дне ниши лежал небольшой свёрток из тёмной, почти чёрной тряпицы, плотно свёрнутый и перевязанный тонкой бечёвкой, которая от времени стала серой и истончилась. Я протянула руку, коснулась его пальцами — ткань была сухой и чуть шершавой, с запахом старого льна и пыли, — и аккуратно достала его, чувствуя, как внутри него что-то плотное и тяжёлое перекатывается при движении. Я поставила свёрток на колени, развязала бечёвку, которая легко поддалась и распустилась несколькими движениями, и развернула тряпицу — внутри оказались пять золотых монет. Они лежали плотно друг к другу, ровными кружками, и их поверхность тускло поблёскивала в утреннем свете, отражая серые лучи, которые проникали сквозь мутное стекло. Я взяла одну монету в руку, и она оказалась тёплой на ощупь, тяжелее и крупнее тех серебряных монет, что я видела в мешочке дядюшки, — её край был слегка неровным, с вытертым рисунком, на котором я с трудом различала профиль и какие-то буквы, написанные старым шрифтом. Я повертела её в пальцах, чувствуя вес металла, и положила обратно к остальным; они лежали на тёмной ткани, как пять маленьких солнц, и в их блеске была та спокойная, уверенная ценность, которая не требовала объяснений — только принятия.

Я посидела на корточках ещё минуту, глядя на них — на эти пять золотых кружков, лежавших на тёмной тряпице, которая тускло поблёскивала в утреннем свете, проникавшем сквозь мутное стекло. Монеты были старыми, с вытертыми краями и глубокими, почти стёртыми рисунками, но их вес и цвет говорили сами за себя: это было настоящее золото, тяжёлое и плотное, которое не блестело новизной, но хранило в себе ту уверенную ценность, которую время не могло уменьшить. Сон был вещим — другого объяснения у меня не было, и я не пыталась найти его, потому что любые рациональные доводы рассыпались перед этим фактом, лежащим у меня на ладони. Я не знала, кто оставил их здесь и почему голос указал именно на этот тайник, именно в эту ночь, когда я больше всего нуждалась в помощи; может быть, сам Артур Горский, готовясь к своей кончине, спрятал их на чёрный день, а может быть, кто-то из его предков, живших задолго до него. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что у меня появились деньги, и я могла ими распорядиться так, чтобы они пошли на дело, а не лежали мёртвым грузом в старом тайнике, дожидаясь, пока кто-то вспомнит о них.

Я завернула золотые обратно в тряпицу, аккуратно сложив края ткани так, чтобы монеты не выпали, и положила свёрток в глубокий карман юбки, где он лежал плотно и тяжело, напоминая о себе при каждом движении. Затем я поднялась с колен, стряхнула с платья пыль, осевшую на коленях, и поставила камень на место, придвинув его вплотную к стене так, чтобы щель снова стала незаметной для случайного взгляда. Я провела ладонью по его поверхности, стирая следы пальцев, и вышла из кабинета, притворив за собой дверь.

За завтраком — скромным, из овсяной каши и травяного отвара, который Мэй подала на кухонном подносе в малую гостиную, — я попросила её передать Томасу и Грете, чтобы они пришли ко мне, как только освободятся от утренних дел и смогут уделить мне время без спешки. Мэй кивнула и вышла, и я осталась одна за столом, прислушиваясь к тому, как в моём кармане лежит тяжёлый свёрток, и пытаясь прикинуть, сколько именно золотых я смогу потратить на самые неотложные нужды, а сколько — оставить на непредвиденные расходы, которые могли появиться в любой момент. Оба явились через полчаса: Томас с неизменным листком бумаги в руке, на котором я заметила новые записи, сделанные его карандашом, — видимо, он уже успел начать составлять список продаваемых вещей, — и Грета в чистом, накрахмаленном переднике, с удивлённым, но настороженным лицом, которое говорило о том, что она не привыкла к внезапным вызовам и ждала от этой встречи чего-то серьёзного.

Я жестом пригласила их сесть, указав на стулья напротив, и подождала, пока они устроятся — Томас сел ближе к столу, положив свой листок перед собой, Грета опустилась на край стула, сложив руки на коленях, и смотрела на меня выжидающе. Я достала из кармана свёрток, развязала узелок, развернула тряпицу и выложила монеты на стол, одну за другой, в ряд — они легли на гладкую поверхность старого дерева, тускло блеснув в свете, проникавшем из окна. Томас уставился на них, приоткрыв рот, и я видела, как его глаза округлились, когда он понял, что это не медь и не серебро, а настоящее золото, которого он, возможно, не видел в этом замке уже много лет. Грета перевела взгляд с монет на меня и обратно, её брови слегка приподнялись, но она промолчала, хотя я заметила, как её пальцы, сцепленные на коленях, чуть сжались, когда она рассматривала их на столе.

— Госпожа, — тихо сказал Томас, и в голосе его прозвучала смесь удивления и растерянности, которую он пытался скрыть, но не мог, — откуда…

— Нашла в старом тайнике, — ответила я коротко, не вдаваясь в объяснения и избегая их взглядов, чтобы они не могли заметить той неправды, которая была в моих словах. — Вчера вечером перебирала бумаги в кабинете и наткнулась на записку, которая указала мне на этот тайник; я проверила его и нашла там этот свёрток. Пять золотых, как вы видите, и я не знаю, сколько времени они там лежали, но сейчас они у нас, и мы можем их использовать.

Я не стала говорить про сон — это было слишком личное, слишком странное, и я не была уверена, что они поймут или поверят мне, если я расскажу, что голос во сне указал мне путь к этим монетам. Лучше пусть думают, что я просто нашла наследство, оставленное Артуром Горским или его предками, и что это была случайная удача, а не что-то, что не поддаётся объяснению. Я взяла одну монету со стола, подержала её в пальцах, чувствуя её тяжесть и гладкую, чуть шероховатую поверхность, и положила обратно, затем перевела взгляд на Томаса и Грету и продолжила:

— Я решила так. Четыре золотых я отдаю тебе, Томас, на текущие расходы — на крышу, на зерно, на всё, что ты считаешь самым срочным и неотложным. Если ты говорил, что сорок серебряных на крышу — это четыре золотых, и если пятьдесят на зерно — это примерно пять золотых, то у нас есть возможность закрыть самые острые нужды хотя бы на первое время. Пять золотых — это пятьдесят серебряных, и я понимаю, что это не покроет все наши проблемы, но это даст нам передышку и время, чтобы найти другие источники. Мы пока не берём всё сразу, но я бы хотела, чтобы ты, Томас, распределил эти деньги так, чтобы нам хватило на крышу и хотя бы на часть зерна, а остальное мы оставим на случай, если понадобится что-то ещё — лекарства, инструменты, или если кузнецу понадобится больше угля, чем мы думали.

Томас пересчитал монеты, взвесил их на ладони и кивнул.

— Справимся, госпожа. Четыре золотых — это очень много. На крышу уйдёт четыре — если взять в пересчёте на серебро, мастер запросил сорок серебряных, это как раз четыре золотых. На зерно пока ничего не возьмём, подождём. Может, к тому времени что-то ещё подвернётся. Соседи согласятся на отсрочку, я думаю. Но если у нас останутся деньги после крыши, я смогу купить хотя бы часть зерна по нынешней цене.

— Хорошо, — сказала я и повернулась к Грете. — А это, Грета, тебе. — Я положила одну золотую монету на стол перед экономкой. — Это на припасы. На кухню, на кладовые. На то, чего не хватает: мука, соль, крупа, может, немного сушёного мяса или рыбы. Купи, что сочтёшь нужным. И не экономь на самом необходимом. Люди должны есть.

Грета взяла монету обеими руками, как что-то хрупкое, и долго смотрела на неё. Когда она подняла глаза, я заметила, что они чуть влажные, хотя она старалась держаться ровно.

— Госпожа, — сказала она голосом, в котором дрожала сдержанная благодарность, — этого хватит на пару месяцев, если разумно тратить. Я смогу закупить муки, крупы, соли, немного сала и сушёных грибов. Мы не будем голодать.

— Я знаю, — сказала я. — Трать с умом. И, Грета, это не из того кошеля, что я показывала вам. Это отдельно. Тот мешочек я оставляю на случай чего-то непредвиденного.

Грета кивнула, аккуратно положила монету в карман передника. Томас тоже убрал свои четыре в поясной кошель, который носил на поясе.

Мы ещё немного обсудили детали: когда приедет плотник, когда Томас съездит за сеном и скобами, что именно купит Грета на рынке в городе. Разговор был деловой, без лишних эмоций. Но я чувствовала, как в комнате стало легче — груз, который давил на нас всех, чуть отпустил.

Когда они ушли, я осталась одна. В кармане лежал пустой свёрток — тряпица, в которой лежали золотые. Я разгладила её, сложила и убрала в ящик стола. Зачем-то оставила, как память. Может быть, мне ещё пригодятся такие подсказки.

Я вышла на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом. Небо светлело, и впервые за много дней мне показалось, что тучи расходятся. Конечно, проблем оставалось ещё много — деревни пустовали, урожай был плох, челяди нужна была постоянная работа. Но сегодня у меня было немного золота, которое я смогла потратить на жизнь. И это давало надежду.

Глава 8

Прошло три дня с того утра, когда я раздала золотые. Томас уехал на рассвете — я слышала, как за воротами зацокали копыта, и долго ещё смотрела в окно на пустую дорогу. Дни тянулись медленно. Я помогала Грете перебирать запасы в кладовой, проверяла списки, которые составил Томас, и несколько раз заходила в кабинет, чтобы просто посидеть у подоконника — того самого, где нашла монеты. Камень лежал на месте, и я не трогала его.

На четвёртый день, ближе к полудню, я услышала шум у ворот. Выглянув в окно, я увидела телегу, запряжённую одной лошадью. Сзади, на досках и свёртках, сидел пожилой человек в грубом сером плаще. Рядом с ним шёл Томас, держа лошадь под уздцы и что-то объясняя жестами.

Я спустилась во двор. Томас уже помогал плотнику спуститься с телеги, и я смогла разглядеть его. Это был мужчина лет шестидесяти, невысокий, коренастый, с широкими плечами и руками, на которых проступали старые мозоли. Лицо его было обветренным, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта, а седая щетина неровно покрывала подбородок. Он носил простую холщовую рубаху и кожаный фартук, весь в пятнах от смолы и краски. За поясом у него висели молоток, стамеска и рулетка — инструменты старого, привычного мастера, который носит их с собой всю жизнь.

Томас представил нас.

— Госпожа, это мастер Грегор. Тот самый плотник из города. Он согласился приехать, как только закончил прошлый заказ.

Я кивнула и протянула руку. Плотник чуть помедлил, вытер ладонь о фартук и пожал её — коротко, осторожно, как человек, привыкший иметь дело с твёрдым деревом, а не с нежной кожей.

— Ваше сиятельство, — сказал он негромко, с лёгким гортанным акцентом. — Я видел замок Горских много лет назад. Тогда он выглядел иначе. Но я сделаю, что смогу. Крыша — дело серьёзное, я не подведу.

— Я верю, — ответила я. — Томас рассказал, что вам нужна предоплата. Она уже готова.

Он коротко кивнул, и мы прошли в замок. Я отсчитала ему серебро — четыре золотых монеты, которые Томас разменял в городе на серебро, чтобы было удобнее рассчитываться. Мастер Грегор принял деньги, пересчитал их дважды, не торопясь, и убрал во внутренний карман куртки. Затем он взял свою сумку с инструментами и попросил показать ему северное крыло.

Мы поднялись на второй этаж и прошли по длинному коридору, где начинались протечки. Мастер осматривал стены и потолки внимательно и молча. Он касался пальцами влажной штукатурки, прищуривался на трещины, заглядывал в углы, где деревянные балки потемнели от воды.

— Плохо, — сказал он наконец, обернувшись ко мне. — Но не безнадёжно. Три комнаты надо перекрывать полностью — там балки сгнили от основания. Ещё две можно подлатать, укрепив стропила. Черепица тоже старая, половина расколота, но я привёз новую, около сотни штук. Этого должно хватить, чтобы закрыть самые дырявые места. Остальное будем латать тем, что есть.

Он разложил на полу несколько инструментов и начал объяснять мне, как собирается работать. Он говорил спокойно, без лишних слов, время от времени указывая рукой на трещины или гнилые доски. Томас стоял рядом и слушал, иногда задавая уточняющие вопросы о днях и сроках. Мастер сказал, что если погода не помешает, он управится за две недели.

На следующий день, как только рассвело, плотник уже был на крыше. Я смотрела из окна своей комнаты, как он ловко передвигается по черепице, снимает старые куски, складывает их в корзину, которую подаёт ему снизу помощник — парень из соседней деревни, которого Томас нанял на подённую работу. Мастер работал методично: сначала очищал поверхность, затем укреплял стропила, вбивая новые деревянные клинья, потом клал свежую черепицу и промазывал стыки смолистым составом.

На третий день я поднялась к нему сама — по приставной лестнице, которую он оставил у стены. Он не удивился, только кивнул и продолжил работу. Я села на край выступа, поджав ноги, и смотрела, как его руки — грубые, в старых шрамах и мозолях — уверенно обращаются с тёсаным камнем и деревом. Он не делал лишних движений. Каждый жест был точным, как у человека, который делал это сотни раз. Я спросила, что он думает о замке. Он помолчал, потом ответил коротко, не оборачиваясь:

— Замок старый, ваше сиятельство. Но старый не значит плохой. Если за ним следить, он простоит ещё сотню лет. А если бросить, развалится за двадцать. Это как дерево — без ухода гниёт. Но если резать гниль вовремя, оно живёт.

Я не ответила, но запомнила его слова. Мы сидели молча, и я смотрела на дальние леса, серые под низким небом, и думала, что замок — как я сама. Без ухода — гниёт, с уходом — может жить ещё долго.

Мастер Грегор работал с утра до вечера, с перерывом на обед, который ему подавала кухарка прямо наверх, в корзинке. К концу пятого дня северное крыло уже не протекало — по крайней мере там, где он успел перебрать кровлю. Вода больше не капала с потолка, и слуги перестали ставить вёдра по углам.

Когда я проходила мимо вечером и слышала, как за стеной ровно и привычно стучит молоток, мне становилось спокойнее. Это был звук того, что дела идёт, пусть и медленно, но верно.

Глава 9

Ремонт завершился ровно через две недели. В последний день мастер Грегор работал до самого вечера, пока солнце не скрылось за лесом. Я вышла во двор, чтобы попрощаться с ним. Он уже сложил инструменты в телегу, привязал их верёвкой и стоял у лошади, поправляя сбрую.

— Всё, ваше сиятельство, — сказал он, когда я подошла. — Крыша больше не течёт. Я проверил все стыки, переложил черепицу там, где она была совсем старая. Северное крыло теперь сухое. Если через год или два ещё раз пройтись по южному скату, замок простоит долго.

Я поблагодарила его, заплатила оставшуюся часть суммы, как мы и договаривались. Он протянул мне мозолистую руку, и я пожала её. Телега тронулась, и я долго смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом дороги.

В замке стало тихо. Молоток больше не стучал по утрам, не скрипели доски, и над головой не капало. Я прошлась по северному коридору, провела рукой по сухим стенам, заглянула в комнаты, где ещё недавно стояли вёдра, — теперь там было чисто и сухо. Тёплый свет пробивался сквозь окна, и впервые за долгое время мне показалось, что замок немного ожил.

На следующий день после отъезда мастера Грета попросила меня уделить ей время. Я встретила её в малой гостиной, она пришла с толстой тетрадью в руках и села напротив меня, положив её на стол. Тетрадь была старой, в потёртом переплёте, но заполненная аккуратным, ровным почерком. Я узнала её руку — она вела учёт ещё при Артуре Горском, и я видела подобные записи в кабинете.

— Госпожа, — начала она, открывая тетрадь на заложенной странице, — я хочу отчитаться о закупках на ту золотую монету, которую вы мне дали. Я всё записала, чтобы вы видели, куда пошли деньги.

Она положила передо мной лист бумаги, исписанный столбиками цифр. Я взяла его и пробежала глазами. Мука ржаная — два мешка. Мука пшеничная — один мешок. Крупа ячневая — полтора мешка. Соль — большой мешок. Сушёная рыба — три связки. Сало копчёное — два окорока. Масло топлёное — два кувшина. Сухие грибы и травы — по несколько пучков. И несколько мешков картофеля и репы с осеннего рынка, которые удалось купить по сходной цене.

Я перечитала список дважды, прикидывая в уме. Сумма, которую потратила Грета, была разумной — она уложилась в одну золотую монету, даже осталось немного меди, которую она вернула мне мелочью. Я убрала её в карман.

— Хорошо, Грета, — сказала я. — Ты всё сделала правильно. Этого хватит на какое-то время.

Грета помолчала, затем опустила глаза и тихо произнесла:

— Госпожа, я должна сказать вам правду. Я всё рассчитала. Если мы будем кормить челядь, как сейчас, — три раза в день, пусть и скромно, — то этих припасов хватит до середины зимы. Январь и февраль, а особенно март, — мы останемся почти с пустыми кладовыми. Я пыталась ужаться, считала по минимальной норме. Даже если мы перейдём на две трапезы в день и сократим порции, запасов не хватит до весны. Крестьяне в деревнях тоже не смогут помочь — у них самих в этом году почти ничего не родило.

Она замолчала, давая мне осознать услышанное. Я положила лист на стол и провела пальцем по его краю. Цифры были точными, без округлений — я видела, что Грета действительно старалась найти самый экономный вариант.

— Сколько нам не хватает? — спросила я, поднимая на неё взгляд.

Она открыла тетрадь на другой странице и показала мне новый столбик — уже прикидочный, с пометками на полях.

— Если мы ничего не добавим до зимы, то примерно с января по март нам понадобится ещё одна золотая монета, а то и полторы, чтобы купить муку, крупу и немного мяса. Но это если цены не поднимутся. А они, я слышала, уже начали расти из-за неурожая по всему графству.

Я сидела молча, глядя на её записи. Одна золотая. Или полторы. Это было больше, чем я могла достать сейчас. Мешочек с серебром и медью лежал нетронутым в кабинете, но в нём было не больше двух-трёх золотых в пересчёте, если переменить всё на золото. Тратить его сейчас означало остаться совсем без денег на случай непредвиденных расходов.

— Ты говоришь, если мы сократим порции, — медленно произнесла я, — то протянем до января. Значит, у нас есть ещё несколько месяцев, чтобы что-то придумать. Может быть, удастся продать что-то из вещей, которые мы не тронули. Или найти другой способ.

Грета кивнула, но в глазах её я видела сомнение.

— Возможно, госпожа. Я просто хотела, чтобы вы знали правду. Я буду тянуть, как смогу. У нас есть свои огороды при замке — там немного, но летом и осенью что-то вырастет: зелень, редис, капуста. Это поможет протянуть ещё пару недель. Но на всю зиму, — она покачала головой, — нет, не хватит.

Я поблагодарила её за честность и сказала, что подумаю. Грета ушла, оставив тетрадь на столе. Я смотрела на неё, на аккуратные столбики, и в голове проносились цифры, даты, возможные продажи и займы. Я взяла перо и на отдельном листе записала всё, что пришло в голову: можно продать старые охотничьи ружья, если они никому не нужны; можно попробовать договориться с соседями об отсрочке платежа за зерно до весны; можно выменять рыбу из озера на муку у проезжих торговцев. Список был недлинным, но в нём было несколько реалистичных пунктов.

Я отложила перо и вышла на крыльцо. Замок стоял сухой, крыша блестела свежей черепицей, и в воздухе чувствовалась осень. Первые жёлтые листья уже кружились над двором. У меня было время до января — почти четыре месяца, чтобы найти недостающую золотую монету. Это было не много, но и не слишком мало. Я верила, что что-нибудь придумаю.

Глава 10

Оружейный схрон я нашла случайно. Я шла по коридору второго этажа к себе в комнату, рассеянно глядя под ноги. День клонился к вечеру, в узких окнах уже густели синеватые тени, и в коридоре было сумрачно. Я не заметила выемку в полу — старую, выщербленную доску, чуть приподнявшуюся от времени. Нога зацепилась за край, я потеряла равновесие, качнулась вперёд и инстинктивно выставила руку, чтобы опереться о стену.

Ладонь коснулась камня — и он вдруг мягко, почти бесшумно ушёл вглубь, отодвигаясь в сторону, словно дверца на хорошо смазанных петлях. Я отдёрнула руку, замерла. Передо мной открылась узкая, но глубокая ниша, выложенная изнутри гладким тёмным камнем. Оттуда пахнуло сухостью и лёгким запахом металла — не ржавого, не старого, а чистого, как в оружейной мастерской.

Я сделала шаг ближе и заглянула внутрь. В полумраке я разглядела три деревянные полки, аккуратно укреплённые по стенам ниши. На них, ровными рядами, покоилось оружие. Мне показалось, что оно лежит там всего несколько дней — таким чистым и неповреждённым оно выглядело. Ни пыли, ни налёта, ни следов времени. Даже деревянные рукоятки блестели как новенькие — ни трещин, ни потёртостей. Я провела пальцем по одному из клинков — он был холодным и гладким, и на нём не осталось никакого следа от прикосновения.

Я не стала разглядывать находку одна. Отошла на шаг от ниши и окликнула слуг — негромко, но отчётливо, чтобы голос разнёсся по коридору. Через минуту послышались торопливые шаги. Первой прибежала Грета — она тяжело дышала, видно, поднималась бегом. За ней появились две молодые служанки, Мэй и ещё одна, чьего имени я пока не запомнила. Они остановились на пороге, глядя то на меня, то на открытую стену.

— Госпожа, что случилось? — спросила Грета, переводя дух.

Я молча указала рукой на нишу. Грета шагнула вперёд, заглянула внутрь и ахнула — тихо, но так, что я услышала в этом звуке одновременно удивление и понимание. Она провела рукой по краю каменной дверцы, словно проверяя её на ощупь.

Мы принялись выгружать содержимое. Я вставала на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки, и подавала оружие вниз — осторожно, по одному предмету. Служанки принимали его и аккуратно укладывали на пол, на расстеленную тряпицу, которую принесла одна из них. Грета стояла рядом, придерживала тяжёлые предметы и тихо комментировала, но я пока не вслушивалась — я просто работала руками.

Первыми пошли пистолеты. Их было шесть: три длинноствольных, с инкрустированными серебром рукоятками и изящной резьбой по металлу, и три поменьше, изящных, с перламутровыми накладками. Они лежали в нише парами, как на витрине. Когда я взяла один из них, он оказался тяжелее, чем я ожидала, — добротный, основательный, с пружинистым курком, который двигался плавно и без скрипа. Я положила его на пол, стараясь не коснуться спускового крючка.

Следом пошли ножи. Их было больше — штук двенадцать, от крошечных, с тонким лезвием длиной в палец, до охотничьих, с широкими клинками и кожаными рукоятями, перевитыми медной проволокой. Некоторые лежали в ножнах, другие — отдельно. На лезвиях почти всех были выгравированы вензеля и узоры — похоже, гербы или инициалы прежних владельцев. Когда я вынимала их из ниши, они тихо позвякивали друг о друга, но звук был чистым, без тусклого металлического дребезжания.

Потом пошло длинное оружие. Я не сразу могла определить, что именно передо мной: прямые, тонкие клинки с изящными гардами, чем-то похожие на шпаги, но чуть короче и с более массивной рукоятью. Было их пять, и все они покоились на нижней полке, уложенные в чехлы из потемневшей, но не истлевшей кожи. Я вытянула один из чехлов, расстегнула застёжку и обнажила клинок. Металл мягко блеснул в полумраке — сталь была ровной, без пятен и тусклостей. На лезвии, у самой гарды, я заметила тонкую гравировку: ветку с листьями, обвивающую букву «Г».

Кроме того, в глубине ниши оказалось несколько предметов, которые я не узнала: странные изогнутые лезвия на коротких рукоятях, похожие на метательные; массивный кинжал с обоюдоострым клинком, украшенный камнями; и что-то вроде небольшого топора с тонким, почти изящным лезвием. Всё это я аккуратно передавала Грете, которая молча, но быстро укладывала находки на тряпицу, стараясь не складывать их друг на друга.

Когда мы выгрузили последний предмет — маленький, оправленный в серебро стилет, который лежал на самой верхней полке в отдельном углублении, — я выпрямилась и перевела дыхание. На полу перед нами лежало около двадцати пяти-тридцати предметов, все они блестели, как будто их только что выковали.

Грета стояла на коленях рядом с разложенным оружием, перебирая клинки с уважительной осторожностью. Она взяла в руки один из длинных мечей, поднесла поближе к свету, сощурилась, рассматривая гравировку, затем медленно провела пальцем по лезвию — не касаясь острой кромки, а лишь по плоскости.

— Госпожа, — сказала она, не оборачиваясь. — Это не просто оружие. Это старые работы. Я видела такие в домах графов, когда служила молодой. Там, где есть деньги, такие вещи стоят очень дорого. Если найти покупателя, мы несколько лет сможем жить безбедно.

Я опустилась рядом с ней на корточки и взяла один из пистолетов. Вблизи он был ещё красивее — на стволе проступал причудливый орнамент, а на затыльнике рукоятки была вырезана крошечная фигурка оленя.

— То есть оно всё рабочее, в хорошем состоянии, и кому-то нужно здесь? — спросила я, недоуменно глядя на Грету.

Она обернулась ко мне, и в глазах её я увидела спокойную, уверенную радость.

— Конечно, госпожа. Это не просто украшение. В округе многие аристократы любят оружие, кто-то даже собирает его. У барона Эрвина, я слышала, есть целый зал с клинками. А у старого графа на севере — богатая коллекция старинных пистолетов. Такие вещи продаются за хорошую цену, если найти правильного покупателя. И состояние идеальное, — она провела рукой над разложенными предметами, — ничего не повреждено. Словно их только что сделали.

Я вспомнила, что оружие выглядело новым, хотя судя по стилю и отделке, ему было много лет. Я спросила Грету об этом. Она объяснила мне, что в стародавние времена при замке работали маги, которые умели накладывать на вещи стазис — особое поле, останавливающее время. Вещи, помещённые в такое поле, не стареют, не покрываются ржавчиной, не тускнеют. Видимо, Артур Горский или его предки знали об этом тайнике и использовали его как хранилище.

— Значит, магическое поле сохранило их, — сказала я задумчиво. — И теперь они могут принести пользу. Грета, ты сможешь найти покупателей?

Она кивнула.

— Я знаю несколько человек в городе, которые торгуют таким товаром. Мы можем отвезти одно-два изделия на пробу, показать, узнать цену. Если спрос будет, вернёмся за остальным. Но советую продавать не всё сразу, а по частям — так и цену держать выше, и не привлекать лишнего внимания.

Я согласилась. Мы аккуратно убрали оружие обратно в нишу, накрыв его сверху чистой тканью. Я попросила служанок ничего не трогать и никому не рассказывать. Грета пообещала завтра же утром съездить в город и разузнать о возможных покупателях.

Когда они ушли, я постояла у ниши, глядя на ровные ряды клинков. Древнее оружие, сохранившееся магией, теперь лежало передо мной, причем не как старый хлам, а как ключ к тому, чтобы пережить зиму. Я тихо закрыла каменную дверцу, и она встала на место, словно её никогда и не открывали. Но я знала, что она там, и это придавало мне сил.

Глава 11

На следующее утро я проснулась рано, ещё до того, как в замке начали хлопать двери. Спустившись на первый этаж, я застала Грету и Томаса уже у крыльца. Грета была одета по-дорожному — в тёмную шерстяную накидку, поверх которой была наброшена ещё одна, более лёгкая, для защиты от ветра. В руках она держала небольшой свёрток — туго перевязанный тряпицей, внутри которого угадывались очертания пистолета и ножа. Томас уже сидел на облучке телеги, поправляя вожжи. Лошадь нетерпеливо перебирала копытами, фыркая в утреннем холодном воздухе.

Я вышла на крыльцо, чтобы проводить их. Грета подняла голову и коротко кивнула мне, не говоря ни слова. Томас легонько коснулся шляпы. Я помахала им рукой и сказала только:

— Счастливого пути. Возвращайтесь с хорошими вестями.

Телега тронулась, заскрипела колёсами по мокрой от росы брусчатке и выехала за ворота. Я стояла на крыльце, пока она не скрылась за поворотом, затем вернулась в дом. Всё утро я ходила по замку, пытаясь занять себя делами, но мысли то и дело возвращались к дороге. Я представляла, как Грета сидит на телеге, придерживая свой свёрток, а Томас правит лошадью, молчаливый и сосредоточенный. Я мысленно желала им удачи — и, как ни странно, мне казалось, что местные боги меня слышат.

Они вернулись только на следующий день, уже к вечеру. Я как раз сидела в своей комнате, перебирая старые счета, когда услышала шум во дворе — не один, а два экипажа. Я подошла к окну и увидела, как телега Томаса въезжает в ворота, а следом за ней, чуть отстав, медленно заворачивает тёмная, лакированная карета, запряжённая парой рослых вороных лошадей. Карета была с гербами на дверцах — серебряная птица, расправившая крылья, на тёмно-синем поле.

Я быстро спустилась в холл и встала у лестницы, стараясь выглядеть спокойно и гостеприимно. Первыми вошли Грета и Томас — Грета выглядела усталой, но довольной, в глазах её блестел тот тихий огонёк, который я уже научилась распознавать как предвестник удачи. Томас, шагая позади неё, снял шляпу и сдержанно кивнул мне. Затем дверь кареты распахнулась, и из неё вышел мужчина.

Он был высок, чуть выше среднего роста, с прямой осанкой, которая выдавала привычку держаться с достоинством. Чёрные, с проседью на висках, волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Лицо его было породистым — с правильными чертами, тонким носом и чётко очерченным подбородком. Глаза, тёмно-серые, почти стальные, смотрели внимательно и спокойно. На нём был длинный сюртук тёмно-зелёного сукна, отделанный серебряным шитьём по вороту и обшлагам, и высокие сапоги из мягкой кожи. В руке он держал трость с набалдашником из тёмного дерева, но опирался на неё скорее по привычке, чем по необходимости.

Он вошёл в холл, и я заметила, как он окинул взглядом каменные стены, лестницу, старый гобелен — быстро, но внимательно, как человек, привыкший оценивать обстановку с первого взгляда. Затем его взгляд остановился на мне, и он слегка наклонил голову.

— Добрый день, — произнёс он негромким, ровным голосом. — Позвольте представиться, ваше сиятельство, граф Аристарх горт Нартийский, ваш дальний сосед. Я узнал от вашей экономки, что у вас есть несколько интересных вещей, и позволил себе сопровождать их обратно, чтобы лично представиться и, возможно, обсудить дело, которое меня заинтересовало.

Я заметила, что Грета, стоявшая позади него, вела себя тихо и спокойно — ни тени тревоги или смущения, только лёгкая усталость после дороги. Томас стоял у двери, готовый в любой момент уйти, но тоже не проявлял беспокойства. Значит, всё прошло хорошо.

— Добрый день, ваша светлость, — ответила я, приседая в лёгком реверансе. — Я Маргарита Астартова, хозяйка этого замка. Рада познакомиться с соседом. Прошу вас, пройдёмте в гостиную, отдохните с дороги. Я велю подать чай.

Граф кивнул с лёгкой благодарностью и последовал за мной в малую гостиную, куда я провела его, жестом приглашая сесть в одно из кресел у камина. Сама я опустилась напротив. Грета бесшумно выскользнула, чтобы распорядиться о чае, и через несколько минут вернулась с подносом, на котором стояли две глиняные кружки с дымящимся травяным настоем и тарелка с сушёными яблоками.

Граф взял кружку в руки, поднёс к лицу, вдохнул запах и одобрительно кивнул.

— Хороший сбор, ваше сиятельство. Ромашка с мятой, кажется, и немного липового цвета. Вы сами завариваете?

— Это заслуга моей экономки, — ответила я, улыбнувшись. — Она хорошо знает травы.

Мы сделали по глотку. В комнате было тихо — только потрескивали дрова в камине да ветер за окном слабо шевелил ветви старого вяза. Граф отставил кружку и сложил руки на коленях, чуть подавшись вперёд.

— Ваша экономка, Грета, — начал он, — показала мне сегодня в городе два предмета. Пистолет и нож. Я должен сказать, что они произвели на меня сильное впечатление. Это не просто старина, это редкое мастерство. Особенно пистолет — я узнал клеймо мастера, который работал при императорском дворе около двухсот лет назад. Таких вещей осталось очень мало, и я уже много лет ищу подобные экземпляры для своей коллекции.

Я молча слушала, стараясь сохранять спокойное выражение лица. Внутри же у меня разливалось спокойное тепло — надежда, что всё не зря.

— Грета сказала, что у вас есть ещё подобные вещи, — продолжил граф. — Я хотел бы попросить вас показать их. Разумеется, я готов предложить достойную цену за всю коллекцию, если она меня заинтересует.

Я выдержала паузу, прежде чем ответить.

— Ваша светлость, я не собираюсь продавать всё сразу. Я не знаю, что именно лежит в том хранилище, и хочу сначала сама понять ценность каждой вещи. Но если вы готовы посмотреть на то, что у меня есть, я могу показать вам несколько образцов. Мы можем договориться о частичной покупке — например, одного-двух предметов сейчас, а остальных — позже, когда я разберусь.

Аристарх слегка улыбнулся — уголками губ, но в глазах его мелькнуло уважение.

— Разумный подход, ваше сиятельство. Я ценю осторожность. Это показывает, что вы не новичок в делах, каким бы ни был ваш прежний род занятий. — Он сделал ещё один глоток чая. — Давайте сделаем так: я осмотрю то, что вы сочтёте нужным показать, и сделаю предложение за один-два наиболее интересных для меня предмета. Если мы сойдёмся в цене, я заберу их сейчас, а в дальнейшем — если пожелаете — мы сможем продолжить переговоры.

Я кивнула, соглашаясь.

— Хорошо. Завтра утром, если вы не против, я покажу вам несколько вещей. Сегодня уже поздно, и вы, наверное, устали с дороги. Я могу предложить вам ночлег в гостевых комнатах — они пустуют, но их убрали.

Граф на мгновение задумался, затем согласно наклонил голову.

— Буду благодарен за гостеприимство. Дорога и вправду была долгой, хотя и приятной.

Я позвала Грету и попросила приготовить для гостя комнату и ужин. Граф поднялся, ещё раз коротко поклонился и вышел вслед за экономкой. Когда за ним закрылась дверь, я осталась сидеть у камина, глядя на огонь. Всё складывалось лучше, чем я могла надеяться. Коллекционер, да ещё и сосед, который не пытался давить своим положением. Я чувствовала, что эта встреча может стать важной не только для денег, но и для будущих отношений с соседями.

Я допила остывший чай, поставила кружку на поднос и поднялась к себе, чтобы подготовиться к завтрашнему показу. В голове прокручивались вопросы: какое оружие показать в первую очередь, какую цену просить, как не продешевить. Но главное — я ощущала, что держу в руках нить, которая может вытянуть нас из нужды. И эту нить я намеревалась использовать с умом.

Глава 12

Утро следующего дня выдалось ясным и прохладным. Лёгкий туман ещё висел над двором, когда я спустилась в обеденный зал, где уже накрыли завтрак. Грета постаралась — на столе стоял свежий хлеб, кувшин с молоком, мисочка с топлёным маслом и тарелка с тонко нарезанным копчёным мясом, которое она приберегла на случай особого гостя. Я оценила её заботу и села на своё место, ожидая графа.

Он пришёл через несколько минут — свежий, выспавшийся, одетый в тот же сюртук, но с аккуратно приглаженными волосами и лёгким запахом лаванды, которую Грета ставила в гостевых комнатах для освежения воздуха. Граф Аристарх поклонился, пожелал мне доброго утра и сел напротив, с интересом оглядывая зал.

— У вас удивительная столовая, ваше сиятельство, — заметил он, беря кусочек хлеба. — Такие высокие своды и старые витражи — редкость даже для знатных домов. Жаль, что некоторые стёкла заменены обычными, но когда-то здесь, должно быть, было очень красиво.

Я кивнула, разливая молоко по кружкам.

— Замок старый, и он видел лучшие времена. Но мы стараемся восстановить то, что возможно. Спасибо за комплимент.

Мы начали завтракать. Граф ел с аппетитом, но неторопливо, с той степенной манерой, которая выдавала человека, привыкшего ценить и качество пищи, и её подачу. В какой-то момент он отпил молока, поставил кружку и посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.

— Должен признаться, вчерашняя встреча в городе была довольно неожиданной. Я приехал в лавку старьёвщика, которого знаю уже лет десять, чтобы спросить, не попадалось ли ему что-нибудь из старого оружия для моей коллекции. Вхожу и вижу вашу экономку. Она сидит на табурете у прилавка, разворачивает свёрток и кладёт на стол пистолет и нож. Старьёвщик, надо сказать, растерялся — он не часто видит такие вещи.

Я улыбнулась, представив себе эту картину.

— Грета умеет произвести впечатление.

— О да, — граф усмехнулся. — Я подошёл, попросил разрешения посмотреть. Пистолет я взял в руки — и сразу понял, что это работа Леонарда горт Крайта. Двести лет назад он был главным оружейником при дворе императора. Его клеймо — крошечный лев с короной — я видел всего пару раз в жизни. Ваша экономка не знала, что это такое, но позволила мне осмотреть вещь. Я спросил, откуда у неё такой редкий экземпляр. Она сказала, что работает в замке Горских, и вещь принадлежит вам. Я не мог упустить такой случай.

— И поэтому вы решили приехать к нам сами? — уточнила я, хотя ответ уже знала.

— Именно. Я понимал, что старьёвщик не сможет оценить это по достоинству и предложит слишком мало. А я, с одной стороны, хотел увидеть остальные предметы, с другой — не хотел, чтобы такая редкость ушла в чужие руки. Заодно, — он поднял кружку, словно произнося тост, — я решил познакомиться с новым соседом. Слухи о вас дошли до меня, но я предпочитаю составлять собственное мнение.

Я ответила на его улыбку коротким кивком. Разговор был приятным, без напряжения — граф держался ровно и уважительно, без той снисходительности, которую я иногда чувствовала от других соседей.

После завтрака я поднялась на второй этаж, прошла в кабинет и жестом подозвала Грету. Она уже ждала у двери с ключом от ниши.

— Принеси три-четыре пистолета, — тихо сказала я. — Те, что показались тебе наиболее интересными. Мы покажем графу, но не все сразу.

Грета кивнула, скрылась в глубине коридора и через несколько минут вернулась с пятью предметами, аккуратно уложенными на кусок плотной ткани. Она внесла их в малую гостиную, где уже ждал граф, и разложила на столе. Я присела рядом, наблюдая за его реакцией.

Граф подошёл к столу медленно, словно к алтарю. Он взял в руки каждый пистолет по очереди, поворачивая их к свету, рассматривая гравировку, проверяя механизмы — бегло, но с невероятной внимательностью. Пальцы его двигались легко и уверенно, как у человека, который держит оружие не впервые.

Наконец, он отложил три пистолета в сторону и оставил перед собой два. Один был с длинным, чуть изогнутым стволом и серебряной инкрустацией на рукояти — там был изображён олень, грациозно прыгающий через ручей. Второй — более строгий, тёмный, с тонкой насечкой на стали и рукояткой из чёрного дерева.

— Эти, — сказал граф, указывая на них. — Я готов предложить за них пятьдесят золотых. Пятьдесят монет, ваше сиятельство. Это честная цена для двух таких экземпляров, особенно учитывая их состояние. Больше я бы дал в том случае, если бы они были парными, но это единичные экземпляры — тоже редкость, но чуть менее ценная.

Я взглянула на Грету. Та стояла неподвижно, сложив руки, и едва заметно кивнула мне — знак, что цена хорошая. Я повернулась к графу.

— Я согласна, ваша светлость. Пятьдесят золотых — и они ваши.

Он расплылся в довольной, почти мальчишеской улыбке — на мгновение лицо его потеряло свою сдержанность, стало теплее. Он достал из внутреннего кармана небольшой кожаный мешочек, перетянутый шнурком, и аккуратно развязал его. На стол посыпались золотые монеты — ровно пятьдесят, блестящие, с чёткими изображениями императорского профиля. Он пересчитал их вслух, затем ссыпал обратно и затянул шнурок.

— Здесь всё, как мы договорились, — сказал он, протягивая мешочек мне. — Деньги чистые, без изъяна, из моего личного казначейства.

Я приняла мешочек, взвесила его на ладони. Он был тяжёлым — приятный, уверенный вес, который сразу ощущался как надежда. Я положила его на стол, прикрыв краем салфетки, и поблагодарила графа.

Граф осторожно завернул пистолеты в ту же ткань, которую принесла Грета, и передал своему слуге, который ждал за дверью. Затем он обернулся ко мне, коротко поклонился.

— Благодарю вас за гостеприимство, ваше сиятельство. Завтрак был прекрасен, и разговор — тоже. Если у вас будет желание продать ещё что-то из коллекции, я всегда открыт для переговоров. Вы знаете, где меня найти.

Я проводила его до крыльца. Карета уже стояла у ворот, лошади перебирали ногами, покачивая головами. Граф легко поднялся на подножку, обернулся на мгновение и сказал:

— Я редко говорю это, но вы — приятный сосед. Это редкость в наших местах.

Он улыбнулся, кивнул и скрылся в карете. Дверца закрылась, экипаж тронулся, и через пару минут он скрылся за поворотом, оставив за собой тишину.

Я стояла на крыльце, сжимая в руке кожаный мешочек, и чувствовала, как в груди разливается спокойное тепло. Пятьдесят золотых. Теперь я могла не беспокоиться о зиме. Я вошла в дом, поднялась к себе и убрала мешочек в тайник, где лежал оставшийся кошель.

Глава 13

Днем, когда чувства в груди успокоились, я поднялась в кабинет, села за стол и положила перед собой кожаный мешочек с золотом, который граф вручил мне утром. Развязала шнурок, высыпала монеты на стол и пересчитала их ещё раз, хотя знала, что там ровно пятьдесят. Золото лежало на тёмном дереве ровными стопками, поблёскивая в утреннем свете.

Я сидела и думала о том, как правильно распорядиться этими деньгами. Пятьдесят золотых — для здешних мест сумма немалая. Этого хватит, чтобы закрыть самые насущные нужды и создать небольшой запас на случай, если зима окажется долгой или случится что-то непредвиденное. Но тратить всё сразу было бы неразумно. Я решила выделить часть на текущие расходы, а остальное сохранить.

Я попросила Мэй позвать ко мне Томаса и Грету. Они пришли через несколько минут, оба немного удивлённые — обычно я вызывала их по отдельности. Томас стоял у двери, придерживая рукой поясной кошель, в котором позвякивала мелочь. Грета, как всегда, держалась ровно, но я заметила, как она взглянула на рассыпанные по столу золотые монеты и чуть приподняла брови.

— Садитесь, — сказала я, указывая на стулья. — Я хочу обсудить, как мы будем тратить те деньги, что получили от графа.

Они сели. Я подвинула к себе две стопки монет и начала говорить спокойно, без лишних вступлений.

— Томас, ты отвечаешь за хозяйственные работы, за ремонт, за лошадей и за то, что касается земель. Я даю тебе семь золотых. Этого должно хватить, чтобы оплатить все необходимые работы до зимы и иметь небольшой запас на случай срочных нужд. Я хочу, чтобы ты составил точный план расходов: что нужно починить в замке, что докупить для конюшни, сколько стоит уголь для кузницы и древесина на зиму. Если останутся лишние деньги, отложи их на весенние посевы.

Я отсчитала семь монет и положила их перед ним. Томас взял их в руки, помолчал, затем кивнул.

— Справимся, госпожа. Я подсчитал, сколько нам нужно до весны. Семь золотых — это как раз на крышу мы уже потратили, а сейчас… Дрова, уголь, подковы для лошадей, ремонт телег. Семь золотых хватит, чтобы мы могли дожить до весны без крупных долгов. Я завтра же съезжу в город и закажу всё необходимое.

Я повернулась к Грете.

— А тебе, Грета, я даю пять золотых на провиант. Этого, если я правильно понимаю, должно хватить, чтобы закупить муку, крупу, мясо, соль и всё прочее до весны. Мы говорили, что нам не хватает примерно золотого-полутора до конца зимы, но я хочу, чтобы у нас был запас. Пять золотых — это с запасом. Если сможешь найти хорошие цены и растянуть деньги до самой весны, мы переживём зиму спокойно.

Я отсчитала пять монет и положила их перед экономкой. Она приняла их с той же спокойной аккуратностью, с какой обычно принимала всё, что я ей доверяла. Её глаза на мгновение задержались на монетах, потом она подняла на меня взгляд.

— Госпожа, я смогу закупить всё необходимое. Я знаю несколько купцов в городе, которые дают скидку за крупные закупки. Если я поеду с Томасом, мы сможем договориться о доставке муки и зерна прямо в замок, не платя за перевозку отдельно. Пять золотых — это хорошая сумма. Мы не будем голодать.

Томас и Грета переглянулись. Я заметила, как на лице управляющего мелькнула лёгкая улыбка — редкая вещь для него. Он спрятал монеты в поясной кошель и спросил, когда я хочу, чтобы они поехали в город.

— Завтра с утра, — сказала я. — Возьмите телегу побольше, чтобы привезти всё разом. Грета — составь список того, что нужно купить в первую очередь. Томас — договорись о доставке дров и угля. Если что-то останется — привезите мелочи, которых нам не хватает: свечи, мыло, верёвки, гвозди. Всё, что пригодится в хозяйстве.

Они кивнули и, получив разрешение, поднялись. Уже у двери Томас обернулся и тихо сказал:

— Вы хорошо распоряжаетесь деньгами, госпожа. Артур Горский так не умел. Мы не привыкли, чтобы кто-то так заботился о замке.

Он вышел, и Грета вышла следом, тихо прикрыв дверь. Я осталась одна за столом, глядя на оставшиеся монеты. Из пятидесяти я раздала двенадцать — на руках у меня оставалось тридцать восемь золотых. Часть из них я убрала в тот же кожаный мешочек, в котором граф привёз их, и спрятала в тайник под половицей кабинета. Остаток оставила в столе — на случай непредвиденных мелких трат.

Я откинулась на спинку стула, глядя на дверь, за которой только что скрылись Томас и Грета. В голове мелькнуло: я ведь чуть не упустила самую важную часть разговора. Томас, ещё когда мы обсуждали поездку в город, говорил о зерне — о том, что цены вот-вот поднимутся и нужно успеть закупить сто мер по старой цене. Тогда он назвал сумму в пятьдесят серебряных, то есть пять золотых. Я уже дала ему семь, но не уточнила, входят ли в них расходы на зерно.

Я быстро встала, вышла в коридор и окликнула Томаса, который уже спускался по лестнице. Он обернулся, удивлённо подняв бровь.

— Томас, подожди, — сказала я, подходя к нему. — Я забыла уточнить. Ты говорил, что нам нужно закупить зерно — сто мер, до того как цены поднимутся. Это пять золотых, если я правильно помню.

Томас остановился, придержал рукой кошель и кивнул.

— Да, госпожа. Пять золотых — как раз сто мер ржи по нынешней цене. Если мы не успеем до объявления новых расценок, та же самая мера обойдётся нам вдвое дороже.

Я сделала паузу, раздумывая. У меня на руках было тридцать восемь золотых после того, как я раздала двенадцать. Я хотела сохранить часть на чёрный день, но зерно — это не роскошь, а необходимость. Без него зимой не прокормить ни челядь, ни крестьян, если они совсем обеднеют.

— Из тех семи золотых, что я тебе дала, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — пять ты потратишь на зерно. Это самое важное. Оставшиеся два — на дрова, уголь, кузницу и прочие текущие нужды. Я знаю, что этого мало, но если что-то ещё понадобится, мы посмотрим позже.

Томас слегка нахмурился, прикидывая в уме.

— Два золотых на дрова и уголь — это впритык, госпожа. Но если я договорюсь с лесником о вырубке сухостоя на нашей земле, смогу сэкономить на покупке дров. Тогда два золотых хватит и на уголь, и на подковы, и на гвозди. А зерно я куплю сразу, как только приеду в город, пока цены не подскочили.

— Хорошо, — сказала я. — Ты поедешь завтра с утра. Грета тоже поедет со своим списком. Сначала займись зерном — это важно. Потом остальное.

Я вернулась в кабинет, записала на листке: «Томас — 7 золотых (5 — зерно, 2 — дрова, уголь, кузница)», «Грета — 5 золотых (мука, крупа, соль, мясо, остальное)». Теперь всё было чётко. У нас были деньги, чтобы пережить зиму, и я могла вздохнуть чуть спокойнее. Завтра они уедут в город, а я останусь ждать новостей.

Глава 14

Прошло три дня с тех пор, как Томас и Грета уехали в город. Я почти не находила себе места — ходила по замку, проверяла кладовые, пересчитывала оставшиеся запасы, хотя знала, что они почти пусты. Небо хмурилось, и редкий дождь мелко сеялся за окнами, но я старалась не думать о плохом. Каждое утро я выходила на крыльцо и смотрела на дорогу, ведущую к воротам, но она была пуста.

На четвёртый день, ближе к вечеру, я услышала знакомый скрип тележных колёс. Выглянув в окно, я увидела, как телега Томаса въезжает во двор — гружёная выше обычного, накрытая брезентом. Томас сидел на облучке, уставший, но с довольным лицом. Рядом с ним, на тюках, разместилась Грета, которая удерживала на коленях корзину с мелкими покупками. Следом за телегой никто не ехал — значит, они справились сами.

Я спустилась вниз и встретила их в холле. Томас и Грета выглядели утомлёнными, но в глазах обоих чувствовалась спокойная уверенность. Они зашли в малую гостиную, где я уже приготовила горячий чай и оставила кружки на столе. Грета аккуратно сняла накидку и положила её на спинку стула, прежде чем сесть. Томас, по обыкновению, остался стоять, но я жестом показала ему садиться — и он подчинился.

— Рассказывайте, — сказала я, опускаясь напротив них.

Томас первым взял слово. Он потянулся за кружкой, отпил глоток и начал неторопливо, обстоятельно, как человек, привыкший всё взвешивать.

— Госпожа, в городе всё прошло успешно. Я заехал к тому купцу, про которого говорил. Он ещё держал старую цену — пять медяков за меру ржи. Я взял ровно сто мер, как мы договаривались. Заплатил пять золотых. Он удивился, что я плачу сразу, но не спорил — взял монеты, пересчитал и тут же отдал расписку. Доставку я тоже оплатил на месте, но договорился, что привезут телеги прямо в замок через три дня. У них свои лошади, они довезут без лишней платы, потому что заказ крупный. Так что зерно у нас будет через несколько дней.

Он сделал паузу, затем продолжил:

— Уголь я закупил у другого купца, на южной окраине. Он взял ползолотого за три мешка хорошего угля — этого хватит на кузницу и на отопление в мастерских до середины зимы. Я ещё прикупил дров, но не в городе, а у нашего лесника, мы встретились по дороге. Он на прошлой неделе вырубил сухостой в лесу на восточной границе, и я договорился, что нам привезут две телеги сухих поленьев за медяки. Это обошлось совсем дёшево — я отдал мелочь из своего кармана, потому что у лесника сейчас трудные времена, а он согласился на натурный обмен: дрова в обмен на соль. Я обещал ему мешок соли, когда Грета закупит, и он уже завтра привезёт первую телегу.

Томас выдохнул и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Что ещё... Я заказал гвозди и скобы у кузнеца, который работает с тем старьёвщиком, что нас познакомил с графом. Тот мастер оказался знакомым торговца, и мы договорились, что он сделает партию гвоздей и подков за оставшиеся мелочи. Я заплатил ему ползолотого за работу, и он сказал, что через неделю всё будет готово.

Он замолчал, прикинув в уме, ничего ли не упустил, и добавил:

— Из тех семи золотых, что вы мне дали, я потратил почти всё. Пять на зерно, ползолотого на уголь, ползолотого на гвозди и подковы, и ещё немного разменял на мелочи — верёвки, новые колёсные ободья для телег, несколько железных прутьев. Осталось около двух серебряных, которые я принёс обратно. Вот они, — он выложил на стол несколько мелких монет.

Я кивнула, принимая их. Затем перевела взгляд на Грету. Она допила чай и поставила кружку на стол, собираясь с мыслями.

— Госпожа, я закупила всё по списку, — начала она, голос её звучал ровно, но я заметила тень усталости. — Муку ржаную — три мешка, пшеничную — два. Это основа. Крупы: ячневая, гречневая, овсяная — в общем, около пяти пудов. Соли — два больших мешка. Сало и солонина — по три окорока, я нашла у мясника, который держит скот на севере, там цены дешевле, и он согласился дать нам скидку, потому что мы взяли сразу много. Сушёные грибы и травы — несколько связок. Масла — два кувшина. Ещё я купила свечи — около сотни, на всю зиму, если экономно жечь. Мыло и стиральный порошок — несколько кусков. И кое-что из мелочей: иголки, нитки, пуговицы, утюг для белья и новую метлу для кухни.

Она перевела дыхание, затем продолжила:

— Я уложилась ровно в пять золотых. Даже осталось немного — вот, — она протянула мне горсть медяков, — почти ползолотого. Я подумала, что его лучше сохранить на случай, если понадобится докупить что-то мелкое позже. Скажем, к зиме понадобятся тёплые вещи для челяди — можно будет прикупить шерсти.

Я приняла медь и положила в кошелёк, который лежал в ящике стола.

— Вы оба молодцы, — сказала я, глядя на них с теплотой. — Я не ожидала, что всё пройдёт так гладко. Вы многое сделали за эти три дня. Теперь у нас есть зерно, дрова, уголь и припасы. Замок сможет пережить зиму.

Томас кивнул, и в уголках его губ обозначилась лёгкая улыбка.

— Самое трудное было найти правильных людей и правильно договориться. Но у нас получилось. Главное, чтобы доставка прошла хорошо. Я завтра же проверю телеги и подготовлю место в кладовых для зерна.

— Я тоже, — сказала Грета. — К завтрашнему утру я освобожу полки в погребе, куда можно будет сложить всё, что привезут. Мы справимся.

Мы посидели ещё немного, обсуждая детали: как организовать хранение, кому поручить разгрузку, сколько времени займёт перенос зерна. Когда все вопросы были закрыты, Томас и Грета поднялись, поблагодарили за чай и ушли по своим делам.

Я осталась одна в малой гостиной. За окном уже смеркалось, и в комнате стало тихо. На столе ещё стояли пустые кружки. Я убрала их на поднос и задумчиво посмотрела в окно. Всё складывалось хорошо. Конечно, до весны ещё предстояло дожить, и неизвестно, какие сюрпризы принесёт зима. Но на сегодняшний день у меня было главное — уверенность, что мы не останемся без еды и тепла.

Глава 15

Прошло несколько дней. Жизнь в замке вошла в ровную, спокойную колею: утром я проверяла записи Греты, днём обходила хозяйство вместе с Томасом, вечерами сидела у камина и перебирала в голове дела. Осень вступала в свои права всё увереннее. Дни становились короче, и даже в полдень солнце уже не поднималось высоко, а по утрам на траве лежала густая роса, которая к обеду превращалась в холодную влагу. Я всё чаще куталась в шерстяную шаль, привезённую из моего мира, но чувствовала, что этого недостаточно. Замок, даже после ремонта крыши, оставался каменным и промозглым, и в длинных коридорах гуляли сквозняки, которые проникали в каждую комнату.

Однажды вечером я решила разобрать свой гардероб. Открыла деревянный сундук, который стоял в углу спальни, и выложила на кровать всё, что у меня было. Вещей оказалось немного: несколько лёгких летних платьев, которые я носила в первые дни, два шерстяных свитера, флисовая кофта, тёплые носки и непромокаемая куртка — всё то, что я взяла с собой, когда шагнула в портал. Всё это было удобным и качественным, но явно не рассчитанным на долгую зиму в старом каменном замке. Особенно меня беспокоило верхнее платье — лёгкая ткань, в которой я ходила по замку в прохладные осенние дни, уже не согревала.

Я постояла перед разложенными вещами, критически оглядывая их. Свитера ещё могли послужить, но они были тонкими, а зима здесь, судя по рассказам Греты, бывает суровой — с метелями, морозами и снегом, который лежит по нескольку месяцев. Мне нужны были плотные шерстяные платья, тёплая накидка, возможно, меховая оторочка на капюшон, и тёплое бельё. Всё это надо было шить или покупать, но готовой одежды в замке не было, а в городе я не видела лавок, где продавали бы вещи на любой вкус.

На следующее утро я позвала Томаса. Он пришёл в малую гостиную, где я уже сидела за столом, на котором лежал мой список.

— Томас, — сказала я, когда он сел. — Мне нужна твоя помощь. Зима приближается, а у меня нет тёплой одежды. Ты знаешь местных торговцев — где можно купить хорошую плотную ткань и пряжу?

Томас задумался, почесал подбородок.

— В городе есть пара лавок, где торгуют сукном и шерстью. Одна — у старого моста, держит её вдовый купец, он привозит товар из северных графств. Там и пряжа бывает, и плотная ткань. Но цены у него высокие. Вторая — на рыночной площади, там попроще, но ткань грубее. Для повседневной одежды сойдёт, а для верха — лучше у того, у моста.

— Тогда возьми два золотых, — сказала я, отсчитывая монеты из оставшихся тридцати восьми. — Купи плотного сукна на тёплое платье, тёплой пряжи — мотков пять-шесть, и, если останутся деньги, ещё тонкой шерсти для нижнего белья. Я хочу, чтобы мне сшили несколько вещей, но для этого нужна ткань и нитки.

Томас взял монеты и положил их в кошель на поясе.

— Я съезжу сегодня же, госпожа. К вечеру вернусь. Что-то ещё?

— Да, — добавила я, вспомнив о втором деле. — Когда вернёшься с покупками, я хочу, чтобы ты поездил по деревням и распустил слух: в замке нужны портнихи, умелые, которые работают с пряжей и плотной тканью. Пусть приходят те, кто умеет шить, вязать, кроить. Я заплачу им за работу и закрою вопрос с одеждой не только для себя, но и для челяди — им тоже понадобятся тёплые вещи к зиме.

Томас удивлённо поднял бровь, но кивнул.

— Это разумно, госпожа. У нас в деревнях есть несколько женщин, которые хорошо шьют. Я скажу им, чтобы приходили в замок через день-два. Думаю, найдутся желающие.

Он вышел, и я осталась одна, размышляя над тем, как много дел ещё предстоит. Через час я услышала стук копыт — Томас отправился в город.

Вернулся он уже затемно, когда в замке зажгли свечи. Я спустилась в холл и увидела его у входа, разгружающего телегу. Он привёз несколько тюков, перевязанных верёвками. Помогая ему перенести всё в малую гостиную, я развернула ткань и ахнула. Сукно было плотным, тёмно-зелёного цвета, с благородным матовым блеском. На ощупь — шершавое, но мягкое, приятно тяжёлое. Рядом лежал ещё один отрез — серо-синий, более грубый, но тоже добротный.

— Это для платьев, госпожа, — пояснил Томас. — Тёмно-зелёное — для вас, лучшего качества. Серое — для челяди, оно дешевле, но тоже тёплое. Пряжа — вот, — он указал на несколько мотков разного размера: от тонкой, почти кружевной, до толстой, грубой шерсти. — Я взял и тонкую, и толстую. Тонкая — для белья и чулок, толстая — для накидок и варежек. Истратил почти всё, что вы дали — два золотых ушли на ткань и пряжу. Осталось пара медяков.

Я поблагодарила его, положила мотки и отрезки на стол и сказала:

— Завтра утром поезжай по деревням. Начни с Нижних Глин, потом в Верхние Глины и Старое Костянище. Скажи людям, что герцогиня нанимает портних. Пусть приходят те, кто умеет шить, вязать, кроить. Я дам им жильё и еду на время работы, и заплачу за каждую сшитую вещь. И скажи им, что я хочу, чтобы они принесли свои инструменты — иглы, ножницы, напёрстки. Всё остальное я дам.

Томас кивнул и, прежде чем уйти, добавил с лёгкой усмешкой:

— Госпожа, в деревнях такого не слышали уже лет десять. Женщины будут рады. В последнее время никто не заказывал им работу. Хорошо, что вы о них вспомнили.

Он ушёл, и я осталась с мотками и тканью. На следующий день Томас уехал затемно, а я провела утро, разглядывая свою будущую одежду и представляя, как она будет согревать меня в долгие зимние вечера.

Вернулся Томас ближе к вечеру, уставший и продрогший, но довольный.

— Госпожа, — сказал он, снимая шапку и стряхивая с неё пыль. — Я объехал все три деревни. Рассказал о портнихах. Женщины заинтересовались. Я сказал, что вы примете их завтра к полудню в замке. Несколько человек точно придут: в Нижних Глинах — две вдовы, живут бедно, умеют шить хорошо; в Верхних — жена кузнеца, она и вяжет, и кроит; в Старом Костянище — девушка, её мать была портнихой, она у неё училась. Они уже собирают вещи.

Через день, к вечеру, в воротах замка начали появляться первые женщины. Они шли пешком, с узелками в руках, некоторые — с детьми. Я встретила их на крыльце и пригласила в малую гостиную, где уже были расставлены табуреты и приготовлен чай. Пять женщин, разного возраста, с уставшими, но любопытными лицами, смотрели на меня с осторожностью и надеждой.

Я улыбнулась и сказала:

— Добро пожаловать в замок. Я ищу умелые руки. Работа будет долгая, но я обещаю, что вы не останетесь без дела и без платы. Проходите, садитесь, я всё расскажу.