Герой Кандагара 3 Ответка

Глава 1

Поезд постепенно набрал ход. Вагон покачивало, но на диванах мы чувствовали себя как дома. За окном, в полутьме, ещё угадывались огни города. Проплывали последние частные дома. Освещённые луной тянулись пустыри, а ниже, прямо под нами, замелькали тёмные верхушки деревьев придорожной посадки. Они проносились частоколом, словно до них можно из окна дотянуться рукой.

Рита сидела у окна, поджав под себя ногу, и смотрела туда, где за полосой тёмной зелени таял Донецк. Лицо её посерьёзнело, стало отрешённым, будто она мысленно прощалась с чем-то важным. А так оно, по сути, и было. Она оставила многое и поехала в неизвестность.

Я смотрел на неё. И вдруг поймал себя на том, что последние дни, особенно последние часы, она заполнила собой всё в моей голове. Каждую мысль, каждую секунду. Как это случилось так быстро? Неделю назад мы были просто знакомы, ну постояли на крыше, посмотрели на вечерний город. А сегодня… бежим вдвоём, и вся моя голова занята только ею.

Химия. Наверное, это она и есть. И поступки… Они решают больше всего.

Она почувствовала мой взгляд, повернулась.

— Чего? — спросила, чуть улыбнувшись.

Я замотал головой, улыбаясь в ответ. Отвернулся к окну, делая вид, будто изучаю пейзаж.

В дверь постучали.

Я встал, потянул на себя раздвижную створку. Та отъехала с лёгким трением. На пороге стояла та самая проводница. Рыжая. Но сейчас она казалась сама доброжелательность

— Чай? — спросила она.

— Да, — кивнул я. — А во сколько мы будем в Миргороде?

Проводница перевела на меня взгляд.

— В девять-пол одиннадцатого.

Я, наверное, слишком явно удивился, потому что она пожала плечом и добавила:

— Поезд не скорый. Останавливается на каждом полустанке. Поэтому время прибытия растянуто.

Я кивнул, поблагодарил, и дверь за ней задвинулась.

Когда сел обратно на свой диван, Рита всё ещё гладила ладонью велюровую обивку, словно проверяла, не бутафория ли это.

— Вот тебе и равноправие! — расстроенно произнесла она, не оборачиваясь от окна. — А рассказывают, что все равны! Ан… нет! Партийные в таких вагонах ездят, а простой народ шикует в общих да плацкарте! И проводницы там не улыбаются, а разговаривают с тобой, будто ты попрошайка…

Я усмехнулся, откинувшись на мягкую спинку.

— Это ещё ничего. Придёт время, когда у одних будет всё, а другие работать будут и по несколько месяцев денег не видеть.

Рита повернулась ко мне, взглянула удивлённо.

— Как такое время может прийти в Союзе?

— Знаешь, встретил я одного мужика как-то, ну в той жизни, — я махнул рукой в сторону. — Он на заработки в Москву ездил. Приехал, а у него паспорт забрали. Рассказывал мне — а у самого подбородок дрожит, вспоминать страшно. Рассказывал, дорогу строили. Обещали по триста долларов в месяц. А на руки только сигареты да кормёжка. Родственникам по сто долларов отправляли. Им хоть что-то перепадало. А остальное...

— Опять ты про доллары! — перебила Рита, но беззлобно, скорее с любопытством. — В Америке был, что ли?

Я отшутился:

— Да так, из прошлой жизни всплывает. Что будут ходить и рубли, и доллары.

Она фыркнула, но слушать не перестала.

— Короче, остальное им не давали. Работодатели говорили: запьёте, мол. Всё по окончании получите. Холода пришли, и работа закончилась. Выдали деньги на дорогу и до свидания. На остальные бабки просто кинули.

— Это как такое возможно? — Рита даже перестала гладить велюр, уставилась на меня.

— Да это так, мелочи, — я развёл руками. — Времена перемен, а точнее беспредела. Тогда много чего творилось. Женщин заманивали за границу на работу якобы нормальную, а там они принимали по куче мужиков в день. А кто против был, тех избивали. Потом всё равно заставляли. А если пытались сбежать, убивали.

— Бррр! — она передёрнула плечами. — Давай не будем об этом! Я человек впечатлительный!

Она помолчала, а потом спросила:

— А про этих расскажи... как их? Лохо... роны, что ли?

— Лохотроны, — поправил я и улыбнулся. Вспомнил перрон. Ночное ожидание поезда и тот случай. — Один раз случилось мне ждать поезд в Джанкое...

— А что за название странное? Джанкое?

— Это в Крыму. В общем, в будущем пойдёт такая тема, как напёрстки. Стоит три бумажных стаканчика вверх дном. Под один прячется шарик, он из поролона, чтобы его можно было сжать в ничто. И вот жулик начинает эти стаканчики быстро перемещать между собой. И говорит: Кручу, верчу, запутать хочу.

Рита внимательно следила за моими руками. А я показывал, как крутят напёрстки.

— Вокруг собирается толпа. Ставка двадцать пять рублей. И вот любой из толпы может положить на банк двадцать пять рублей. Сделать ставку. Если угадает где шарик, получает полтинник. А если нет, то четвертной исчезает в кармане жулика

— А в чём тогда обман? — с любопытством спросила Рита. — Вроде всё честно на первый взгляд.

— А обман состоит в том, что выигрывает подставной, свой человек. Люди, видя, что человек выигрывает, начинают ставить ставки. И остаются без денег!

— Не могу себе такое представить, — она смотрела на меня с удивлением. — Ну ладно, карты. Но чтобы так…

— И вот в Джанкое, — продолжил я. — такой подставной играет. Видно, что калач тёртый. Народу мало, пара мужиков поставила, продули деньги и стоят все смотрят. А подставному нужна движуха. И тут в круг игры всовывает своё лицо бабуля. А игра не идёт. Подставной делает ход, но даёт знак шулеру и проигрывает. Поворачивается к бабуле и говорит: Бабушка, проигрался! Займи четвертной, ща отыграюсь, отдам тебе пятьдесят!

— И что, она поверила ему? — Рита удивлённо ахнула.

— Жажда лёгких денег и азарт. Ну, в принципе, на этом и ловили. Бабуля, услыхав про пятьдесят рублей, быстренько отсчитывает подставному четвертной. Он его сразу проигрывает. И говорит: давай ещё двадцать пять, не пошло что-то. Ща отыграюсь, всё отдам. Та озирается и не поймёт, куда она попала, и где её деньги.

— А попала она на крючок, как рыба! — Рита подняла вверх палец.

— Естественно! Жаба бабули хочет вернуть деньги во что бы то ни стало, хотя бы уже свои. Она начинает листать четвертной за четвертным. Листает… Руки дрожат, но она верит, что вернёт своё. Во что бы то ни стало. А подставной их радостно проигрывает!

— И чем всё это закончилось?

— Тем, что у бабули деньги кончились. Она стоит растерянная. Говорит: А у меня денег больше нету! Подставной её успокоил: Не переживай, бабушка! У тебя же вон кольцо и серьги! Давай снимай, ща я все деньги отыграю! Не может же мне столько раз подряд не везти! Снимает она кольцо, начинает серьги, но пальцы дрожат от волнения, не получается. Видя это, подставной говорит: Давайте я помогу! Снимает серьги.

Я сделал паузу, наблюдая за Ритой.

— И что? — с нетерпением спросила она.

— Решающий момент! Золото на банке! И естественно всё уплывает в сторону шулера. Подставной разводит руками: Не мой день сегодня, бабушка! Бабуля, поняв всю абсурдность ситуации, кричит: Меня дед убьёт! Дальше срывается с места и бежит искать милицию.

— А куда же она смотрит, милиция, что такое на вокзале творится?

— Дело в том, что тогда у них была маленькая зарплата, они сами кормились от этих жуликов. А закончилось это дело тем, что когда бабуля пришла с ментами, там никого уже не было.

— Ужас… Неужели люди такими могут быть? — она посмотрела в окно. — Знаешь, ты когда начал мне рассказывать про будущее, я думала, что ты фантазируешь. А сейчас понимаю, что нет. И мне страшно.

— Да нормально всё. — я отмахнулся. — А один раз в Донецке тоже в напёрстки играли на улице. Там толпа большая собралась. И вот жулик спрашивает: В каком стакане? Мужик показывает, протягивает деньги. Вдруг жулика позвали сзади. Их же ходило немало на это дело. Он отворачивается. Мужика снедает любопытство. Он приподымает стакан, а шарика там нет! Он ошарашен, ставит его на место. И тут африканец студент наклоняется и стаканы местами раз, и поменял. Разворачивается жулик. Мужик же стакан указал. Он уверен, что там ничего нет. Поднимает, а там шарик! Он смотрит удивлённо на мужика, но деньги отдавать надо. Толпа смотрит. Он отдаёт полтинник и говорит: На деньги, жульман. И чтобы я тебя больше здесь не видел!

— Нормально! — Рита заулыбалась. — Но это только маленький успех.

— Ну да… — я вздохнул. — Печально будет. Прямо на вокзалах будут стоять телевизоры, где людей будут обирать до нитки. И даже не прятаться.

— Это как до нитки?

— А как бабушку. Будут работать круглосуточно, и никто им не будет мешать. Менты будут разводить руками: А тот, кто с вами играл… Уже ушёл! А то, что там в это время уже опять играют другие, то это нормально как бы. Одна женщина проиграла за десять минут пять тысяч долларов и повесилась на дереве у вокзала.

— Ужас… — выдохнула Рита.

В дверь снова постучали. Проводница вошла без лишних слов, поставила на столик два стакана в серебристых подстаканниках. На краю стаканов красовались тонкие дольки лимона. Рядом положила два кусочка рафинада в бумажной обёртке, пару галет и ложечки.

— Приятного чаепития, — приветливо сказала она и вышла.

Я понюхал чай. Пахнет хорошо, индийский.

Рита засуетилась, расстегнула спортивную сумку и вытащила свёрток.

— Я тут курицу в дорогу сварила...

— Ты есть хочешь? — спросил я.

— Нет, — она мотнула головой: — Я думала, ты будешь.

Я тоже помотал головой. Есть не хотелось, но внутри что-то дрогнуло. Мать, бывало, собирала. Но чтоб так… Девушка, сварила курицу в дорогу...

Чтобы скрыть улыбку, я потянулся к гитаре и положил на её колени. Провёл поочерёдно пальцем по струнам. Гитара почти настроена. Лишь верхняя струна фальшивила.

— А какие песни ты умеешь петь? — спросила Рита, отодвинув стакан и подперев щёку рукой.

— Разные, — я крутанул колок, прислушиваясь. — Чужие и уже свои.

— Свои? — её глаза чуть округлились.

— Ну да, — я поднял на неё глаза. — И про тебя уже есть.

Она хихикнула, прикрыв рот ладонью. Это было больше похоже на иронию.

— Да ну! Про меня! Скажешь тоже! Врёшь, наверное…

— Вчера сочинил, — я смотрел на неё серьёзно, не отводя взгляда. — Как домой вечером пришёл.

Она замерла. Просто смотрела на меня. В этом молчании не нужно было слов. Вагон покачивало. За окном мелькали огни полустанков. Мы просто сидели друг напротив друга. Между нами было что-то, я бы это назвал тесная связь.

Дотянул последнюю струну. Провёл большим пальцем по всем. Аккорд прозвучал ровно и приятно. Рита замерла, не сводя с меня взгляда.

Я ударил по струнам и запел… Энергично, драйвово.

Я бежал по краю и искал ответ

Сколько судеб перелистал, а счастья нет

Ты пришла же случайно, в весенний день

И развеяла вокруг меня мрачную тень

Говорили друзья мне, очнись

Сколько девушек рядом, оглянись

Только мне никто не нужен, поверь

Я нашёл ту, в которую верю теперь

Рита слушала, и на её лице смешалась гамма чувств. Удивление, этот первое. Дальше понять сложно. А я грянул припевом…

Ты моя, люблю тебя, Рита

И ты знай, моё сердце открыто.

Этот мир без тебя просто стена

Не сравнится с тобой ни одна, ни одна

Она слушала, приподняв брови и прикрыв рот ладонью. А я не умолкал…

Мы построим дом, и в нём будет светло

В нём не спрячутся наши чувства в стекло

И в нём будут смеяться наши дети

Это, Рита, с тобою хочу… на этом свете

Последний аккорд затих. Лишь стук колёс нарушал тишину.

Я сидел, прижимая гитару к груди, и смотрел на неё. В её глаза, черты лица.

За окном в это время проплывали огни. Но мы сейчас были только вдвоём. Можно сказать, на всём свете. Я и она…

Опустил гитару на колени. Провёл ладонью по струнам и посмотрел в окно. В стекле отражалось наше купе, два стакана в подстаканниках. И она. Сидела на диване, подобрав под себя ногу, и смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто я только что спел ей не песню, а что-то большее. Да в принципе… Это и есть большее. Признание в любви, да ещё таким способом.

Мы не заметили даже, что поезд уже стоит на какой-то станции. Просто сидели и молчали.

Поезд снова тронулся. Лениво набирал ход. За окном поплыла тёмная стена леса, и сейчас в окне остались только мы вдвоём. Сбежавшие в никуда, но вместе.

Рита смотрела на меня как-то странно. Глаза её манящие, это я понимал всё больше. Маленькая родинка на щеке… Левая рука её лежала на столе. Кисть безвольно свесилась с края.

Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Пальцы у неё прохладные. Тонкие. Когда я сжал их, она ответила.

Встал. Пересел к ней.

Она смотрела на меня. В глаза столько доверия… У меня перехватило дыхание. Я обнял её. Притянул к себе и поцеловал. Почувствовал, как её губы отвечают. Раскрываются навстречу.

Ладонями обхватил её спину, прижимая ближе. Под жёлтой футболкой я чувствовал… Дрожит её тело. Мелко, часто. Она дышала прерывисто, пальцы скользнули по моей шее. Зарылись в волосы на затылке, притягивая ещё ближе.

Я потянул край футболки вверх. Она приподняла руки, помогая. Потом футболка полетела в сторону, на соседний диван.

Джинсы. Пуговица, молния…

Она откинулась на спину. Приподняла бёдра, стягивая их. Я уже спешно стаскивал через голову свою футболку.

— Подожди… Рита резко поднялась, быстро взяла белоснежную простынь. В одних белых трусиках она выглядела так, что я бы написал картину, если бы умел. А она тихо прошептала: — Надо застелить.

Я стоял и смотрел как она суетится. Когда увидел, что готово, обнял её и повалил на наше ложе.

Она смотрела на меня снизу вверх, я на неё… Мир вокруг перестал существовать. Сейчас мы были только вдвоём, и мне хотелось, чтобы этот поезд ехал в бесконечность. Нёс нас туда, тихо постукивая рельсами.

А потом время словно остановилось...

Тук, тук. Тук, тук… Тихий стук колёс.

После произошедшего я сидел на диване и выглядел со стороны, наверное, полным идиотом. Счастливым и офигевшим одновременно. За окном темень, которую иногда освещали проплывающие огоньки какого-нибудь посёлка. Но потом темнота поглощала их.

В душе моей будто играла музыка. Не оркестр, а такая лирическая песня под акустическую гитару, и в мозгу вертелись слова: мы сбежали от всех днём, но не найти нас и ночью с огнём.

Рита лежала на боку, накрывшись простынёй. Лицом к стене, поджав под себя ноги. Слышно её дыхание. Прерывистое, со всхлипами.

Что-то не так? — меня будто окатили холодной водой из ведра. Ведь я ничем не хотел её обидеть.

— Что? — я тронул её за плечо, развёл руками, хотя она и не видела. — Что случилось?

Она помотала головой, не оборачиваясь. Потом всё же повернулась. Глаза блестели от слёз, но она улыбалась. Как-то по-детски.

— Не обращай внимания, — голос её будто охрип. — Это я от счастья…

Она помолчала.

— И знаешь... никогда не думала, что это первый раз случится в поезде! — вдруг фыркнула, сдерживая смех. — Кому расскажи, не поверят!

Я смотрел на неё и думал, что этих женщин никогда не понять. Только что плакала, и уже смеётся. Или наоборот. И от этой мысли, от её улыбки сквозь слёзы, мне вдруг стало так хорошо, что захотелось, чтобы этот поезд ехал как можно дольше.

Я придвинулся, обнял её со спины, притянул к себе. Кожа тёплая, мягкая, и когда я провёл ладонью по её боку, по изгибу талии, она вздрогнула, но не оттолкнула. Наоборот, развернулась ко мне, уткнулась лицом куда-то в ключицу и затихла.

— Ты чего? — шепнул я в макушку, гладя её по спине, по плечам, по влажным от пота волосам.

Она только мотнула головой, не поднимая лица. Я чувствовал, как её мокрые ресницы щекочут кожу.

Мы лежали так в полумраке купе.

Ночник мягко высвечивал наше купе. Чай на столе. Разбросанную одежду и гитару в углу. За окном проносился посёлок за посёлком, а мы плавно ехали в неизвестность.

Я приподнял её лицо, хотел поцеловать. Она замотала головой, выдохнув куда-то мне в шею.

— Хватит...

Улыбнулся, прижал её крепче. Уткнулся носом в её волосы на макушке. Лёгкий запах духов, ещё может самих волос…

— Знаешь, — начал я тихо, — я вот думаю...

Она сопела. Еле слышно. Уже спала. Тело её изредка вздрагивало. Я прислушался. Дыхание спокойное, ровное, без всхлипов.

Улыбнулся в никуда. Говорил, говорил, а она уже там, в объятиях Морфея.

Я лежал, чувствуя, как поднимается и опускается её грудь в такт дыханию, как бьётся её сердце под моей ладонью. За окном проплыл ещё один полустанок.

Колёса постукивали, вагон еле заметно качало. Для меня сейчас было важно только это купе. Только она. Только тепло её тела и запах волос.

И я подумал: наверное, это оно и есть. Счастье. Тихое… Когда она сопит на плече, и ты боишься пошевелиться, чтоб не разбудить.

Я прикрыл глаза и сам не заметил, как провалился в сон. Глубокий, без сновидений. Под перестук колёс уносящего нас в неизвестность поезда.