Герцог, я хочу развод!

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, сквозь пелену сна. Мия еще не открывала глаз, но тело уже знало то, чего разум пока не хотел принимать. Было холодно.

Она зябко повела плечом, инстинктивно пытаясь найти источник тепла — большое, сильное тело мужа, к которому так привыкла за годы брака. Рука сама потянулась на его половину кровати, но пальцы встретили лишь пустоту и гладкую, давно остывшую простыню.

Глаза распахнулись.

Мия приподнялась на локте и посмотрела на смятую подушку рядом. На ней не было даже вмятины. Андриас не просто встал рано — он вообще не ложился. Горькая волна узнавания накрыла с головой.

Вчера.

Она зажмурилась, проваливаясь в воспоминания. Вчера они снова говорили на повышенных тонах. Из-за чего? Из-за его вечного отсутствия. Она просила его остаться, побыть с ней и Лилией, а он смотрел на нее своим непроницаемым взглядом и говорил, что дела не ждут. Что герцогство требует его внимания.

Слова летели, как камни. Она кричала, что устала быть одна. Он молчал, и это молчание было хуже любых оскорблений. А потом Андриас просто развернулся и ушел. В кабинет. В свою крепость, куда ей вход был заказан, когда он «работает».

Мия провела ладонью по лицу, прогоняя остатки сна и горечь воспоминаний. Хватит раскисать.

Она резко села на кровати и посмотрела на часы на прикроватном столике. Половина седьмого утра. Раннее, слишком раннее время для герцогини, которая обычно вставала позже. Но Андриас всегда был жаворонком.

Может, он еще здесь? Может, пьет кофе в столовой?

Тонкий лучик надежды, глупой и девической, заставил ее сердце биться быстрее. Она быстро накинула халат — нежный шелк цвета слоновой кости — и, сунув ноги в мягкие туфельки, почти бесшумно выскользнула из спальни.

В коридоре было тихо, лишь где-то внизу слышались приглушенные голоса прислуги. Мия быстро спустилась по широкой лестнице, обгоняя собственные мысли, и вошла в столовую.

Но столовая была пуста.

Идеально накрытый стол на двоих сиял чистотой скатерти, но стул Андриаса был пуст, а приборы даже не тронуты. В камине лениво догорали угли.

Дворецкий, пожилой мистер Хьюз, появился в дверях так бесшумно, словно материализовался из воздуха.

— Доброе утро, ваша светлость. — Его голос был ровен и почтителен.

— Доброе утро, Хьюз. — Мия старалась, чтобы голос звучал спокойно. — Герцог уже завтракал?

— Никак нет, ваша светлость. Его светлость изволили уехать на рассвете. Сказали, что срочные дела в городе и чтобы его не ждали к завтраку.

— На рассвете... — эхом повторила Мия.

— Да, ваша светлость. Его светлость просили передать, что вернется к ужину. Возможно, поздно.

Возможно, поздно. Стандартная формулировка. Она слышала ее сотни раз. «Возможно» означало «скорее всего, не жди», «поздно» означало «когда ты уже будешь спать».

— Благодарю, Хьюз. — Мия кивнула, и дворецкий бесшумно исчез.

Она стояла посреди огромной столовой, где даже эхо терялось под высокими лепными потолками, и чувствовала себя не женой, не герцогиней, а случайной гостьей. Соседкой по дому, которую терпят из вежливости.

Андриас уехал, даже не попрощавшись. Не зашел в спальню, не поцеловал в щеку, не сказал «до вечера». Просто исчез, как тень, оставив после себя лишь остывшую простыню и пустоту, которая с каждым днем становилась все больше.

Мия подошла к столу, провела пальцем по идеально отполированной поверхности. Вчера она кричала. Сегодня у нее не осталось сил даже на слезы. Только привычная, ноющая пустота внутри.

Она опустилась на стул и поняла, что завтракать ей совсем не хочется.

Взгляд скользнул по столу — идеально сервированному, словно для кого-то важного, но пустому. Серебряные крышки на блюдах хранили тепло, которого Мия не хотела. Фарфоровые чашки с тончайшей росписью, хрустальные вазы с живыми цветами, которые садовник менял каждое утро, — все это выглядело как декорация к пьесе, в которой у нее не было ролей.

И тут она заметила.

Между чайной чашкой и вазой с пионами лежал небольшой листок бумаги. Аккуратно сложенный, почти незаметный. Мия протянула руку, и пальцы дрогнули, когда она коснулась плотной герцогской бумаги с вензелем.

Она развернула записку.

Почерк Андриаса — резкий, стремительный, с острыми углами букв. Она узнала бы этот почерк из тысячи. Тем же почерком он писал ей страстные письма в те времена, когда они только познакомились. Тогда каждая буква дышала ожиданием, каждая строчка была полна обещаний.

Сейчас же…

Мия прочитала текст один раз. Потом второй. Потом третий, словно надеясь, что между строк проступит что-то еще, какой-то скрытый смысл, которого она не заметила с первого взгляда.

«Уехал по делам. Будет ужин — не жди. Андриас»

Восемь слов. Восемь сухих, официальных, ледяных слов. Ни «любимая», ни «милая», ни даже холодное «герцогиня». Просто имя. Андриас. Как на деловой бумаге. Как на контракте с партнерами.

Мия перечитала записку в четвертый раз, и в груди что-то болезненно сжалось.

Ни «доброе утро». Ни «целую». Ни «скоро вернусь, скучаю». Ни одного теплого слова, ни одного намека на то, что она для него больше чем просто соседка по дому. Даже «не жди» прозвучало не как забота — «не трать на меня время», — а как приказ: я вернусь, когда сочту нужным, а ты делай что хочешь.

Она провела пальцем по чернильным линиям, чувствуя легкую шероховатость бумаги. Когда-то этими же пальцами он гладил ее волосы. Когда-то он писал ей письма на несколько страниц, где каждая строчка дышала нежностью. Когда-то он ждал ее у алтаря с таким выражением лица, что она поверила: их брак будет вечным, их любовь — нерушимой.

Где теперь тот Андриас?

Где тот мужчина, который смотрел на нее так, словно она была единственным светом в его темном мире?

Мия почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сжала записку в кулаке, смяв хрупкую бумагу в тугой комок. Пальцы побелели от напряжения. Она хотела швырнуть этот комок в стену, хотела сжечь его в камине, хотела разорвать в клочья и развеять по ветру, чтобы ни единого следа не осталось от этого унизительного равнодушия.

Но рука замерла на полпути.

Мия медленно разжала пальцы, расправляя смятый листок. Чернила немного размазались, почерк стал неровным, но она все равно аккуратно расправила каждую складочку, разгладила на столе, возвращая записке первоначальный вид.

Она знала, что сделает сейчас. И знала, что это глупо. Жалко. По-девически наивно.

Но она все равно поднесла листок к лицу, вдохнула едва уловимый запах — его одеколон, сандал и бергамот, смешанный с чернилами и бумагой. Тот самый запах, который когда-то сводил ее с ума. Тот самый, которым пропитаны его рубашки, его подушки, его половина кровати.

Мия сложила записку вчетверо и сунула в карман халата. Туда, где у нее уже хранилось несколько таких же — за последние месяцы набралось с десяток. Короткие, сухие, обрывистые. Ни одного лишнего слова. Ни одной улыбки. Но это было все, что осталось от его внимания. Крохи, которые она собирала, как нищенка подбирает монеты с мостовой.

Боже, до чего же я докатилась, — подумала Мия, чувствуя, как щиплет глаза.

Она сжала записку в кармане, словно та могла согреть ее. Но холод шел не снаружи — он проник внутрь много месяцев назад, когда она поняла, что ее муж превратился в незнакомца.

Служанка, которую Мия не заметила в дверях, тихо спросила:

— Ваша светлость, подавать завтрак?

Мия подняла взгляд. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она находится и кто она такая. Герцогиня Хоторн. Жена одного из самых влиятельных людей королевства. Мать маленькой Лилии. Женщина, которая когда-то была счастлива.

— Чай, пожалуйста, — ответила она, и голос прозвучал чужим, безжизненным.

Служанка исчезла, и через минуту перед Мией появился чайник с ароматным «Эрл Грей». Пар поднимался над тонким фарфором, но Мия не спешила наливать себе чашку. Она сидела, глядя в одну точку на скатерти, и слушала тишину.

Столовая была огромной. Лепнина на потолке, тяжелые портьеры на окнах, длинный дубовый стол, за которым могло разместиться тридцать человек. Но сейчас за ним сидела только она. Одна. В полной тишине.

Мия взяла чайник, налила чай в чашку. Звук льющейся жидкости показался оглушительным в этой тишине. Она поднесла чашку к губам и сделала глоток.

Чай был теплым, но не горячим. Он остывал, пока она разглядывала записку. Еще несколько минут — и он станет ледяным. Как и все в ее жизни.

Она сделала еще один глоток, потом еще. Вкус не чувствовался — только горечь, которая давно поселилась на языке. Мия поставила чашку на блюдце и отодвинула от себя, понимая, что больше не может.

Взгляд снова упал на записку, которую она спрятала в карман. Тонкая бумага неприятно покалывала через шелк халата. Мия прижала руку к карману, словно боялась, что записка исчезнет, растворится, как растворялся в тумане экипаж мужа каждое утро.

«Уехал по делам»

Какие у него дела? Она уже и не спрашивает. Раньше интересовалась, пыталась вникнуть в его заботы, предлагала помощь. Но каждый раз натыкалась на ледяную стену. «Это не женское дело, Мия. Не беспокойся». Ей казалось, что он просто не хочет с ней разговаривать. Не хочет делиться. Не хочет быть с ней.

«Будет ужин — не жди»

И она не ждала. Научилась. Перестала. Теперь она ужинает одна или с Лилией, если дочь не засыпает слишком рано. Она привыкла к пустому стулу напротив. Привыкла к тишине. Привыкла к тому, что в доме, который должен быть ее крепостью, она чувствует себя лишней.

Мия оглядела столовую, и ей показалось, что стены сдвигаются, становятся ближе, давят. Портреты предков Хоторнов на стенах смотрели на нее с высоты своих золоченых рам. Они судили. Она это чувствовала. Ей здесь не место. Она здесь случайность. Ошибка.

Воспоминание всплыло неожиданно: их первый ужин в этом доме, сразу после свадьбы. Андриас тогда сидел напротив и не сводил с нее глаз. Он наливал ей вино, смеялся над ее шутками, накрывал своей ладонью ее руку и шептал: «Я так долго тебя ждал». Она тогда чувствовала себя королевой. Самой желанной, самой любимой.

Где тот Андриас? Когда он исчез?

Мия закрыла глаза, пытаясь вспомнить тот день, когда все изменилось. Может, когда родилась Лилия? Или когда его отец умер и на него свалилось герцогство? Или когда она впервые осмелилась возразить ему при посторонних?

Она не знала. Перемены были постепенными, как лед, который намерзает на окне — сначала незаметно, а потом уже не отогреть. Сначала он стал реже брать ее за руку. Потом перестал оставлять нежные записки. Потом перестал приходить к ней в спальню. А теперь они живут как соседи по лестничной клетке — вежливо, отстраненно, чуждо.

Мия открыла глаза и посмотрела на чай. Он окончательно остыл. На поверхности образовалась тонкая пленка, которую она не заметила бы, если бы не это проклятое безделье, заставляющее замечать каждую мелочь.

Она снова опустила руку в карман, нащупала сложенную записку и достала ее. Развернула. Восемь слов смотрели на нее с обвиняющей прямотой.

— Я герцогиня Хоторн, — прошептала Мия, обращаясь то ли к записке, то ли к себе, то ли к портретам на стенах. — Я мать его ребенка. Я ношу его имя. Я ношу его кольцо. Я заслуживаю большего, чем восемь ледяных слов.

Голос прозвучал твердо, но в душе эхом отозвалась слабость. Она знала, что ничего не сделает. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый. Она будет терпеть, надеяться, ждать. Потому что любит. Потому что есть Лилия. Потому что она дала клятву.

Но сегодня что-то изменилось. Мия чувствовала это — как чувствуют приближение грозы за час до первого раската грома. Что-то внутри нее сломалось или, наоборот, начало собираться в новую, неведомую силу.

Она снова сложила записку и убрала в карман. Встала из-за стола, даже не притронувшись к завтраку. Служанка в дверях удивленно подняла брови, но промолчала.

— Я в детской, — бросила Мия на ходу. — Если герцог пришлет весточку…

Она запнулась. Что? Что она скажет? Передать, что она его ждет? Что она скучает? Что она устала быть невидимкой?

— Передайте, что Лилия будет рада его видеть, — закончила она сухо.

Служанка кивнула, а Мия вышла из столовой, чувствуя спиной тяжелые взгляды портретов. В кармане лежала холодная записка, в груди — холодная пустота.

Она поднималась по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, словно ноги наливались свинцом. В голове крутились одни и те же мысли: почему, зачем, сколько можно, что я сделала не так, почему он меня больше не любит, почему я стала для него пустым местом?

На площадке второго этажа она остановилась, прислонилась лбом к прохладной стене. Веки дрожали, но слезы не шли. Выплакала вчера. После того, как он ушел в кабинет, она проплакала до полуночи, уткнувшись в его подушку, вдыхая запах, который постепенно исчезал, выветривался, как исчезала их любовь.

Сейчас внутри была только пустота.

Мия выпрямилась, одернула халат, поправила волосы. Она герцогиня. У нее есть дочь, которая нуждается в ней. Которая смотрит на нее каждое утро и ждет улыбки. Ради Лилии она должна держаться.

Она сделала глубокий вдох, медленный выдох, и пошла дальше по коридору, оставляя за спиной пустую столовую, остывший чай и холодную записку, которая уже слилась с теплом ее тела, прижатая к сердцу.

В детской ее ждал свет.

А в кармане — очередное доказательство того, что ее брак превратился в красивые декорации без настоящей жизни.

Мия толкнула дверь детской и, увидев сонное личико Лилии, заставила себя улыбнуться.

— Доброе утро, моя радость.

Голос Мии прозвучал мягко, почти нежно, хотя внутри все еще ныла холодная пустота, оставленная утренним одиночеством и восемью ледяными словами. Но здесь, на пороге детской, она оставила эту тяжесть за дверью. Здесь был другой мир.

Маленькая Лилия лежала в кроватке, растрепанная, сонная, но уже улыбающаяся. У нее были светлые волосы, такие же, как у матери, но глаза — темные, глубокие, с хитринкой — достались от отца. Когда Лилия смотрела так, Мии казалось, что она видит маленького Андриаса — того, каким он был до того, как герцогство и гордость превратили его в холодного незнакомца.

— Ма-ма! — радостно залепетала девочка, путая слоги и протягивая пухлые ручки через ограждение кроватки.

Мия подошла, наклонилась и подхватила дочь на руки. Лилия обхватила ее за шею, уткнулась теплым носом в щеку и засмеялась — звонко, беззаботно, так, как умеют смеяться только дети, не знающие, что в мире существует холод, одиночество и браки, превратившиеся в лед.

Этот смех растопил что-то внутри Мии. Она прижала дочь крепче, вдыхая молочный запах детского тела, смешанный с ароматом лавандового масла, которым служанки купали Лилию. В этом запахе было столько жизни, столько чистоты, что на глаза снова навернулись слезы — но на этот раз не от горечи, а от облегчения.

— Ты уже проснулась, моя сладкая? — прошептала Мия, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо дочери. — Хорошо спала?

— Ли-ля спа-а-а! — Лилия вытянула губки трубочкой, изображая, как она спала. — А мама? Мама спа?

— Мама тоже спала, — солгала Мия, потому что ночью она в основном плакала.

Лилия, кажется, не поверила. Она нахмурила свои тонкие бровки, как это делал Андриас, когда был недоволен отчетом управляющего, и приложила ладошку к Мииной щеке.

— Мама грус-сная? — спросила она, выговаривая слова с трудом, но с такой серьезностью, что Мия невольно улыбнулась.

— Нет, радость моя. Теперь не грустная.

Она поцеловала дочь в лоб, в обе щечки, в кончик носа. Лилия хихикала, отмахивалась, потом сажала ответные мокрые поцелуи, от которых Миино лицо становилось влажным, а на душе — чуточку теплее.

— Пойдем завтракать, — сказала Мия, перехватывая дочь поудобнее, и вышла из детской в маленькую столовую, предназначенную для семейных трапез.

Здесь, в отличие от парадной столовой внизу, было уютно. Небольшой круглый стол, мягкие стулья с вышитыми сиденьями, окна, выходящие в сад, где по утрам пели птицы. Мия часто завтракала здесь с Лилией, когда Андриас уезжал. А он уезжал почти всегда.

Она усадила дочь на высокий детский стульчик, надела на нее нагрудник с вышитыми медвежатами и пододвинула тарелку с мягкой кашей, рядом лежала миска с клубникой.

— Каша! — Лилия скривилась.

— Каша полезная, — терпеливо сказала Мия, пододвигая ложку. — Скушай пять ложечек, и потом можно будет ягодку.

— Пять? — Лилия подняла растопыренную ладошку, показывая все пять пальцев.

— Пять.

— Мно-о-ого, — протянула девочка, но ложку взяла и начала усердно, хотя и не очень аккуратно, отправлять кашу в рот.

Мия наблюдала за ней, и в груди разливалось тепло, которого так не хватало внизу, в пустой столовой с холодным чаем и безмолвными портретами. Лилия была ее светом. Ее якорем. Единственным, что не давало ей окончательно утонуть в пучине отчаяния.

— Умница, — похвалила Мия, когда дочь, с горем пополам, справилась с пятью ложками. — А теперь клубничка.

Она поднесла к губам Лилии яркую ягоду, и девочка радостно открыла рот, выпачкав щеки в соке. Мия рассмеялась — искренне, легко, впервые за сегодняшнее утро.

— Ты вся испачкалась.

Она взяла салфетку и принялась вытирать дочь, но Лилия вырывалась, хихикала и пыталась стащить со стола еще одну ягоду. Маленькая разбойница.

После завтрака Мия отнесла Лилию в гостиную, где были разложены игрушки. Девочка сразу увлеклась деревянным пони на колесиках, принялась катать его по ковру, что-то бормоча себе под нос. Мия села рядом, наблюдая, как дочь создает свой маленький мир, где есть место только радости.

Она взяла мягкую куклу и поднесла к пони.

— А кто это у нас? — спросила она игриво. — Кукла хочет покататься на пони. Можно?

Лилия подняла голову, оценивающе посмотрела на куклу, на пони, потом на маму.

— Можно, — разрешила она великодушно. — Но пони устал. Он спать хочет.

— Тогда пусть спит, — согласилась Мия, укладывая пони на воображаемую подушку.

Они играли так с полчаса — строили башни из кубиков и с восторгом их разрушали, читали книжку с картинками про котенка, который потерял маму и потом нашел, пели песенку про дождик. Лилия сидела на коленях у Мии, прижавшись спиной к ее груди, и Мия чувствовала, как маленькое сердечко бьется ровно и спокойно.

В эти минуты она почти забывала о том, что произошло утром. Почти.

Но когда Лилия, утомленная играми, прислонилась к ней и начала тереть глаза кулачком, собираясь вздремнуть перед обедом, мысль — та самая, которую Мия гнала от себя все утро, — прокралась в голову.

«Мы нужны ему? Или мы просто часть интерьера?»

Она посмотрела на дочь, на ее расслабленное личико, на пухлые губки, сложенные бантиком. На маленькие пальчики, вцепившиеся в мамину рубашку, словно Лилия боялась, что мама тоже исчезнет, как исчезает каждое утро папа.

Нужны ли мы ему?

Она вспомнила, как Андриас смотрит на Лилию. Иногда, когда он думает, что никто не видит, в его взгляде мелькает что-то теплое, что-то настоящее. Но эти мгновения длятся секунды, а потом маска возвращается, и он снова становится герцогом, у которого нет времени на дочь.

Он любит Лилию? Мия не сомневалась — да. Но его любовь была какой-то... далекой. Как солнце зимой — светит, но не греет. Он покупал игрушки, лучших нянь, выписывал лучших врачей. Но когда девочка в последний раз сидела у него на коленях? Когда он в последний раз читал ей сказку? Когда целовал перед сном?

Мия не могла вспомнить.

«А я? Я ему нужна?»

Этот вопрос был еще болезненнее. Когда-то она была для него всем. Теперь она — хозяйка дома, мать его ребенка, герцогиня, которая должна сидеть в своих покоях и не мешать. Она стала мебелью. Красивой, дорогой, но мебелью. К которой привыкли, но которую перестали замечать.

— Мама? — Лилия приоткрыла один глаз, почувствовав, что мама напряглась. — Мама пла-кать?

— Нет, милая, — прошептала Мия, сглатывая ком. — Мама просто задумалась.

— О чем?

— О том, как мы с тобой красиво живем.

Лилия, удовлетворившись ответом, снова закрыла глаза и через минуту засопела ровно, погружаясь в утренний сон. Мия осторожно перенесла ее на диванчик, укрыла легким пледом и подошла к окну.

Из окна детской был виден въезд в поместье — широкая аллея, обсаженная старыми дубами, и ворота, за которыми начиналась дорога в город.

Мия смотрела на эту аллею и вспоминала, как когда-то стояла здесь же, с новорожденной Лилией на руках, и ждала возвращения Андриаса из Лондона. Как сердце билось быстрее, когда экипаж показывался в воротах. Как она бежала вниз, чтобы встретить его. Как он целовал ее, усталый, но счастливый.

Теперь она не бежит.

Теперь она смотрит, как экипажи уезжают, а не приезжают.

Прямо сейчас, в этот самый момент, по аллее тянулась вереница экипажей. Один, второй, третий. Люди герцога разъезжались по делам, исполняли его приказы, везли его письма и распоряжения. А самого Андриаса не было.

Он уехал на рассвете, оставив холодную записку и холодную постель.

Мия провела пальцами по стеклу. За окном был прекрасный летний день — солнце заливало сад, птицы пели, цветы благоухали. Но она чувствовала только холод.

Она посмотрела на спящую Лилию, на ее безмятежное лицо, и сердце сжалось.

Ради дочери я должна что-то менять.

Потому что Лилия растет. Она уже начинает задавать вопросы. «Почему папа не завтракает с нами?», «Почему папа не играет со мной?», «Почему папа не спит с нами?». Скоро вопросов станет больше. А потом Лилия вырастет и подумает, что так и должно быть. Что мужья не должны любить жен. Что отцы не должны обнимать дочерей. Что семья — это просто красивая картинка, за которой нет тепла.

Мия не хотела этого для своей дочери.

Она не хотела, чтобы Лилия выросла в доме, где любовь — это товар, которого вечно не хватает. Где мать плачет по ночам, а отец даже не замечает этого. Где единственное тепло исходит от маленьких детских рук, обнимающих за шею.

Она должна что-то сделать.

Сегодня утром, когда она читала холодную записку, что-то внутри нее переломилось. Не громко, не эффектно, но необратимо. Как ветка, которая долго гнется под ветром, а потом — раз! — и ломается. Мия чувствовала себя этой веткой. Она гнулась три года. И сегодня утром треснула.

Но она не сломалась. Нет. В ней проснулось что-то новое — не отчаяние, а решимость. Если Андриас не хочет замечать их, она заставит. Если он забыл, что такое семья, она напомнит. Если он не может дать им тепло, она найдет способ его разбудить.

Или уйдет.

Эта мысль, которая раньше казалась невозможной, сейчас не испугала ее. Уйти. Забрать Лилию и уйти. К матери? Да, даже к матери, где тесно и шумно, но где хотя бы не будет этой ледяной пустоты. Где она не будет чувствовать себя частью интерьера. Где она будет просто Мией, а не герцогиней, которую терпят.

Но пока это была только мысль. Только начало. Мия знала, что просто так уйти не получится. Андриас не отпустит. Он гордый, он не позволит себе ударить в грязь лицом перед обществом. Развод герцога — это скандал. А Андриас ненавидел скандалы.

Значит, нужно действовать иначе.

Мия смотрела на уезжающие экипажи, и в голове медленно, словно просыпаясь после долгой спячки, формировался план. Не четкий еще, не продуманный, но уже живой. Она больше не будет молчать. Она больше не будет терпеть. Она больше не будет ждать у моря погоды, когда ее муж, герцог Андриас Клермонт Хоторн, соизволит вспомнить, что у него есть жена и дочь.

— Я больше не буду ждать, — прошептала она в стекло, глядя, как последний экипаж скрывается за воротами.

На душе было пусто и холодно. Но в этой пустоте прорастало что-то новое. Горькое, тяжелое, но живое. Решимость.

Мия отошла от окна, подошла к спящей Лилии и поправила сползший плед. Девочка вздохнула во сне, улыбнулась чему-то своему, детскому, и перевернулась на другой бок.

— Я сделаю так, чтобы ты росла в любви, — тихо сказала Мия, гладя дочь по мягким волосам. — С папой или без него. Но лучше — с папой. Я верю, что он еще вернется. Не в этот дом — он и так здесь. Он вернется к нам. Настоящий Андриас. Тот, которого я полюбила.

Она наклонилась и поцеловала дочь в макушку.

— А если нет... что ж, тогда мы начнем новую жизнь. Вдвоем. И это будет лучше, чем быть красивой мебелью в чужом доме.

За окном утро вступало в свои права, солнце поднималось выше, заливая детскую золотым светом. Мия стояла у окна, стройная, бледная, с решительно сжатыми губами, и смотрела на дорогу, по которой уехал ее муж.

Глава 2

Вечер опустился на особняк Хоторнов мягкой бархатной темнотой, и Мия была благодарна этому спокойному часу, потому что он принадлежал только ей и Лилии. Весь день она продержалась — не плакала, не жаловалась, даже улыбалась, когда дочь задавала свои бесконечные вопросы. Но к вечеру усталость навалилась тяжелым грузом, и единственное, чего ей хотелось — это забраться в кровать и провалиться в сон, где нет холодных записок, пустых стульев и мужчин, которые уходят на рассвете.

Но сначала — Лилия.

Девочка сидела на коленях у матери, прижавшись теплым боком, и слушала сказку. Мия читала мягким, убаюкивающим голосом, перелистывая страницы старой книги с потрепанным корешком — той самой, которую ей когда-то читала ее собственная мать в другой жизни, когда мама была не вечно недовольной женщиной, а просто мамой.

— И принц подошел к спящей красавице, — читала Мия, — и поцелуй его был так нежен, что она открыла глаза и улыбнулась…

Лилия слушала, открыв рот, и Мия видела, как в темных глазах дочери отражается пламя свечи. Такие серьезные глаза для такого маленького человека. И такие похожие на глаза Андриаса.

— Мама, а папа — принц? — спросила Лилия, когда Мия замолчала, чтобы перевернуть страницу.

Вопрос застал врасплох. Мия замерла, не зная, что ответить. Принц ли Андриас? Когда-то она думала, что да. Когда-то он был для нее всем — и принцем, и рыцарем, и единственным мужчиной на свете. Сейчас… сейчас она не знала.

— Папа — герцог, — сказала Мия, выбирая нейтральный ответ. — Это почти как принц.

— А герцог целует принцесс? — не унималась Лилия, теребя край маминого рукава.

Мия улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Она наклонилась и поцеловала дочь в макушку.

— Когда-то целовал. А теперь давай спать, моя сладкая. Уже поздно.

Лилия хотела возразить — она всегда хотела «еще немножко», — но сон уже брал свое. Глаза слипались, дыхание становилось ровнее. Мия уложила ее в кроватку, поправила одеяло, положила рядом любимую плюшевую овечку, которую Лилия называла «Бе-бе».

— Спокойной ночи, радость моя, — прошептала Мия, касаясь губами теплого лба.

— Папа придет? — прошептала Лилия сквозь сон.

Мия замешкалась с ответом на долю секунды.

— Поспи, маленькая. Утром все узнаешь.

Она задула свечу и вышла из детской, оставив дверь приоткрытой — на случай, если дочь проснется и позовет. В коридоре было темно и тихо. Мия постояла минуту, прислушиваясь к себе, и поняла, что не хочет идти в спальню. В спальне ее ждала пустая половина кровати и смятая подушка, которая уже не пахла Андриасом. В спальне было холодно.

Она спустилась вниз.

Гостиная встретила ее полумраком. Слуги уже погасили большую люстру, оставив только несколько канделябров по углам. Мягкий свет свечей танцевал на стенах, выхватывая из темноты тяжелые портьеры, лепнину на потолке, натюрморты в золоченых рамах. Мия прошла к дивану, взяла с этажерки книгу — ту самую, которую пыталась читать уже третью неделю, — и опустилась на мягкие подушки.

Книга была скучной. Или это ей было скучно? Она раскрыла наугад, пробежала глазами по строчкам, но смысл ускользал, слова расплывались. Мысли были далеко — они кружили вокруг одного и того же вопроса: придет ли он сегодня?

Она знала, что надеяться глупо. Андриас предупредил — вернется поздно. «Будет ужин — не жди». Он не обещал быть к ужину, он вообще ничего не обещал. Но в глубине души, вопреки разуму, теплилась крошечная искра надежды. Может быть, сегодня он вернется раньше. Может быть, он соскучился. Может быть, он вспомнил, что у него есть дочь, которая ждала его с рисунком, и жена, которая…

Что? Которая тоже ждет? Которая уже устала ждать?

Мия захлопнула книгу и отложила в сторону. Читать не хотелось. Сидеть без дела — тоже. Она встала, подошла к окну, отодвинула портьеру. На улице было темно, лишь редкие фонари мерцали вдоль аллеи, теряясь в глубине парка. Ни одного экипажа. Ни одной души.

Она вернулась на диван, снова взяла книгу, снова отложила. Потом подошла к камину, поправила дрова, хотя они горели ровно. Потом села в кресло у окна, чтобы видеть въезд, но тут же встала, потому что сидеть было невыносимо.

Что я делаю? — спросила она себя. Сижу и жду, как верная собака?

Но ответа не было. Только глухая, тянущая боль в груди, которая появлялась каждый раз, когда она думала о муже. Боль, смешанная с обидой, с тоской, с чем-то еще, чему она не хотела давать имени.

Часы в холле пробили девять. Потом десять. Мия слышала каждый удар — гулкий, мерный, отсчитывающий минуты ее ожидания. Слуги бесшумно скользили по дому, гася свет, проверяя замки. Дворецкий Хьюз заглянул в гостиную, увидел ее, хотел что-то спросить, но Мия лишь покачала головой. Она не хотела ни чаю, ни ужина, ни компании.

— Ваша светлость, может быть, прикажете подать ужин? — все же спросил Хьюз.

— Не нужно, — ответила Мия. — Я не голодна.

Хьюз помедлил, словно хотел добавить что-то еще, но воспитание взяло верх. Он поклонился и исчез, оставив Мию одну в полумраке гостиной.

Часы пробили одиннадцать.

Мия сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги и накинув на плечи теплую шаль. Свечи оплыли, оставляя на подсвечниках восковые наплывы. Книга так и лежала на диване нетронутая. Она не читала — она слушала тишину.

В доме было тихо. Слишком тихо. В такие минуты Мии казалось, что она одна во всем особняке, одна во всем мире. Только часы отбивают секунды, да ветер за окном шуршит листвой.

Она думала о том, как все начиналось. Как они познакомились на балу у графа Эшфорта, где она, восемнадцатилетняя Мия Дешар, дочь обедневшего виконта, чувствовала себя белой вороной среди сияющих титулов и богатых нарядов. Он подошел к ней, когда она стояла у окна, чувствуя себя чужой и ненужной. «Вы слишком прекрасны, чтобы стоять в одиночестве», — сказал он. И она поверила.

Она верила ему три года. Верила, когда он писал ей письма на несколько страниц. Верила, когда приезжал за сто миль, чтобы увидеть ее на пять минут. Верила, когда стоял у алтаря и смотрел на нее так, словно она была единственным светом в его жизни.

А потом родилась Лилия, и что-то сломалось. Или не сломалось, а просто... угасло. Как эти свечи. Сначала горело ярко, потом начало мерцать, а теперь остались только оплывшие огарки и холодный воск.

Часы пробили полночь.

Двенадцать ударов, гулких, тяжелых, словно молотом по сердцу. Мия вздрогнула, очнувшись от своих мыслей. Полночь. Андриас обещал вернуться к ужину. Ужин был шесть часов назад. Значит, он не придет. Или придет, но уже под утро, когда она будет спать, и утром она снова найдет на столе холодную записку с восемью ледяными словами.

Она уже хотела встать, чтобы подняться наверх и попытаться уснуть, как вдруг услышала — сквозь тишину, сквозь стук собственного сердца — звук за окном. Гул колес по гравию, фырканье лошадей, голоса.

Экипаж.

Мия замерла, не дыша. Сердце забилось быстрее, и она мысленно обругала себя за эту глупую, девичью реакцию. Она не должна была радоваться. Она не должна была ждать. Но тело жило своей жизнью, и ладони вдруг стали влажными, а дыхание перехватило.

Она слышала, как хлопнула дверца, как зазвучали шаги на гравии — тяжелые, усталые, такие знакомые. Потом шаги стихли на крыльце, потом в холле раздался голос, что-то спрашивающий у дворецкого. Голос Андриаса — низкий, с хрипотцой, как всегда после долгого дня.

Мия пригладила волосы, поправила шаль. Она не знала, зачем делает это — он все равно не смотрит. Он никогда не смотрит. Но привычка быть красивой для него въелась в кровь.

Шаги приближались. Мия сидела в кресле, сжав пальцы в замок, и смотрела на дверь.

Дверь открылась.

Андриас вошел в гостиную, и первое, что почувствовала Мия — запах. Запах города, табака, дорогой кожи его портфеля и того самого одеколона, сандал и бергамот, от которого у нее когда-то кружилась голова. Сейчас голова не кружилась. Сейчас все внутри сжалось в тугой ком.

Он был в темно-сером сюртуке, расстегнутом, с небрежно повязанным галстуком. Темно-русые волосы, всегда идеально уложенные утром, растрепались, и одна прядь упала на лоб. Лицо — усталое, бледное, с резкими тенями под глазами. В одной руке он держал портфель, набитый бумагами, в другой — перчатки, которые начал снимать еще на ходу.

Он не заметил ее.

Или сделал вид, что не заметил. Мия уже не могла различить — то ли он действительно настолько устал, что не видел ничего вокруг, то ли его равнодушие стало настолько совершенным, что он перестал замечать ее присутствие, как не замечают мебель или стены.

Андриас прошел к камину, бросил перчатки на ближайший столик, поставил портфель на пол. Потом протянул руки к огню, потирая замерзшие пальцы. Весной ночи были еще холодными, и в камине, по распоряжению Мии, все еще топили.

Он стоял к ней спиной. Широкие плечи, узкая талия, идеальный силуэт, который когда-то заставлял ее задерживать дыхание. Сейчас она смотрела на его спину и чувствовала только глухое, нарастающее раздражение. Оно копилось весь день — с того момента, как она нашла на столе холодную записку, и до этой секунды, когда он вошел, даже не посмотрев в ее сторону.

Он не спросил, как прошел день. Не спросил, как Лилия. Не спросил, почему она сидит одна в темноте в полночь. Он просто прошел мимо, как проходил мимо каждую ночь, и грел руки у огня, словно она была пустым местом.

Раздражение поднялось из груди к горлу, обжигая.

Мия медленно, очень медленно, взяла книгу, которую так и не прочла. Она смотрела на Андриаса, на его спину, на его руки у огня, и чувствовала, как внутри что-то закипает. Не гнев — нет, гнев требует сил, которых у нее уже не было. Это было что-то другое. Глухая, давно копившаяся обида, которая наконец прорвала плотину.

Она закрыла книгу.

Звук получился резким — сухой, хлесткий хлопок, разорвавший тишину гостиной. В тишине полуночи он прозвучал как выстрел.

Андриас вздрогнул.

Он медленно повернулся, и на его лице мелькнуло удивление — словно он только сейчас понял, что в комнате есть кто-то еще. Словно он не заметил ее, когда входил. Словно она была призраком, который внезапно обрел плоть и голос.

Их взгляды встретились.

Мия смотрела на него в упор, не отводя глаз. В ее серо-зеленых глазах, в которых утром стояли слезы, сейчас горел ровный, холодный огонь. Она не улыбнулась, не спросила, как прошел день, не предложила ужин, как делала раньше, надеясь на каплю его внимания. Она просто смотрела на него, сжав в руках закрытую книгу, и молчала.

Впервые за долгое время она не побежала к нему. Не бросилась с поцелуями и вопросами. Не попыталась раздеть, накормить, согреть. Она сидела в кресле, прямая, как струна, и молчала.

И в этом молчании было больше слов, чем она могла бы сказать.

Андриас замер. Его руки, все еще протянутые к огню, опустились. Он смотрел на нее, и на его лице медленно проступало понимание — что-то изменилось. Что-то было не так. Она была не такой, как всегда.

В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Тишина, в которой можно было услышать, как догорают свечи, как потрескивают угли в камине, как бьются два сердца — одно отчаянно, другое устало.

Мия не отводила взгляда.

Она ждала. Ждала, что он скажет хоть слово. «Здравствуй». «Прости». «Я устал». «Я скучал». Что угодно. Любое слово, которое докажет, что она еще существует для него. Что она не стена, не мебель, не пустое место.

Но Андриас молчал.

Он стоял у камина, смотрел на нее, и молчал. И в его молчании Мия прочитала все, что хотела знать.

Тишина тянулась бесконечно. Мия смотрела на мужа, и каждая секунда его молчания была как удар ножом — не смертельным, но достаточно глубоким, чтобы оставить шрам. Она видела, как он рассматривает ее, словно пытается понять, что изменилось, но не может или не хочет. Его лицо оставалось непроницаемым — маска, которую он надевал каждый день, выходя из дома, и которую, казалось, уже не мог снять даже наедине с женой.

Мия поняла: если она не заговорит первой, они так и будут стоять в этой тишине до утра. Он уйдет в кабинет, она поднимется в спальню, и утром на столе снова появится холодная записка с восемью ледяными словами.

Она не хотела больше так жить.

Голос прозвучал тихо, но в тишине гостиной он показался оглушительным. Мия старалась говорить спокойно, но внутри все дрожало, и она чувствовала, как обида, замерзшая за долгие месяцы, оттаивает и превращается в ледяные иглы, впивающиеся в горло.

— Ты обещал быть к ужину.

Андриас, услышав ее голос, отвел взгляд к камину. Его плечи чуть напряглись, но он не сказал ни слова. Мия продолжала, чувствуя, как слова даются ей с трудом, словно она выталкивает их из себя по одному:

— Лилия ждала тебя. Весь вечер. Она нарисовала для тебя рисунок. Кораблик, потому что ты рассказывал ей про море. Она хотела тебе показать. Она спрашивала, придет ли папа. Я не знала, что ей ответить.

Мия замолчала, давая ему возможность отреагировать. Но Андриас стоял, глядя на огонь, и его профиль в свете пламени казался высеченным из камня. Только желваки на скулах слегка двигались — единственный признак того, что он вообще слышит ее.

— Дела задержали, — наконец сказал он. Голос был глухим, усталым, безжизненным. Он даже не повернулся к ней, когда говорил, словно обращался к камину, а не к жене. — Я не могу бросить все ради рисунка.

Слова упали в тишину тяжелыми камнями.

Мия смотрела на его спину, на этот идеальный силуэт, который когда-то был для нее символом надежности и защиты, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сразу, не резко — медленно, как нитка, которую перетирают снова и снова, пока она не лопается.

— Ради рисунка? — переспросила она тихо.

Андриас не ответил. Он протянул руки к огню, словно в комнате было холодно, хотя Мия чувствовала жар, разливающийся по щекам.

— Ты думаешь, дело в рисунке? — Голос Мии дрогнул, и она не смогла это скрыть. Она встала с кресла, и шаль соскользнула с плеч, но она не заметила холода. — Ты думаешь, я сижу здесь в полночь из-за того, что трехлетняя девочка нарисовала кораблик?

Андриас наконец повернулся к ней. В его глазах — темных, усталых, с тенями под ними — мелькнуло что-то похожее на раздражение.

— Мия, я устал. Я провел в Лондоне шестнадцать часов. Если ты хотела меня отчитать, могла бы подождать до утра.

— До утра? — Мия шагнула к нему, и в голосе ее прорвалось то, что она сдерживала месяцами. — Чтобы утром я снова нашла на столе записку? «Уехал по делам. Будет ужин — не жди. Андриас»? Чтобы снова пить остывший чай в пустой столовой и чувствовать себя чужой в собственном доме?

Андриас нахмурился. Он не ожидал такого напора. Обычно Мия молчала, терпела, ждала. Обычно она встречала его с улыбкой, даже когда улыбаться не было сил. Обычно она была удобной, покладистой, тихой. Но сейчас перед ним стояла не та Мия, которую он привык видеть. Сейчас в ее серо-зеленых глазах горел огонь, а руки, сжимавшие книгу, дрожали.

— Я устала, — сказала Мия, и в этом слове было столько боли, что Андриас невольно сделал шаг назад. — Я устала быть одна. Я устала ждать. Я устала объяснять дочери, почему папа не пришел, почему папа не позвонил, почему папа не хочет с нами завтракать. Она растет без отца, Андриас. Твой ребенок растет, думая, что у нее нет отца.

— Это неправда, — резко сказал Андриас, и в его голосе впервые за вечер появились живые нотки. — Я забочусь о ней. У нее есть все, что она может пожелать. Лучшие игрушки, лучшие няни, лучшее образование, когда она подрастет. Я обеспечиваю ее будущее.

— Ее будущее? — Мия горько рассмеялась, и этот смех прозвучал страшнее любых слез. — А настоящее? Ей сейчас три года, Андриас. Она не помнит, как ты держал ее на руках. Она не помнит, как ты читал ей сказки. Она не знает твоего голоса, потому что слышит его раз в неделю. Какое будущее ты ей обеспечиваешь, если в ее настоящем нет отца?

Андриас отвернулся. Он прошелся по комнате, провел рукой по волосам — жест, который Мия знала с первых дней их знакомства. Он делал так, когда был взволнован, когда не знал, что сказать, когда чувствовал себя загнанным в угол.

— Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — На мне лежит ответственность. Герцогство, люди, которые от меня зависят. Я не могу просто взять и бросить все, чтобы играть с дочерью.

— Я не прошу тебя бросать герцогство! — Мия повысила голос, и эхо разнеслось по гостиной, отражаясь от высоких потолков. — Я прошу час в день! Один час! Посидеть с дочерью, почитать ей сказку, спросить, как прошел ее день! Я прошу, чтобы ты замечал меня! Чтобы ты смотрел на меня, а не сквозь меня! Чтобы ты говорил со мной, а не оставлял записки, как дворецкий!

Она замолчала, тяжело дыша. Свечи дрожали от ее голоса, и тени метались по стенам, словно живые. Мия стояла посреди гостиной, бледная, с горящими глазами, и чувствовала, как слезы подступают к горлу, но она не позволит им пролиться. Не сейчас. Не перед ним.

Андриас остановился у окна. Он смотрел в темноту за стеклом, и его отражение было бледным, почти призрачным.

— Я работаю ради вашего будущего, — сказал он, и голос его стал ледяным — тем самым тоном, который Мия ненавидела больше всего. Тоном герцога, который не терпит возражений. — Дом, положение, состояние. Все, что у тебя есть, все, что есть у Лилии, — это благодаря моей работе. Или ты забыла?

Мия молчала, чувствуя, как слова падают на нее тяжелыми камнями.

— Ты хочешь, чтобы я проводил время с семьей? — продолжал Андриас, не оборачиваясь. — Прекрасно. Я могу бросить все завтра же. Мы переедем в небольшой дом, я найду скромную должность, и мы будем завтракать, обедать и ужинать вместе. Каждый день. Ты этого хочешь?

Мия открыла рот, чтобы ответить, но Андриас не дал ей сказать. Он повернулся, и в его глазах был холод, от которого у нее свело плечи.

— Или ты предпочитаешь, чтобы мы жили на пособие твоей матери? — спросил он, и в голосе прозвучала такая ледяная насмешка, что Мия почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Удар ниже пояса.

Она знала, что он умеет быть жестоким. Она видела его на переговорах, слышала, как он разносил нерадивых управляющих, знала, что его боятся партнеры и конкуренты. Но он никогда не применял этот холодный, расчетливый тон к ней. До сегодняшнего вечера.

Мия побледнела. Кровь отхлынула от лица, и она почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Она знала, что он сказал это намеренно. Знал, что удар попал в цель. Ее мать — вечно недовольная женщина, которая живет на скромное содержание от зятя и вечно жалуется на жизнь. Ее отец — обедневший виконт, чьи земли едва приносят доход. Ее семья — тайный позор, о котором она не говорит в свете, но который Андриас знает досконально.

Он знал и все равно ударил.

Мия медленно выпрямилась. Слезы, которые она сдерживала, исчезли. Вместо них появилась пустота — глубокая, холодная пустота, в которой не было места ни боли, ни обиде. Только одно желание — говорить правду, даже если эта правда разрушит все.

— Знаешь, — сказала она тихо, и голос ее звучал ровно, почти спокойно, — я бы предпочла бедность. Да, бедность, Андриас. Я бы предпочла жить в маленьком доме, считать каждое пенни и не знать, что будет завтра, но иметь рядом мужа, который смотрит на меня. Который разговаривает со мной. Который помнит, что я существую.

Андриас замер. Его лицо, только что такое ледяное и насмешливое, вдруг потеряло всякое выражение. Он смотрел на Мию, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность — но только на мгновение, прежде чем маска снова встала на место.

— Ты не знаешь, что говоришь, — сказал он тихо.

— Знаю, — ответила Мия, и в ее голосе не было сомнений. — Я знаю, каково это — быть одной в огромном доме. Я знаю, каково это — разговаривать со стенами. Я знаю, каково это — объяснять дочери, что папа не пришел, потому что он работает ради ее будущего, хотя она хочет, чтобы он просто обнял ее сейчас. Я знаю, каково это — быть герцогиней и чувствовать себя пленницей.

— Пленницей? — Андриас усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — У тебя есть все. Дом, слуги, драгоценности, лучшие наряды. Ты бываешь на балах, принимаешь гостей, ты — первая леди графства. И ты называешь это тюрьмой?

— Это тюрьма, — сказала Мия, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались. Но она не вытирала их. Пусть видит. Пусть знает. — Это самая красивая, самая богатая тюрьма, какую только можно представить. Но она остается тюрьмой, когда в ней нет любви. Когда муж проходит мимо, не замечая. Когда я чувствую себя не женой, а мебелью. Красивой, дорогой, но мебелью, которую переставляют с места на место, но никогда не спрашивают, чего она хочет.

Андриас молчал. Он стоял у окна, и отражение свечей плясало в темном стекле, но он не смотрел на нее. Он смотрел в темноту, и Мия не знала, видит ли он что-то там или просто не хочет встречаться с ней глазами.

— Я не хочу быть мебелью, — прошептала Мия. — Я хочу быть женой. Я хочу быть матерью для моей дочери. Я хочу, чтобы у Лилии был отец — настоящий, живой, который приходит к ней не раз в неделю с дорогими игрушками, а каждый вечер, чтобы поцеловать перед сном. Я хочу, чтобы у меня был муж, который смотрит на меня и видит не герцогиню, а женщину. Которую он когда-то любил.

Последние слова повисли в воздухе. Мия ждала. Ждала, что он скажет хоть что-то. Что возразит, что скажет, что она не права, что он ее любит, что все еще изменится. Ждала, что он шагнет к ней, обнимет, скажет те слова, которые ей так нужны.

Но Андриас молчал.

Он стоял у окна, сжав губы, и его лицо в полумраке казалось чужим, далеким, высеченным из камня. Он не смотрел на нее. Он не двигался. Он просто стоял и молчал, и в этом молчании было больше жестокости, чем в любых его словах.

Мия ждала еще минуту. Может быть, две. А потом поняла: ответа не будет. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда.

Она медленно разжала пальцы, выпуская книгу, которую все еще сжимала. Та упала на пол с глухим стуком, но ни один из них не обратил на это внимания.

— Я больше не хочу так жить, — сказала Мия, и голос ее был тихим, но твердым.

Она развернулась и пошла к выходу.

Звук ее шагов затихал в коридоре, удаляясь, становясь все тише, пока не растворился совсем. Андриас стоял у окна, глядя в темноту, и слушал, как уходит его жена. Как уходит что-то еще, более важное, чему он не решался дать имя.

Тишина вернулась. Тяжелая, давящая, полная того, что не было сказано.

Он медленно повернулся. В гостиной никого не было. Только оплывшие свечи, только догорающий камин, только книга, валяющаяся на полу, там, где Мия уронила ее. И перчатки, которые он бросил на столик у камина, так и остались лежать нетронутыми.

Андриас подошел к столику, взял перчатки. Тонкая кожа, еще хранящая тепло его рук. Он сжал их в кулаке, так сильно, что побелели костяшки. В груди что-то ныло — глухо, тяжело, как старая рана, которая открывается в сырую погоду.

«Я бы предпочла бедность, но живого мужа рядом»

Ее слова били в виски, не давая покоя. Он слышал их снова и снова, и каждый раз они отдавались болью где-то в солнечном сплетении.

«Я чувствую себя не женой, а мебелью»

Андриас зажмурился. Мебелью. Она сказала, что чувствует себя мебелью. В их доме. В доме, который он построил для нее. Для них. Для их будущего.

Он сделал шаг к двери.

Ноги двинулись сами, без команды, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, который кричал: догони, скажи, объясни, не дай ей уйти с этой болью в глазах, не дай ей думать, что она тебе безразлична.

Шаг. Второй. Он уже взялся за ручку двери, уже потянул ее на себя, уже открыл — и замер.

Коридор был пуст. Свечи в настенных бра догорали, отбрасывая длинные тени на дорогой паркет. В конце коридора, на втором этаже, хлопнула дверь — глухо, решительно, окончательно. Спальня. Ее спальня. Их спальня, которую она теперь считала только своей.

Андриас стоял на пороге гостиной, сжимая перчатки в кулаке, и смотрел в темноту коридора. Пальцы сжимали дверную ручку так сильно, что она впивалась в ладонь. Сделать шаг. Всего один шаг. Подняться по лестнице. Пройти по коридору. Открыть дверь. Сказать ей…

Что сказать?

Что он тоже устал? Что он тоже одинок? Что он каждую ночь лежит в кабинете на жестком диване и слышит, как она плачет в подушку, но не может прийти, потому что если он придет, то сломается? Что он работает не потому, что ему это нравится, а потому что боится? Боится, что если остановится, если позволит себе расслабиться, то все рухнет — герцогство, имя, их будущее, которое он строит для нее и для Лилии?

Что он любит ее так сильно, что эта любовь пугает его больше, чем любые враги и любые долги? Что он не знает, как быть мужем, потому что его отец не научил, а мать умерла, когда ему было десять? Что он боится, что если подойдет слишком близко, то причинит боль — еще большую, чем сейчас?

Андриас медленно разжал пальцы. Дверная ручка осталась в ладони холодным металлическим следом. Он не сделал шаг. Не пошел за ней. Не сказал ни слова.

Гордость? Да, гордость. Гордость герцога, который не может бежать за женой, как мальчишка. Гордость мужчины, который не умеет просить прощения, потому что прощение — это слабость. Гордость, которая была его щитом с детства, его броней, его единственной защитой в мире, где никто не жалел слабых.

Но было и что-то еще. Что-то, что он не мог назвать. Страх? Да, страх. Страх, что если он подойдет, если откроет дверь, если скажет те слова, которые она хочет услышать, то окажется, что он не умеет их говорить. Что они застрянут в горле. Что он посмотрит в ее глаза, полные надежды, и ничего не сможет дать, кроме молчания. И тогда она поймет окончательно — что он пустой, что он сломанный, что он не умеет любить так, как она этого заслуживает.

Андриас вернулся в гостиную. Шаги были тяжелыми, словно ноги наливались свинцом. Он прошел к камину, опустился в кресло — то самое, в котором полчаса назад сидела Мия, сжав в руках книгу, которую так и не прочла. Кресло еще хранило ее тепло. Тонкий аромат жасмина — ее духов — витал в воздухе, и от этого запаха у него сжалось сердце.

Он закрыл лицо руками.

Ладони были холодными, хотя он только что грел их у огня. Или это лицо горело? Он не понимал. Он вообще перестал что-либо понимать. В голове был хаос — ее слова, ее глаза, ее слезы, которые она так и не дала себе пролить при нем. Слезы были страшнее криков. Если бы она кричала, он знал бы, что делать. Но она говорила тихо, спокойно, почти равнодушно. И в этом равнодушии было что-то такое, что заставило его кровь стынуть в жилах.

«Я больше не хочу так жить».

Что это значило? Угроза? Предупреждение? Или приговор?

Андриас провел ладонями по лицу, сжимая виски. В голове пульсировала боль — тупая, настойчивая, не дающая сосредоточиться. Он не спал уже почти двое суток. Вчера — заседание в парламенте, потом переговоры с управляющими, потом проверка отчетов, потом бесконечные бумаги, которые требовали его подписи. Он хотел вернуться к ужину, честно хотел. Но лорд Эшворт задержал его с новым контрактом, а потом пришлось ехать в порт, потому что груз с сахаром не могли разгрузить без его распоряжения. А потом…

Потом он просто забыл о времени. Он всегда забывал о времени, когда погружался в дела. Это было его спасением и его проклятием. Когда он работал, он не думал о том, что дома его ждут. Не думал о том, что маленькая девочка рисует для него кораблики. Не думал о том, что жена сидит в темноте, сжимая в руках книгу, и ждет, когда он вернется.

Он не позволял себе думать об этом, потому что если бы подумал — не смог бы уехать. А если бы не уехал — герцогство рухнуло бы. Долги, которые оставил после смерти отец, не прощали бездействия. Люди, которые зависели от него, не прощали слабости. Он не имел права быть слабым. Он не имел права быть просто мужем и отцом. Он должен был быть герцогом. Всегда. Каждую минуту.

Но сегодня, глядя на пустое кресло, где только что сидела Мия, он впервые за долгое время спросил себя: а какой ценой?

Камин догорал. Угли потрескивали, осыпаясь пеплом, и красные искры взлетали вверх, чтобы тут же погаснуть в холодном воздухе. Свечи оплыли почти до конца, и воска натекла целая лужица на серебряный подсвечник. Книга так и лежала на полу, раскрытая на середине, и Андриас смотрел на нее, не в силах подняться и закрыть.

Он вспомнил, как они читали вместе. В первый год брака. Она любила читать вслух, а он любил слушать ее голос — тихий, мягкий, убаюкивающий. Она сидела в этом же кресле, свернувшись калачиком, а он лежал у ее ног на ковре, и они читали стихи, романы, даже какие-то скучные философские трактаты, которые он приносил из библиотеки. Ему было все равно, что читать, лишь бы слышать ее голос. Лишь бы видеть, как она улыбается, когда находит особенно красивую строфу. Лишь бы чувствовать, как ее пальцы перебирают его волосы, когда он засыпает у нее на коленях.

Когда это закончилось?

Андриас попытался вспомнить, но не смог. Это случилось не в один день — это происходило постепенно, незаметно, как песок уходит из часов, минута за минутой. Сначала он стал задерживаться допоздна, потом уезжать раньше, потом появились записки, потом они перестали ужинать вместе, потом она перестала ждать его в гостиной… Нет, она не перестала. Она ждала и сегодня. И вчера. И позавчера. Она всегда ждала. А он всегда не приходил.

И теперь она сказала: «Я больше не хочу так жить».

Андриас убрал руки от лица. В гостиной было темно — свечи догорели, и только угли в камине давали слабый красноватый свет, рисующий причудливые тени на стенах. Он сидел в кресле, не двигаясь, и смотрел на огонь.

Что он чувствовал? Он не знал. Внутри была пустота. Не та холодная, обжигающая пустота, о которой говорила Мия, а какая-то другая — глухая, беззвучная, в которой не было даже боли. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго бежал и наконец остановился.

Он должен был пойти за ней. Он знал это. Всеми фибрами души, всеми остатками здравого смысла он понимал, что нужно встать, подняться наверх, открыть дверь и сказать то, что она ждала три года. «Прости». «Я люблю тебя». «Я все исправлю».

Но он сидел в кресле, сжимая перчатки, и не двигался.

Потому что, если он сейчас пойдет, он не сможет остановиться. Он рухнет к ее ногам, как тот мальчишка, который когда-то умолял ее стать его женой. Он расскажет ей все — про долги отца, про бессонные ночи, про страх, что он не справится, про кошмары, в которых он теряет ее и Лилию. Он выплачет ей всю свою слабость, всю свою боль, весь свой страх. А потом проснется утром и увидит в ее глазах жалость.

Жалость, а не любовь.

Он не вынесет жалости. Лучше пусть она ненавидит его за холодность, чем жалеет за слабость. Лучше пусть думает, что он бессердечный герцог, чем узнает, что он просто трус, который боится любить, потому что любовь — это уязвимость, а уязвимость — это смерть.

Угли в камине провалились с глухим шорохом. Красный свет стал слабее, тени — длиннее. Андриас смотрел, как умирает огонь, и чувствовал, как что-то умирает в нем.

Он поднял голову. Взгляд упал на портрет над камином — их свадебный портрет. Молодой Андриас, двадцати четырех лет, смотрел на юную Мию с таким выражением, словно она была чудом. Она улыбалась, прижавшись к его плечу, и в ее глазах было столько счастья, что у него перехватывало дыхание даже сейчас, спустя четыре года.

Где тот Андриас? Где тот мужчина, который смотрел на жену так, будто она — свет в его темном мире?

Глава 3

Экипаж герцога Хоторна медленно катился по узкой улочке, и Мия чувствовала, как взгляды прожигают насквозь даже сквозь плотные шторки окон. Она не видела их, но знала — каждое окно на этой улице сейчас приоткрыто, каждая занавеска дрожит от любопытных пальцев, каждый сосед выглядывает наружу, чтобы поглазеть на роскошный экипаж с герцогским гербом, осмелившийся заехать в их бедный квартал.

Герб Хоторнов — серебряный лев на лазурном поле — сверкал на дверце экипажа, вызывая шепотки, которые Мия почти слышала сквозь стук колес.

«Герцогиня приехала…» «К матери своей…» «А муж-то где? Бросил, поди…» «Говорят, они совсем не живут…» «А дочку привезла? Вон, смотри, вон она…»

Мия сжала руки на коленях. Она привыкла к этим взглядам. Каждый визит к матери превращался в маленький спектакль, где она была главным экспонатом в клетке, которую вынесли на всеобщее обозрение. Экипаж останавливался, кучер слезал с козел, открывал дверцу, подавал руку — и весь квартал замирал, чтобы увидеть, как герцогиня выходит в свет.

Сегодня утром Мия оделась намеренно просто. Темно-синее платье без кружев и рюшей, только белый воротничок у горла. Волосы убраны в низкий пучок, никаких украшений, кроме обручального кольца. Она не хотела бросаться в глаза. Но даже в самом скромном наряде она оставалась герцогиней — слишком прямой была спина, слишком плавными движения, слишком спокойным взгляд. Бедность не умеет держаться так, как держалась она.

Кучер помог ей спуститься на мостовую, и Мия подняла глаза на дом матери.

Дом был небольшим, в два этажа, прилепленный к таким же домам по соседству, как книжный корешок к корешку. Фасад когда-то был выкрашен в бежевый, но теперь краска облупилась, обнажая серый камень. Ставни на окнах держались на честном слове и одной петле. Крыша поросла мхом, а водосточная труба давно покосилась, удерживаясь на месте только благодаря многолетней привычке.

Этот дом когда-то казался Мие огромным. Здесь она родилась, здесь прошло ее детство, здесь она мечтала о принце, который приедет за ней на белом коне. Теперь, после трех лет жизни в особняке Хоторнов с его мраморными лестницами, высокими потолками и бесконечными коридорами, материнский дом выглядел игрушечным. Убогим. Бедным.

И от этого зрелища у Мии сжималось сердце.

Няня, пожилая женщина с добрым лицом, вышла из экипажа следом, держа на руках Лилию. Девочка спала, утомленная дорогой, уткнувшись носиком в плечо няни. Ее светлые волосы разметались, пухлые губки были приоткрыты, и Мия на миг позавидовала дочери — способности спать безмятежно, не замечая чужих взглядов, не чувствуя тяжести этого места.

— Оставьте Лилию в экипаже, пусть спит, — тихо сказала Мия няне. — Я не надолго.

Няня кивнула и скрылась обратно в темноте экипажа, а Мия сделала шаг к двери. И тут же услышала за спиной приглушенный шепот:

— Герцогиня-то… одна приехала. Без мужа.

— А говорят, он ее совсем не замечает.

— Бедная женщина, такая красавица, а муж — ледышка.

Мия не обернулась. Она подняла руку и постучала в дверь — старую, обитую когда-то кожей, которая теперь местами отходила и пузырилась. Стук получился громче, чем она ожидала, и эхом разнесся по улице, заставив замолчать даже шептунов.

Дверь открылась не сразу. Мия слышала шаркающие шаги за дверью, кашель, потом звяканье цепочки. И наконец дверь распахнулась, являя миру женщину, которая когда-то была ее матерью.

Агнес Дешар выглядела старше своих сорока семи лет. Тощая, с острой ключицей, выглядывающей из выреза дешевого ситцевого платья, с седыми прядями, выбившимися из-под чепца, и глубокими морщинами вокруг рта и глаз. Когда-то она была красива — Мия видела это на старых портретах, которые хранились в шкафу, завернутые в ткань. Но жизнь, бедность и одиночество сделали свое дело. Агнес теперь походила на засохший цветок, который забыли выбросить из вазы.

— Мия! — воскликнула мать, и в ее голосе прозвучало столько радости, что Мия на миг поверила — мать действительно скучала. — Наконец-то! А я уж думала, ты совсем забыла про старуху мать.

Агнес шагнула вперед и обняла дочь — порывисто, слишком сильно, так, что Мия почувствовала острые кости матери через ткань платья. От матери пахло капустным супом и дешевым мылом, и этот запах ударил в нос, пробуждая тысячу воспоминаний — детских, теплых, но таких далеких.

— Здравствуй, мама, — сказала Мия, обнимая в ответ.

Агнес отстранилась, заглянула в лицо дочери, потом оглядела ее с ног до головы, оценивая платье, прическу, кольцо на пальце. Ее взгляд цепко прошелся по дорогой ткани, по тонкой выделке воротничка, по золотому ободку кольца. И в глазах мелькнуло что-то — зависть? горечь? обида? — но тут же исчезло, сменившись привычной маской.

— Проходи, проходи, чего на пороге стоять, — засуетилась Агнес, отступая вглубь коридора. — Соседи твои уже все глаза проглядели. Герцогиня, видите ли, приехала, а они пялятся, как на ярмарке.

Мия перешагнула порог и оказалась в узком коридоре, где сразу же стало темно после уличного света. Пахло здесь сыростью, старой древесиной и чем-то кислым — возможно, квашеной капустой, возможно, просто старостью. Стены когда-то были выкрашены в желтый, но краска облупилась, и в некоторых местах виднелась побелка под ней. На вешалке висело два пальто — старенькое, потертое на локтях, материнское, и другое, мужское, которого Мия не узнала.

— Это твоего дяди, — перехватила ее взгляд Агнес. — Оставил, когда в прошлом году заезжал. Думала, приедет заберет, да где там… У него теперь своя жизнь.

Мия ничего не сказала. Она прошла за матерью в гостиную, и сердце сжалось от знакомого убожества.

Гостиная была маленькой, с низким потолком, который давил. Мебель — старый диван с вытертой обивкой, два кресла с подушками, которые Агнес перетягивала сама, и круглый стол на одной ножке, который вечно шатался. На окнах — дешевые ситцевые занавески, которые мать гордо называла «французским тюлем», но Мия помнила, как они покупали эту ткань на рынке, торгуясь до хрипоты. На полу — половики, связанные матерью из старых тряпок. На стенах — несколько гравюр, вырезанных из старых журналов, и одно единственное зеркало в тонкой рамке, которое, казалось, вот-вот рассыплется.

Контраст с особняком Хоторнов был разительным.

Там — мраморные полы, хрустальные люстры, тяжелые портьеры из итальянского бархата, антикварная мебель, которой позавидовал бы любой музей. Там — бесконечные комнаты, где даже шепот теряется в высоте потолков. Там — слуги, которые бесшумно скользят по коридорам, предугадывая желания. Там — все дышит богатством, силой, весомостью.

Здесь — теснота, бедность, запах капусты и вечная нехватка денег.

Мия села на диван, и пружины предательски скрипнули под ее весом. Она помнила этот скрип с детства. Когда она была маленькой, она прыгала на этом диване, и мать кричала на нее: «Развалишь, последний остался!» Диван не развалился. Он держался, как держалась вся их жизнь — на честном слове и привычке терпеть.

— А где Лилия? — спросила Агнес, выглядывая в коридор. — Ты же без нее не приезжаешь.

— Спит в экипаже, — ответила Мия. — Дорога утомила. Я не хотела ее будить.

— В экипаже? — Агнес поджала губы. — Бедное дитя. Герцогский экипаж, а ребенку негде прилечь. Неужели нельзя было оставить дома с няней, если уж приезжать к матери для тебя такая обуза?

— Мама, — устало сказала Мия. — Я приехала к тебе, а не в суд.

— Ах да, извини, я забыла, что герцогиням нельзя перечить. — Агнес вздохнула театрально, прижала руку к груди и скорчила страдальческое лицо. — Я всего лишь старая женщина, которая живет одна и видит дочь раз в полгода. Что я могу знать?

Мия промолчала. Она знала эту игру. Спорить с матерью было бесполезно — Агнес всегда умела развернуть разговор так, чтобы в итоге виноватой оказалась Мия. Раньше это работало. Раньше Мия чувствовала вину, оправдывалась, обещала приезжать чаще. Теперь она просто молчала, и это молчание было ее единственной защитой.

— Пойдем на кухню, — сказала Агнес, меняя тон на деловитый. — Чай попьем. У меня есть заварка, хорошая, не ту, что я сама пью. Для дорогих гостей припасла.

Она усмехнулась — горько, с вызовом — и первой вышла из гостиной, шаркая тапками по скрипучему полу. Мия поднялась и пошла следом, чувствуя, как пружины дивана с облегчением выдыхают ей вслед.

Кухня была еще меньше гостиной. Узкая, длинная, с одним окном, выходящим в глухую стену соседнего дома, так что света сюда почти не попадало. В углу стояла старая печь, которую топили углем, над ней — вытяжка, почерневшая от копоти. Стол, покрытый клеенкой с рисунком в цветочек, два табурета, полка с посудой — вот и вся обстановка.

Но здесь было тепло. Печь топилась с утра, и воздух был сухим и горячим, пахло хлебом и травами. В отличие от парадной столовой Хоторнов, где даже летом было холодно, здесь чувствовалась жизнь. Бедная, неустроенная, но настоящая.

Агнес засуетилась у печи, доставая чайник, заварной чайник, чашки. Мия села на табурет и смотрела, как мать двигается по кухне — быстро, привычно, экономя каждое движение. Это была та Агнес, которую Мия помнила с детства: вечно занятая, вечно что-то готовящая, стирающая, убирающая, вечно пытающаяся выкроить лишний пенни из воздуха.

— Давно ты не была, — сказала Агнес, не оборачиваясь. — Три месяца. Я считала.

— У герцогства много дел, — тихо ответила Мия. — Лилия болела, потом приезжали родственники Андриаса…

— Андриаса, Андриаса, — передразнила Агнес. — А где он сам, твой Андриас? Почему не приехал? Герцог, видите ли, не может опуститься до визита к теще?

— У него дела, — ровно сказала Мия. — Важные.

— У него всегда дела. — Агнес поставила на стол чайник с кипятком и села напротив, уперев локти в клеенку. — А когда у него нет дел? Когда он вспоминает, что у него есть жена? Или дочь? Или, может быть, теща, которая, между прочим, родила эту жену и вырастила, чтобы герцог потом сделал из нее…

— Мама, — перебила Мия, и в голосе прозвучала сталь. — Не надо.

Агнес посмотрела на нее, и на миг в ее глазах мелькнуло что-то — уважение? страх? — но она быстро отвела взгляд, наливая кипяток в заварник.

— Ладно, ладно, не буду, — пробормотала она. — Герцогиням нельзя правду говорить. Они обижаются.

Она поставила перед Мией чашку — трещиноватую, с отколотым краем, но чистую. Налила чай — темный, крепкий, пахнущий бергамотом. Хороший чай, действительно хороший. Мия помнила, что раньше мать пила самый дешевый, какой только можно было найти. Значит, она действительно припасла этот для нее.

— Спасибо, — сказала Мия, беря чашку.

Агнес молча смотрела, как она пьет. Взгляд был тяжелым, изучающим, и Мия чувствовала его кожей. Она знала, что мать сейчас разглядывает ее — не как дочь, а как загадку, которую нужно разгадать. Какой Мия приехала сегодня? Счастливой? Несчастной? Богатой? Жалкой?

— Ты похудела, — наконец сказала Агнес.

— Нет, я в норме.

— Бледная. Под глазами круги. — Агнес наклонила голову. — Не спишь?

— Сплю, мама. Все хорошо.

— Хорошо, — эхом повторила Агнес и усмехнулась. — У герцогини все хорошо. Дом — полная чаша. Слуги. Экипажи. Драгоценности. А герцог? Герцог где? В Лондоне? В имении? В кабинете? Или в другой спальне?

Мия поставила чашку на стол. Горячая волна поднялась от груди к горлу — гнев, смешанный с обидой.

— Мама, давай не будем.

— А что? — Агнес повысила голос. — Я не могу спросить? Я мать! Я имею право знать, как живет моя дочь! Ты думаешь, я слепая? Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Весь город говорит, что герцог Хоторн перестал появляться с женой в свете. Весь город говорит, что он спит в своем кабинете, а ты — одна. Весь город говорит…

— Весь город пусть занимается своими делами! — Мия встала, и табурет с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. — Тебе не кажется, что ты слишком много слушаешь чужих сплетен?

Агнес не дрогнула. Она смотрела на дочь снизу вверх, и в ее глазах горел странный огонь — торжество? провокация?

— А ты не защищай его, — сказала она спокойно. — Я не враг тебе. Я правду говорю. Я вижу, что ты несчастна.

Мия стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она хотела сказать что-то резкое, что-то такое, что поставит мать на место. Но слова не шли. Потому что мать была права. И от этого становилось еще больнее.

Она медленно опустилась обратно на табурет, подняла его, поправила. Села. Взяла чашку, но пить не стала.

— Я не несчастна, — сказала она тихо, глядя в темную глубину чая. — Я просто… устала.

— Устала от чего? — Агнес подалась вперед, и в голосе появилась мягкость, которой Мия не слышала давно. — Скажи мне, Мия. Скажи матери. Ты же знаешь, я никому не скажу.

Мия молчала. Где-то за стеной кашлянул сосед, на кухне тикали часы, в печи потрескивали угли. И в этой тишине Мия чувствовала, как на нее давит материнское ожидание — тяжелое, неотступное, требующее признания.

— Он… — начала она и запнулась. — Он стал другим.

— Каким?

— Холодным. — Слово вырвалось само собой, и Мия почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Она быстро вытерла ее рукавом, но Агнес уже все видела. — Он не говорит со мной. Не смотрит. Мы живем в одном доме, но я чувствую себя чужой. Как будто я… мебель. Картина на стене. Предмет, который должен стоять на своем месте и не мешать.

Агнес слушала, не перебивая. Ее лицо было серьезным, и впервые за сегодняшний день в нем не было ни капли театральности.

— А дочь? — спросила она. — Он хоть с дочерью…

— Он любит Лилию, — быстро сказала Мия. — Я знаю, что любит. Но он… он не умеет это показывать. Или не хочет. Он приходит, смотрит на нее, покупает игрушки, но… она его почти не видит. Он всегда занят. Всегда.

— А ты? — Агнес смотрела прямо в глаза. — Ты его еще любишь?

Мия подняла голову, встретила материнский взгляд, и в этот момент она не смогла солгать.

— Не знаю, — прошептала она. — Я уже не знаю, что такое любовь.

Агнес медленно кивнула, словно услышала то, что хотела услышать. Она встала, подошла к печи, помешала угли кочергой, добавила пару поленьев. Мия смотрела на ее спину — сутулую, в дешевом ситцевом платье, и чувствовала, как внутри нарастает что-то тяжелое, темное, требующее выхода.

— Знаешь, что я тебе скажу, Мия? — Агнес повернулась, и в полумраке кухни ее лицо казалось старым, усталым, но глаза горели. — Ты заслуживаешь лучшего.

— Мама…

— Нет, ты послушай. — Агнес подошла и села напротив, положив свои сухие, жилистые руки поверх Мииных. — Ты — моя дочь. Я тебя родила, вырастила, выкормила, как могла. Я не жалела себя, чтобы ты была сыта, одета, чтобы у тебя было будущее. Я отдала тебе все. ВСЕ! А теперь ты герцогиня. Ты носишь имя, которое открывает любые двери. Ты молода. Ты красива. Ты умна. И ты заслуживаешь мужчину, который будет любить тебя, носить на руках, целовать каждое утро, а не прятаться от тебя в своем кабинете!

Мия слушала, и каждое слово матери отзывалось в груди болью, потому что в этих словах была правда. Та самая правда, которую она боялась признать сама себе.

— Ты думаешь, я не знаю, что такое холодный муж? — продолжала Агнес, и ее голос дрогнул. — Твой отец был таким же. Вечно на работе, вечно уставший, вечно не до меня. Я тридцать лет прожила с человеком, который смотрел сквозь меня. А когда он умер, я осталась одна. С пустыми руками. С пустым домом. С дочерью, которая вышла замуж и забыла про меня.

— Я не забыла, — тихо сказала Мия.

— Ты приезжаешь раз в три месяца! — Агнес повысила голос. — И это не забыла? Я одна, Мия! Я старая, больная, нищая женщина, которая живет в этой конуре и ждет, когда дочь соизволит навестить ее между балами и приемами!

— Мама, прекрати! — Мия выдернула руки. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу приезжать чаще. У меня Лилия, у меня обязанности герцогини…

— Обязанности? — Агнес усмехнулась. — Какие у тебя обязанности? Сидеть в пустом доме и ждать мужа, который тебя не замечает? Быть декорацией на приемах, где все шепчутся за твоей спиной?

Мия встала. Ноги дрожали, руки тряслись. Она хотела уйти, хотела хлопнуть дверью, уехать, забыть этот разговор, забыть материнские слова, которые жгли, как кислота.

Но Агнес тоже встала и перегородила ей дорогу.

— Подожди, — сказала она, и голос стал мягче. — Не уходи. Я не хотела тебя обидеть. Я просто… переживаю за тебя.

Она взяла Мию за руку и потянула обратно к столу. Мия не сопротивлялась. Она села, чувствуя себя маленькой девочкой, которая не знает, как поступить правильно.

— Послушай меня, — сказала Агнес, наклоняясь близко-близко. — Я тебе не враг. Я твоя мать. Я хочу для тебя только добра. Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь любви. И ты заслуживаешь мужчину, который будет с тобой, а не где-то там, за закрытой дверью.

— Но я замужем, — прошептала Мия. — Я дала клятву.

— Клятву? — Агнес усмехнулась. — А он? Он давал клятву? Любить, беречь, быть рядом? Где его клятва, Мия? Где? Он нарушил ее первым.

Мия молчала. В голове шумело, мысли путались, и среди этого шума одно слово звучало громче других: правда. правда. правда.

— Подумай о дочери, — сказала Агнес, и голос ее стал вкрадчивым, почти ласковым. — Зачем ей такой холодный отец?

Мия подняла глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— А то и имею. — Агнес села напротив, сложила руки на груди. — Лилия растет. Она уже все понимает. Она видит, что папа не приходит к ним. Не целует маму. Не играет с ней. Она видит, как ты плачешь по ночам. Как ты одна. И она вырастет с мыслью, что это нормально. Что мужчина может быть холодным. Что женщина должна терпеть. Ты этого хочешь для своей дочери?

Мия закрыла глаза. Перед внутренним взором встала Лилия — ее светлые волосы, темные отцовские глаза, ее пухлые губки, которые шепчут: «Мама, а где папа?» Как она будет отвечать на этот вопрос через год? Через пять лет? Через десять?

— Я не хочу, чтобы она росла в таком доме, — тихо сказала Мия. — Но что я могу сделать?

— Ты можешь уйти, — просто сказала Агнес. — Забрать Лилию и уйти.

Мия открыла глаза и посмотрела на мать так, словно видела ее впервые.

— Уйти? Ты предлагаешь мне уйти от мужа?

— Я предлагаю тебе подумать о себе и о дочери. — Агнес говорила спокойно, рассудительно, как человек, который давно все обдумал. — Ты герцогиня. У тебя есть имя, связи, деньги. Ты не пропадешь. Ты найдешь себе достойного мужчину, который будет ценить тебя. А Лилия будет расти в любви, а не в ледяном дворце.

— Но развод… — Мия покачала головой. — Это скандал. Андриас не согласится.

— А ты не спрашивай. — В голосе Агнес появилась жесткость. — Ты женщина, Мия. Ты мать. Ты имеешь право на счастье. Если он не дает тебе того, что ты заслуживаешь, ты имеешь право уйти. Закон на твоей стороне.

— Закон на стороне герцога, — горько усмехнулась Мия. — Ты же знаешь.

— Но у тебя есть дочь. — Агнес подалась вперед. — Судьи любят детей. Если ты докажешь, что он холоден, что он не исполняет супружеский долг, что он пренебрегает семьей… ты сможешь получить развод. И опеку над Лилией.

Мия смотрела на мать, и в голове крутились ее слова, как колесо, которое набирает скорость и уже не может остановиться.

— Ты давно это придумала? — спросила она тихо.

— Я думаю о тебе каждый день, — ответила Агнес, и в ее глазах блеснуло что-то, что Мия не смогла прочитать. — Я твоя мать. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Мия встала. На этот раз Агнес не стала ее удерживать. Она подошла к окну, посмотрела на глухую стену соседнего дома, на которой не было ничего, кроме мха и трещин.

— Я не знаю, — сказала она. — Я не знаю, смогу ли я это сделать.

— Подумай, — раздалось за спиной. — Не торопись. Но не затягивай. Чем дольше ты ждешь, тем сложнее будет. И тем больше будет страдать Лилия.

Мия повернулась. Мать стояла у стола, опираясь на него руками, и смотрела на дочь с выражением, в котором смешались надежда, тревога и что-то еще — какая-то странная, почти хищная решимость.

— Мне пора, — сказала Мия. — Лилия проснется.

— Приезжай еще, — ответила Агнес, и в голосе снова появилась та наигранная теплота, с которой она встретила дочь час назад. — Не забывай старуху мать.

— Не забуду, — пообещала Мия, хотя обещание давалось тяжело.

Она вышла из кухни, прошла по узкому коридору, где по-прежнему пахло сыростью и капустой, и толкнула входную дверь. Уличный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Когда она открыла их, то увидела, что соседские окна по-прежнему приоткрыты, занавески по-прежнему шевелятся.

Экипаж ждал ее на том же месте. Кучер дремал на козлах, но, услышав шаги, встрепенулся и спрыгнул вниз, чтобы подать руку.

— Ваша светлость, все в порядке? — спросил он, заметив ее бледность.

— Все хорошо, Томас, — ответила Мия, принимая его руку. — Лилия проснулась?

— Нет, ваша светлость. Спит как ангел.

Мия залезла в экипаж и села на мягкое сиденье. В полумраке она видела спящую дочь на руках у няни — безмятежную, не знающую, что только что ее будущее обсуждалось на старой кухне, пахнущей капустой.

— Домой, ваша светлость? — спросил кучер.

Мия посмотрела на материнский дом, на облупившийся фасад, на покосившуюся водосточную трубу, на занавеску, которая дрогнула в окне второго этажа — мать смотрела ей вслед.

— Домой, — сказала Мия, и в этом слове прозвучало столько горечи, что кучер не решился больше задавать вопросов.

Экипаж тронулся, и Мия откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как тяжелый разговор давит на плечи. В ушах все еще звучал голос матери: «Подумай о дочери. Зачем ей такой холодный отец?»

Она посмотрела на Лилию, и сердце сжалось от любви и страха. Что будет лучше для ее девочки? Жизнь в ледяном дворце с отцом, который не умеет любить? Или жизнь в бедности, но с матерью, которая готова бороться за ее счастье?

Мия не знала ответа. Но одно она знала точно: сегодняшний разговор изменил что-то внутри нее. Зерно было посеяно. И оно начало прорастать.

Экипаж выехал на широкую дорогу, увозя ее прочь от старого дома, от материнских слов, от вопроса, который теперь не давал покоя. Лилия спала, прижимая к груди плюшевого мишку, и во сне улыбалась. Мия смотрела на эту улыбку и думала: «Я должна сделать так, чтобы ты всегда улыбалась. С папой или без него. Но лучше — с папой. Если он еще способен научиться любить».

За окнами экипажа проплывали поля и рощи, приближая ее к особняку Хоторнов. К пустому дому. К холодной постели. К мужу, который, возможно, даже не заметил ее отсутствия.

Мия закрыла глаза и позволила экипажу убаюкать себя. В голове крутились слова матери, и среди них одно звучало громче всех: «Ты заслуживаешь лучшего».

Но заслуживает ли она? И что такое это «лучшее»? Мия не знала. Но она решила, что скоро узнает.

Экипаж свернул на аллею, ведущую к особняку, и Мия открыла глаза. Впереди показались кованые ворота с герцогским гербом — серебряный лев на лазурном поле. За ними — дом. Ее дом. Ее клетка. Ее надежда.

Она глубоко вздохнула и поправила волосы.

— Мы приехали, ваша светлость, — объявил кучер.

Мия взяла на руки спящую Лилию, прижала к себе и вышла из экипажа. Особняк встретил ее тишиной и холодом. Слуги бесшумно открыли двери, дворецкий поклонился.

— Герцог вернулся? — спросила Мия, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Нет, ваша светлость. Его светлость прислали весточку, что будут поздно.

Мия кивнула. Как всегда.

Она поднялась в детскую, уложила Лилию в кроватку, поцеловала в лоб и долго стояла, глядя на спящую дочь. Потом прошла в свою спальню, села на кровать и достала из кармана записку, которую спрятала утром. Развернула. Восемь слов смотрели на нее с бумаги.

«Уехал по делам. Будет ужин — не жди. Андриас»

Мия долго смотрела на эти слова, потом аккуратно сложила записку и убрала в шкатулку, где хранились такие же — десятки таких же.

— Я больше не буду ждать, — прошептала она в темноту спальни. — Я что-то придумаю. Ради Лилии. И ради себя.

Она легла в холодную постель, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. В голове крутились слова матери, лицо Андриаса, улыбка Лилии. И среди этого кружения одно решение кристаллизовалось, становилось все тверже, все отчетливее.