Герой туманной долины

Отправная точка

Я видел — двое юных и цветущих

Стояли рядом на холме зеленом,

Округлом и отлогом, словно мыс…

Их было двое, девушка смотрела

На вид, такой же, как она, прелестный,

А юноша смотрел лишь на нее…

Стал взрослым юноша и средь пустынь

На юге пламенном нашел приют.

Он впитывал душой свет яркий солнца,

Вокруг все было странно, и он сам

Другим стал, не таким, как был когда-то…

Лорд Д.Г. Байрон

Это началось в Стамбуле, когда мне было девять лет.

Мама повезла меня в любимый город любимой страны есть восточные сладости и по вечерам смывать с бровей соль Босфора.

Люди, говорящие на другом языке и смотрящие на меня как на чужака, казались мне недружелюбными, но я видел их такими недолго: спустя два дня, пару тарелок жареных кёфте с запеченными баклажанами, тайного глотка турецкой водки ракы под шумок, я ощутил весь вкус настоящего восточного города. Тогда и захламленный рынок перестал казаться таким уж грязным и мерзким, почувствовался в воздухе манящий запах горячей кукурузы, люди стали видеться улыбающимися, а не скалящимися, и душный воздух уже не обжигал легкие. Сытные сырные лепешки, отдаленно напоминающие сочную домашнюю пиццу, прохладные буйные воды Босфора, разноцветные домики и свист рынка – всё вокруг казалось сказкой.

Сказка продлилась недолго – жизнь вдруг научила меня игнорировать все хорошее, исподтишка, не предупреждая, подарив мне то, что никто не мог предвидеть: ни моя мама, ставшая внезапно очень занятой, ни оставивший нас когда-то давно отец, ни дядя Хасан, который бесплатно поил меня сладким чаем в кафе под нашей квартиркой, ни я сам.

Я помню и сейчас, как тогда мечтал стать кем-то особым и чего-то особого достичь, не подозревая, что мои желания некто свыше поймет по-своему.

Первой была официантка, которая помогла мне поймать ложку. Я выронил её из-за сильной резкой головной боли, но слишком расторопная девушка умудрилась её перехватить и вложить обратно мне в руку.

И в тот момент, когда её пальцы прикоснулись к моим, это началось.

Мне говорили, что в Антарктиде холодно. Наверное, вмгновение, когда загорелые женские руки дотронулись до моих, ставших почти такими же темными под палящим солнцем Стамбула, до меня долетел северный ветер, потому что такого жуткого мороза я не чувствовал раньше никогда.

Всего один миг, когда холод покрыл мое тело невидимой хрустящей корочкой. Миг, когда я увидел официантку.

Танцующая на большой сцене, высоко над зрителями, что сидели в первых рядах, наслаждаясь ею, кружащейсясвете софитов на блестящей площадке. Она – грациозная, статная, с высоко поднятым подбородком – была знаменитой, окруженной любовью, цветами, восторгом и аплодисментами. Она – гордая, добившаяся цели – была настолько желанной и счастливой, насколько, возможно, всегда хотела.

Картинки сменялись одна за другой, а я с ужасом и неподдельным детским интересом, наблюдал. Наблюдал и никак не мог понять, откуда эти кадры берутся и зачем они мне нужны.

А потом я испугался. Испугался, потому что она, та самая, очаровывающая сердца, сидела в теснойобшарпанной квартире, размазывая по щекам слезы, одной рукой сжимая горлышко полупустой бутылки, второй поглаживая ногу в растянутых шортах, которую изуродовал кривой красный шрам.

Ложка вернулась в мою руку, мама, сидящая напротив, пробурчала нерадостное «спасибо», с упреком взглянула на меня и продолжила есть долму.

А я почему-то заревел. Заревел в голос, выскочил из-за стола и бросился наутек, игнорируя направленные в спину окрики матери.

В тот день мне, наверное, следовало сказать официантке, чтобы она бросила танцы, чтобы никогда не выходила на большую сцену, избегала жаждущих еепровала недоброжелателей и больше всего на свете берегла свои ноги, ведь я четко видел – её мечта, которую удалось достичь, не далась ей бесплатно. Талант порождает зависть, а зависть толкает людей на жестокие поступки.

Но я не сказал. Я выбежал, окликаемый разозленной мамой, из кафе с комом во рту и теплой долмой в желудке, которая отчаянно просилась наружу.

Тогда мне было девять. Тогда я ничего не понимал.

Сейчас мне двадцать пять, я стал понимать в разы больше, но одно осталось неизменным: я не знаю зачем мнедосталась эта необыкновенная возможность, ставшаяпроклятьем. Я не знаю, зачем мне видеть, куда приводят людей их мечты.

Тогда мне было девять. Тогда мне не сильно везло.

Сейчас мне двадцать пять, а везти стало еще меньше: уже шестнадцать лет, прикасаясь к людям, я понимаю одну и ту же вещь – некоторые мечты просто не должны сбываться, некоторые мечты должны оставаться мечтами.

Тот холод Антарктиды и сейчас со мной – он рождается быстро и так же быстро сменяется полыхающим в теле огнем, приходит старым другом тогда, когда чужая кожа касается моей. Поэтому я лучше спрячусь в дальнем углукафе, пропущу свой автобус и пойду пешком, отгорожусь крепостями бумаг в офисе, сниму очки, чтобы не видеть яркие пятна чужих мечтаний. Поэтому я лучше стану невидимкой, который сам видит куда больше, чем того бы хотел.

Знаете, я трус. И я признаю это.

Я трус. И я не хотел ничего менять, пока на пороге моего офиса не появилась разрумянившаяся от воодушевления Делла Хармон, уговорившая меня рассказать вам эту историю.

И я рассказываю. Скрипя зубами и перебирая пальцами по клавиатуре ноутбука, пишу эту повесть – повесть о моем исцелении, повесть о принятии себя.

1.1.

Часть 1

Спустя годы он вернулся в Стамбул. Один, без матери, с пламенным приветом для дяди Хасана, – того самого, который поил его сладким чаем – и страстным желанием окинуть взором редко спокойный Босфор.

Он хотел взглянуть в эти воды и увидеть свои отражения: того мальчика, каким он был и того молодого мужчины, каким он стал. Он взглянул, но кроме полных усталости глаз, осунувшегося лица, сложенных на груди рук в попытке от этого мира отгородиться, больше ничего не рассмотрел.

Изменилось мало что: он был все так же напуган, пусть с этим страхом и смирился, все так же смущался от невзначай пойманных на себе заинтересованных взглядов, все ту же непослушную кудрявую копну позволял трепать Стамбульскому ветру.

Он был молод, но молодость не была для него подарком– за шестнадцать лет он повидал слишком много сломанных судеб, обладатели которых просто жили и стремились к вершине собственного пьедестала. Он был изнурен и тени под глазами становились синяками, веки утомленно опускались все чаще и все реже губы растягивались в улыбке.

Он был измучен, и мука обращалась отсутствием чувств, пустотой, к которой привыкнуть не мог так же, как привыкнуть не мог к наполняющей его боли чужих мечтаний.

Люди шли вперед – беснующийся поток на широкой шумной улице, а Шеннон стоял посреди них. Они топтали его ноги, толкали его в спешке, задевали плечами или клали руки на плечи, отталкиваясь от него, словно от бордюра, не зная, что он видит, что знает, чем, рано или поздно, все закончится для них.

Босфор его не ждал: все те дни, пока он был в Стамбуле, за обе щеки уплетая лепешки гёзлеме, с востока шел буйный ветер, взбивая волны и мешая корабликам двигаться по своему маршруту.

Дядя Хасан его не ждал: он умер и его место в кафе под апартаментами занял его повзрослевший и уже, почему-то, почти полностью полысевший сын.

Покой его не ждал: Стамбул не был готов принять Шеннона вновь, не был готов ответить его зову и торжественно сообщить, что страдания закончились, что видеть чужие мечты больше не придется и не придется кричать от разрывающей череп боли, обращавшейся красной дорожкой, сбегающей из носа.

Он долго собирался с мыслями, раз за разом открывая и закрывая вновь вкладку браузера с доступными рейсами, надеясь, что, если вернется туда, где все началось, это «все» внезапно прекратит его тревожить. Он долго собирался с мыслями, молясь, что черная дыра безысходности и страха любого прикосновения, в которую он проваливался, наконец-то схлопнется в ту минуту, когда его нога ступит на пышущую жаром землю Стамбула.

Утром он спускался к мечети Ортакёй, слушая, как экскурсоводы с завидным терпением раз за разом произносят «жемчужина Босфора», указывая на мечеть старыми фотоаппаратами-мыльницами. Он вспоминал, стоя перед её светлыми стенами, как девятилетним напуганным мальчиком прибежал к этой мечети, упал, содрав о камень кожу с коленок, возвел руки к небу и тихо молился.

Шеннон не был особенно верующим – как и его мама, которая больше верила в спасительное действие горячительных напитков, чем в силу религии, – но помнил, как в тот момент подумал, что от спустившегося на негопроклятья его мог избавить только бог.

Но тогда бог не помог, тот самый напуганный мальчик остался один, а его мама, все чаще запивающая водкой нахлынувшую горечь, начала шутить, что сынсумасшедший, и его слезы не убеждали её в неправильности шуток.

Шеннон ловил кудрями сентябрьский ветер, летящий к нему с Босфора, забравшись на крышу старого здания, на высоких стенах которого облупилась краска. Он вглядывался в горизонт, цепляясь взором за белый парус кораблика, который в вечернем солнце окрасился в пурпурный.

– Не честно, – шептал он себе, краем глаза выхватывая внизу, под ногами, гуляющих на закате туристов – друзей и подруг, молодых пар и совсем пожилых мужчин и женщин, держащихся за руки, матерей, ведущих своих сыновей вниз по склону и отцов, дочери которых болтали ногами в воздухе, сидя у них на плечах.

Шеннон привык смотреть на людей с тихой скорбью и притаившейся завистью, скулящей в подкорке, привык быть наблюдателем, который всегда будет знать, к чему придут те, кто, не замечая его, бродит по улицам города. Он мог лишь незаметно следить за ними, понимая, что ничего не сможет изменить, понимая, что невозможно предотвратитьто, что предрешено.

У него не было сил поведать им. У них не было сил ему поверить.

И эта глупая тоска по времени, когда все казалось простым, рвала его до сих пор.

– Не честно, – повторил Шеннон. Он знал – это семьдесят третий раз за последний месяц. Старая привычка – считать каждое свое «не честно» с момента, как мать решила насовсем его оставить.

Она умерла, едва ему исполнилось двенадцать. Ушла, оставив за собой шлейф перегара и дурманящий ужас в глазах нашедшего ее сына.

Она была первой, кто знал о его проклятии и не верил в его существование. Второй была взявшая его под свое крыло тетка, сбежавшая из родительского дома еще в шестнадцать, а третьим и последним был Камерон Бакер – соседский мальчишка, который по ночам прятался за кустом под окном Шеннона в доме, который он покинуть не смог до сих пор.

Камерон и сейчас ждет его там, пусть и не под кустом соседского дома, но в Реверипорте, из которого они так и не смогли уехать.

Парень достал телефон и поморщился, глядя на всплывающие полоски уведомлений от коллег и клиентов. Он открыл переписку с Камероном, в очередной раз перечитывая «как ты?» от друга детства, которое Шеннон проигнорировал еще позавчера утром. Он не знал, что ему ответить, не знал даже, как на этот вопрос ответить самому себе.

«Никак. Я – никак» – хмыкнул он мысленно.

«Все так же» – быстро набрали пальцы.

Сообщение улетело с тихим хлопком мессенджера, ответное не заставило себя долго ждать.

«Возвращайся. Что-нибудь придумаем!».

Шеннон закрыл глаза и втянул приоткрытым ртом наполняющийся прохладой воздух. Камерон всегда так говорил, продолжал в свои слова верить. Он вел себя как взбалмошный кретин – с ноги открывал дверь его дома и дымил электронной сигаретой, сидя за его кухонным столом, – но друга обожал всем сердцем, пытался свою уверенность передать ему.

Камерон не поверил, когда однажды ночью кудрявый мальчуган рассказывал ему, сидящему на остывающей после летнего дня траве, о том, что умеет видеть мечты всех, к кому прикоснется; не поверил, глядя в орехового цвета глаза соседского паренька, который прижался щекой к подоконнику и смотрел на него, уместившегося внизу, под кустом. Не поверил, но не отступил.

Шеннон был слишком тихим и покладистым для Камерона – задиры и, в будущем, отвязного покорителя дамских сердец. Учитель истории всегда говорил, что такие парни, как мистер Бакер считают себя бессмертными и, на удивление, почти ими становятся, тетка Шеннона говорила, что «ни разу в жизни не встречала более безумного рыжего, чем отпрыск Хелли Бакер», а Шеннон говорил, что такого друга как Камерон не заслужил.

Ему было плевать, что Камерон не поверил ему той ночью, что посмотрел на него, как на глупого выдумщика, верящего в детские сказки так же, как было плевать, что шутки друга по поводу его «дара предвиденья» не изменились за тринадцать лет их дружбы.

Значение для него имело только то, что Камерон оставался с ним. Всегда. До самого конца.

«Возвращайся домой, Шеннон. От себя не убежишь, пусть и пытаешься».

Он не ответил, заблокировал телефон, опустил его в карман и медленно закурил, чувствуя, как нос разъедает попавший в него сигаретный дым. Внизу зажглись огни – десятки фонарей, освещающих улицу, мерцали, сливаясь с развешенными на магазинчиках редкими гирляндами, бликовали в окнах домов, хозяева которых включали лампы где-то внутри.

Люди продолжали гулять, щелкали затворы камер, слышались разные голоса разных языков, раздраженные выкрики или звонкий смех. Они были совсем непохожими,по-своему говорили, по-своему себя вели и мечтали так же – каждый о своем, – но всех их объединяло одно общее: они не видели чужие мечты.

Шеннон вздохнул и затянулся сильнее, блуждая по лицам людей, которые его не замечали. Он вдруг запнулся и ухватился взором за блондинку, выбирающую в уличной лавке сувениры. Девушка периодически снимала наушник, чтобы послушать увязавшегося за ней продавца, натянуто улыбалась ради приличия и спешила отвернуться: сосредоточенный взгляд, дергающиеся в немом шепоте губы, вьющиеся светлые волосы, падающие на плечи.

Он смотрел на нее, а вспоминал другую – ту, что жила в Реверипорте, ту, имени которой даже не знал и подойти к которой так ни разу и не решился.

Впервые, когда увидел ее, она выплыла из толпы в вельветовом берете и с чудаковатой блаженной улыбкой на губах. Улыбаться было нечему – в разгар августа лил жуткий дождь и небо пронзали вспышки молний, – но ей, казалось, причины не требовались. Она тогда зацепила его своей легкостью и тихим, понятным только ей покоем, который исходил от людей, что были счастливы наедине с собой. Зацепила и отпускать больше не захотела, заняла все его мысли, поселилась где-то в углу сознания и периодически выбегала на свет, заставляя искать ее на улицах родного города.

Она была другой и в чем это «другое» проявлялось, Шеннон ответить не мог – то было чувство мимолетное и почти незаметное, объяснению не поддающееся, совсем незнакомое.

И чувство это ему полюбилось.

Он не заметил, как солнце Стамбула село, а уголки его губ дрогнули и еле заметно поползли вверх.

***

Турбулентность.

Маленькая светящаяся иконка над головой тихим сигналом попросила пристегнуть ремни безопасности.Шеннон приподнял шторку до половины, заглянул впросвет, из которого на затекшие от сидения ноги падали солнечные лучи. На коричневых брюках заплясали пылинки.

Он прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла, не отвернув голову от солнечных лучей.

Он думал о том, что где-то в мире в эту минуту рушилась экономика маленькой страны, в отдаленных городках другой граждане разжигали войну, решив шагнуть против сидящих на вершине политиков, в третьей люди лишались крыши над головой и близких, которые сваливались на землю от пуль напавшего врага, а он сидел в самолете, торопившемся в Реверипорт и в очередной раз бился с собственной тоской. Он сравнивал всех тех, о ком размышлял, с самим собой, думая, что чужая боль заглушит собственную, надеясь, что мысль о том, что кому-то хуже, заставит его встряхнуться.

Не заставляла. Он только быстрее шел ко дну, наглотавшись мутной воды.

Он летел домой. Дорога, о которой он думал так долго,никуда не привела, поэтому пришлось втиснуться в узкое кресло, прижав коленки друг к другу и ждать, пока стюардесса принесет выпрошенный полчаса назад стакан сока, а шасси самолета коснутся взлетно-посадочной полосы территории Реверипортского аэропорта.

Шеннона никто не встретит, никто не встанет перед выходом с большой картонкой и криво написанным на ней именем друга, брата, сына или возлюбленного.

Он знал, все будет так: он выйдет из самолета, вжав голову в плечи, однозначно коснется пары или тройки толкающихся пассажиров плечом, зажмурится от головокружения, несколько раз тяжело моргнет, уговаривая кровь не бежать тонкой струйкой из носа, сожмет руки в кулаки и продолжит брести к эскалатору, стискивая побелевшими пальцами лямку спортивной сумки, в которой уместился весь его багаж.

Он знал, все будет так: он выйдет на улицу из здания аэропорта, провожая взглядом улыбающиеся пары или шумные компании только что прилетевших, сядет в заранее вызванное такси, распластавшись на заднем сидении и попросит таксиста сделать музыку погромче, чтобы спрятаться от ненужных разговоров за боем барабанов или гитарными аккордами.

Он знал, все будет так: он выйдет из такси и больше никогда не будет вспоминать про Стамбул, потому что тот подвел его, потому что стал разочарованием для надеявшегося, потому что не освободил от проклятья, которое подарил годы назад.

Так и случилось.

1.2.

Он вернулся в дом, где взрослел годами, но так и не повзрослел до сих пор.

Хелли Бакер что-то сипло напевала себе под нос, выкорчевывая сорняки из-под яблони, которая никак не хотела прорастать. Низкая и тощая, абсолютно лишенная музыкального слуха и голоса, она не стеснялась брать высокие ноты так же, как не стеснялась смотреть на остальных с присущей только ей особой надменностью.

Шеннон кинул тихое «привет» и, как обычно, не дожидаясь ответа, поднялся в дом по шатким ступенькам старого крыльца в сотый раз подумав, что с большой зарплаты обязательно вызовет мастеров и поставит новое.

В доме было пусто. Солнце с боем прорывалось через закрытые потрепанные шторы и рисовало на потемневшейот времени столешнице бледную решетку.

– Птичка в клетке, Шеннон, – тихо проговорил онсамому себе, кидая сумку на пол. Облачко пыли взметнулось вверх, заставляя единственного обитателя дома тяжело вздохнуть.

Усталость не была результатом длительного перелета или усердной работы, как и не была больше поводом для беспокойства – лишь привычкой, от которой Шеннон не мог отказаться. Слишком долго пытался с собой бороться, слишком много сил положил на то, чтобы смириться с тем, что видеть чужие мечты не перестанет. Попытки обернулись усталостью, усталость стала спутником: мрачным, темным, занудным, но верным.

А верность Шеннон ценил больше всего прочего.

Он был один. Даже с Камероном и его престарелой матерью по соседству, даже с черно-белыми фотографиями его юной тетки в ненавистном серванте, и принадлежавшими ей же черными растянутыми и потрепанными футболками.

Она была «так себе мамашей» и бессовестно признавалась в этом, приводя в дом очередного симпатичного парня, такого же худого, пылкого и неизменно слушающего тяжелый рок. И все же, несмотря на внешнюю грубость и «небритость» мужчин, на которых Катарин западала, никто из них ни разу не допустил колкого высказывания в адрес взрослеющего Шеннона – если бы это произошло, тетя забила бы их испачканной в муке скалкой до полусмерти.

Он вспоминал ее с улыбкой. Вечно молодая и с легким озорным безумием в глазах она была куда лучше своей на порядок младшей, спившейся от неудовлетворения, сестры. И, вероятно, любила Шеннона куда больше: перед сном пусть и не читала, но слушала внимательно, от любых невзгод закрывала грудью и вечно печальному юнцу позволяла быть собой.

Он поспешил в душ. Капли воды были единственными безболезненными прикосновениями к его коже – они ни о чем не мечтали.

Шрамы на спине зудели даже после десятка лет, пуская по распаренной коже мурашки – мать не скупилась на рукоприкладство, и, пусть даже ремни она никогда не носила, один единственный, широкий, с металлической пряжкой, свернутым покоился в ее шкафу. Всегда под рукой, всегда готовый опуститься на спину ребенка, который слишком много выдумывал.

Шеннон поморщился и выключил воду, отдернув шторку ванной – на мгновение показалось, что мать стоит прямо за ней, осуждающе смотрит на него из-под опухших век и так же несвязно бормочет свое любимое «глупый, глупый вечно фантазирующий мальчишка».

Он, так же, как и все дети страдающих от алкоголизма родителей, помнил две мамы: ласковую, заливисто смеющуюся, ухмыляющуюся одними глазами и злую, заспанную, вопящую нечеловеческим голосом. Ангела и Демона. Одержимую и свободную от оков. Свою и чужую.

А рядом с ней стояла Катарин. Катарин, которая по-доброму ухмылялась и протягивала листок бумаги с ручкой.

«Пиши, – говорила она уверенно. – Пиши, и сразу станет легче».

И он писал. Писал до тех пор, пока не стало совсем невыносимо.

Экран смартфона засветился, противно запищал будильник. Шеннон вздрогнул и выбрался из ванной, скользя пятками по кафельной плитке, шипя сквозь зубы и в десятый раз за последний месяц обещая себе купить коврикдля ног.

«Написать отчет».

Будильник продолжал орать, парень играл с ним в гляделки, борясь с жаждой заорать ему в ответ.

– Напишу, – пообещал он себе и противной мелодии, тыча пальцем в круглую кнопку сброса на экране. – Вот увидишь, напишу.

Шеннон, конечно, знал, что если и напишет, то нескоро – отложит на потом, до момента, когда уже не отвертишься, когда за работу взяться заставит необходимость.

Слов, больше не было – прошло то время, когда пальцы резво бегали по клавиатуре вдохновленные чем-то, пробивающимся извне, собственной болью и тяжестью возложенного, совсем бесполезного бременирассматривания чужих мечтаний.

Там, в ящике старого кухонного стола, до сих пор лежал единственный бегло отпечатанный лист.

«Да, я уже не мечтаю, как прежде…

Об этом мне подумалось, когда я в пять утра, вместо того, чтобы нежиться в кровати, подливал в горячий чай коньяк, когда-то подаренный давно позабытым, совсем неважным человеком.

Да, я уже не стучу по клавиатуре ноутбука так резво, как стучал когда-то, не пишу так криво, сжимая крепко ручку, как писал когда-то, пытаясь успеть за летящей мыслью, не отдаюсь искусно выстроенным в ночи мирам, как отдавался когда-то.

Клавиатура ноутбука покрылась пылью. Листки бумаги пожелтели от времени, к ручке давно не прикасалась ведомая трепещущим сердцем рука. Миры, кстати, тоже развалились на большие кривые осколки, похоронив под собой того мечтателя, которым я всегда желал оставаться.

Грезы юности – сбежать от реальности.

Мой план провалился, и я проиграл эту партию. Новой, между прочим, уже не будет…

Да, я стал тем, кем всегда боялся. Обывателем.

А мечты… Что ж, с ними у меня всегда были напряженные отношения…».

Шеннон зажмурился, вспомнив ночи без сна и рано восходящее солнце, которому он приветливо кивал, допивая третью чашку остывшего кофе, пока в гитарных аккордах и тихих голосах из динамика тонули короткие щелчки клавиш, что давали ему слова и выход.

Выход кто-то закрыл. Запасного не было.

***

– Если еще хоть раз увижу твои похотливые мечты, скину тебя с моста за холмом, – процедил сквозь зубы парень, когда рыжеволосая бестия мужского пола бросилась к нему с объятиями. Облако мечты Камерона – такое же, как у всех, кто мечтать еще умел и доступное только взгляду Шеннона Паркса – обволокло его, а знакомые картинкимечты друга замелькали перед глазами.

Он знал их наизусть, успел выучить за годы, привык к их стремительному бегу под веками.

– Везет тебе – твои похотливые мечты не доведется увидеть никому, – хитро подмигнул Камерон, подталкивая Шеннона к машине. Пурпурное свечение мечты вокруг его силуэта еле заметно дрогнуло. – Прыгай, а то я опаздываю. Полетим со скоростью света.

– Каждый раз так говоришь, а плетемся, как черепахи.

Камерон горделиво сообщал, что не боится ничего. Друг знал, что парень лжет – он боялся всего, что ездит, летает, ползает или жужжит. Наверное, лучше так, чем бояться коснуться кого-либо в толпе или не иметь возможности спокойно пожать руку старому товарищу.

Шеннон закрыл глаза, мирясь с тупой зудящей болью в черепе, с дрожащими пальцами, которые сжимал в кулаки и болью вновь увиденной мечты друга.

– Удалось? – крикнул Камерон, прерывая шум, доносившийся из открытых окон. Одичавший ветер, уже недостаточно теплый, но необходимый пылкому рыжему, трепал кудрявые пряди, недавно аккуратно зачесанные гелем набок, и мешал открыть глаза. – Стамбул помог понять, для чего тебе этот дар предвиденья?

– К черту Стамбул. Он мне всю жизнь испортил.

– Что, больше не поедешь?

– К черту Стамбул, – вновь повторил Шеннон, щурясь. – К черту…

– Тебе бы девчонку найти, дружище. Тогда все проблемы сами пропадут, – заливисто рассмеялся покрытый веснушками парень.

– У нас с ней мечты не совпадут, Камерон, – тихо отозвался юноша, зная, что друг его не услышит.

Старенький форд с оторванным бампером бежал по улицам Реверипорта, а Шеннон поднял стекла автомобиля, прячась от бивших в лицо потоков воздуха.

Его мечта никогда не достанется другим. Это – единственное светлое, что у него осталось.

Он закрыл глаза, возвращаясь к ней.

Дом, забытый всеми. Бродячий пес, неугодный старым хозяевам, брошенный, немного потрепанный, но горячо любимый здесь, на этом заросшем берегу за густым лесом. Гуляющий по глади озера ветерок, осенью поднимающий к небу листья, танцующий маленькими торнадо между деревьями. Высокое крыльцо под навесом, стоящие на столике чуть завядшие цветы, сорванные на лугу совсем рядом. Ждущие своего часа удочка и высокие резиновые сапоги в углу прихожей. Повешенная на крючок затертая бейсболка и дребезжащий в шутку пикап в сарае за домом.

Его оазис, его уголок покоя в диком мире, от которого все чаще становилось тошно. Он устал от ярких красок чужих мечтаний, которые следовали за ним всюду, где только были люди, устал от ропота толпы и гула машин, устал даже от стука клавиатуры ноутбука. Он устал. Он хотел туда, в тот дом на берегу озера, и ждал момента, когда его мечта ему самому станет доступна.

Красный сигнал светофора и шелест голосов заставил Шеннона открыть глаза.

Камерон говорил по телефону, такому же старенькому иизношенному, как и его автомобиль, а по пешеходному переходу плелись или бежали люди, окруженные мерцающими разноцветными облачками их грез, которые он так и не перестал замечать за годы. А так хотелось бы сначала видеть человеческие лица вместо разноцветной палитры…

Они тоже были здесь – лишенные мечты мрачные путники, которые были бельмом среди ярких красок улицы, заблудившиеся тени с серой кожей, покрытые бледным туманом, обычные для обычных, но ужасающие для Шеннона, который их видел. Он не любил их больше всего остального – именно они стали одной из главных болейпроклятия, которое спустили на него небеса: те, кто больше не грезил наяву, те, кто плыл по течению жизни и ярких облачков вокруг лика лишился.

А потом он вновь увидел ее. Незнакомку, которую повстречал на оживленной улице Реверипорта однажды и утонул в ней, которой не переставал любоваться, которую надеялся рассмотреть в толпе и которую вспоминал даже в Стамбуле, сидя на покатой крыше, упершись пятками в черепицу. Незнакомку, по которой он скучал так, словно она была хорошим другом, давно покинувшим жизнь Шеннона, к которой боялся прикоснуться больше прочих, на деле неистово этого желая.

Она была другой – слишком легкой, грузами судьбы не утяжеленной, простой, незамысловатой и излучала что-то, что описать и объяснить даже самому себе было не под силу. Она, окруженная совсем иными сполохами света, слишком яркими в череде прочих, стала его тихим наваждением, призраком, мелькавшим во снах и наяву. Будто бы почти невесомая, она источала нечто, в чем Шеннону удалось разглядеть отголоски ответов на свои вопросы: ее мечта была иной, и глядя на ее пестрое желто-оранжевое сияние, которое за шестнадцать лет не встречал, он подумал, что в этой девушке ключ, разгадка.

Подумал и за эту мысль ухватился, как за тоненькуюспасательную соломинку, думая, что, приблизившись к незнакомке, сможет расставить все на свои места.

Об этом кричало замиравшее при виде ее сердце, потеющие, как у подростка ладони, растерянный взгляд, который ловил только ее ауру цвета охры.

Шеннон не знал ее имени, но в тайне ото всех и ее самой назвал девушку Гердой. Он в начале даже не понял, почему первым на ум пришло это имя, а после осознал – незнакомка и вправду была Гердой. Той, которая была сильна царящей в сердце любовью, бесхитростной простотой ломала препятствия и милосердно глядела на тех, кто утопал. Она была Гердой. Гердой, которая могларастопить льдинку в сердце Шеннона – сердце Кая.

Он проводил ее взглядом. Девушка зашла в цветочный магазин, колокольчик при входе, должно быть, зазвенел, когда Герда широко улыбнулась знакомой, подрезающей стебельки роз, и указала хрупкой рукой на стеклянный холодильник в глубине зала.

Вероятно, он был не прав на ее счет. Вероятно, он все придумал, чтобы было, за что держаться.

Камерон толкнул друга в бок, машина тронулась с места, а девушка осталась с подругой и цветами, пропав из поля зрения Шеннона.

– Опять замечтался? – прищелкнул языком парень, по-доброму усмехаясь.

– Как всегда.

Он знал: пройдет три дня и незнакомка в берете, которую назвал Гердой, растворится в его сознании, станет легкой дымкой, окруженной желто-оранжевым мерцанием, суть которого не была Шеннону известна.

Он будет ждать ее. Будет ждать, чтобы прикоснуться к ней, чтобы увидеть ее мечту и последствия той, чтобы понять, для чего однажды Стамбул опустил на его голову проклятье.

Он будет ждать ее. И если Герда действительно способна помочь, жизнь сведет их в нужное время.

1.3.

– Спасибо, Паркс, – раздался грубый женский голос в трубке. Коллега с явным трудом давила из себя слова.

– Просто Шеннон, пожалуйста, – с нажимом отозвался тот. – Обращайтесь.

Он повесил трубку. Еще одна задача была выполнена, еще один бонус в его копилку опустился с легким звоном.

В Реверипорте было два издательства и ему довелось работать в лидирующем – маленький подарок судьбы, как пряник после кнута, который опустили на его спину в девять лет.

Но его здесь не любили. Нелюдимый, закрытый, не отвечающий на рукопожатия и к словам слишком требовательный – он не мог не отталкивать.

Его коллеги никогда не скучали – они смотрели футбольные матчи, ездили за город на гольф-кары и наслаждались караоке, пропуская коктейли, пока юнцы вроде Шеннона Паркса пытались выслужиться перед директором, всячески ища новые проекты и корпя вечерами над новыми статьями за разогретой в микроволновке трехдневной лазаньей.

Портфолио периодических статей медленно пополнялось, один клиент сменял другого, а месяцы бежали как стрелки настенных часов, жалобно скрипя и тихо умоляя парня сесть, наконец, за то, что в будущем он мог бы назвать «своей историей». Вот только подходящих фраз для нее он подобрать не мог, не знал, как поведать, не знал, нужно ли – прошлую историю ведь не оценили.

Он стал называть свою жизнь «рутинным домиком»:только работа, бумажный стаканчик латте в завершение дня, ночные прогулки после обжигающего душа, очередная выкуренная в тайне ото всех сигарета, попытки сложить буквы в нужные слова, нечаянные прикосновения, смех Камерона над какой-то глупостью, и мрачные силуэты не-мечтателей, которые стали чаще наполнять улицы. Ничего не менялось. Жизнь перестала быть жизнью, стала привычкой и отработанным набором ходов.

Секретарь опустила стопку документов на стол Шеннона, вернула его в реальность коротким мягким тычком в плечо – его просьбу не прикасаться к нему все сотрудники издательства упорно игнорировали. Он вздрогнул, поднял на нее затянутый пеленой взор, отрывисто кивнул и отвернулся. Голова заболела вновь, расплывчатыми картинками заплясали перед глазами видения, которые он пытался забыть: темноволосая девушка, добившаяся успеха, ее гордость, смешанная с присущей ей даже сейчас надменностью, поток клиентов, который внезапно иссяк, крик в подушку и приставы, забирающие имущество в счет погашения долгов, банкротство и падение вниз, туда, откуда выбраться удается не многим – в ту самую нищету, из которой она долгие годы выбиралась.

Шеннон зажмурился, стараясь не смотреть секретарше в след, стараясь не кричать ей в спину «остановись, не рвись туда, откуда свалишься с громким треском!».

Никто не видел людей, как он. Остальные видели очкиили покрытые рубцами щеки, веснушки или длинные ресницы, брюки с заглаженными стрелками или ботинки, припорошенные дорожной пылью. Он же видел, как мечта становится палитрой, обрамляющей лик каждого, в ком еще живет, а после разрушением.

И он этим не гордился. Он страшился собственного одинокого безумия все так же, как страшился его в девять лет.

***

Ночь выдалась теплой.

Клубы полнились молодежью, которая выбегала на улицу подышать и проветриться, закуривала тонкие сигареты со легким шлейфом персика и громко смеялась. Они были ровесниками Шеннона, но тот чувствовал себя стариком на их фоне – дряхлым и замученным, бредущим по темным улицам в поисках ответов и покоя: ему лишь бы подольше побыть дома, чтобы не мелькали перед глазами яркие пятна человеческих мечтаний, лишь бы выдавить из себя хоть пару достойных строк, которые самому придутся по душе.

Почему-то, глядя на перебегающую дорогу напуганную кошку, он подумал о Герде и том, как бы она отнеслась к его привычке подбирать брошенных животных, раз за разом притаскивая их, завернутых в плед, в ветеринарную клинику Лейлы Эллингтон, которая усмехалась и сажала потеряшек на металлический стол для осмотра.

Животные были единственными живыми существами, к котором Шеннон мог прикасаться, не морщиться от боли и не просыпаться ночью от увиденной мечты-кошмара. Наверное, именно потому он прикасался к ним чаще, чем к людям – животные любили его, словно бы видели его страдания и забирали его боль, прижимаясь к нему теплым боком. А еще благодарно глядели на него, когда Лейла Эллингтон помещала их в ванну с теплой водой и пеной шампуня.

Их не окружали цветные сполохи, они не были мрачными фигурами, превратившимися в тень. Они были единственными, кого Шеннон видел так же, как остальные люди. И он видел в них отдушину. В единственных созданиях, которые мечту осуществить не стремились, которым не суждено было после громко падать с собственной вершины.

Шеннон поднес телефон к уху.

– Вы наверняка не спите в этот поздний час, да? Я в километре от вашего дома. Зайду?

– Тебе всегда рады. Посмотришь на своего последнего потеряшку. Мы сделали ему операцию и Кайл, пока выхаживал его, так к нему привязался, что… В общем, я не удержалась, Шеннон.

Тот расплылся в улыбке и остановился посреди улицы.

– Вы решили его оставить?

– Да! – Лейла в трубке рассмеялась. – Ты подарил нам нового члена семьи.

– Тогда я обязан зайти.

– Шон будет рад тебе.

– Шон? Почти тезка? Кого благодарить?

– Это наше совместное решение. Я налью чай. Прибегай скорее.

Он положил трубку и двинулся в сторону парка, срезая дорогу, думая о том, что, быть может, с каждым животным, подобранным им и выхоженным Лейлой мир становится чуточку лучше: больше любви и меньше одиночества, больше счастья и меньше попыток беззащитных существ выжить.

Шеннон усмехнулся, шагая дальше, глядя под ноги. Он и сам был бы не прочь стать подобранным бездомным животным.

Почти у входа в парк, на скамейке под деревом лежал мужчина, положив под голову драную сумку, посильнее запахнув такую же истрепанную куртку, натянув на уши хипстерскую шапку.

– У вас доллара не найдется? – хрипло спросил он, когда Шеннон, ненароком замедлив шаг, поравнялся с ним.

Тот нерешительно выудил из кармана две банкноты и медленно, дрожащей рукой, протянул их бездомному, чувствуя, как спина покрывается липким потом.

– Спасибо тебе, – отозвался мужчина, почти вырывая деньги из рук. – Ты так смотришь… – устало усмехнулся он. – Это не на дурь, на еду. Честно. Хотя, – он махнул рукой, – вы все так смотрите. Пугаетесь, как чумы, словно быть бродягой заразно.

– Я не поэтому так смотрю, – мотнул головой Шеннон, встрепенувшись, отводя взгляд от черного полупрозрачного одеяла, накрывающего лицо нежеланного собеседника.

У него не было мечты. Так давно не было, что серые тени вокруг его силуэта стали почти угольными и такими густыми, что в них можно было задохнуться.

«Человек-копоть» – произнес про себя Шеннон, двигая одними губами.

Бездомный округлил глаза.

– Шизик, что ли?

Пусть лучше думает так. Пусть лучше не знает, что стоящий напротив парень отчетливо видит сизый туман за его спиной, лижущий впалые щеки, что знает, как его грезы растворились без возможности вернуться и наполнить его краской.

Он тяжело сглотнул подступивший к горлу ком. Знал – в глазах засветится сочувствие, быть может, от вида чужой безысходности даже задрожат на ресницах первые слезы.

– Угу, – отозвался Шеннон, дрожа и отворачиваясь, быстро удаляясь вглубь парка и игнорируя брошенное вдогонку сиплое «спасибо».

Что хуже – видеть мечту человека и знать, какой болью и разочарованием она для него обернется или разговаривать с утонувшими в пепельном тумане? Он не знал ответа на этот вопрос. Он бы предпочел не видеть ни того, ни другого, но жизнь распорядилась иначе.

Жизнь никогда не спрашивала.

1.4.

Лейла Эллингтон открыла дверь и озарила друга широкой улыбкой.

– Как твой отпуск? – спросила она, притягивая его к себе, обнимая подкачанными руками, не обращая внимания на то, как он вздрогнул.

Шеннон зажмурился, постарался обмякнуть в объятиях подруги – головная боль усилилась, в глазах потемнело, словно кадры фотопленки в сознании заплясали картины, виденные раньше не раз.

– Отпуск удался, – соврал парень, мягко отстраняясь, силясь не закашлять.

Лейла была старше его на десять лет. Поджарая, высокая, с гладко зализанными темными волосами, стянутыми на затылке в хвост, со всегда горящим взглядом она была способна решить любую проблему любого хвостатого пациента, которого приносили на ее медицинский стол.

Она сияла бирюзой, почти такой же, которой сиял и ее Кайл – их мечты почти слились в одну за годы совместной жизни и работы, их души принадлежали друг другу с момента встречи, как говорили они сами.

Шеннон тяжело моргнул и потряс головой, мысленно прикрикивая на разноцветные пестрые стеклышки калейдоскопа, от которых мутило. Они никогда не слушались, только кружились в своем безумном танце, поднимая завесу истины, которую видеть не хотелось.

– Кайл с Шоном, намывает его перед сном, – улыбнулась Лейла, махнув рукой в спрятанную за шторкой дверь. – Скоро придет. Чай, кстати, заварился на славу, пока мы тебя ждали. Будет крепко.

– Люблю крепкий чай.

– Знаю, – женщина подмигнула, поманив Шеннона за собой.

Он прошел через знакомую прихожую ветеринарной клиники, которая вела в два других помещения – зал ожидания и коридор двухкомнатной квартиры, в которой уместился быт Кайла и Лейлы.

Он скользнул за шторку.

– Зато на машину тратиться не надо – дверь открыл и уже на работе, – улыбнулся Шеннон, ответно подмигивая подруге.

Эта шутка была стара, как мир, но парень упорно произносил ее, переступая порог обители ветеринаров даже несмотря на то, что в их распоряжении уже несколько лет были два отличных автомобиля. Лейла видела друга насквозь – забудь он сказать эту незамысловатую фразу, давно заученную наизусть, точно бы раскусила, точно бы налетела с вопросами «что не так на этот раз?».

– Пол вымыт, снимай ботинки, – задорно погрозила пальцем женщина.

– Свадьба то скоро? – спросил Шеннон, кивая на дверь ванной комнаты, из которой доносился смех Кайла и громкий лай.

– Скоро, – хитро прищурилась Лейла, проследив за его взглядом. Бирюзовое свечение за ее спиной стало ярче, дрогнуло, разрастаясь. – Поверь, ты будешь первым приглашенным гостем. Даже шафером, если согласишься.

– Я лучше буду подружкой невесты.

Та расхохоталась.

Они уселись в гостиной у дешевого электронного камина, по экрану которого периодически пробегали помехи.

Лейла нашла Кайла на курсах по повышению квалификации, которые вела в местном университете. Из всех будущих ветеринаров девушка выхватила взглядом всего одного – бледнолицего блондина с яркими голубыми глазами, которые светили прожекторами в толпе, и без памяти влюбилась в его «исправно работающую соображалку» и умение находить подход к любому человеку. И пусть за три года совместной работы и жизни они так и не надели кольца друг другу на пальцы – в основном из-за неодобрения подобного разновозрастного брака родителями Лейлы – они были безмерно счастливы.

– Не устали от круглосуточной работы? – спросил Шеннон, делая глоток обжигающего черного чая и в десятый раз за трое суток вспоминая легкую терпкость гранатового Стамбульского.

Его туда тянуло невыносимо, а чувство какой-то непонятной тоски и остатки надежды губили в зародышеобещание к Босфору не возвращаться.

– Держимся. Сам понимаешь, животные как члены семьи. Круглосуточные больницы есть на каждом шагу, а круглосуточные ветеринарки по пальцам можно пересчитать. Это неправильно, – девушка помотала головой, всплеснула руками. – Ты же не будешь ждать до десяти часов утра, если у твоей бабушки прихватит сердце?

– Буду, – нарочито серьезно кивнул Шеннон.

– Изверг, – рассмеялась Лейла и собиралась было толкнуть друга плечом, но топот мохнатых лап, стремительно приближающихся к ним, отвлек ее.

Шеннон откинулся на спинку дивана, подальше отставляя кружку, в тот момент, когда новоиспеченный Шон, произведя идеально ровный метровый прыжок, приземлился ему прямиком на колени.

– Ты будешь облизан, – успел констатировать выбежавший из ванны с полотенцем на плече Кайл –взлохмаченный, но счастливый, – когда язык овчарки-подростка в первый раз опустился на щеку друга.

– Привет-привет, красавчик! Ты что, вырос? – засмеялся парень, не очень активно уворачиваясь от поцелуев пса.

Он обхватил мохнатую морду руками и заглянул в карие, почти человеческие глаза.

– Так мы теперь почти тезки? Не может быть! – воскликнул он.

Шон еще активнее завилял хвостом и вновь бросился облизывать своего недавнего спасителя.

– Мы прооперировали ему лапу, Лейла сказала тебе? – Кайл присел рядом и щурясь от удовольствия потрепал пса по загривку. Аура цвета морской волны играючи переливалась за его спиной, облизывала щеки и незаметно играла в его волосах. – Ухо, конечно, так и не встанет обратно, но это делает его только милее.

– Он смотрит на него с такой безграничной любовью и нежностью, что я иногда начинаю ревновать, – пробормотала Лейла, сложив руки на груди.

Кайл рассмеялся, Шон заливисто гавкнул, покрутившись на коленях Шеннона вокруг себя и уселся, склонив голову направо, выжидающе глядя тому в глаза.

Он нашел его избитым, покрытым насекомыми, жалобно плачущим от страха. Пес забился в угол между мусорными баками в переулке и с ужасом глядел на двух других сородичей, подступающих к нему с оскаленными зубами.

Шеннон разогнал их, получив пару легких укусов в лодыжку, взгромоздил нового друга под мышку и побежал с ним домой, пытаясь не отвлекаться на повизгивания, раздававшиеся каждый раз, когда его рука слишком сильно сжимала заднюю лапу пса.

Он помнил, как отмыл его в тазу одним из десятка шампуней для собак, стоящих в ряд на стеклянной полке в ванной, накопленных за годы подобных «спасений», помнил, как скинул фото раненого Лейле, и как та тут же ответила двумя короткими предложениями: «Срочно вези его к нам. Вижу заражение!».

Завернутый в плед, почти потерявший сознание будущий Шон с разодранной лапой, прокушенным висящим ухом и дрожащий от напряжения и боли в лодыжке Шеннон помчались в круглосуточную ветеринарную клинику Лейлы Эллингтон, в унисон мысленно молясь, чтобы жизнь мохнатого существа, которое только начало земной путь, не оборвалась в машине такси.

В ту минуту в гостиной, на диване перед полным помех камином, почесывая пушистое влажное пузо пса, почувствовавшего семейный уют и любовь, Шенноннадеялся, что его – потрепанного, напуганного, потерянного – однажды так же спасут и так же полюбят несмотря на раны.

***

Он видел этот сон много раз и, закрывая веки, умолял сознание остановиться, не прокручивать его вновь, но напоминание об ошибке преследовало высоченным черным чудовищем: скользило следом, зло скалилось, обнажая кривые клыки, горячей лапой касалось плеча, заставляя Шеннона обернуться и взглянуть ему в глаза.

Его тетя Катарин была в восторге, скакала вокруг зеркала, натягивая на тощие запястья браслеты из цепей и практически визжала от предвкушения, бросая редкие взгляды на племянника, уже менее взволнованные, чемобычно.

– Ну улыбнись ты, малявка! – всплеснула она, наконец, руками. Тяжелые украшения еле слышно зазвенели.

Шеннон лишь опустил взор, поджал губы, прячась глубже в раковину, из которой в тот день стоило бы выбраться.

– Не ходи туда, – проговорил он тихо, мотая головой. – Пожалуйста, не ходи. Я чувствую, случится что-то ужасное.

Чувства никогда его подводили – только не в том, что касалось связанных с ним кровными узами людей. Те же липкие сети оплетали его тело перед смертью утонувшей в своей собственной бутылке матери.

Но он был молод. Молод и не до конца уверен в том, что видит истину, что картинки в сознании не лгут и не подбрасывают вариант один из возможных.

– Брось, Шен! – тетя отмахнулась, повесила на шею серебряный крест и задорно хлопнула в ладоши.

– Пожалуйста, Катарин, не ходи. Умоляю, – прочти простонал он, крепче сжимая вилку в пальцах. Те задрожали, выпустили прибор, который звякнул, ударившись о тарелку. – Я не могу тебя туда отпустить.

– Шен, – тетя развернулась к нему, уверенно приблизилась и присела рядом со стулом на корточки, пытаясь заглянуть племяннику в глаза. – Я эту группу слушаю с того самого дня, как сбежала из дома. Побывать там, с ними, в одном зале… Это ведь моя мечта! Совсем невинная, между прочим!

– На этом концерте случится что-то ужасное, – прошептал Шеннон, хватая Катарин за запястье. – Ну поверь же ты мне! Хоть раз поверь! Я в таком не ошибаюсь…

– Ты опять про свою космическую болячку? – перебила его женщина, одним взглядом указав на стиснутые на ее руке пальцы парня. – Сейчас прикасаешься. Что видишь?

– Твою смерть.

Тетя моргнула, немного отшатнулась, а после звонко расхохоталась, заставив племянника зажмуриться – от жуткой боли, ломавшей переносицу и горечи из-за ее недоверия.

– Ну хоть помру с музыкой!

Шеннона затошнило. Он был готов ринуться в ванную, когда дверной звонок возвестил о появлении друзей Катарин, точно таких же, как она сама – черные одежды, повязанные вместо напульсников алые банданы, набитые яркие рукава и выделяющий их из толпы заливистый гогот.

Катарин только-только исполнилось сорок. И в минуту, когда ее фигура скрылась за дверью, в минуту, когда знакомый с двенадцати лет голос, который однажды после смерти матери позвал Шеннона домой, промолвил «до завтра, малявка!», он знал точно – это их последняя встреча.

Завтра не настало.

Он не смог побежать за ней следом, не смог затащить обратно в дом, потому что ноги отказывались идти, потому что горло наполнили полные боли всхлипы, становящиеся сдавленными выкриками, превращавшимися в мольбу.

– Только не она. Пожалуйста, только не она. Я так сильно ее люблю…

Сон заискрился, задрожал, меняя пол с потолком, показывая Шеннону его собственное лицо – только-тольковосемнадцатилетнего парня, зареванного, забившегося в угол ванной комнаты и неистового воющего, ломающего пальцы от полных злости ударов, опускающихся на деревянный шкафчик.

Сильные руки трясли его, тормошили, как куклу за плечи, резко били по щекам, оставляя на них зудящие следы.

– Хватит орать! – горячо и сбивчиво шептал кто-то на ухо, пытаясь разбудить. – Да проснись ты, наконец!

Шеннон вскочил с кровати, бросился вперед, вырываясь из чьей-то цепкой хватки, пытаясь понять, где находится.

– Твою ж!..

Одеяло кнутами обвило его ноги, парень свалился на пол, пытаясь выпутаться из жаркого плена. Глаза застилала пелена оставшегося сна, онемевшие руки никак не помогали – тысячи иголок парализовали их, каждое движение пальцев причиняло тупую боль, счастливое лицо Катарин мелькало вокруг, разрывая сердце, а голос из реальности продолжал выкрикивать его имя.

– Шеннон, засранец, просыпайся!

Новая пощечина разбила нечленораздельный гомон сна-воспоминания, щека вспыхнула сильнее, Шеннондернулся и распахнул глаза, увидев вместо тети мечту пытавшегося до него достучаться Камерона – сначала он стоял перед покрытым масляной краской полотном, после подписывался на копиях своих работ и пожимал руки тем, кто его картины наконец-то оценил.

А потом пускал пулю себе в висок.

Шеннон застонал, переворачиваясь на полу, сильнее путаясь в одеяле. Один ужас сменился другим, уже ставшим привычным и оттого более жутким – он переживал смерть друга больше пятидесяти раз, а тот продолжал рисовать и рваться к славе.

Парень лежал на полу, склонившийся над ним напуганный Камерон тряс рукой, пытаясь отогнатьобжигающую боль, налипшую на пальцы от удара, а одеяло до сих пор окутывало ноги его наконец проснувшегося друга.

– Господи, я твой ор из своей спальни услышал! Пора к врачу, дружище, тебе так не кажется? – возмущался рыжий, обводя комнату взглядом. – Прибрался бы хоть! Что с тобой творится?!

– Я должен был убедить ее не ходить, – завыл Шеннон, закрывая лицо ладонями, прячась от пышущего негодованием взгляда друга, его смерти, увиденной от пощечины, и остатков сна. – Должен был уговорить остаться дома… Должен был…

Камерон вздрогнул.

– Ты о Катарин? – догадался он, присаживаясь рядом на корточки. – Столько лет прошло, Шеннон…

– Я облажался. У меня была возможность предотвратить, а я… – стонал парень, вытирая со щек соль от против воли пролитых во сне слез. – Твою ж… Прости, не могу больше.

На концерте началась стрельба. Очередное покушение на слишком отъявленных борцов за свободу, на слишком толерантных и смелых исполнителей, которых пули почти не коснулись. Зато одна, шальная, выпущенная в толпу, чтобы посеять суматоху, коснулась Катарин, прошла насквозь, забрав сразу двоих – молодую и отвязную тетю Шеннона и ее нового парня, стоявшего прямо перед ней.

А сам он уснул в ту ночь от бессилия, прямо на кафельном полу ванной комнаты, закинув голову на бортик, зная, что в момент, когда его глаза закрылись, Катарин Паркс умерла.

Камерон – знавший о произошедшем, но за годы так и не признавшийся о том, что действительно думает на счет сбывшегося видения друга – замялся, хотел было что-то сказать, но после виновато поморщился и протянул Шеннону руку, предварительно обмотав ее пледом. И пусть он не верил в его способность видеть чужие мечты, – или верил не до конца, – он уважал его боль и страх, стараясь прикасаться к нему как можно меньше, выставляя между ними дополнительный барьер из любой попавшейся под руку вещи.

– Ладно, прости. Давай, поднимайся, – пробормотал парень, помогая другу встать с пола, пиная одеяло. – Я помогу. Я всегда помогу, ты же знаешь.

Темные кудри Шеннона намокли от пота, а губы дрожали, желая вымолвить что-то, что невозможно было описать словами.

Он плюхнулся обратно на диван, уперся локтями в трясущиеся коленки и тихо застонал, а Камерон молча достал две бутылки пива из холодильника.

– Шестнадцать лет прошло, черт возьми. Шестнадцать… – шептал Шеннон в пустоту, мысленно моля покой вернуться. – Я за эти годы так ничего и не понял. Ничего! И никто не в силах объяснить.

– Кто-то точно в силах, – подал голос друг, садясь рядом и с тихим щелчком сворачивая пробку бутылки. – Просто ты этого человека еще не нашел.

Он и сам толком не знал, что понять пытался. Быть может, ждал ответа на вопрос «зачем все это», быть может, надеялся, что некто даст руководство к действию и сообщит, как использовать проклятье во благо, если это вообще возможно, или с уверенностью заявит, что все муки и кошмары не зря.

А тем временем ни ответов, ни инструкций по применению он не получал.

Но он получил намек – ярко-желтое свечение в толпе, мазок краски, мечту, которая точно от иных отличаласьсвоей аурой, в которой захотел увидеть ключ и за которую решил ухватиться.

«Ты ли это, Герда? Ты ли помощь, спасение и путеводная звезда по граням моих личных страданий?»

– «Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины…».

Шеннон тяжело моргнул, развернулся к Камерону.

– Ты же не читал «Божественную комедию» Данте, – нахмурившись, проговорил он, пока парень делал большой глоток пива.

Он был взлохмачен, остатки сна замерли в уголках глаз, а на пальцах застыли пятна от краски, которые давно впитались в кожу и засохли под ногтями.

– Не-а, – причмокнул он, усмехаясь. – Но эту фразу хорошо запомнил со школы – она мне еще тогда тебя напомнила. Ты тоже в сумрачном лесу, Шеннон, в самом настоящем, дремучем, ужасном и из-за его деревьев уже ничего вокруг себя не видишь.

– Я утратил «правый путь»?

– Ты себя утратил, – Камерон серьезно взглянул на друга, брови сошлись на переносице. От былой усмешки не осталось и следа. – Я за тебя беспокоюсь.

Он ушел через четверть часа прихватив с собой бутылку недопитого Шенноном пива. Камерон уже не смеялся, не шутил многословно, не дымил своей электронной сигаретой, которую каждый день подбирал под цвет куртки, не трепался о лотерейных билетах и даже не бросал на прощание по-доброму язвительные комментарии – он был напуган и зол на человека, с которым разделил детство и которого сейчас не в силах был вытянуть из болота, куда тот ступил по своей воле.

На часах было пять утра, солнце, медленно восходящее, заглядывало в окна, лучами украшая подоконник и даря тепло стоящим там редким цветам, которые уже и не ждали воды – они знали, что Шеннон забыл про них.

Он надел очки в черной оправе, открыл ноутбук, постучал по клавишам и изможденно уставился на открытую страницу с текстом «Божественной комедии».

– «Так горек он, что смерть едва ль не слаще…» – прошептал он поднимающемуся солнцу, мысленно усмехаясь. И пусть оно висело над головами всего живого, но, кажется, истинно светило лишь некоторым избранным им, достойным его. И Шеннон в этот список, видимо, не входил – его личный мир был в тени.

Он пробегал глазами по первой песне, поглощая строчку за строчкой, узнавая в словах Данте себя – бегущего в смятении дрожащего духа, что не заметил, как сбился с верного следа и не помнил, как вошел в сумрак.

Телефон на комоде вибрировал, будильник истошно верещал пока Шеннон прожигал взглядом две строчки:

«Спаси, – воззвал я голосом унылым, –

Будь призрак ты, будь человек живой!».

1.5.

Герда появилась совершенно внезапно.

Она ступила в офис в полдень, перекинув светлые волосы на одно плечо, еле заметно поправив лиловый берет и опустив одну руку в карман таких же лиловых вельветовых брюк.

На мгновение все взгляды обратились к ней, шумиха в офисе смолкла, но всё почти тут же вернулось на круги своя – сотрудники издательства отвернулись к мониторам, скользя взглядами по текстам, щелкая мышками, и только Шеннон продолжал смотреть на нее, отвлекаясь на желтую дымку, окружающую силуэт.

– Привет! Я Делла Хармон, из театра, – тихо проговорила Герда администратору при входе. Она улыбнулась, склонила голову набок, поправив лямку сумки на плече. – Мой руководитель звонил вам в начале неделипо поводу обзорной статьи новых декораций.

«Делла Хармон, из театра!» – кричал рой голосов внутри, пока Шеннон тряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Он протер глаза и вновь взглянул на то место, где должна была стоять Герда, будучи полным уверенности, что девушка испарилась.

– Да, вы есть в списке. Сотрудник, который будет заниматься вашим вопросом только что вернулся из отпуска, мы не успели передать ему запрос, поэтому… – администратор махнула рукой в конец помещения, в сторону широкого стола прямо под окном. – Объясните ему ситуацию еще раз. Его зовут Шеннон Паркс.

Герда обернулась, вглядываясь в него. Глаза расширились от ужаса.

«Нет, только не сейчас!».

Судьба посмеялась над ним вновь и Шеннону казалось, что будь она человеком, сейчас бы встала перед ним, сложив руки на груди, склонила бы голову набок и самодовольно скривилась, со словами, вроде «ты же сам просил тебя спасти накануне, так чем ты недоволен, парень?».

– Шеннон Паркс, хорошо, – кивнула Герда.

Она снова улыбнулась. Кажется, она улыбалась всегда.

А он смотрел, как девушка неуверенной поступью приближается к его столу, озираясь по сторонам, обводя заинтересованным взглядом кирпичную кладку стен, выкрашенные в черный трубы под потолком, и столы из темного дерева.

Он глядел, как Герда идет к нему и как переливается ее яркая желто-оранжевая аура, которую он выхватил взглядом полгода назад, продираясь через поток людей к любимойкофейне Реверипорта – в ней почти всегда было пусто, в нейбармен точно знал, каким именно латте будет доволен Шеннон.

В тот день она шла навстречу, покачивая головой в такт льющейся из наушников музыке, тихо подпевая, не замечая окружающих заинтересованных взглядов. Тогда ауру цвета охры оттеняла изумрудная блузка и бежевые брюки, вельветовые, конечно, такие же, как сумка на плече. Образ впечатался в сознание, решил, что ему там самое место и никак не хотел убираться прочь, возрождая в памяти то оранжевое чистое свечение, которое Шеннон за годы встретил впервые.

На Герду кто-то поставил метку. Метку человека, которого видящий чужие мечты парень обязан был узнать, которому должен был раскрыться, у которого мог попросить помощи.

Девушка помахала ему, подойдя к столу, опустилась на стул напротив, положив сумку на колени.

– Шеннон Паркс?

Тот в растерянности оглянул захламленный бумагами стол, постарался как можно менее пафосно поправить очки на переносице и смахнуть упавшую на глаза кудрявую челку.

– Да, добрый день, – хрипло отозвался он, заставив себя заглянуть в серые глаза Герды, совсем обычные и ничем не примечательные, не считая ярких заинтересованных огоньков, резво пляшущих в них.

– Меня зовут Делла Хармон, я, кхм… – она на мгновение замялась, хмыкнув и бегло усмехнувшись, – представитель Драматического театра Реверипорта. Мой руководитель связывалась с вашим издательством по поводу написания обзорной статьи новых декораций для предстоящей постановки. Мы планируем поставить ее ближе к концу года, так что…

– Угу, – промычал Шеннон. Взгляд девушки забегал по лежащим на его столе стопкам журналов.

– У вас завал? – напрямую спросила она и тут же виновато поморщилась. – Извините, просто… Нам вас рекомендовали, а Челси такая, – девушка многозначительно повела бровями, – будет выбирать тщательно и скрупулезно, пока глаза не завянут. Но, знаете, мне бы у нее поучиться – она вообще никогда не ошибется!

– Кто такая Челси?

– Ой, – девушка рассмеялась, – Челси Оллфорд, директор театра и по совместительству его ведущий художественный руководитель. Вообще, театр в ее собственности, но… – Герда-Делла резко замолкла. – Я много болтаю, прошу прощения.

Она вновь виновато улыбнулась, поправила лиловый берет. Опутавшее Шеннона кольцами волнение постепенно растворялось.

– Я попрошу у секретарей направленный вами запрос, ознакомлюсь с ним и… – он сделал задумчивый вид, стараясь не замечать, как сильно потеют ладони. – Думаю, можно назначить новую встречу для согласования основных деталей статьи. Ведь проект ведете вы, не Челси?

– Боюсь, у Челси нет на это времени, – улыбнулась девушка. – Я, знаете, – она вскинула подбородок, словно пыталась рассмотреть ответ на потолке, – вроде как ее правая рука.

– Тогда в следующую нашу встречу… – Шеннон запнулся на полуслове, кашлянул, сделав вид, что прочищает горло. С трудом верилось, что новая встреча может все-таки быть. – … и расскажете, на что хотите сделать акцент в статье.

– Могу сейчас, – резво перебила его Герда-Делла. – На правду. Акцент на правду.

Губы против воли растянулись в легкой улыбке, сердце застучало чуть быстрее, чем следовало, когда ручка, которую Шеннон крутил, выскользнула из пальцев.

– Журналистика и правда – вещи редко совместимые, – тихо проговорил он, глядя на озадаченную девушку исподлобья, поднимая ручку осторожно и делая вид, что совсем не взволнован. – А еще важно уточнять, о какой правде вы говорите – о «правде факта» или «правде жизни», потому что между ними частенько разрастается огромная пропасть. Я действительно видел то, о чем написал и слышал то, что процитировал или я, к примеру, претендуюна то, что ваши декорации именно такие, какими я описалих? Разве я могу быть уверенным в правильности своих слов?

«Не умничай! – кричал внутренний голос. – Выглядишь как настоящий идиот!».

– Вы меня запутали, – смущенно проговорила Герда-Делла, несколько раз медленно моргнув.

– Я тоже много болтаю, – еще тише добавил Шеннон, не поднимая глаз. Ему хотелось добавить «когда все вокруг слишком быстро меняется или когда волнуюсь так сильно, как сейчас», но в последнюю секунду он сдержался. Сердцевновь ускорило темп. – Моя задача – рассказать историю, а те, кто прочитают ее, будут решать сами, верить моим словам или нет. Если вы согласны…

– Мы согласны, мистер Паркс, – просияла девушка. – Это то, что нам нужно: чистое искусство и огонь, история, которую увидят люди сначала на страницах вашего журнала, а после и на сцене.

– Просто Шеннон, пожалуйста, – отозвался парень, собирая силы в кулак и поднимая взгляд. Герда-Делла улыбалась, блеск в глазах усилился – начинало казаться, что в них отражаются все увиденные ею когда-то звезды. Оранжевое сияние вокруг ее силуэта не дремало – оно расползлось в стороны так, словно пыталось поглотить весь офис.

Шеннон трясущейся рукой положил перед девушкойручку, которую крутил в пальцах, протянул визитку – лишь имя, несколько цифр и логотип издательства – и листок бумаги.

– Там мой рабочий номер, – он махнул в сторону карточки. – Можете звонить по любым интересующим вопросам. И напишите, пожалуйста, свой телефон – вдруг при изучении темы у меня появятся вопросы.

Герда-Делла схватилась за ручку.

– Вы не похожи на остальных журналистов, с которыми я общалась, – щебетала она, уверенно выводя цифры. – Знаете, вы… – она оторвалась, вновь запрокинула голову, разглядывая потолок, подбирая нужное слово, – более творческий, что ли. Знаете, словно журналистика для вас не тяжелое бремя, а возможность посмотреть на людей через какую-то особую призму и передать свое виденье миру.

Она протянула Шеннону ручку и листок с номером, а встретив его недоуменный взор, смутилась.

– Я ваши статьи читала, – с полуулыбкой поджала губы она. – Очень захватывающие, даже поэтичные. Вы, случайно, не поэт? Или, может, прозаик?

– Был когда-то, – сдавленно отозвался тот, заставляя себя улыбнуться в ответ, заставляя девушку подумать, что он шутит и нисколько ее вопросом не взволнован. – Я позвоню, когда ознакомлюсь с запросом, – добавил он, подводя итог разговору.

Герда-Делла поняла намек, стремительно встала, ловким движением накинула ремешок сумки на плечо, отбросив назад волосы, и протянула поднявшемуся вслед за ней Шеннону руку на прощание.

Дыхание стало прерывистым и стальные кольца вновь стиснули горло. Он знал – его зрачки расширились от ужаса в момент, когда в воздухе зависла раскрытая ладонь девушки. Он часто заморгал, пытаясь придумать отговорку, но Герда-Делла сделала все за него, отрывисто пожав плечами, натянуто улыбнувшись напоследок.

– Все прозаики немного «того», – вдруг сипло кинул Шеннон вдогонку начавшей удаляться девушке, словно бы в свое оправдание. Та замерла, обернулась, уголки губ поползли вверх.

– Я так и думала, – проговорила она, кивая. – Есть в этом что-то…

– Поэтичное? – усмехнулся парень.

– Сумбурная мысль, но мне она, почему-то, понравилась, – снисходительно откликнулась девушка, напоследок махнув рукой.

Через минуту аура цвета охры скрылась из виду, увлекая свою обладательницу на улицу, прочь из офиса, где журналист, на которого она надеялась, в итоге все равно повел себя как настоящий идиот.

Шеннон плюхнулся обратно в рабочее кресло, сполз пониже и раскинул ноги, пряча лицо в ладонях.

– Ты дурак, Паркс, – зло прошипел он себе. – Сказочный дурак!

Застрявший в горле ком растворился в легком ознобе, сотрясшем тело. Сердце продолжало отплясывать какой-то дьявольский танец в клетке из ребер, пока его хозяин думал о том, что жизнь впервые преподнесла ему стоящий подарок. Подарок, который не принять, упустить или потерять было бы настоящим свинством.

***

Он заставил себя замедлиться – еще чуть-чуть и сорвется с места, а прогулка превратится в очередную попытку убежать от мыслей.

Точно так же однажды он убегал из дома, пока Катарин спала, заглядывал в темные окна комнаты Камерона, прощаясь с другом и не думая, что вернется через трое суток, разревётся, уткнувшись носом в плечо тети, которая поймет, погладит его по спине и напоит горячим чаем с молоком, прежде чем отвесить шутейный подзатыльник и отправить в кровать.

Точно так же однажды в полночь он покупал билеты на ближайший рейс в Стамбул, намереваясь спрятаться в тесные улочки и возвратить городу всю причиненную за много лет назад боль.

Ему казалось, что в городе, где все началось, все обязательно должно закончиться в итоге, но Стамбул его боль не принял, отверг так же, как отвергали другие.

Все, кроме Камерона, который поднимал его с пола и поил ледяным пивом в три часа ночи. Все, кроме Лейлы Эллингтон и Кайла, которые звали его на вечерний чай и устраивали с ним мозговой штурм, помогая вытащить на поверхность ответы на вопросы, крутящиеся в подкорке. Все, кроме Катарин, с которой мысленно говорил до сих пор, зная, что та не отзовется, но будучи с ней честным все равно.

Шеннон шел быстро, тянул тлеющую сигарету, которая не хотела догорать, стряхивал под ноги пепел, вслушиваясь в крутящуюся на повторе песню в наушниках, слова которой давно перестал понимать. Смятая, кажущаяся бесконечной пачка и зажигалка, колесиком которой он играл, пытаясь задушить тревогу – только они, помимо тишины, были его постоянными ночными спутниками, прячущимися в карманах днем.

Он не смог избавиться от этой привычки так же, как не смог перестать летать по районам, когда темнота прибирала людей к рукам и дарила им сны.

Шеннон одернул себя, сбавил темп и пошел размеренно, думая о гвоздями прибитом к черепу изнутри образе Герды-Деллы. А еще тихо сгорая от ненависти к тому неизвестному, попивающему пунш в небесных покоях, что сжалился над ним, нажал на незримую кнопку и подарил ему маленькое чудо, которое в одночасье стало еще большим проклятьем.

Он уже рассказал о своей болезни. Рассказал и был непонят Камероном, высмеян Катарин, опустошен невериемсамого близкого человека – матери. Станет ли девушка с желто-оранжевой аурой исключением? Вряд ли.

И вновь, по привычке, обращаясь к Катарин, он говорил сам с собой, поглядывая на темно-синее полотно над головой, зная, что тетя, которая несмотря ни на чтоточно поняла бы, уже никогда его не услышит.

«Я снова на перепутье. И знаешь, так же как в день, когда сбежал, чувствую себя сухой, раскаленной пустыней.Во мне более ничего не найти, песок, да и только. Тот самый, в котором утонули грезы девятилетнего мальчика, что верил, будто мечтать хорошо, который в итоге стал жаркой могилой, спалившей и задушившей живого человека.

Я продолжаю лишь думать о том, как мне найти выход, не пытаясь этот самый выход искать. Я стал героем своего собственного романа, героем, который ждет помощи, но, скорее всего, никогда не отважится ее попросить.

Кажется, мне тут комфортно. Комфортно в этих зыбучих песках, что поглотили чувства, без которых я так боялся жить.

Почему я превратился в того, в кого превращаться никогда не хотел, Катарин?..»

С того конца провода не ответили так же, как и всегда, но Шеннон и не ждал ответа – он надеялся, что его слова дойдут до той, с кем ему наконец удалось поговорить днем в шумном офисе.

Его жажда спасения приобрела лик худшей версии его самого – поникшего юнца, который молчаливо наблюдал за текущим ходом событий, оценивающе вглядывался в лица снующих мимо людей и ждал, что кто-то откликнется на просьбу, которую он не произносил.

Он хотел сойти со своего собственного пьедестала, убежав туда, где чужие прикосновения его не достанут и в то же время жаждал остаться здесь в попытке отыскать человека, который поведает ему правду о спущенном на него предназначении.

– И что мы будем делать, если предназначения нет? – спросил Шеннон себя вслух, грустно усмехаясь. – Что мы будем делать, если это все – чужие мечты, жуткие видения, кошмары, от которых не спится – просто так?

Внутренние парадоксы-мысли белым шумом создавали помехи где-то в глубине черепной коробки, пока Шеннон продолжал консультировать клиентов перед написанием очередной статьи, пока болтал с Лейлой по телефону, слушая заливистый лай Шона где-то на фоне, пока перекидывался заученными наизусть фразами с баристой в полупустом кафе и бездумно пил свой латте, по привычке заняв самый дальний столик и вжавшись в стену, подальше от случайных прикосновений ненароком проходящих мимо посетителей.

Все это было похоже на пучину, на зеленое вязкое болото.

Шеннон ускорился вновь, потряхивая головой, на лету закидывая в ближайшую урну прогоревший до фильтра окурок.

Закрытый, погруженный во мрак книжный магазин по правую руку, мимо которого он чуть не пролетел, все же заставил его остановиться. Парень замер, всматриваясь в обложки разложенных на витрине новинок, на которые мерно лился свет прожекторов, работающих даже в самый поздний час. Он вгляделся в недра темного магазина, пробежался взором по еле различимым корешкам книг, расставленных на таких же еле различимых полках, и поджал губы.

Не стоило ему останавливаться здесь, не стоило бередить старую рану.

Шеннон двинулся прочь, резко сорвавшись с места, шагая быстрее, чем следовало бы и уже не спрашивая себя, что гонит его по улице.

Он все обещал себе, что однажды новая рукопись будет стоять тут же, на подсвеченной стеклянной витрине, заставляя прохожих остановиться пестрой обложкой с интригующей фразой, но на деле же сесть за работу так и не решился – годы текли стремительно, а он не продвинулся ни на шаг. Его персонажи больше не обрастали подробностями, замирали смазанными образами на недописанных страницах, немо задавали вопрос о том, кто они такие на самом деле и с упреком глядели на Шеннона, шныряямежду строчек.

«Вы – моя надежда» – отвечал он им, не веря самому себе.

Смятые так же, как черновики, обрывки мыслей возвышались горкой в спрятанной в сознании урне – их уже невозможно было расправить, невозможно было переписать.

Шеннон дернулся и замер, почувствовав, как резко закололо под ребрами. Поток мыслей тут же оборвался, умные часы на руке завибрировали, предлагая сменить программу тренировки на «бег», пока дрожащие от напряжения пальцы сжимали бок. На нем под футболкой прятался наколотый годы назад черный глаз, который огибал широкий полумесяц с расходящимися во все стороны блеклыми сполохами.

Мастер, которому Шеннон подал эскиз, тогда задумчиво взглянул на него и выдал нечто очень остроумное про символизм, а закончив работу усмехнулся и подмигнул, сказав, что теперь парень видит истину. В ответ тот лишь удрученно промолчал. Никто ничего не понимал.

Он стоял посреди темной улицы, согнувшись, опершись ладонями о колени и пытаясь отдышаться. Под закрытыми веками нарисовалась картинка, которую он упорно пытался прогнать – сложенный вдвое листок с пришедшим почти неделю назад запросом, отправленным из театра, который утром вложили в его руку.

Шеннон выпустил воздух через сложенные трубочкой губы и разогнулся.

– Да к черту! – воскликнул он, разворачиваясь на пятках, устремляясь обратно, больше не наворачивая круги по району в попытке растянуть мгновение одиночества, а срезая путь через дворы, шагая напрямик.

Запрос Челси Оллфорд, сейчас покоящийся на его кухонном столе, будь он человеком, вероятно похлопал бы ему и широко улыбнулся.

Пришла пора браться за работу.

Камерон был прав – Шеннон заблудился в сумрачном лесу, погряз в его смоге и стал главным героем туманной долины, из которой сейчас принял решение выбраться.

Желто-оранжевая аура стала видением, мелькая в окнах домов, прячась за деревьями, следуя за каждым его шагом и напоминала о мысли, которая не могла толком оформиться – в этой девушке была истина его проклятья, в ней был ключ к свободе и покою.

Он хотел, чтобы обладательница яркого свечения его спасла.

– Кажется, я иду к тебе, Герда, – прошептал он в ночи, жмурясь на ходу.

1.6.

Когда девушка подняла трубку после трех коротких гудков, в дом ввалился Камерон, на ходу подгибая штанину испачканного краской старого джинсового комбинезона.

– Ало? – мягкий голос зазвучал с той стороны невидимого провода, обрывая рыжего на полуслове. Глаза того округлились, уголки губ поползли вверх.

– Делла Хармон? – хрипло уточнил Шеннон, прячась от настойчивого взора друга, который подбежал к нему и принялся крутиться рядом, пытаясь расслышать как можно больше.

– Мне не показалось? – горячо зашептал Камерон почти в самую трубку. – Это что, девчонка?

Шеннон оттолкнул его, выпутываясь из цепких пальцев, которые хватали его за футболку, игнорируя липнущее к нему пурпурное свечение, исходящее от силуэта друга. Голова привычно закружилась, но чужая мечта сегодня не стала так уж сильно давить его своим весом.

– Да-да, верно, – щебетала девушка. – Это вы, мистер Паркс?

– Просто Шеннон, пожалуйста, – вновь поправил он, морщась и усмехаясь одновременно. – Я ознакомился с запросом. Мне стоит обсудить с вами больше деталей, я понял, что мне не хватает материала. Вернее, хватает, но… – он замолчал, зло зыркнул на крутящегося вокруг Камерона, – но для нужной вам правдивой статьи изложенного Челси Оллфорд будет недостаточно.

– О, вы хотите, чтобы я организовала встречу с Челси? – с нотками разочарования послышалось в трубке.

Шеннон тяжело сглотнул.

– Нет, я хочу, чтобы вы организовали нашу с вами встречу, – поправил он, надеясь, что его слова не прозвучат неоднозначно.

Молчание Герды-Деллы затянулось. Камерон послушно уместился у стола, присев на его край, ногой отбивал ритм, выжидающе глядя на друга.

– Завтра будет репетиция в театре, – коротко отозвалась она наконец. – В полдень я должна закончить.

– Я подойду, – так же лаконично ответил Шеннон, улыбаясь носкам своих ботинок.

– Спасибо, что согласились, мистер Паркс, – голос Деллы потеплел и парню показалось, что он вновь увиделее улыбку. – Для меня, честно говоря, ваш ответ куда важнее, чем для Челси.

– Вы предвзяты?

– Это театр, – звонко рассмеялась девушка. – Я всегда буду предвзята.

Она попрощалась быстрым «до встречи», Шеннон первым сбросил звонок и поджал губы, зная, что его довольное лицо Камерон поймет на свой манер.

– Человек живет страстями… – пафосно пропел тот, подтвердив догадку друга, который с плохо наигранным раздражением сложил руки на груди.

Камерон же только расхохотался, схватил из вазы яблоко и кинул Шеннону, который, поймав его, зажал в поднятой руке.

– Свидание?

– Деловая встреча, – парировал парень, бросая фрукт обратно. Друг схватил его, недоверчиво прищурился.

– Все мужики так говорят.

Яблоко полетело обратно, Шеннон вновь его перехватил.

– Не суди по себе.

Старая игра, которая пошла из детства.

– Когда вернешься, расскажешь мне, как прошло, понял?

– И не подумаю, – Шеннон отмахнулся, возвращаясь к столу и собирая с него бумаги. – Чего нагрянул?

– Чтобы стать твоей совестью. Ты помнишь, что обещал написать статью о моей мазне?

– Не напишу, пока не перестанешь называть ее мазней, – покачал он головой. – У тебя краска на щеке.

– Мазня не заслуживает называться искусством, дорогой мой, – невесело рассмеялся Камерон, кончиками пальцев выуживая из кармана потертого комбинезона электронную сигарету, такую же ярко-желтую, как уже забрызганная разноцветными каплями футболка.

– Эй, – Шеннон отложил бумаги и развернулся к другу, который выпускал клубы дыма, игнорируя недовольный взгляд, с которым на него внимательно взирали. – Если бы ты и вправду считал свои картины мазней, то давноперестал бы рисовать и не просил бы меня рассказать о них людям.

– Так же, как ты однажды перестал писать? – Камеронвскинул светлую бровь, не подавая вида, что смутился, когда Шеннон еле заметно вздрогнул. – Когда мы были зелеными, ты обещал, что я стану твоим литературным агентом, – продолжал он нарочито обиженно, пытаясь сгладить угол, на который сам же натолкнул прозаика, который в один день перестал им быть.

– Вспомни обложку.

– Обложка была хороша, да… – мечтательно протянул Камерон. – Вот бы еще одну нарисовать.

– Я выбил тебе место в недельном выпуске, – похолодевшим тоном размеренно проговорил Шеннон. – Показал твои картины девчонкам из отдела, им понравились. Говорят, чувствуется стремление к воскрешению значимости женской проблематики.

– Ты показал мою мазню девицам, которые возомнили себя феминистками, потому что почитали на досуге «Рассказ Служанки»?

– Во-первых, они не феминистки. Во-вторых, ты сам тоего читал? – Шеннон скривился и отвернулся, вернувшись к бумагам.

– Сериал смотрел, – отмахнулся Камерон. – Суть то ведь одна!

– Парень! – от негодования пришлось всплеснуть руками. – Недельный выпуск!

– Да понял я, понял! Спасибо. Нет, правда спасибо, – уже спокойнее и мягче отозвался друг в ответ на тихое хмыканье Шеннона. – Если не подаю виду, не значит, что для меня это не важно.

Шеннон не ответил, зная, что рыжеволосая бестия с пурпурной аурой, присущей властной и импульсивной мечте, уйдет через минуту, когда дешевый мобильник в его кармане начнет сотрясаться от первых нот будильника. Тот, как обычно, возвестит об окончании перерыва и позовет хозяина обратно, к залитому маслом холсту.

Он солгал. Картины Камерона не произвели фурор, а место на семнадцатой странице, до которой редко кто добирался, он вымаливал почти полтора месяца, уверяя, что журналу стоит больше внимания уделять искусству и самоопределению людей, к которому то подталкивает. Он солгал, потому что считал себя хорошим другом и верил – однажды они с заляпанным краской парнем смогут найти тех, кто взглянет на их «мазню» как на нечто, что точно отзывается в сердце и метко бьет в самую душу.

Запрос Челси Оллфорд трепетал в руках пока Шеннон мысленно просил у Камерона прощения – с его статьей придется подождать, потому что впервые в жизни окруживший его туман разбивали ярко-оранжевые лучи, исходившие от девушки, которая носила вельвет и звонко смеялась.

Он улыбнулся. Завтра в полдень.

***

Шеннон опустился в обитое бордовым велюром кресло, откидываясь на показавшуюся слишком уж прямой спинку. Он пришел раньше, чем нужно, ступил в полутьму зала, в котором стал вдруг единственным зрителем и поднялся наверх, туда, где тень скроет его наполнившийся надеждой взгляд – его не покидали искорки нелепого детского волнения.

Актер, сжимавший в пальцах меч, читал отрывок стиха, уверенной поступью расхаживая по сцене, возводя руки к небу, обращаясь к пустому зрительному залу, изредка срываясь на воодушевляющий крик, сменяющийся хриплым, тихим шепотом, от которого по коже бежали мурашки.

Шеннон улыбнулся, подался вперед. Актер читал «Улисса» Теннисона, читал вовсе не так, как читают в поэтических кружках – так, как можно читать только на сцене, только в мелькающей за спиной алой мантии. Такая же алая аура его мечты – аура страсти и полярностей, жаркой любви и внутреннего опаляющего огня – огибала его волевой подбородок и проникала наружу через поры его кожи.

– Пожалуйста, еще раз. Мне не хватает, я не верю, – всплеснула руками девушка, выскочившая на сцену из тени закулисья. – Постарайся не играть – проживать. Больше настоящего духа! Позволь ему тебя вести! Хотя, кто я такая, чтобы тебя судить, – словно бы опомнилась она.

– Нет проблем, мисс Хармон, – засмеялся актер, прокрутив в руке меч. – Еще раз, так еще раз.

Шеннон улыбнулся шире.

Повязанный на шею шелковый шарф – того же цвета, что неизменно следующие за Деллой вельветовые брюки – развевался, когда она бегала между декорациями, поправляя их, когда вскидывала руку с поднятым вверх большим пальцем и ободряюще улыбалась актеру в алом плаще, когда ныряла за театральный занавес, стискивая в пальцах блокнот, по страницам которого вела ручкой.

– Я знаю, ты записываешь правки, Герда-Делла, – прошептал Шеннон, глядя, как скрывается от глаз желто-оранжевое свечение.

Он вдруг спросил того, спрятанного глубоко внутрипарня, почему чувствует себя таким окрыленным сейчас, сидя в темном зале, а пришедший в голову ответ смутил и напугал, сдавив ребра.

Начавшее подниматься волнение прервал тот самыйактер, что горел, что спрятал меч в кожаные ножны на поясе и вдруг заговорил совсем иначе, по-настоящему, живо.

Шеннон сел на край сидения, всматриваясь в блестящее твердостью и верой лицо.

– «Быть может, пропасть моря нас проглотит,

Быть может, к Островам дойдем Счастливым,

Увидим там великого Ахилла,

Которого мы знали. Многих нет,

Но многие доныне пребывают.

И нет в нас прежней силы давних дней,

Что колебала над землей и небо,

Но мы есть мы. Закал сердец бесстрашных,

Ослабленных и временем, и роком,

Но сильных неослабленною волей

Искать, найти, дерзать, не уступать!».

Делла выскочила из-за занавеса, вышедшая вслед за ней группа актеров ободряюще захлопала товарищу по сцене.

– Да! Это оно! – рассмеялась девушка, откидывая волосы с лица.

– Чуть меньше пыла? – спросил парень, отстегивая алый плащ.

– В прошлый раз немного переиграл, – кивнула она. – Справился отлично! Горжусь!

Актер довольно покачал головой и поманил за собой наблюдающих из-за кулис коллег.

– Перерыв заслужил?

– Иди уже, нетерпеливый!

«Искать, найти, дерзать, не уступать!» – повторил Шеннон мысленно, наблюдая за Деллой, которая тем временем позвала на сцену хрупкую девушку. «Искать» и «найти» ему уже удалось, дело оставалось за малым.

Он дернулся и очнулся, сел глубже в кресло, когда краем глаза заметил чей-то силуэт справа. Пришлосьпоспешно обернуться.

– Не дай бог я ошиблась, но мне кажется, что вы очарованы совсем не «Уллисом», а ею, – проговорила разрушившая его скупую идиллию женщина, окруженная бледной, мерцающей аурой. Подошедшая совсем неслышно, она одним своим образом поселила догадки о том, кем является.

– Почему вы так решили? – приняв оборону, спросил Шеннон, но тут же смягчился, быстро сдаваясь. С ней бой вести было бесполезно – расколет быстро. – Вернее, как вы догадались?

В коротко стриженных черных волосах в свете прожектора, под который женщина на мгновение попала, блеснула седина. Красный бейдж на груди наклонился вперед, когда она решила опуститься на соседнее место, а Шеннон пробежался взглядом по имени, что вдругоказалось совсем близко к его носу.

– Я живу театром, мистер Паркс, – уголками губ улыбнулась Челси Оллфорд, не поворачивая головы. – Я научилась различать невидимые блики в глазах людей.

Женщина закинула ногу на ногу, положила руки на подлокотники слишком просторных для театра кресел и, прищурившись, всмотрелась в сцену, звуки которой вдруг оградил невидимый барьер.

Шеннон чувствовал исходившее от ее сине-серого свечения, оттенявшего яркие голубые глаза, холод – тот лизал его кожу, обволакивал запястья, забивался в поры, но давил поднимающуюся тревогу своей безмятежной чистотой.

Он читал о ней в сети, внимательно всматривался в строчки, которые годы назад писали его коллеги, но не думал, что с ледяной проницательностью придется столкнуться так скоро.

Рассказывающие о Челси Оллфорд не советовали ей лгать, просили от нее не прятаться – она обладала редкой способностью вытаскивать на поверхность все, что от нее пытались скрыть.

– Вы хотели поговорить о статье? – предположил Шеннон, стараясь не разглядывать бледную ауру, в которой изредка мелькали прожилки лазури.

– Я хотела помолчать о Делле Хармон, – многозначительно протянула Челси, чуть дернув плечом, поправив опустившийся с плеча свободный жакет. – Если вы не будете против.

Шеннон медленно кивнул, оборачиваясь к стоящей на краю сцены девушке, которая остановила дочитавшую свой отрывок актрису и сейчас активно жестикулировала, указывая на замерший на вытащенной стойке корабельный штурвал за ее спиной.

– Она кажется очень легкой, – внезапно для самого себя вслух проговорил парень, всматриваясь в играющие оранжевые сполохи, которые задевали лицо стоящей рядом с Деллой девушки, передавая той ее запал.

– Она легка, – медленно кивнула Челси, прищурившись. – Согласны ли вы с тем, что за каждой легкой душой прячется своя трагичная история?

– Она не стала исключением? – с откровенным сожалением спросил Шеннон женщину, которая так и не повернула к нему головы.

– Никто не становится исключением. Сложно сохранить легкость постоянно, когда груз произошедшего давит на плечи, мистер Паркс. Хотя, – театральный руководитель повела рукой, печально усмехнулась, – уж кому, но точно не вам мне это объяснять.

Прошедшая по телу волна дрожи кольнула поясницу, замерла там, сжавшись в ком, давя на позвоночник.

– Вы словно бы меня предупреждаете… – протянул Шеннон, ерзая на месте.

– То, что сначала видится вам совершенно простым и понятным редко оказывается таковым на деле, – игнорируя неуверенное предположение собеседника, продолжила Челси. – За наивной и иногда взбалмошной девочкой прячется тихая, несвойственная ее годам мудрость и стрежень, которому я, откровенно говоря, прошедшая пламя, могу лишь позавидовать. Вам не стоит недооценивать Деллу Хармон, мистер Паркс – она очень сильная.

– Говорите так, будто она ваша дочь.

– Она стала ею за три года, – медленно кивнула Челси.– Я многое ей доверила. Вы тоже можете.

– Могу… доверить? – непонимающе переспросил Шеннон.

– Делла зачитывалась вашими статьями последние недели, – женщина пропустила вопрос мимо ушей. – Они убедили ее, она убедила меня. Я доверилась ей, а она доверилась вам, так что постарайтесь ее не подвести.

«Она зачитывалась моими статьями? – громко спрашивал внутри восторженный голос мальчишки. – Она? Та самая Герда?».

– Не подведу.

Челси так ни разу и не повернулась в его сторону, не взглянула ему в глаза. Она будто бы разделилась на двух женщин, одна из которых бросала собеседнику многозначительные намеки, а вторая пристально, чуть склонив голову вбок, изучающе оглядывала сцену, на которой репетиция подходила к концу.

– Нет, та дверь все-таки никуда не годится… – задумчиво пробормотала она, качнула головой и вновь вернулась к разговору с Шенноном. – Не отнимайте у нее мечту, мистер Паркс и позвольте ей быть ребенком.

Шеннон вздрогнул. Поднимающаяся внутри вибрация принялась безбожно дробить кости так, словно кто-то включил в центре его тела острый бур.

«О чем вы говорите? – хотелось спросить. – Как я вообще могу отнять или не позволить?».

– Ведь мы только там свободны – в своих мечтах, – еле заметно улыбнулась Челси, совсем запутав Шеннона.

– Считаете, жизнь болезнь, а мечта – спасительная пилюля? – предположил он, тяжело сглатывая.

– Нет, это вы так считаете, – отозвалась женщина, поднимаясь с места. Увесистые серебряные браслеты на ее тонких запястьях зазвенели. – И это о многом говорит.

– О многом хорошем? – с надеждой, которую не спрячешь, как бы ни пытался, бросил Шеннон вслед Челси мучающий его вопрос. Он завернул его в обертку усмешки, попытался задать с притворным весельем, в глубине души понимая, что женщину провести не сможет.

Он и вправду считал мечты спасением? В его-то положении?

– На это вам ответит Делла Хармон.

1.7.

Он смотрел в свои собственные глаза – карие и уставшие.

Зеркало, только что начищенное до блеска, казалось, пыталось отразить всю его душу, но Шеннон не позволял ему. Он заметил, как улыбнулся, на мгновение вспомнив дневную прогулку по театру с той, кого однажды назвал Гердой.

– Теннисон убил бы нас, если бы узнал, как безбожно мы покромсали беднягу «Улисса», – звонко рассмеялась она тогда, так заразительно, что он и сам невольно усмехнулся. – На самом деле, я даже чувствую себя виноватой – я ведь предложила его поставить!

– Стих ведь совсем короткий, – пожал плечами Шеннон, открывая перед Деллой дверь, пропуская ее вперед. Он помнил, как пришлось отодвинуться, когда она практически задела его плечом, как привычно стиснулись пальцы и напряглись ноги, пытающиеся удержать его.

– Знаю, но мы придумали совсем новую историю, в которую вплели строчки «Улисса». Кажется, нам пришлось исказить ту суть стиха, о которой говорили литературные разборы. Сколько же мы их проштудировали, вы бы знали! – Делла скривилась и тут же смутилась. – Честно признаться, я терпеть не могу, хотя вы, – поторопилась исправиться она, виновато вскидывая руки, – совсем другая история! Я бы каждую строчку ваших статей по составу разобрала, не будь я столь ленива.

– О, я не история, – попытался пошутить Шеннон, усиленно игнорируя последнюю фразу.

«И что ты в них нашла, Герда?» – хотелось спросить ему.

– Каждый из нас – история. Каждый из нас книга в своем особенном переплете. Неужели не согласны? – Делла, убежавшая по коридору вперед, на ходу обернулась и подтянула лямку вельветовой, в цвет брюк, сумки.

– С вами сложно не согласиться, – улыбаясь, отозвался он, опуская голову, не решаясь столкнуться с серыми, наполненными детским восторгом, глазами.

– Вот и славно, – рассмеялась девушка. – Я прочитала «Улисса» еще в школе, мистер Паркс. Он тогда мне так сильно в душу запал, что я даже расстроилась, что его не ставят на сцене.

– Возможно потому что и ставить то нечего, – предположил Шеннон. – Я имею в виду, он не укладывается в каноны театральных постановок.

– Да, по масштабам он не подходит, – кивнула Делла, все так же двигаясь по коридору спиной, – и именно поэтому мы решили его немного…

– Преобразить? – с усмешкой подсказал он.

– Что-то в этом роде, да. Монолог о человеческой воле, мистер Паркс. О воле, которая преодолевает смерть даже на пути к концу, о воле, которая горит, которая живет! Он не мирится с угасанием, не приемлет бездействие – в конце земного бытия он продолжает идти по вымощенной тропе, – девушка остановилась и мягко улыбнулась. – Мы хотели вдохновить людей, создав с нуля историю о страннике, который заблудился, но, познакомившись с «Улиссом», нашел дорогу. Она ведь о каждом из нас.

Шеннон вздрогнул, оторвал взгляд от своего отражения в зеркале. Воспоминание рассеялось, дымкой растворилась за его спиной.

Он помнил, как замер посреди коридора, который вдруг заполонили актеры, помнил, как долго вглядывался в серые глаза, остановившиеся напротив, изучающе, с нотками смущения, глядящие на него в ответ; как побежали по затылку, устремляясь под футболку, мелкие мурашки и как защипало что-то в глазах от слов, которые проговорила ровным тоном девушка в вельвете.

«История о страннике, который заблудился…».

– Я слышал, Теннисон черпал вдохновение для «Улисса» в «Божественной комедии» Данте, – сбивчиво проговорил тогда он. Делла просияла и резво закивала, подтверждая его слова.

– Вы читали? – с надеждой спросила она, глядя на него чуть снизу вверх.

– Читал. Она откликается.

– Она откликается в по-настоящему живых, – подмигнула девушка и поспешила дальше по коридору, не замечая, что Шеннон еще несколько мгновений стоял на месте, не решаясь двинуться за ней.

«Нет, Герда-Делла, – думал он сейчас, прячась от ненавистного отражения, – тут ты ошиблась. Она откликается в тех, кто очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…».

Лейла Эллингтон, у которой он хотел попросить совета, не ответила на звонок.

Шеннон глядел на свои пальцы, ловя взор наколотого на нижних ребрах раскрытого глаза, который следил неустанно, с самого момента своего рождения.

Видел ли он что-то, недоступное его обладателю? Знал ли, что ждет того впереди?

– Что тебе нужно от Деллы Хармон, засранец? – спросил он себя, вскидывая голову, пристально всматриваясь в собственные проявившиеся скулы и так внезапно впавшие щеки. – Чего ты хочешь от нее, а?

Он не знал точного ответа на этот вопрос, но где-то внутри разрасталась уверенность в том, что не просто так ему явилась эта желто-оранжевая аура, не просто так ее обладательница однажды возникла перед его глазами на заполоненной разноцветными людьми улице Реверипорта, и что не просто так их свел театр, обратившийся за помощью к местному издательству.

Шеннон жаждал быть понятым хоть кем-то, быть принятым. А еще он чувствовал вину. Вину жертвы, которая вынудила спасателя вызволить ее из беды, рискуя своей жизнью.

Он думал о том, что не имел права втягивать Деллу Хармон в свою личную внутреннюю войну, не имел права называть ее Гердой и надеяться на ее ярко-оранжевую ауру, столь притягательную своей не исследованностью. Но в то же мгновение, когда сожаление и горькая вина опускались на него льдом, Шеннон вспоминал день, когда она вошла в издательство и попросила его написать честную статью: говорила, сбиваясь с мысли, теряла нить разговора и звонко смеялась собственной нелепости, которую принимала без обиняков, не виня зануд, которые смотрели на нее исподлобья.

Она пришла сама. Она пришла, потому что, наверное, так захотел кто-то наверху, тот самый задиристый кукловод-зритель, который ничего не упускал из виду.

Противоречие тянуло за собой противоречие, порождаяочередное внутреннее сопротивление, в котором он тонул, а перед глазами так же, как после первой встречи, стояло желто-оранжевое свечение и счастливая улыбка, обладательница которой напевала себе под нос мелодию, вторя той, что лилась из ее наушников.

Они договорились о новой встрече через пару дней – Шеннон не удержался от приглашения выпить кофе под предлогом очередного обсуждения статьи.

– Хочу узнать о вашем видении, – проговорил он сбивчиво в театре, пряча глаза от той, что внимательно его рассматривала без тени стеснения. – Я ведь даже разобрав декорации на составные части не смогу рассмотреть то, что доступно вам.

Делла тогда просияла и согласно закивала ему в ответ.

Телефон на полке завибрировал. Шеннон не глядя ответил на звонок, голос Лейлы вернул его в действительность.

– Была на операции. Что-то срочное?

– Нужен мозговой штурм, – сдавленно отозвался парень, опуская голову, пальцами сильнее стискивая бортик раковины. Таймер разговора на телефоне считал секунды, пока подруга молча ждала последующего короткого рассказа, после которого по привычке задаст сотню вопросов в попытке помочь Шеннону набрести на островок истины посреди общей путаницы.

«Мозговой штурм». Их кодовая фраза, которая всегда выручала.

– Кажется, я влюбился, – прошептал он, но Лейла услышала.

– Хорошо, – протяжно выдохнула она. – Поздравлять не буду, по голосу слышу – что-то не так.

– Угадала. Я… – он замялся, устало застонал, запуская пальцы в кудрявые волосы. – Я не уверен. Я не понимаю, что это – жажда быть спасенным или влюбленность.

Лейла не стала спрашивать, от чего нужно спасать друга. Лейла всегда знала, куда лучше не соваться.

– Почему решил, что влюбленность?

Мозговой штурм начался. Шеннон чуть улыбнулся – он обожал их многолетнюю игру, правила которой оба поняли еще в первую секунду: скажи вслух и все поймешь.

– Думаю о ней постоянно.

– Так может, это одержимость?

– Не похоже. По пятам за ней не хожу, но встречи жду, не названиваю ночами и не пытаюсь выяснить ее адрес, хотя могу.

– Но одержимость не только так проявляется, Шеннон… – Лейла выдержала многозначительную паузу. – Ладно, я еще верю, что ты у нас парень вполне себе адекватный, – хохотнула она, – так что, давай предположим, что это одержимость не ей самой, а тем, что она может тебе дать?

– И чем же?

– Как ты сказал в начале?.. – женщина задумалась. – Спасение? Быть может, это одержимость возможностью спасения?

– Скажу так: в ней есть что-то, что я ни разу не видел, что-то, что, как мне кажется, укажет мне на истинный путь, – Шеннон всплеснул руками и отвернулся от зеркала, в отражении которого на мгновение столкнулся со своим загнанным отражением. – Господи, как же глупо все это звучит!

– Эй-эй, приятель, – остановила друга Лейла. – Помнишь первое правило мозгового штурма?

– Не обращать внимания на дурость, даже если она очевидна, – тихо отозвался тот.

– Вот именно! То, что кажется тебе глупостью сейчас,может быть куда более важным, чем самые заумные выводы. Осталось только рассмотреть. Итак, вернемся к спасению.

– Она может меня спасти.

– Не кажется ли тебе, что ты используешь ее в своих целях? Она не якорь, Шеннон – она живой человек, – в голосе Лейлы послышались нотки упрека.

– Сам думал об этом буквально перед твоим звонком, но… Она сама пришла, понимаешь? Я подумал о ней, и она пришла.

– Думаешь, притянул ее своей жаждой быть спасенным?

– Да.

– Тогда, выходит, она спаситель?

– Если так, мы друг друга стоим.

Лейла замолчала, шумно выдохнула в трубку, после начала вновь, медленно подбирая слова.

– Ты знаешь, я редко таким грешу, но сейчас я дам тебе непрошенный совет, потому что слышу, как ты растерян и напуган. Я чувствую в твоем голосе страх, Шеннон.

– Он там есть, – шепнул парень телефону.

– Если вдруг впервые за долгое время ты чувствуешь радость или воодушевление – отдайся им, отринув сомнения. Жизнь – не уравнение, которое можно записать и решить, она поток, стремительный и иногда беспощадный, но ты далеко не песчинка, которая не может противиться – ты такая же волна, буйная и по-своему стоящая. Позволь каждому чувству, что есть в тебе, наполнить тебя своей силой. И пусть они ведут тебя. Пусть ведут туда, куда сейчас идти нужно. А еще позволь той, кого обсуждали сегодня, сделать свой выбор. Не тяни ее за собой, не пытайся поймать за рукав удачу, как бы ее ни звали, не пытайся ухватиться за нее, как за спасательный круг. Просто цени сам факт того, что она появилась в твоей жизни и позволь решать ей – спасать тебя или оставить разгребать грязное белье самому. И если она выберет второе, не суди.

– А я ведь просто пишу статью по ее заказу, – Шеннон рассмеялся, качая головой. Он осел на пол, прижался к бортику ванной спиной и нервно покусывал нижнюю губу.

– А я просто пришла вести курсы по повышению квалификации, дорогой, – усмехнулась подруга. – Мы никогда не знаем, где найдем того единственного человека, в котором разглядим частичку самого себя. Но это обязательно произойдет. Быть может, не сейчас, не в этот раз, но произойдет несомненно…

– Спасибо, Лейла, – тихо отозвался Шеннон, когда на заднем фоне послышались окрики Кайла и нервный лай. – Тебе пора.

– Звони, я буду рядом, – проговорила на прощание подруга, кладя трубку.

– Знаю.

Она никогда не ошибалась – так бывает, когда ты честен с собой, с другими, с жизнью, которую не пытаешься понять, которую просто живешь. Лейле повезло не пытаться найти смысл там, где он не должен был быть найден – от такого, обычно, портится вкус, от такого обычно фокус, который должен был впечатлить, совсем не удивляет, потому что тебе заранее известен его секретный ингредиент.

Лейла Эллингтон верила, что секретный ингредиент, добавляющий жизни непревзойденного вкуса, есть, поэтому жила легко, не оборачиваясь на скользящую за спиной тень подозрения, не мучаясь в попытках познать непостижимое.

А Шеннон Паркс этому так и не научился.

***

Шеннон, конечно, не поверил, что та самая кофейня, в которую он заходил каждый божий день перед самым закрытием, оказалась одним из самых любимых мест ДеллыХармон.

Она, смеясь и запинаясь о невысокие ступеньки, заскочила под полукруглый купол крыши, повисла на ручке двери, пытаясь отдышаться, перекидывая намокшие волосы на одно плечо, стягивая с макушки берет и откровенно выжимая его в стоящую подле клумбу. Шеннон расхохотался, забывшись, а встретив ее озорной взгляд, тут же, по привычке, напустил на себя озабоченный вид и принялся усердно складывать зонтик, который разбушевавшийся ветер вывернул наизнанку.

На крыльце было тесно. Они стояли плечом к плечу, пытаясь не касаться друг друга и не смотреть друг другу в глаза – слишком неловким было ощущение минутной близости толком не знакомых людей. Привычное беспокойство Шеннона оказалось вдруг съеденныморанжевым свечением Герды-Деллы, которое, еле заметно коснувшись его кожи, расширилось и разместилось на его правом боку, огибая плечо и нежно обнимая запястье.

Шеннон зажмурился от внезапно кольнувшего сердце незнакомого тепла, когда Делла закатала рукава плаща, и выставила руку из-под навеса, подставляя ладонь резвым каплям. Сначала чуть заметно зажмурившись от неприятных ударов влаги о кожу, она почти тут же тихо рассмеялась, изредка бросая полный детского восторга взгляд на примостившегося рядом парня.

– Я всегда мечтала увидеть в Реверипорте что-то особенное. Я хотела, чтобы он стал моим личным городом-чудом, – пояснила она так тихо, словно ее слова стали самым важным и опрометчивым откровением.

– Город солнца или город дождя. Почему каждый город должен быть каким-то особенным? – нахмурился Шеннон.

– Наверное, хочется искать особенности в самых простых вещах, – пожала плечами Делла. – А особенности ведь не поддаются никогда и упорно искаться не хотят. Словно, если отыщешь их, какую-то важную часть смысла потеряешь, – мечтательно потянула девушка, а после, с наигранным раздражением, брызнула оставшимися на пальцах каплями дождя на Шеннона. Тот опешил, но сказать ничего не успел. – Ну вы же прозаик, мистер Паркс!Мне ли вам объяснять!

Он хотел было одернуть ее, попросить перестать называть так, как всегда называла мать и прекратить ее попытки выстроить в своем сознании его образ писателя, но осекся в самом начале фразы: она глядела прямо на него широко раскрытыми серыми глазами, полными воодушевления и бурного ликования, из-за которого с коралловых губ не сходила улыбка. И он решил, что больше никогда не упрекнет и никогда не попросит замолчать – пусть хоть айсберг обрушится на его голову ледяной тяжестью, слетевшей с ее уст, он не скажет ни слова. Она должна говорить, а он будет слушать.

Так же как говорить должен был он сам – писатель, которого заставили замолчать.

– Я теперь почти не пишу для себя, – тихо произнес он, отворачиваясь с трудом, делая над собой усилие. – Только по работе. Я забыл, как посвящать себя строчкам.

На противоположной стороне улицы женщина, сражаясь с непокорным зонтом, который трепал усиливающийся ветер, бежала за собакой, тянущей поводок; маленький мальчик на ходу поправлял лямку сползшего рюкзака, вероятно весившего в два раза больше его самого и оглушительно ругался так, как не подобает детям; девушка со стрижкой «под ноль» увлеченно шагала, не обращая внимания на капли, заливающие ее большие наушники, притопывая и кружась, подставляя лицо дождю, игравшему с ней.

Когда-то он писал о них – о настоящих людях, тех самых, что перебегали улицу на мигающий зеленый или ныряли под ближайший узкий козырек, о тех самых, что тащили тяжелые пакеты и проклинали небо или благодарили его за освобождение, вдруг подаренное душе. Он писал об Ангелах и Демонах, но не тех, коих обнажал Ветхий Завет – о тех, кто каждый день смотрел на себя в зеркало или завязывал шнурки ботинок, о тех, кто садился в машину и ехал на ненавистный офис или пил огуречный коктейль в спортзале.

Он писал о том себе, который умел становиться другим человеком с пришествием ночи. Ему не был нужен плащ, костюм или суперсила – ему нужны были только слова и вольность мысли, которая всегда дарила действительно стоящие бумаги вещи.

– Вы обязательно вспомните! – ободряюще воскликнула Делла, подавшись вперед, к краю ступенек. – Я верю, что…

Рука сама собой потянулась к ней, пытаясь помочь избежать возможного падения, когда ботинки девушки заскользили по залитому дождем кафелю, когда та успела спохватиться и отскочить, спасая сразу двух – не отличавшуюся особой ловкостью себя и стоящего рядом парня, что резко шумно выдохнул, передернувшись от ударившего его под дых внезапного облегчения.

– Давайте зайдем внутрь? – предложил Шеннон, провожая взглядом бритоголовую девушку в наушниках.

Он постарался ободряюще улыбнуться Делле, но та стыдливо сморщилась и неопределенно повела рукой.

– Знаете, если я не пролью на себя кофе сегодня, буду даже удивлена. Мама до сих пор смеется, говорит, что за двадцать три года я так и не научилась смотреть под ноги, – она все же позволила себе улыбнуться. – Знали бы вы, сколько шишек было набито!

– Знаю, – протянул Шеннон, опуская глаза, пряча затаившуюся в них усмешку, – сам такой же, честное слово.

Он открыл перед девушкой дверь, пропустил ее вперед и в последний раз тряхнул зонтиком над клумбой, которую несколькими минутами ранее своим беретом поливала Делла Хармон.

«Нет, ну надо же!» – вновь мысленно расхохотался он, качая головой.

Она махнула баристе, бросила короткое «как всегда» и прыгнула за столик у самого входа, самозабвенно рассматривая скользящие под дождем фигуры в панорамном окне.

Шеннон напрягся, попутно натянуто здороваясь со знакомым за прилавком, которому не требовалось озвучивать заказ, и кашлянул, привлекая внимание девушки.

– Мы можем сесть за столик подальше? – тихо спросил он, переминаясь с ноги на ногу. Тяжелые капли воды разукрасили светлый пол, падая со стиснутого в побелевших пальцах зонта. – Тут обычно бывает шумно.

Делла еле заметно нахмурилась, тень непонимания пробежала по лицу, но быстро растворилась, когда девушка поднялась с места и устремилась к замершему в углу кофейни столику.

– Тут будет лучше? – мягко спросила она, склонив голову набок. Зазвеневшее напряжение тут же разбила ее ободряющая улыбка.

– Да, – признательно кивнул Шеннон, тяжело приземляясь на стул, откидываясь на пластмассовую спинку. – Знаете, ведь все писатели немного того, – попытался пошутить он, а после вдруг, в очередной раз неожиданно для самого себя, решил сорвать пелену неясности. – Я не люблю чужие прикосновения. То есть… – он поморщился, тихо застонал, глядя на взметнувшиеся тонкие брови Деллы. – Не люблю прикосновения посторонних.

– У кого-то аллергия на шоколад, кто-то терпеть не может мюзиклы, у других привычка пить воду из-под крана, – с наигранным безразличием говорила девушка, пытаясь спрятать усмешку, – а вот мистер Паркс не любит, когда его щупают за локти. Тут ничего не поделаешь, – она театрально пожала плечами и хитро прищурилась. – Не переживайте, во всех нас много чудаковатостей.

Он облегченно выдохнул, губы растянулись в ответной улыбке, от которой он не стал отказываться на этот раз – рядом с Гердой-Деллой и ее мозолившим взгляд вельветом его плечи расслабленно отпускались сами по себе, а сковывающий горло ошейник рассыпался на глазах, попутно вытягивая из груди блок, который мешал дышать даже во сне.

«И даже если мне все-таки не по пути с тобой, сейчас я буду наслаждаться кислородом, которым так запросто наполняются мои легкие, когда ты рядом…».

Он мысленно закатил глаза. Камерон бы оценил, если бы его друг произнес эту дурь вслух, но он еще недостаточно спятил, в отличие от рыжего.

Бариста окликнул их, Шеннон вскочил с места и устремился за напитками, пытаясь скрыться от изучающего взгляда девушки напротив, которая усиленно прожигала серыми глазами его кудрявую чуть намокшую челку и высокий лоб. Когда на столик опустился стакан с горячим какао и шапкой разноцветного мелкого зефира, те самые серые глаза засветились неподдельным детским счастьем, настолько чистым и притягательным, что парень не осмелился уговорить себя отвести от Деллы взор.

– Я мечтала о нем весь день! – словно бы заговорщицки прошептала та, ложкой зачерпывая подтаявшие маршмеллоу. – Челси, будь она здесь, сказала бы, что все это, – она ткнула ложкой в какао, – детский сад, но я никогда не откажусь от детства.

Улыбка медленно сползла с губ Шеннона, игнорируя его сопротивление. Он знал, о чем скажет девушка, догадывался, как сердце вновь привычно кольнет.

– Я никогда не желала взрослеть, – самозабвенно продолжала Делла, пока он прятался за стаканчиком кофе, обжигавшим язык и десна. – Взрослеть – это ведь прощаться. Прощаться и терять себя – что-то очень светлое и теплое, что прячется от монстров под кроватью, кидает рюкзак в коридоре, устало бредя за вафлей в кухню, по утрам лениво натягивает джинсы и сонно трет глаза, путаясь в своих шнурках бежит за школьным автобусом, или открывает для себя новое занятие, которым будет жить всю грядущую неделю. Я недавно задумалась об этом самом «светлом и теплом» и вдруг поняла, что оно – тот ты, с которым придется проститься все равно. Тот ты с годами растворится, забыв улыбку одноклассника с задней парты, вкус мороженого, которое любила твоя лучшая подруга и ваши шутки, которые годами были известны только вамдвоим.

– И все вокруг превратится в пустоту, – прошептал Шеннон, кривясь от жара напитка и тут же мысленно ругнулся на себя.

«Ты можешь хотя бы пару минут не быть кролем драмы, а?!».

Камерон часто называл его так. Король драмы.

– Не совсем в пустоту, – задумалась девушка. – Наверное, все просто стремительно меняется, и это печально. Однако, именно эта печаль вдохновляет меня помнить тех девочек и мальчиков, которые были счастливы в своем «беззаботстве». Мы ведь совсем скоро запрем их в клетке взрослой жизни навсегда да, мистер Паркс?

Он не ответил – медленно кивнул, прикрыл глаза, уговаривая думы не спешить, уговаривая мысли не порхать так стремительно и позволить ему запомнить их лица, чтобы после, однажды, облачить их в слова. Кто-то однажды сказал, что прозаик – это круглосуточно. Этот кто-то явно знал писательскую кухню изнутри и был бесконечно прав.

– Поэтому какао с маршмеллоу, да? – проговорил он, вспомнив о приличиях.

– Оно позволяет мне помнить ту самую Деллу, мистер Паркс. Ту самую, которая растворяется во мне.

«Наши мысли одинаковы, Герда-Делла. Правда твои в разы чище моих…».

Она стремительно перевела разговор, сделав вид, что не замечает поджатых губ собеседника, опустившихся к переносице бровей и подрагивающих пальцев, которые водили по кромке бумажного стаканчика, прочерчивая в воздухе одну окружность за другой. Она заговорила о том, в чем видела свою жизнь и свою суть – о театре, который стал приютом и быстро приобрел черты дома, того самого, о котором многие мечтают всю жизнь. О гавани, в которой, чтобы ни происходило, ты спокоен и свободен.

– Я уже накидал план статьи, – быстро проговорил Шеннон, замечая, как осторожно Делла подбирается к интересующему ее вопросу и выудил из внутреннего кармана пальто помятый блокнот и побитую временем перьевую ручку. – Наш недавний разговор помог мне разглядеть некоторые датели. Они не обязательно понадобятся и получат свое место в самой статье, но это позволит мне увидеть полноту картины. Вы ведь хотели честную статью, – он лукаво улыбнулся, припоминая их первый разговор в офисе и постучал по блокноту. – Готов записывать каждое ваше слово.

– Записывать?

– Не люблю диктофоны, – Шеннон поморщился. – Мне легче записать пару особенно откликнувшихся фраз, чем переслушивать весь разговор. Так текст живее, так в нем больше важного.

– Вот, что мне нравится в ваших статьях! – воскликнула Делла. – Они «живее» остальных.

Она сделала большой глоток какао, подалась вперед.

– Декорации – это ведь не только место действия, мистер Паркс! – воодушевленно начала она, почти задыхаясь от волнения. – Это характер персонажа, перенесенный ему за спину, это настроение, которое видят те, что наблюдает за происходящим на сцене. Порой мне кажется, что в этом куда больше, чем в актерском мастерстве. Вы знали, что капитальную стену, которой отделяется от сцены зрительный зал, некоторые называют порталом?

Шеннон помотал головой, незаметно для самого себяподвинувшись к столу, ближе к Делла, склонившейся над ним. Ее тихий восторг передавался ему, захлестывал, наполнял и он не желал отрекаться от этого минутного чувства, которое усиленно пробивало сгустившийся туман и помогало заблудшему страннику сделать еще несколько шагов прочь из утонувшей в смоге темной долины.

Она наполняла его красками, теми самым, которых душе не хватало, которых душа жаждала.

– Кем бы ты ни был, когда пересечешь портал – станешь собой. Это парадокс, но надевая на лицо маску другого человека, вживаясь в его привычки, натягивая его костюм и его суть, осознаешь, что находишь свою собственную со временем. Словно бы все эти люди, которых ты играешь, словно бы весь театр создан для того, чтобы прочертить тебе дорогу к себе. А еще, – Делла отстранилась и, мечтательно улыбаясь, откинулась на спинку стула, – театр принимает всех.

«И меня примет?» – хотелось спросить Шеннону, но он не осмелился, только тяжело моргнул. Очертания лицадевушки начали слегка расплываться и он впервые в жизни пожалел, что не взял очки. Наверное, плохим зрением его же глаза попытались его защитить – он привык к неясным очертаниям прохожих или размазанным вывескам, привык прятаться от ярких контуров чужих аур и ему это нравилось, но в сидящем напротив желтом свечении желал потонутьтак же, как желал различать дрожащие ресницы пьющей какао Герды, видеть, как уголки ее губ быстро взметаются вверх, рассматривать еле заметные веснушки у носа, спрятанные под пудрой.

Шеннон улыбнулся собственным мыслям, а следующими себя пристыдил – некрасиво так пялиться.

Он постучал ручкой по лежащему на столе блокноту и вдруг произнес с печальным хмыканьем:

– Из вас получился бы отличный прозаик.

Делла на мгновение замерла, чувствуя тягучую тоску, бегущую от линованных листков бумаги, на которую собеседник перевел взор.

– Не стану отнимать у вас работу, – рискнула пошутить она и ее призыв выдохнуть Шеннон принял, заставив себя улыбнуться вновь.

– И верно ведь, – проговорил тихо, выводя в блокноте несколько фраз, крутящихся маленьким торнадо в памяти. – Я слышал, каждый из нас – актер своего собственного театра, а мир – одна большая декорация. Что вы об этом думаете? – он взглянул на нее исподлобья.

– Не знаю, – честно призналась Делла, пожав плечами, – но, если так и есть, я горда нашими декорациями. Мир удивительно красив, да ведь?

Шеннон помедлил с ответом, а выдавив из себя смазанное «да», вдруг понял, что почти все испортил. Этот разговор приведет не туда, куда хотелось бы, вонзится в спину стрелой, застрянет там на недели и будет зудеть, свербеть – не вытащишь и не обломаешь.

– Это театр в театре, мистер Паркс, – еле слышно продолжила девушка. – Пьеса в пьесе, нескончаемый поток историй на одной гигантской сцене. Мы, актеры, там, за занавесом, берем на себя нашу идентичность и смотрим на нее под разными углами, мы там совсем другие и совсем другими со временем становимся, а это – могу с полной ответственностью заявить – и есть целительная сила театра. Театр – не вымысел, не только лишь мастерство и маски, как говорят, а декорации – не только дерево или пластмасса. Это часть нашей жизни внутри совсем другой, это отражение. Это и есть мы – настоящие, пусть и за ширмой кого-то другого.

Рука вывела на страницах всего одну фразу: «И именно в декорациях театра бесформенные фигуры сплетаются в нечто упорядоченное и материальное, которое чувствуется не руками или глазами – душой и ей только…».

Шеннон надолго завис, онемел почти полностью, вглядываясь в бегло написанное предложение, которое было в десятки раз лучше всех тех, что он исторгал из себя годами.

«Да что за черт?» – мысленно ругнулся он, не веря, что покинувшие его однажды слова решили вернуться всего на мгновение, именно сейчас, когда он наименее в них нуждался.

– Вы здесь, мистер Паркс? – Делла почти протянула к нему руку, чтобы возвратить в реальность, но вовремя опомнилась. – Извините, – она вскинула ладони вверх.

– Упс, – рассмеялся Шеннон, мысленно сыпля проклятиями на дар-наказание. – Еще чуть-чуть и я бы лопнул, как мыльный пузырь.

Она поверила ему и хохотнула в ответ, почти даже искренне, а он поймал себя на мысли, что давно его губы так много не растягивались в улыбке и давно так приятно не сводило скулы.

Они попрощались, когда небо потемнело совсем, а в блокноте осталось всего четыре пустые страницы, не испещренные короткими фразами-зарисовками, смысл которых был открыт только для них двоих – боящегося прикосновений Шеннона Паркса и светящейся охрой Герды-Деллы.

– Пока, мистер Паркс! – кинула она на прощание, теребя берет. – Приходите в театр! Вам понравится!

– Приду, мисс Хармон, – пообещал он, зная, что обещание сдержит только ради нее. – Спасибо.