Герои Плоднардовой долины

Глава 1. Плоднардовая долина, затишье

Нынешняя зима выдалась тяжёлой. Холодной и поганой, честно говоря. Сильный ветер, туман, стелющийся пеленой, нескончающийся зелёный дождь; всё это уменьшало количество пропитания для племени.

Кострище вот-вот обещало потухнуть: навес над ним из старой кое-где дырявой туши Ревущего едва спасал от зелёного обжигающего дождя. В последние три оборота Луны он никак не прекращался.

Кротоплесь* уныло крутился на металлическом вертеле. Язычки пламени еле доставали до грубой кожи кротовой плесени.

Аникарса подкидывала в огонь иссохшие руки деревьев. Ивловые сосны каждые пять оборотов Солнца скидывали свои отростки коры, похожие на маленькие детские ручки. Они отлично подходили для растопки огня.

Но из-за зелёного дождя деревья изрядно пострадали, ушли в спячку и спрятали свои ручки. В племени до сих пор ведутся споры: покажут ли когда-нибудь Ивлы урожай. Пессимистично настроенные плоднардовцы заявляли, что Ивлы очень нежные, чуткие существа и больше не покажут руки на враждебной территории. А Плоднардовая долина такой и стала. Некогда дышащая, плодовитая она зачахла, казалось бы, в одночасье скукожилась и засохла, словно старуха. Будто бы показывая всей своей сущностью нежелание видеть на себе плоднардовцев.

Что же на счёт более оптимистичных жителей долины? Если такие вообще найдутся. Но всё же в некоторых сердцах теплилась надежда, что Ивлы восстановят свои корни, израненные зелёным дождем и тогда ручки, что потянутся к Луне, не заставят себя ждать. И когда-нибудь Сонида вернётся на небо к своей сестре Лусонсе, позволяя Плоднарду расцветать под розовым небом. Ивлы так хорошо растущие на Луну, под Солнцем наконец начнут скидывать свои ручки.

Аникарса не хотела размышлять о том, чему, скорее всего, не суждено сбыться: Сонида давно исчезла с неба, а без неё народ Плоднарда начал задыхаться. Лусонса в одиночку не справлялась и с каждым своим оборотом лишь увядала. Отмахнувшись от невесёлых мыслей, Ан убрала мешавшие от лица волосы, собранные в косу. Устало взяла палку, аккуратно попыталась проткнуть кожу Кротоплесени. Твёрдая, как камень.

Ани посмотрела вверх, на бледно-зелёное грязное и серое схожий на Ивловый гниющий мох, небо. Оно так давно не показывало розовых оттенков. Дети Плоднарда, что были младше пяти оборотов Луны, не видели розового неба, а лишь слышали это от стариков. Но сложно верить в то, чего своими собственным глазами увидеть не удалось. Они только пытались представить какое же оно. Подбегали к розовому с ядерно-красными точками Мухокору, интересовались: «А небо раньше вот такое было? Или ярче?!»

А плоднардовцы, бывшие немного старше усмехались, рассказывая: «С неба так сильно падал розовый свет и некоторые жители обретали пурпурный оттенок кожи. Они словно светились изнутри! И прикосновением могли излечивать раны». Что было правдой лишь отчасти. На деле, розовокожие плоднардовцы жили очень давно, когда еще Сонида не исчезла с неба и одаривала всех жителей своим розовым светом.

Аникарса хмыкнула еле слышно, попутно пытаясь усилить огонь. Она в это не верила. Слишком уж похоже на детские сказки про всесильных розоволицых плоднардовцев. Этакие герои, которых, возможно, никогда и не существовало.

Капля зелёного дождя резко упала на тыльную сторону ладони, она зашипела больше не от боли, а скорее от неожиданности. Глянула на ладонь: маленький зелёновато-чёрный камешек медленно прожигал слои кожи, намереваясь там и остаться. Она мысленно побранила себя за то, что именно сегодня не надела нарукавники, а перчатки и вовсе сняла, позабыв о безопасности. В последнее время стала совсем рассеянной.

Зелёные камни дождя врастали под кожу, используя организм, как место для размножения. Омерзительное дело, подумала Ани. Быстро смахнула мерцающий камешек. Он успел опалить кончики пальцев, но давно загрубевшая кожа не отозвалась болью. Как ни странно, но зелёный дождь не вредил чему-то неживому: упав на старую шерсть Ревущего, камешек тут же переставал светиться, чернел и рассыпался в пепел.

Аникарса надела перчатки, и мимоходом подумала, что вообще зря их сняла — шрамов от камней на руках итак было не счесть. Заодно накинула и капюшон. Рыжая длинная коса упала на плечо, кончик волос почти дотрагивался до слабеньких языков уставшего пламени. Скинув капю*, Ан спрятала косу обратно. Иногда так хочется их отрезать, но скорее всего они не разрешат. Волосы очень дорогие нынче.

Даже за мелкий обрезок размером в одну кУрчу* можно накупить несколько мелких Кротоплесеней, Ивловых ручек и даже Маринековых рачков*.

— Эта дрянь когда-нибудь приготовится? — Налуверте подошла к кострищу совсем беззвучно, как подобает настоящей охотнице. Ей не терпелось наконец убить голод.

— Ещё немного, — Ан неожиданно вырвали из размышлений.

Она заметила, что на сгибе локтя у Налуве появился камешек, уже почти заросший кожей, а на ладони — глубокая рваная рана, наспех замотанная грязной тряпкой.

— Совсем о себе не заботишься, — недовольно сказала Аникарса, — камень придётся вырезать, ты же не хочешь стать убежищем для этой гадости.

— Во мне так много всякой гадости, что меньшее зло — камни, — Налуверта устало облокотилась о пустые бочки, которые, казалось, уже приросли к земле, — долина умирает, а мы вместе с ней.

Ани встрепенулась, как от долгого сна. Вот так напрямую никто не говорил о проблеме. Аникарса тоже не думала слишком осознанно. Старалась не задумываться. Выплюнуть слова, дрожащим голосом произнести вслух: «долина умирает, а мы вместе с ней». Придавать этому осязаемость. Словно божество даёт существу тело, в котором оно будет жить. Молчать. Закрывать глаза ладонями, игнорировать проблему, как маленький ребенок надеяться, что когда не видишь ты, то не видно и тебя.

А вот Налуве говорила честно, не боясь слов, смотрела прямо на проблему, даже если она была в разы больше неё самой.

— Всё так плохо? — пожалуйста, скажи нет, мы справимся, выкарабкаемся, Сонида снова вернётся на небо, прошу, думала Ани, готовая прямо сейчас упасть на колени и умолять сказать хоть что-то воодушевляющее.

— Плохо, — вообще без эмоций, будто собирала в лесу Маринековых рачков и случайно одного раздавила, и то в этой ситуации выражения в голосе бы прибавилось.

— Налу? — Аникарса нашла силы посмотреть собеседнице в глаза, и, наверное, сделала это зря. Она не двигаясь, остановила взор на холодной земле. Взгляд выражал тихую безнадёжность, смешанную с бессильной злобой.

— Аника, Ревущие вернулись, а охотников рождается всё меньше и твоя рана, — она подошла к Ани, едва дотронулась до её грудной клетки, где под слоем одежды прятался шрам. Через слои ткани почувствовалось тепло ладони.

Аника отошла, прерывая прикосновение, аккуратно накрыла старой закоптившейся тканью кострище, сняла Кротоплесня с вертеля, положила на поднос. Руки предательски дрожали. Наконец зелёный дождь закончился, небо посинело. Стало смеркаться.

— Позови всех к столу, — Ани говорила тихо, чтобы Налу не услышала содрогание в голосе.

— Кошмары всё ещё снятся? — похоже, что у Налуверты не было запретных тем, — шрам кровоточит?

— Перестань! Я не хочу говорить об этом, — Аникарса только на последнем слове осознала, что почти сорвалась на крик.

Налуве резко схватила Ани за предплечья, встряхнула и глянула той в глаза.

— Сколько можно бегать, Ан? Очнись, ты так себя только глубже закапываешь, когда-нибудь это доведет тебя окончательно, и ты опять…

Ани встряхнула плечи от удерживающих рук, и звонко ударила Налуве по щеке, её голова дёрнулась. Несколько тёмных прядей отросшей чёлки выбились из косы, упав на глаза.

— Замолчи, замолчи, замолчи, — Аника старалась злиться, чтобы не зарыдать, — не говори так, словно ты всё знаешь!

— Ан? — Ута подошёл неожиданно, остановился поодаль, кинул старое с проржавевшей рукоятью копьё возле хижины.

— Аникари, ты знаешь, я хочу только, чтобы ты была в порядке, — Налуве медленно развела руки в стороны в знак примирения, немного их приподняв.

Налу заметила Утатитоша раньше, тут же скривилась, нахмурила брови, и без того угрюмое лицо стало темнее тучи.

— Нал, привет, — Ута медленно подошёл к бочкам, — хорошо выглядишь для пьяницы.

— А у тебя, наверное, слишком много зубов, раз ты так разговариваешь, — впервые за долгое время Налу улыбнулась. Зловеще, и скорее предупреждающе, чем доброжелательно.

Ани подошла к Утатитошу, смазанно обняла его, и резко направилась к столу, готовить Кротоплесень к поеданию.

— Ты гнилой человек, Ута, — рассеянно прошептала Налуве, задумчиво потирая пострадавшую щёку.

— Не больше твоего, — он смотрел на Аникарсу, разрезающую пищу на аккуратные кусочки, повернулся к собеседнице, — ты подвела Ани, и именно поэтому после того, что случилось была с ней, так?

— Это не правда, — лицо Налуверты побледнело, — ты знал, что Ан может быть в опасности, и посмотри что теперь с ней! У неё отняли часть сердца! И это всё ради тридцати кротоплесней? В тот момент мы все должны были находиться на посту, тебя там не было, — последние слова она выплюнула с особой желчью и твердостью в голосе.

— Ты несёшь какой-то бред, — Ута выглядел непробиваемо, — как я мог предвидеть такое, на посту находилась ты. Но…

Налу уже не слушала, она смотрела на Анику, направляющуюся к хижине. В душе стало тепло. Словно девушка заменяла солнце. Вдруг тепло сменилось на холод и страх, Ани в опасности, подсказывало сердце. Такое не должно повториться вновь…

— Я знаю, что ты что-то скрываешь, и как только я узнаю что, я открою ей глаза, и она всё поймет, — бросила Налуверта и пошла прочь вглубь к хижинам.

Утатитош сжал зубы, и схватился за рукоять ножа, спрятанного в поясе штанов. «Не позволю».

Примечания:

Кротоплесь/кротовая плесень - животное, на которое ведётся охота в Плоднарде. Употребляется в пищу.

Маринековые рачки - существа, похожие на грибы, так же употребляются в пищу. Растут поблизости с Ивловыми соснами.

Капю - капюшон, состоящий из трёх частей: накидка треугольной формы на голову, маска для лица и шарф.

Курча - денежная валюта в Плоднарде.

Глава 2. Кошмары

Темно. Темно и холодно. Только вот холод шёл изнутри. Хруст снега. Звон в ушах, оглушающий, заставляющий терять остатки рассудка. Глаза открыты, но всё ещё очень темно. В руке меч. Он такой тяжёлый. Убийственная слабость не давала сосредоточиться на мыслях. Ревущие, наверное, уже близко. Нужно подняться, но такая слабость… В руках, в ногах, внутри…

Меч выскользнул, пальцы не смогли сжать рукоять. На ладони что-то липкое и тёплое. Неужели кровь?..

Вдруг резко из ниоткуда пролетела огромная смазанная тень. Реакция заторможена, тело отказывалось слушаться. Взгляд зацепил лишь отблески чужого меча, что отчаянно сражался с Ревущим. Чёрные, глубокие глаза твари появились напротив. Так близко. Опасно, опасно, кричал разум. Но тело всё так же оставалось неподатливым. Очи Ревущего излучали насмешку, ведь победить потомственную охотницу не каждому Ревущему под силу.

В поле зрения появилась костлявая рука, держащая часть сердца. Тело отозвалось режущей, обезоруживающей болью. Крик вырвался сам по себе, неконтролируемый, отчаянный, побеждённый. Отточенные, длинные, как лезвия зубы показались в отвратительном оскале монстра.

«Твоё сердце теперь моё…», — прорычало существо, сжимая в костлявых лапах кровоточащий кусок сердца, и засмеялось. Искренне громко, уничтожающе.

«Нет!» — глаза распахнулись резко, темнота исчезла, перед взором нарисовался кое-где подгнивший потолок хижины. Аника посмотрела на свои руки. Ничего, кроме заживших шрамов.

Чёртовы кошмары.

В хижине стоял аромат хвои и плесени. Кончики пальцев чуть замёрзли, печь слабо обогревала углы помещения. Под входной дверью валялась стоптанная старая туша давно убитого Ревущего, лежавшая, как защита от холода. Половицы устелены расписными, потерявшими свой прежний блеск коврами.

Аника глянула в мелкое, стеклянное окошко, небо непривычно озаряло долину холодным бежево-серым светом.

Кошмары всё никак не давали покоя: почти каждый раз, как она засыпала, в сны врывались Ревущие. Точнее, один и тот же. Тот, что отнял часть её сердца. Он скалился, выдавая искаженную гримасу, сжимал в своих ненавистных руках кровавую внутренность, нашёптывал что-то.

Аникарса надеялась, что после того, как она оправится, кошмары уйдут, но ничего не менялось. Они преследовали, донимали, не давали забыть о том, что её победили, она оказалась слабой, неподготовленной к настоящей битве. Эти мысли поглощали свет, кидали в пучину самобичевания, забирая уверенность в своих силах.

Налу и Ута уверяли, что нужно отомстить, вернуться к своей стезе жизни — охоте на Ревущих. Но на Анику эти предложения навевали лишь злость. Злость от того, что она слишком хорошо помнила своё поражение, свою беспомощность, взгляд Ревущего, вырвавшего сердце и страх вперемешку со стыдом перед народом Плоднарда, который молился на потомственную охотницу.

Аникарса накинула куртку на плечи, взяла с собой перчатки, вышла на свет. Непривычная ясность неба озаряла равнину. На земле виднелись следы от зелёного дождя, ветер катал пепел, изредка поднимал его в воздух, создавая еле заметный туман.

Аника подошла к уже давно потухшему кострищу. Поодаль, около верстака стоял Ута. Он точил меч. Потомственный охотник, некогда бывший Карателем, его учили ремеслу охоты с самого детства. Заносчивость и горделивость не мешали ему оставаться одним из лучших среди Плоднардовой долины. Для Ани же он оставался загадкой. Скрытный, чаще всего молчаливый, с холодным взглядом и непоколебимой уверенностью в своём мастерстве. За всем этим скрывался какой-то еле заметный надлом… Который впрочем Ута умело прятал.

— Можно сказать, что мне сегодня повезло, — начал он, как только почувствовал подошедшую Анику, — это сегодняшние.

И кивнул в сторону кострища. Около него валялись туши мёртвых Ревущих. Их тела отлично подходили для тёплых одежд и отпугивания других монстров. Ревущие чувствовали, что плоднардовец одет в меха их мёртвого собрата и дабы не повторять участь пущенного на одежду, уходили.

— С каждым разом всё лучше и лучше, да? — решила поддержать его победу Ани.

Ута глянул на неё, не отвлекаясь от своего занятия. Его лицо выразило нечто похожее на неприязнь, но Аникарса уже привыкла, что у него почти на всё именно такая реакция.

Налу медленно шла к ним, попивая из чаши что-то, скорее всего, алкогольное.

— И тебе было бы неплохо сходить на охоту, — он отложил до блеска начищенный, идеально заточенный меч, — ты только упиваешься жалостью к себе.

Аника не понимала специально ли Утатитош говорил такие слова, или и впрямь не мог почувствовать как ранит её.

— Я не собираюсь возвращаться к этому… — хотела было она начать объяснять, но Ута прервал.

— Да плевать, что ты собираешься! Неужели ты не видишь, они стали беспощадными как никогда! — он стремительно подошёл к мёртвому Ревущему и поднял его тушу вверх, — это молодая особь отшвырнула меня, как пёрышко!

Ута брезгливо откинул тушу, вернулся к верстаку. Теперь Ани заметила его ладонь, перевязанную тканью, что уже пропиталась кровью.

Налуве подбрела к кострищу, едва качнувшись в сторону, словно подгоняемая ветром, а не горячительным напитком. Сложила руки на груди, предварительно осушив чашу до дна. Ани заметила на её руке белевшие чистые бинты. Они скрывали шрамы и зажившие следы от зелёного дождя.

— Может быть, ты просто не так хорош в охоте, как тебе кажется, охотник, — Налу произнесла последнее слово с нескрываемой брезгливостью и насмешкой, даже не посмотрев в сторону убитых им Ревущих. Чашу она брезгливо откинула в сторону. Посудина глухо ударилась о землю, покатилась вниз, остановил её ботинок Утатитоша.

Ута состроил гримасу, показывающую что-то среднее между отвращением и жалостью к собеседнице. Он посмотрел на валяющуюся опустошенную чашу, сжал раненую руку, скривился от боли. Рана не столько смертельна, сколько унижающая его — одного из лучших охотников.

Аникарса только нахмурилась. Глянула на уже выпившую охотницу и нервно сжимающего кулаки Утатитоша. Как только эти двое приближались друг к другу, словесную перепалку было не остановить. Ещё немного и они были бы готовы схватиться за мечи, забывая о необходимости сражаться в команде, а не против друг друга.

— Налуве, — Ани подошла к бочкам, попутно запахивая куртку. Становилось морознее, — думаю, я вчера погорячилась, я не хотела сделать тебе больно…

Она чувствовала вину за вчерашние эмоции, вышедшие из-под контроля, к тому же хотелось прервать обыденно бессмысленную ругань Уты и Налуве. Охотник был подавлен как никогда, даже не огрызался в ответ на едкие слова Налуверты: лишь хмурился, озадаченно разглядывал полученную рану, изредка встряхивая головой, словно пытался отогнать от себя безрадостные мысли.

Налу тут же смутилась, заметив в каком настрое находился охотник, потупила взгляд вниз, на пыльную землю.

— Да ладно, всё в порядке, — она, не поднимая головы, шаркала массивным мыском ботинка серую почву, — я перегнула палку, знаю.

— Как и всегда, — неожиданно подал голос Ута, — не умеешь держать язык за зубами.

Последние слова он враждебно прорычал, обнажая зубы в оскале, повернулся к Налуверте. Она тут же встрепенулась в преддверии очередного обмена любезностями.

Аникарса вдруг неожиданно для себя уловила, как стремительно тучи затянула дымка тьмы, словно предвещая что-то нехорошее. Ивловые сосны жалобно застонали от резкого холодного порыва ветра, что шёл со стороны Могильного леса.

Жители равнины, похоже, ничего не заметили, и как ни в чём не бывало занимались своими повседневными делами. Кто-то пытался разрезать толстую кожу Кротоплесня, уже прилично поджарившуюся на огне; работяги латали прохудившиеся крыжи хижин, малолетние плоднардовцы бегали вокруг Кострища, попутно смеясь и роняя посудины и чаши.

— Ута, — Аника подошла к охотникам, с опаской озираясь, — Налу, вы это чувствуете?

Налу напряглась, оборвавшись на полуслове, охотник же обратил своё внимание на обеспокоенную девушку.

И она бы наверняка объяснила «это» самое, если бы сама знала как описать весь тот взрыв эмоций и предчаяния, бушующий где-то в душе. Ута нахмурился, посмотрел на Ани, и тут же его брови взлетели вверх, он даже чуть отступил от охотницы, ведь никогда не видел её такой… Оробелой, нервно дёрганной, но в тоже время предвкушающей что-то ещё непонятное даже ей самой.

Налуве заметила переменившееся лицо Уты: удивительно вскинутые брови вверх, глаза тревожно распахнулись в необъяснимом страхе.

— Ани? — тихо прошептал охотник, — что ты чувствуешь?

Девушка резко отошла, покидая навес из старой туши монстра, огляделась. Она почуяла: стало холоднее, природа отдалилась и замкнувшись, стихла.

Аникарса повернулась к Утатитошу и Налуве, её взгляд наполнился сожалением и, будто бы попыткой попросить прощения за что-то, чего ещё не произошло.

— Готовьте оружие! Сейчас же! — успела она крикнуть, как её сбила с ног огромная тёмная тварь.

Глава 3. Битва

Остриё меча Уты резко пронзило тушу одного из Ревущих. Монстр взревел, взмахнул костлявой чёрной, как ночь лапой и охотник отлетел. Меч звонко отпрыгнул, приземлился на землю, подняв серый сгусток пыли. Удар пришёлся на грудную клетку и спину. Аника поднялась с колен, почувствовала злость и ярость, исходившую от Ревущих: раньше они не осмеливались выходить в поселения посреди дня и нападать.

Ута не двигался, его меч безучастно валялся поодаль. Налуве взяла на себя борьбу с Ревущими. Отточенные движения с оружием отрезвили монстра: он сдал назад, принялся шипеть, изрыгая слабый огонь из пасти.

Ани оцепенела: их трое. Один, что откинул Уту — самый большой, и два поменьше. Девушка в густой пелене тумана схватилась за валяющийся меч. Движения казались такими медленными. Двигаться быстрее не получалось, как ни старайся.

— Аника! — Налу кричала, выбиваясь из сил, трое атаковали одновременно. огромный из Ревущих неумолимо подступал к охотникам, — давай!

Окрик Налуве вернул Анике контроль над собой. В мгновение пелена спала, меч в ту же секунду показался таким лёгким, как продолжение руки: она не успевала обдумать свои действия, меч уже опасно летал возле Ревущих, неумолимо срезая чёрную шерсть, что падая, еле поблёскивала на свету.

Ута предпринял попытку подняться, но рана его обездвижила, теперь он старался лишь отползти на локтях подальше. Ноги ещё плохо слушались, изредка зарываясь в сухую землю. Ани резко взмахнула клинком, нацеливаясь на мелкого Ревущего. Один чёткий удар и туша упала на землю, поднимая пыль.

Огромный монстр сардонически взвыл, из его нутра вырвался крик, полный… Боли? Аника отчётливо ощутила эту невыносимую скорбь. Огромный зверь приблизился к Утатитошу, занёс костлявую руку, обнесённую шерстью, и оцарапал охотника. Громкий, ошеломлённый вскрик и тишина.

Налу среагировала, как подобает лучшей охотнице: быстро подскочила к озверевшему Ревущему и нанесла сокрушительную подсечку по конечности твари.

Аника провалилась в темноту. Ни звука, ни ветра. Она постаралась оглядеться. Среди хижин никого, жители попрятались, спасая детей и старцев. В её голове крутилось лишь одно успокоение: из плоднардовцев никто не пострадал. Охотница глянула вниз. Меч всё так же уверенно лежал в руке.

— Ута?! — крикнула она в пустоту, голос срывался, — Налу?..

Тишина и темнота. Ничего не оставалось, как идти вперёд. Необычное чувство шло откуда-то изнутри. Яркий тёплый свет замерцал вдали. По мере приближения, свет излучал жизнь и смерть. Как такое может быть, судорожно думала Ани, уверенно продолжая путь.

Источник света оказался совсем рядом, он пульсировал, трепетал, исходил вибрацией. Ани протянула к нему руку, и на её ладонь упал осколок сердца.

— Моё сердце! — восхитилась Ани в пустоту, сжимая посильнее кусок жизни.

— А ты уверена, что оно твоё? — тихий, гибельный голос прозвучал за спиной девушки.

Она резко взмахнула мечом, оборачиваясь. На неё все так же смотрела лишь темнота. В ладони еле-еле билось измождённое сердце.

— А чьё же оно, если не моё? — тихо прошептала она, щурясь во тьме.

— Его ведь отняли у тебя, — нечто говорило тихо, остервенело скрежетало, шуршало пустотой, вспенивало мрак, заставляло запутаться и перебить собственные мысли, — а ты даже не попыталась его отвоевать обратно!

И вдруг громкий оглушительный смех, переходящий в жуткий, заунывный вой. Сердце в руке начало мерцать, темнеть, рассыпаясь в червивое мясо.

Ани отбросила мёртвую плоть, рубцы на ладонях открылись, закровоточили, окрашивая их в алый. Сердце, валяющееся рядом превратилось в кучу опарышей, что начали расползаться, исчезая в непроницаемой пустоте.

Крик застыл в горле, руки горели, а в груди, будто образовалась дыра, пустота начала пожирать. Слёзы, такие горячие, почти опаляющие щёки, застилали взор. Отчаянье разлилось густой пеной, придавило грузом поражения.

«Оно теперь моё!»

Продолжала ехидно насмехаться бездна, она обволакивала, заставляла хватать судорожно воздух, захлебываться в собственных слезах. Ани разбито упала на колени, безысходность пожирала не стесняясь, разрывая душу на куски…

Словно пощёчина, Аника вернулась в свет. Налу сражалась с двумя оставшимися монстрами, Ута поднявшись, помогал ей. Он еле стоял на ногах, одной рукой держась за солнечное сплетение.

Аникарса глянула на руку. Шрамы выглядели как и всегда, опаясывая ладонь множеством кривых извилистых линий. Что же это такое произошло?.. Охотница старалась оставить эти мысли на потом, сейчас стояла задача поважнее — выжить.

Она поднялась, направилась к оставшемуся огромному Ревущему. Странное чувство прошибло с ног до головы, Анике что-то подсказало, что её кусок сердца где-то очень близко.

«Это тот самый Ревущий, Аника. В ту битву он забрал часть тебя», — прошептал чужой голос в голове.

И в подтверждение этих мыслей, Ани увидела за густой шерстью яркий огонь жизни, по мере приближения он сверкал отчетливее и увереннее.

— Мое сердце! Налу, — Ани срывалась на крик, перемешанный со злобой и неудержимым желанием отомстить, — оно у него!

Налуве обернулась, потрясённая услышанным. Ревущий не думал отступать и разъярённо приближался к охотникам.

— Откуда ты знаешь? — Ута говорил медленно, удар поддых и рана в три рваные глубокие полосы-борозды на лице вывели его из строя: они кровоточили, он лишь и успевал стереть кое-как кровь тыльной стороной ладони.

— Я знаю, — единственное, что успела сказать она, монстр взмахнул лапой в опасной близости от охотницы.

Ани больше не собиралась раздумывать. Она молниеносно занесла меч, попутно изворачиваясь от острых цепких конечностей твари. Остриё вошло вглубь чёрной туши Ревущего, он замер и медленно рассыпался в пепел. Мелкие частицы кружили в воздухе, не торопясь падать на землю.

Воцарилась тишина. Жители опасливо поглядывали из своих окон хижин, кто-то из жителей уже осмелился выйти на некогда место битвы. Кострище давно потухло. Плоднардовцы прежде не видели, чтобы Ревущий рассыпался, превращаясь в пепел. Ведь Ревущий это плоть и кости, если их убить, они упадут плашмя, испуская остатки жизни. В воздухе отчётливо улавливался запах жжёной шерсти и крови.

Последний мелкий монстр был уже повержен Налуве, его туша валялась под ногами. В ушах гудело, руки стали ватные. Ани выпустила меч из рук, он упал, тихо звякнув.

«Ты должна его отыскать, — и вновь этот чудный, мелодичный голос в голове, слова растягивались, тянулись на распев, — верни своё сердце».

— Я его верну, — прошептала она в ответ.

Глава 4. Светлячки

Боль и нескончаемое чувство беспомощности — это всё, что помнил Ута после тягучего и липкого пробуждения.

Затуманенным разумом охотник силился вспомнить произошедшее. Битва, Ревущие и один, что рассыпался в пепел… Странное дело, размышлял медленно Ута, думать быстрее не получалось — больно.

Отголоски кризалового мёда* в хижине навевали мысли о детстве, о лучших моментах, ярких впечатлениях и невесомых ощущениях бытия, но горячительной оплеухой воспоминания сменялись болью, жгучей обидой и полной растерянностью.

Повязка на левом глазу не позволяла его открыть, взор сузился, другой глаз тоже подводил: стоило его только открыть — слезился, раздражался и закрывался сам по себе.

От этого бессилия хотелось устроить погром. Утатитош так и представлял как разбивает большое зеркало у стены, оно самозабвенно крошится к чертям на мелкие осколки, опрокидывает деревянный узорчатый стол с толстыми фигурными ножками, все банки-склянки стоящие на нём с отвратительным звуком падают, что-то закатится под тахту, а что-то, может, даже не разобьётся.

Сколько прошло времени сказать сложно, когда собственный разум подводил, вилял, путал воспоминания, как назло издеваясь над хозяином.

Пару раз заходила Налу. Она издавала столько шума, что и мёртвого могла разбудить, думал тогда Ута, болезненно ухмыляясь от едких ругательств охотницы, что зайдя в хижину, успела уронить вазочку с сухоцветами, случайно пнуть пустое ведрище и удариться головой о навесную плетёную корзину для сухого ивлового мха*.

Аника кажется не появлялась, это навевало нехорошие мысли. Ута помнил, что в ту битву она сказала что-то безумное, но что — вспомнить с усиливающейся головной болью оказывалось просто непостижимо.

А тот шлейф кризалового мёда вновь предательски уводил мысли в детство, что только отвлекало от попыток вспомнить произошедшее и восстановить ход событий…

Старинный дом с крыльцом, крашенный в травянисто-зелёный, треугольная идеальной формы крыша кирпичного оттенка. Сестра смеясь, зовёт его играть в прятки. Ута всегда побеждал. Он никогда не уступал, но поддавался сестре. Только ей он мог позволить себя победить, пусть и не совсем честно.

«Ты будешь играть, будешь?!» — высокий голос сестры звенел, трещал, напоминая гул роящихся мошек. Она дёргала, тянула его за манжеты, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

Ута хотел остановиться, сесть на камень поблизости, да хоть рухнуть на землю, как тряпичная кукла, которых у сестры было не счесть. Перевести бы дух, отдохнуть… Постоянные тренировки с отцом выматывали морально и физически. Мозоли только-только зажившие, лопались, а рядом появлялись новые водянистые шарики. Ссадины на руках и ногах болели постоянно — отец считал, что битва приближенная к реальности подготовит Утатитоша намного эффективнее, чем в школах Карателей.

Зато там не бьют по-настоящему, думал Ута, потирая ушибленное плечо. Но тут же злился на себя за эти мысли — за свою слабость, далее уже на отца, который всегда знал, как лучше и мнение сына не учитывал, а после гнилая горечь и усталая обида выливались на младшую сестру, у которой есть настоящее детство, а не постоянные изматывающие тренировки, учения и подготовки к чему-то, лишь бы быть первым и лучшим.

«Образцом для подражания», — говорил строго отец, отчитывая Уту после очередной тренировки. До этого он ночь не спал, наблюдая за светлячками, что беззаботно кружили около хижины, то подпрыгивая, то резко опускаясь вниз, хаотично кружили вокруг. Только их маленькие, круглые тельца светились солнечно-ярким. Он завидовал их свободе. Злился: хотелось схватить светлячков и засунуть их в банку, закрыть крышкой. Чтобы они прочувствовали то, что чувствовал и он.

Вот бы и мне быть светлячком и просто летать, думал тоскливо Ута, только, наверное, я бы светился не так ярко, как они…

Ута думал об этом слишком увлеченно и пропустил резкий оглушающий удар, что пришёлся на нос, смазавшись о губу. Он упал, опешил. Первые несколько секунд даже не понимая, что произошло. В мыслях всё ещё мелькали светлячки.

«Ты должен быть образцом для подрастающего поколения, — он вытирал белой тряпкой тренировочную перчатку от крови своего сына, — сестра ведь будет брать с тебя пример».

К чёрту это всё, думал Ута, стараясь аккуратно отстранить сестру от себя. Она, как репей вцепилась в него, не собираясь отступать.

«Пойдём», — вдруг неожиданно спокойно сказала она, взяла его за руку и потащила вниз к реке.

Они шли недолго, но ноги ужасно устали, ботинки давили, это нервировало. Он смотрел на сестру, она шла вперёд, всё так же не разжимая руку. Босые ноги, летнее свободное молочно-розового оттенка платье, распущенные волосы, струящиеся по плечам. И он, всклокоченный, злой, нервный, в неудобной тренировочной одежде, засохшей кровью под носом и с такими измотанным взглядом, будто никогда в своей жизни и не спал. Мы как будто из разных вселенных, думал Ута, продолжая покорно идти за родственницей.

Они наконец спустились к оврагу, тут оказалось намного тише и морознее, чем рядом с домом. Теперь ботинки пришлись кстати. Похоже, что сестре холодно не было вовсе, она шла вглубь небольшого лесочка, отодвигая ветки деревьев.

«Смотри», — её голос звучал вдали, еле разборчиво, туманно.

Она указала на небольшую полянку, в обрамлении деревьев и тихо протекающей реки поблизости.

Там десятками, может, сотнями, с восхищением подумал Ута, кружились светлячки. Порхая от одной Червовой розы* к другой.

«Я знаю, как ты любишь смотреть за ними, я видела, и хотела тебе их показать», — ее голос — туман, оробелость, слова вылетали на последнем выдохе. Сестра медленно брела к мерцающим точкам, становясь похожей на них, такой же светящейся изнутри.

«Какая красота, ты как светлячок, — голос сестры булькал, скрежетал, она говорила то громко, почти выкрикивая слова, перемешивая их с безумным смехом, то резко переходила на шёпот, — только без крыльев».

Краски сгустились в секунду, пропал лёгкий ветерок, Ута смотрел вниз, в речную рябь, боясь увидеть сестру на каменистом песочно-щербатом дне.

«Я тут, — опять этот булькающий шёпот, — тут мокро».

Жалобно она протянула, начала всхлипывать. Ута против своей воли обернулся: сестра, утопая почти по горло в воде, мертвенно-бледная, с мокрыми волосами спутавшимися и взъерошенными, смотрела с искусственно застывшей улыбкой, будто уголки её губ пришпилили булавками.

«Пошли со мной, — она поманила его рукой, смотря бездонными глазами, — ты ведь хочешь, чтобы это закончилось…»

Охотник резко очнулся из воспоминаний, что затянули в водоворот боли и беспомощности. Жадно хватив ртом воздух, перевёл учащенное дыхание. В хижине тихо и немного прохладно. Из приоткрытого окна ветер тихонечко врывался и поднимал ввысь мелкие частицы пыли.

Боль постепенно отходила на второй план, уступая место липкому беспокойству. Тишина накатывала, била по ушам, звон, казалось, с каждой секундой всё нарастал и нарастал.

Появившиеся силы, Ута потратил на то, чтобы встать с постели и подойти к окошку, занавешенному грязной тряпкой с некогда яркими старательно вышитыми цветами на ней. Так нестерпимо хотелось впустить свежий воздух…

Примечания:

Кризаловый мёд - мёд, добывающийся из деревьев Кризалица. Эти деревья обитают на обрыве Ириады.

Червовые розы - растут вблизи поселений. Очень красивые, но ядовитые. Те, кто умеют спользуют их в Червовой магии, обычные жители - как декор.

Ивловый мох - лечит раны, но из-за упадка в долине он гниёт. Теперь лечение стало роскошью.

Глава 5. Сомнения

Налу уже не помнила какой это по счёту бокал. Может, второй или шестой. Да и какая разница, думала она: боль, сомнения и страх это питьё не убивало. Становилось лишь хуже. Мысли роились, спотыкаясь друг о друга, дёргали, изнуряли и без того уставшую охотницу.

Она отодвинула в сторону недопитый бокал, покачала головой, как бы пытаясь собраться с силами уйти из бара «Белый Жур». Она усмехнулась про себя, что за дурацкое название? За стойкой старый, некогда бывший охотником, работяга глянул на неё с отвращением, поджал и без того скривлённый рот, словно прочитал её мысли и тот час оскорбился. Охотнице от этого стало ещё смешнее. Она шатаясь встала, медленно побрела к выходу.

Последняя битва выдалась ошеломляюще изматывающей, охотница всё ещё находилась под мраком произошедшего. Думая об этом, она хмурилась, её брови искривлялись, взгляд становился совсем смурной.

Аника после этого закрылась в себе, только и бубнила под нос: «Оно у него, оно у них». Ходила вокруг кострища, как заведённая, совсем позабыв о крутящемся на вертеле Кротоплесени, изредка кидая задумчивый взгляд на Налу и мечи, что покоились на верстаке.

— Что мы будем делать? — спрашивала Налу в очередной раз, надеясь наконец получить вразумительный ответ.

— Мы? — удивлённо будто бы вопрошала она, — это моя битва.

Налу была рада и такому ответу, хоть он её и не устраивал. Ута находился все ещё не в себе, бормотал лишь что-то про светлячков и сестру; Аника не делилась своими мыслями, спрятавшись в коконе переживаний. От этого Налуверта чувствовала себя одной среди пустоты.

— Мы пойдём все вместе, — Налу сказала это сразу, останавливая Анику, которая порывалась идти в Могильный лес за Ревущим, — и ты это знаешь.

Аника улыбалась, с грустью и томлением в глазах, кивала задумчиво, отвечая лишь: «Знаю».

Ута вышел из хижины одним серо-голубым днём. Пошатываясь и щурясь от такого непривычно яркого и холодного света, он медленно побрёл к кострищу.

Налу до этого занятая разделыванием Кротоплесня, вздрогнула, заметив движение, отбросила нож, вскинула руки, и развела их широко в стороны.

— Живой! Ты же не призрак, да, — весело она закончила.

Ута поморщился, потирая голову. Натянул Капюшон, попутно прикрыл шею шарфом, и тяжело присел на лавку.

— Какая же ты громкая, Нал, — он рассеянно оглядывался, словно видел всю эту местность впервые, — а я ведь этого раньше и не замечал.

— Ты ведь знаешь, что мне не нравится, когда меня так называют, — с доброй ухмылкой пробормотала она, злиться на покалеченного Уту не получалось, как ни старайся.

— Знаю, — ответил он, смотря вдаль Могильного леса, — оттого и называю.

— Смотри как огрызаешься, значит выздоровел, никакая зараза тебя не проймёт, — Налу улыбалась, наконец-то ей есть с кем поцапаться.

Аника шла, смотря под ноги с посудинами в руках: готовила стол к обеду. Она подняла взор, остановилась, едва не уронив то, с чем шла. Глянула на Налуве, потом опять на Утатитоша, который тоже смотрел на неё, силясь не опустить глаза в пол.

Вина и стыд внутри роились, словно сотни маленьких осколков стекла, что врезаясь во внутренности, оставляли глубокие раны, исходившие кровью. Прошлое, что хотелось забыть, как назло сидело внутри гнилым сгустком. Что же с ним случилось?.. Почему он опять оказался поверженным?..

— Ты как? — только и спросила она полуслышно.

Ута лишь улыбнулся одним уголком рта, и опёрся локтем о стол: ощущение того, что голова потяжелела на несколько ярм* не уходило.

— Живой и полный сил, — Налу ответила за него, — тебе надо бы уже и поесть.

Она взяла посудину у Аники, положила кусок плоти Кротоплесени на тарелку, и поставила перед охотником. Он скривился, закрыл рот ладонью, едва скрывая рвотный позыв, отвернулся. Запах еды напрочь отбивал и без того отсутствующий аппетит. Ани тоже положила себе кусок совершенно не вызывающий желания его съесть, села рядом. Повисла гнетущая тишина.

— Аника, — начал охотник, — что произошло? У меня всё в мыслях смешалось.

Она замешкалась, оглядываясь. Рядом ходили жители Плоднарда, готовясь к обеду.

— У одного из них моё сердце, — проговорила она, сцепив руки вместе, — кажется, я слышала чей-то голос у себя в голове.

— Чего? — Налу оторвалась от своей тарелки, глянула на Анику, — звучит как бред.

— Я знаю, — она устало вздохнула, сложила руки на груди, — чем больше думаю об этом, тем больше ощущение, что схожу с ума.

— Думаю, я знаю, кто может нам в этом помочь, — задумчиво произнёс Ута.

— Не смей! — Налу сделала страшное лицо, стукнула по столу, чем привлекла внимание других обедавших. Они косо поглядывали на троицу, останавливая взгляд на охотнике, чьё лицо теперь обрамляли едва зажившие раны.

— В этой ситуации стоит обратиться к кому-то, кто знает о Ревущих больше, чем мы, — сказал безэмоционально Ута, не поднимая головы: чужие взгляды буквально обжигали, а едва покрывшиеся корочкой шрамы притягивали внимание.

— Ута, — Ани побледнела, придвинулась ближе, переходя на шёпот, — ты говоришь о Безликом?

Он лишь кивнул. Охотник видел Безликого лишь однажды: он находился на посвящении Утатитоша в Каратели. Приближенный к Лусонсе, её советник, знающий очень многое о тайнах Ревущих. Тогда правительница сказала о Безликом лишь то, что он и сам скрывает много тайн, как своих, так и чужих.

Тень, ищущая упокоение, путник без цели, блуждающий всадник, бредущий под покровом ночи, всегда в компании золотисто-чёрного коня Першерона. Опасный и неподвластный, скрывающий свою личину под фетровой шляпой. Излучающий лишь жуткое чувство беззащитности перед ним, словно он видит не человека, а открытую книгу.

Аника не притронувшись к еде, впрочем, как и остальные, сидела неподвижно, потупив взгляд в тарелку. Она понимала — сейчас решение зависит от неё. Есть возможность отказаться, прервать на корню эту глупую, и, возможно, опасную затею. И жить, как раньше?..

— Когда сможем отправиться? — всё так же не поднимая головы, тихо, но твёрдо спросила она.

Налу тяжело засопела, завозилась, поднимаясь из-за стола. Ложки, тарелки жалобно зазвенели. Она ушла, явно показывая недовольство.

Ута молча проводил её взглядом, Ани же не подняла головы, словно чувствуя вину за эмоции Налуверты.

— Как стемнеет, мы пойдём, — почти шёпотом произнёс охотник, — лучше, если об этом визите будем знать только мы трое. Нал, я уверен, пойдёт с нами, хоть и будет всю дорогу возмущаться.

Так и не притронувшись к еде, они оба встали из-за стола, и медленно пошли до хижины Утатитоша. Он шёл медленно, стараясь не наступать на поврежденную ногу, глаз начинал слезиться, веко нервно подрагивало, раны жгло.

— Ты бредил, — постаралась аккуратно начать Аника, но, кажется, у неё не получилось, — постоянно кричал о…

Ута скривился, из последних сил поднял ладонь вверх, как бы давая понять, что он не настроен на разговор.

— Ты знаешь, я готова выслушать, — Ани уже пожалела, что начала этот глупый разговор, охотник хоть и молчал, но выглядел по-настоящему враждебно, — ты не один.

— Сейчас явно не к месту обсуждать это… — он нервно поправил шарф, скорее больше для того, чтобы отвлечься, чем по надобности, — у нас есть дело важнее.

Аника выглядела растерянно. Ощущение беспомощности подкашивало, и уверенность в собственных словах таяла на глазах. Она решила сменить тему.

— На счёт Безликого ты уверен? Я его даже никогда не видела… — охотница почти шёпотом произнесла последние слова.

— Не знаю, — искренне последовал ответ, Ута облокотился спиной о шероховатую и холодную стену хижины, — я видел его только раз, и очень давно, но у нас нет других вариантов.

— В тот раз, да? — Она поняла, когда. Ута как-то вскользь упоминал о неудавшейся службе в лице Карателя, — я бы хотела…

— Не лезь, куда не просят, Аника, — только и отрезал он, резко дернулся от её взгляда, выражение которого напоминало ему об очередном поражении. И вошёл вглубь хижины, прерывая этот невыносимый диалог.

Постепенно смеркалось.

Примечания:

Ярм - измерительная система в Плоднарде.

Глава 6. Безликий

Старое ветхое здание воздвиглось на краю реки. Утатитоша пробили воспоминания, которые хотелось бы навсегда забыть, он поспешно отвернулся. Аника осматривалась, попутно спускаясь всё ниже, прямо к хижине Безликого. Налуверте показалось, что стало разом как-то тихо и зябко.

Как и предполагал охотник, Налу ближе к ночи, подбрела к кострищу, откуда Аника и Ута собирались отправиться в путь, и со словами: «Без меня вы дров ещё больше наломаете», уселась на бочки в ожидании опасного путешествия.

— Я буду говорить, — силясь отвязаться от подступающей головной боли, сказал охотник обгоняя Анику.

— А с чего ты это решил? — встряла Налу, — должна говорить Ани, она знает, что сказать.

Ута посмотрел на Аникарсу вопросительно. Она же только глядела растерянно по сторонам. Потом потупила взгляд в землю, едва мотнув головой. Правда ли она не знала, что говорить или это вина за то, что недавно полезла в душу к Утатитошу, и поэтому решила уступить.

— Ани, — злобно прошипела Налуве, как бы говоря, что та её подставила, но сдалась довольно быстро, — ладно, будешь говорить ты.

Он лишь кивнул в ответ, сжав кулаки. Никто не должен был заметить подступающий тремор и сильно-сильно колотящееся сердце.

Два коротких удара по деревянной двери раздались эхом в вареве шума Ивловых сосен. И вдруг тишина пронзила местность, даже едва различимые порывы ветра стихли и сосны успокоились. Все это придало происходящему ощущение эфемерности.

Дверь отворилась, стоило только охотнику отвести руку от красного дерева. В хижине царил полумрак, пахло мокрой листвой и старинными книгами. Безликий стоял поодаль от камина, держа в руке мундштук, из сигары выбивались едва различимые клубни дыма.

— Добрейшего полудня, — словно отрепетированной речью произнёс хозяин хижины.

— Добрейшего, — отзеркалил его Ута, удивляясь почему для собеседника ночь являлась полуднем, но решил не отвлекаться на хаотичные мысли, — мы войдём?

Безликий лишь кивнул, не меняя своего положения. В небольшой клетке, подвешенной к потолку чирикала маленькая пташка Гвидион*. Она нервно металась от одного угла клетки к другому, не находя себе места.

— Не любит гостей, — усмехнулся Безликий, открыл маленькую ажурную дверцу, птенец тут же резво выпорхнул из своего заточения, уселся на спинку кресла, — все мы любим свободу, но ему она может навредить.

Аника, казалось, растеряла свой прежний пыл отыскать ответы, лишь стояла склонив голову. Налу прошла вперёд, разглядывая без стеснения убранство. Подошла медленно, не разрушая хрупкого расстояния, залюбовалась птицей. Она усердно чистила перышки, переливающимися искрящем голубым.

Ута собрался только начать говорить, как Безликий, повернулся в его сторону, и сказал:

— Я вижу твою боль. Я ещё никогда не видел, чтобы в одном живом существе находилось её так много, целый океан…

И все в секунду уставились на говорящего, но он замолк. Теперь смотрели на охотника. В его же голове потемнело, всё поплыло, нестерпимо захотелось сесть, ноги предательски подкашивались.

— Извините, мы по делу, — Ута решил увести диалог в нужное ему русло, — мы…

— Её сердце, — Безликий рукой махнул на Анику, при этом даже не посмотрев на неё, она встрепенулась, наконец вскинула голову вверх, — оно у них, так далеко…

Последние слова он растянул по слогам, будто собирался начать петь песню, покачал головой, снова затянулся сигарой.

Казалось, что Налу начала нервировать эта ситуация, она недовольно дёрнула плечом. Обвела взглядом всё убранство, и уставилась нагло на её хозяина.

— Вы нам можете помочь? — она толкнула в бок застывшую и, казалось оцепеневшую как деревянную игрушку, Анику, — вы много знаете о Ревущих?

Наконец Безликий обратил своё внимание на Налуверту. Отбросил окурок в искрящийся яркими язычками пламени камин. Пташка наконец утихла и лишь глядела по сторонам маленькими глазками-пуговками. Изредка нервно подёргивая головой, она подавала еле заметные щебетания, но резко затихала, словно слышала что-то, что никто из присутствующих услышать бы не смог.

— В тебе так много борьбы… — Безликий задумчиво взглянул на охотницу изучающим почти заинтересованным взглядом, — но борьба это с самой собой, не так ли?

Ноги теперь будто с привязанными к ним стоярмовыми гирями сделались неподъёмными. Злость застилала разум и какие-то хоть немного связные мысли. Так и хотелось стереть эту всезнающую ухмылку с его лица бодрым ударом в челюсть.

— Извините, — Ута встрял вовремя, отделавшись от такой невовремя подступившей вновь головной боли, — расскажите нам о Ревущих, а именно о том, что рассыпался в пепел у нас на глазах.

Хозяин наконец выпрямился, поправил шляпу, едва касающуюся носа и оказался поистине обуятый интересом от последних слов охотника.

— В пепел? — переспросил он, переходя на еле слышную интонацию, — значится это был не Ревущий…

Повисла гнетущая тишина. Даже малыш Гвидион замолк, не издавая ни звука. Лишь кое-где жалобно поскрипывали половицы от нагнетающегося ветра снаружи.

— Я своими глазами видела его, — Аника нашла силы в голосе, чтобы произнести это с уверенностью, — это был Ревущий, и вышли они к нам посреди дня.

Безликий медленно прошёл к своему креслу, обитому темно-бордовым льном, половицы отозвались таким привычным скрипом.

— Нет, милая, это не Ревущие, к сожалению, — толи с издёвкой, толи искренне выдал он, — Это Торговцы.

Налу не понаслышке знала о них. Свободные, не пленённые уставами и законами. Ушедшие сами в пустоту или завлечённые туда другими. Вечно странствующие, без крова, без цели. Продай то, что найдёшь или украдёшь — будет и кров и хлеб. Ночлег, где придётся, пища, что найдётся, вот их слоган. У них нет Надзирателя, у них нет Карателя…

Ута и Аника озадаченно глядели на потерявшую свой прежний пыл охотницу. Она ведь знала и не додумалась… Неужели её вечные посиделки в Белом журе довели до такого? Мысли явно скатывались кубарем по накатанной, уходя от самой сути. Налу постаралась взять себя в руки, но голос дрожал:

— Да, я знала одного Торговца… Но наши пути давно разошлись, мне бы и в голову не пришло, что они могут наряжаться в Ревущих!

Безликий тихо хмыкнул, уголок рта поднялся вверх. Он медленно приблизился к вычурному тёмному, который, казалось доходил до самого потолка, шкафу с фигуристыми львиноголовыми оранжево-искристыми ручками. Достал оттуда тяжеловесную книгу. Обложка изрядно потемнела от времени и пыли. Не обращая внимания на облако тяжелого осадка, открыл её, уверенно перебирая страницы. Остановился на одной из них, резко ткнул куда-то в текст пальцем, на котором пристроился бордово-кровавый перстень с умело выгравированными на нём язычками пламени.

— Торговцы, — почти театрально начал он, — получить могут многое, если достаточно за это заплатят. Состоят в тесных товарно-рабочих отношениях с Неприкаянными. Те, в свою очередь готовы предложить свои товары, которые напрямую связаны со Смертоносными. Тем самым получить они и впрямь могут всё, вплоть до Червовой магии…

Неутешительно закончил Хозяин убранства. Отложил книгу на кресло. Она с глухим звуком приземлилась, как бы ставя точку. Гвидион сидел на каминной полке, уже собираясь сладко вздремнуть под тёплым огнём камина. Безликий выглядел непривычно растерянно.

— Значит Торговцы купили Червовую магию, чтобы притвориться… — тихо, по слогам заговорил Ута, чтобы не пропустить ничего из такого огромного полученного потока вестей, — Ревущими? Но зачем им это?

— Они хотели, чтобы мы об этом знали, — с холодком в голосе резюмировала Аника, — так мы точно пойдём за ними…

«И мы пойдём», — еле слышно, но уверенно произнёс Безликий. Натянул шляпу, что сверкнула гладкостью ткани, запахнул пальто, и опрометью направился к выходу из своего убранства.

Примечания:

Гвидион - маленькая птица из семейства пьюрокрылых, с переливающимися голубыми перышками. Редко встречается в краях Плоднарда. Ценится браконьерами, которые почти истребили их популяцию.