Герои Аустерлица

Пролог

Голова ужасно болела и одновременно кружилась так, что я не мог не то, что встать, а даже и немного приподняться. Запомнил только вспышку. Ракета, должно быть. Чертов «Хаймерс» в командирский блиндаж неожиданно угодил, что ли? Вроде ничего не предвещало. Два разведывательных дрона с утра успешно сбили над позициями. Даже не знаю, что именно произошло. Не успел ничего понять, как после этой вспышки, когда глаза открыл, то оказался лежащим на спине на каком-то небольшом холмике в незнакомой местности.

Тело мое не слушалось, но глаза поворачивались. И, скашивая взгляд, я с изумлением наблюдал вокруг вместо позиций своего батальона нечто невообразимое. Вокруг вовсю свирепствовали люди в антикварной военной форме разных цветов с киверами и рейтузами, да со старинными армейскими ружьями с примкнутыми штыками, которыми они азартно друг друга кололи, бросаясь стенка на стенку после того, как делали залп по противнику. Еще и старинные пушки на больших колесах с деревянными спицами виднелись чуть поодаль.

По-прежнему лежа, я все гадал, что же такое происходит? Кто и зачем меня сюда перетащил? Ни то реконструкторы исторических битв здесь какие-то невменяемые слишком разыгрались, ни то кино тут снимают эпическое, но только очень уж все правдоподобно выглядит. Словно и вправду вокруг бой идет и кровь проливается настоящая. Да и лица такие у всех яростные, что сыграть так только талантливые актеры могут. А где же их столько взяли талантливых в такую большую массовку? Еще и резкие запахи пороха, крови и мочи я чувствовал отчетливо. Отметил машинально, что порохом стреляют тут исключительно дымным. И дыму уже сколько в воздухе, что в даль плохо видно. Будто бы дымовая завеса повисла…

Черт, в голове крутятся какие-то чужие воспоминания. Вот я хватаю знамя и бегу вперед к батарее старинных пушек, которую атакует неприятель. Вот какой-то рыжий артиллерист возле орудия пытается отбиваться от врагов длинным орудийным шомполом, который еще банником называют. Но того артиллериста на моих глазах закалывают штыком. Правда, тот, кто заколол его, тоже сразу падает, попав под пули. Вот кто-то из своих выхватывает у меня знамя. Кто-то падает справа и слева. По нам стреляют, но мои бойцы уже отбили наши пушки… А французы все напирают. Потом удар в голову…

Да что со мной творится такое? Какие французы? Чьи это воспоминания? Явно же не мои! Я же позиции своей роты инспектировал, проверял, насколько грамотно вырыты капониры и как техника замаскирована. А тут такое! Ничего не пойму. Наверное, от контузии просто сошел с ума. Говорят, что иногда и не такое мерещится. Подумав так, я почувствовал ужасную слабость, что даже косить глазами сил не осталось, потому просто уставился на небо. А там в вышине мирно ползли под легким ветерком облака…

Глава 1

Вдруг снова свет померк, и я отключился, а очнулся, когда вечерело. Боль же, которую я ощущал с самого начала, стала еще сильнее. Голова моя просто раскалывалась, словно готовая вот-вот взорваться изнутри. А я по-прежнему лежал на спине, настолько ослабев, видимо от потери крови, что и глаза уже в сторону скосить не мог, лишь бессильно смотрел на небо. А там закатное солнце золотило облачка в вышине лучами начинающегося заката.

Все звуки после контузии доносились до меня как-то приглушенно, словно через вату. Но, тем не менее, слух я не потерял. Как и обоняние, он подсказывал мне много чего интересного о том месте, куда меня, как я предполагал, зачем-то перенесли после ранения. Звуковой фон, пока я лежал без сознания, совершенно изменился. Вблизи больше не грохотали орудия, не стреляли ружья, и солдаты не выкрикивали ругательства. Канонада сместилась куда-то дальше. И там вдалеке по-прежнему грохотало, а здесь, вокруг меня, слышались лишь какие-то стоны. Похоже, что их издавали другие раненые.

В воспаленном моем мозгу по-прежнему крутилась мысль: «Черт возьми, куда же меня занесло все-таки? И, раз я контужен, то какого лешего мне не оказывают помощь? Или они ждут, когда совсем ласты склею, чтобы и возиться со мной не пришлось?» Вдруг я уловил французскую речь. Я в школе учил английский, а французским не владел никогда и даже не интересовался этим языком, но почему-то сейчас чужую речь понимал очень хорошо. Тут на меня внезапно нахлынули воспоминания. Вернее, их какие-то бессвязные обрывки. Но, они не были моими! Хотя я это все почему-то именно помнил сам!

Оказывается, я с самого детства французский учил! Вот только, это не мое детство было, а какого-то другого человека. Еще из памяти всплывали непонятные старинные пейзажи и интерьеры, похожие на дворцовые, обставленные антикварной мебелью. Только не музейные, а вполне жилые, населенные мужчинами и женщинами, с которыми я был, оказывается, знаком. И даже с некоторыми очень близко…

Что самое удивительное, я вроде бы точно знал, что и у меня, и у всей моей семьи и у друзей такие роскошные дома! То есть, самые настоящие дворцы в собственности. Бред какой-то! Да такие апартаменты стоят миллионы долларов! Даже сотни миллионов, наверное. Откуда у меня, у простого лейтенанта из обычной питерской семьи, недавно окончившего училище и сразу отправившегося на СВО, может взяться такая недвижимость? Что за дела?

Успокоил нервы только тем, что этот навязчивый бредовый мираж памяти, наверняка, является одним из последствий контузии. И, вроде бы, убедил себя. Сразу стало немного полегче, поток непонятных чужих воспоминаний, которые навязчиво маскировались под мои собственные, пока прекратился. И мое внимание переключилось на приближавшиеся звуки голосов, разговаривающих по-французски.

Они говорили друг другу о победе в сражении, что противника одолели, а еще о том, что пушки этой вот батареи им удалось у русских захватить. И это была новая странность моего положения: не только, оказывается, я контуженный лежу в неизвестном месте, похожем на какой-то грандиозный фестиваль клубов реконструкции исторических сражений, но и французы какие-то тут, при этом, шастают и глумятся, что уже нас они победили, оказывается! Вот сволочи! Ярость придала мне сил, и я хотел крикнуть им: «Врете вы все! Даже если и захватили батарею каких-то старинных пушек, то вам все-равно никогда не победить нас!», но из горла вырвался только стон.

Те люди, которые говорили между собой на французском, судя по звукам, ехали на лошадях. И, видимо, мой стон они услышали, поскольку спешились недалеко от меня, и вскоре надо мной наклонился человек, удивительно похожий на Наполеона. То есть, даже не только лицом похожий на портреты Бонапарта, а и одетый так же, как тот, настоящий, в непременной своей черной шляпе с углами по сторонам. Впрочем, какой же Наполеон без подобного головного убора? Но, у этого не только шапка на голове была наполеоновская, а и выражение лица какое-то такое надменное, словно он, действительно, император всех французов. Талантливый, конечно, артист, раз так здорово в образ вошел.

Тут почему-то вспомнился мне наш питерский знаменитый реконструктор наполеоновской эпохи доцент Соколов, который расчленил и выбросил в Мойку свою аспирантку. Тогда мы эту историю всем курсом, помнится, обсуждали. Тот тоже очень любил Наполеоном прикидываться. Только на лицо не слишком на него походил, а этот — прямо копия. Еще один знаменитый реконструктор какой-нибудь, что ли?

Возвышаясь надо мной и загородив мне вид на закатные облака, он пробормотал что-то о том, какой славный народ эти русские, но французы, конечно, покруче. Тут кто-то другой, кого я не видел, сообщил, что боеприпасы к орудиям закончились. На что человек, удивительно похожий на Наполеона, приказал немедленно доставить боепитание из резерва. Да он у них, похоже, за главного! Ну да, Наполеон все-таки. Это же главная роль во всей этой реконструкции, понятное дело. Вдруг, показав на меня пальцем, он что-то восторженно произнес на французском. И я отлично понял, что он считает меня мертвецом, и что мой труп выглядит прекрасно. Потому я снова сделал над собой усилие, пытаясь прокричать:

— Твою мать, реконструктор международный, да ты даже трехсотого от двухсотого отличить не можешь! Медпомощь срочно позови, клоун ряженый!

Вот только, у меня снова получился лишь какой-то нечленораздельный хрип. Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы человек, похожий на Наполеона, услышал и сказал кому-то:

— Эй, да парень живой! А ну-ка, тащите носилки сюда! Пусть его отнесут на перевязку!

После этих слов предводитель реконструкторов отошел от меня, а вместо него возникли рожи каких-то людей, изображающих, видимо, французских гренадеров. Они так встряхнули меня, когда поднимали, что я снова вырубился. А очнулся уже с перевязанной головой. Причем, так повязку криво наложили, что и глаза мне завязали. Потому я ничего не видел, но зато снова все слышал, еще раз порадовавшись тому, что слух от контузии я все-таки каким-то чудом не потерял. И сделался он на этот раз уже почти нормальным, без той «ваты», которая сначала была. Вот только в ушах звенело, да голова болела по-прежнему, а слабость в теле ощущалась в прежней поре. Но я прислушивался.

Кто-то рядом говорил, опять же, на французском языке:

— А давайте устроим смотр пленных русских! Тут знатные попались. Скоро мимо нашего госпиталя император проедет. И это должно ему понравиться! Может, он наградит и нас, простых лекарей?

Другой возразил:

— Так наши тут чуть ли не всю русскую армию в плен взяли. Потому, я думаю, что императору уже вряд ли эти пленные очень интересны. Их же не только лечить, но и кормить чем-то придется! Вот уж у монарха нашего забот прибавилось!

Из этого разговора я сделал вывод, что дела русской армии как-то слишком уж плохи для реконструкции какого-нибудь исторического сражения. Да и несло тут, в этом их госпитале, совсем по-настоящему. Похоже, что кто-то рядом сходил под себя. А еще и свежей кровищей пахло тоже, и этот запах спутать нельзя ни с чем. Да и какой-то мужик чуть подальше орал во всю глотку:

— А-а-а! Моя нога! Зачем вы мне ее отпилили, изверги?

Между тем, французские лекари продолжали общаться между собой:

— Русских, конечно, в плен взяли очень много, но такие, как у нас здесь, все-таки редкость. Например, вот этот, раненый в руку, командовал гвардией русского императора! А вот тот, с повязкой на голове, знаменосец самого Кутузова! Наши видели, как он возглавлял атаку, чтобы отбить батарею и храбро бежал впереди всех со знаменем в руках, пока пуля ему в голову не угодила.

— Хм, а кто же этого знаменосца так неумело перебинтовал? Жак наш криворукий, что ли? — спросил собеседник.

И в этот момент чьи-то пальцы дотронулись до меня, убрав белую ткань повязки с глаз. После чего я смог окинуть взглядом место, где находился, поскольку глаза мои вновь обрели способность скашивать взгляд до бокового зрения, хотя все остальное в моем теле по-прежнему не желало слушаться, а любая попытка пошевелиться отдавалась в голове жуткой болью. Оказалось, что весь госпиталь находился под открытым небом, а солнце уже совсем садилось, превратив свои золотистые лучи в красноватые. Повсюду прямо на земле лежали раненые. Рядом со мной стояли два усатых мужика в длинных кожаных фартуках, забрызганных кровью. Эти двое между собой и разговаривали. А один из них поправил мою повязку.

Чуть поодаль стоял видный рослый мужчина в архаичной белой военной форме. И память внезапно подсказала, что это же кавалергардский мундир: характерный колет из белого сукна с воротничком-стойкой, с обшлагами, с обкладками фалд и с красной отделкой пройм, сочетающийся с узкими лосинами из беленой кожи, заправленными в высокие черные сапоги с раструбами сверху, называемые ботфортами. Края воротника и края обшлагов были украшены узкими серебряными галунами, обозначающими звание. Такой же галун, нашитый вдоль погона на левом плече, являлся отличием должности. Все указывало на то, что мужчина имел звание полковника и должность командира эскадрона.

«Черт, откуда же я все это знаю, если никогда не интересовался этой их долбанной реконструкцией?» — пронзила мысль. И тут этот мужчина неожиданно улыбнулся и сказал мне по-русски:

— Слава Господу, вы пришли в себя, князь Андрей!

То, что я Андрей, так это понятно. Меня, действительно, так назвали родители. А вот то, что князь, сильно удивило. Хотя, если меня притащили сюда участвовать в этой их идиотской реконструкции, то ничего нет удивительного, что и князем назначили. Только нафига им здесь настоящие раненые? Для полноты антуража, что ли? Я хотел спросить об этом мужика в костюме полковника кавалергардов, но опять лишь нечленораздельно прохрипел. А он проговорил, по-прежнему улыбаясь мне:

— Отдыхайте, князь, набирайтесь сил. В плену все равно делать нечего. Врач сказал мне, что с вами все будет в порядке. Только полный покой нужен на пару недель.

И тут я, скосив глаза еще больше, разглядел, что в десятке метров за спиной кавалергарда двое других лекарей, забрызганных кровью и похожих на мясников, возятся с человеком, у которого только что отпилили ногу. И эта его нога валялась рядом с деревянным столом, на котором он лежал. А они старались сшить культю из ошметков мяса. И меня пронзила мысль, что просто не может быть настолько реалистичной реконструкции исторических событий! А что если, на самом деле, я каким-то чудом перенесся во времени назад после попадания вражеской ракеты?

Полковник кавалергардов тоже был ранен. Правый рукав его формы почти полностью отрезали, а перевязанная до локтя правая рука в окровавленных бинтах лежала в перевязи, надетой на шею. Должно быть, она сильно болела. И, тем не менее, человек в мундире полковника превозмогал боль и улыбался мне. Что все-таки вселяло в меня сомнения в реальности происходящего. А вдруг все это какие-то спецэффекты? Возможно, что здесь не просто исторические реконструкторы собрались, а фильм про старые времена с размахом снимают?

Тут послышался лошадиный топот. И лекари зашептали друг другу:

— Император едет!

Лошадь фыркнула, остановившись. И вскоре в поле моего зрения снова появился тот самый человек, удивительно похожий на Наполеона. Заметив знаки отличия полковника, он направился прямо к нему, сказав по-французски:

— Я полагаю, что вы здесь самый старший по званию среди пленных?

— Полковник кавалергардов Николай Репнин к вашим услугам, государь, — представился этот человек.

— Вы хорошо сражались, — заметил тот, который разыгрывал из себя Наполеона.

— Приятно услышать похвалу от такого великого военачальника, — проговорил Репнин, учтиво поклонившись.

А в моей голове заметались мысли: «Да у них тут все-таки настоящее представление! Ишь, какие манерные! Неужели же, если все это по-настоящему, то стал бы русский офицер так расшаркиваться перед вражеским полководцем? Или в эти времена так было принято?»

Глава 2

Но, больше всего меня смущала даже не обстановка вокруг, а эти чужие воспоминания, которые время от времени накатывали, захлестывая мой разум. И я лихорадочно рассуждал об этом явлении, пытаясь найти ответы: «Что же получается? Если это все просто бред и последствия контузии, то откуда же я тогда знаю французский, если я его никогда не учил в своей жизни до момента попадания ракеты? Стоп. Если ракета в меня попала, значит я умер, так получается? Но, я же жив, вроде бы, хоть и контужен? Или…» И тут мои рассуждения прервались, поскольку Наполеон снова навис надо мной, спросив, как я себя чувствую, на что я опять лишь слабо прохрипел. А он, распорядившись, чтобы пленникам вернули их личные вещи, оказали всю возможную помощь и накормили, снова вскочил на коня, немедленно ускакав по своим делам.

Я же в этот момент подумал: «Вдруг этот Наполеон все-таки настоящий? Тогда получается, что я во времени провалился на пару веков, что ли? Но, такого же не может быть! Впрочем, почему же не может, раз столько книжек про разных попаданцев написано? В интернете я очень много прочитал на эту тему. И все по-разному попадали. Большинство, кстати, после смерти проваливалось в другие времена или даже в иные миры, но кто-то из книжных героев и вовсе во плоти перемещался. А раз так много пишут писатели про попаданцев, то, наверное, причина какая-то есть в основе их выдумок. Ведь хорошо известно, что даже писатели-фантасты пользуются для своих сочинений какими-то фактами. Ну, как Жюль Верн, например, про свой «Наутилус» писал, пользуясь материалами о разработках подводных лодок. Это же факт.

Значит, имеются, наверное, какие-то научные изыскания и на тему «попадания». Возможно, засекреченные, к которым далеко не у каждого допуск есть. Но, информация потихоньку просачивается к общественности. Пусть даже через дурацкие фантастические книжонки. Людей много каждый год пропадает на нашей планете в неизвестном направлении. Это тоже факт. Может, раньше просто не обращали ученые внимания на подобное явление, а теперь, с развитием технологий и озаботившись демографией, наконец-то обратили? Да и кто его знает, что там на самом деле происходит после смерти с человеческим сознанием? А вдруг оно, действительно, куда-нибудь переселяется? Ну, например, списывается куда-то в информационную систему космоса, как с флэшки в компьютер? И, если тело, допустим, флэшка, то почему же нельзя данные на другую подобную флэшку переписать, когда это нужно для чего-то космическому разуму?»

Тут, снова сбив мой поток сознания, ко мне подошел усатый французский лекарь и, приподняв своей рукой мою голову, влил мне в рот какую-то микстуру. Горьковатую, но с явным привкусом не только спирта, но и каких-то трав. Что-то вроде рижского бальзама. Горло приятно обожгло, а в голове немного даже прояснилось. Напоив меня, лекарь вынул из своего кармана золотую вещицу, подвешенную на золотой цепочке, и положил ее мне на грудь. Ни то прикарманить сначала решил, ни то просто сохранял. Теперь и не понять. Но, раз вернул, так и на том спасибо. Вещица же явно недешевая.

Взглянул на штуковину, и от этого снова нахлынули чужие воспоминания. Эту ладанку подарила мне моя сестра княжна Марья. Но, у меня же никакой сестры нету, и никогда не имелось! Тем более, княжны. И тут явно крылось такое глубокое противоречие, что впору было самому себе поставить диагноз о раздвоении личности. Либо я сошел с ума, либо, действительно, сделался попаданцем. Впрочем, фактов в пользу второго предположения накапливалось все больше.

Но, тогда сразу возникали вопросы о том, куда же я перенесся после взрыва ракеты? В своем ли я теле или в чужом? Что за место? Что за время? С последним, если принять версию с попаданием, кое-что прояснилось в силу того, что тут присутствовал Наполеон и его армия. И мы, русские, получается, бились с ними, только что проиграв какое-то сражение. Но вот какое? Сражений русской и французской армий в начале XIX века состоялось немало.

Я все это время еще и ужасно мерз, приписывая это последствиям кровопотери. Но, как выяснилось, остальным тоже было совсем не жарко. Адъютант накинул на полковника шубу. Я же лежал на носилках, укрытый теплым одеялом. А вокруг зажгли костры, которые согревали раненых и лекарей. Значит, точно не лето. Скорее, даже, зима. Но не русская с суровым морозом, а такая, как бывает в центре Европы. Довольно мягкая.

Что же получается? Неужели Аустерлиц? Да еще и я князь Андрей! Прямо «Война и мир» Льва Толстого разворачивается вокруг меня, не иначе! Правда, я книгу так и не прочитал, только, помнится, начал, а потом пролистывал объемные тома из книжного шкафа моего деда, да краткое содержание выудил из сети, чтобы написать сочинение на тему по-быстрому, когда в школе нам задавали. Но, тем не менее, про то, что князь Андрей лежал на земле после контузии, глядя на небо и рассуждая, я помнил.

И неужели же это теперь я сам сделался этим книжным князем Андреем? Но, если я очутился внутри сюжета книги Толстого, то это уже даже не совсем реальная история, а какое-то искаженное, частично выдуманное, переданное читателям автором «Войны и мира», отражение реальности. А это означало, что провалился я не только во времени, но и в параллельный мир попал. И тут возникал еще один вопрос. Получается, что граф Толстой миры создавать умел, раз все здесь существует, как самая настоящая отдельная реальность? Впрочем, с попаданцами и не такие приключения случаются, если судить по книжкам о них. Вот и меня угораздило.

Если я, на самом деле, сделался попаданцем, то мне придется навсегда забыть о прошлой своей жизни, обо всех родных людях, оставшихся в двадцать первом веке, и пытаться вжиться в этот чуждый мир ожившей истории Отечества. Я успокаивал себя: «А если бы меня совсем убило, то есть, навсегда? Так, чтобы никуда моя душа, или как там называется уникальная информация, списанная с моей личности, уже бы не переписалась? Получается, мне еще очень повезло, что космический разум решил дать мне новый шанс пожить. Погиб я там без мучений, мгновенно. И не беда, что в незнакомом месте очутился. Продолжаю все-таки жить, пусть и в другом теле! И потому грустить не имеет смысла. Надо просто смириться со своим новым положением.

А еще сильно повезло, что не забросило меня куда-нибудь к первобытным людям, а оказался все-таки среди своих. Пусть и на два века раньше, пусть и пленником, но все-таки не холопом, а сразу российским князем! А в таком статусе выживать, конечно, будет гораздо проще и приятнее. Да и перспективы отличные имеются. Я же теперь целый князь, а не дворник какой-нибудь! А перед князем все пути открыты. В этом времени аристократия пока что вовсю рулит историей. И куда эта аристократическая элита, к которой я теперь принадлежу, повернет, туда и история пойдет.

Значит, я и саму историю смогу повернуть на иной путь, если очень этого захочу и приложу определенные усилия! Например, возьму и запущу в производство пулеметы для родной армии на десятки лет раньше! Или, хотя бы, винтовку-трехлинейку. Или изобрету динамит. Или придумаю танк с паровым двигателем! А, может, построю подводную лодку, или автомобиль, или даже самолет! Как интересно! Шансы сделаться знаменитым изобретателем и двигателем прогресса открываются впечатляющие.

Я воодушевился и обнаружил, что могу уже немного поворачивать голову. Потихоньку пока, но уже получается! То ли настойка на травах подействовала, то ли позитивный настрой влияние на мое состояние оказал, но только впервые после контузии я почувствовал свои пальцы. Правда, пока слушались они плохо, да и силы в них никакой не осталось. Но, они шевелились! Сгибались и разгибались по моему желанию. Причем, как на руках, так и на ногах. И я обнаружил, что вовсе не парализован, как думал сначала, предполагая худшее.

Тут снова в моей голове закружились обрывки воспоминаний. Но, теперь уже я четко понимал, что все эти фрагменты памяти, хоть и не мои, но и не совсем чужие, а того самого князя Андрея, который жил в этом теле до меня. Вот только, его самого точно больше в теле не было. Остались лишь воспоминания от него, да и то какие-то рваные и неполные. Погиб он, похоже, когда пуля в голову попала. Что ж, буду считать, что я тут вместо него. Как запасной игрок, которым подменили его сущность, чтобы все семейство княжеское не расстраивать, наверное, смертью наследника.

Или его сознание тоже куда-то еще переписали? Впрочем, неважно. Раз его здесь больше нет, то буду считать его двухсотым, оставившим мне свое тело в наследство, словно пустую флэшку по каким-то неведомым соображениям высших сил, желающих зачем-то переписать данные с одной флэшки на другую. Впрочем, к черту всю эту образность! Ни черта все равно не понятно в этом переселении душ! Ясно только, что теперь надо мне не пытаться отвергнуть остатки воспоминаний покойного, а, наоборот, постараться впитать их, поскольку тогда они помогут мне прижиться здесь побыстрее.

Решив так для себя, я с этого момента начал просматривать остатки памяти внимательно, словно нарезку кинохроники, пытаясь разобраться. И это у меня получилось: вот, например, моя младшая сестра Маша, которую окружающие сейчас чаще зовут княжной Марьей, поскольку она уже достаточно взрослая двадцатилетняя особа. Правда, не особенно красивая, темноволосая и кареглазая, с удлиненным лицом и впалыми щеками. К тому же, весьма набожная, но меня любит вполне искренне. Вот и ладанку золотую подарила, когда я на фронт решил пойти.

А вот мой отец, старый князь Николай Андреевич, ворчливый старик, но человек заслуженный, генерал в отставке, друг Кутузова. Не просто так, короче, я должность адъютанта при Кутузове получил, а в силу родственных связей. Я тут и женат, оказывается, на племяннице великого полководца!

Да уж, у меня есть, оказывается, жена Лиза, невысокая шатенка. Она, наверное, для кого-то довольно симпатичная, вот только такой типаж совсем не в моем вкусе. И как теперь я буду жить с этой женщиной? Я же ее себе в жены не выбирал, а это тот Андрей, ныне покойный, до меня ее себе в жены выбрал. Или и он не выбирал, а просто отец взял, да и заставил в приказном порядке жениться на племяшке своего друга?

Вообще-то эта семья, которая теперь моя, очень знатной считается. Идет их род, то есть, мой, от самого Рюрика! Правда, мы князья Волконские, а не Болконские. И в этом я тоже усматривал противоречие. Ведь если я определил этот мир, куда попал, как чисто книжный, созданный писателем Львом Толстым, то тогда просто не могло произойти с одним из главных героев романа подобных изменений.

В книге же «Война и мир» князь Андрей Болконский не умер после Аустерлица, да и никто его личность своей не подменял. А здесь я очутился на его месте. Он же, похоже, погиб. К тому же, заметна и разница в фамилиях. Да и моя здешняя жена Лиза не брюнетка, а шатенка! Значит, этот мир все-таки не совсем книжный, а просто напоминает его. Как-то непонятно все это. Хотя, что мы знаем о параллельной Вселенной? Даже в двадцать первом веке ничего толком не знаем!

А, может быть, граф Толстой и не придумывал своих персонажей, а просто списал их с натуры, каким-то образом заглянув в этот параллельный мир, существующий сам по себе? Вдруг талантливые писатели, когда пишут свои тексты, умеют перемещаться между мирами или, хотя бы, заглядывать в другие реальности, чтобы потом отразить их в своих книгах? Я-то не писатель, потому и не знаю, как творческий процесс происходит. Но и мне понятно, что хорошие писатели способны создавать целые миры с помощью текста. Ведь отдельная реальность разворачивается всякий раз перед твоим сознанием, когда читаешь интересную книгу. Причем, без всяких технических средств в мозг проецируется, наполняясь образами. Разве это не чудо?

На этом поток моих мыслей о всяких абстракциях снова был прерван самым наглым образом. Носилки со мной опять подхватили французские гренадеры и куда-то их потащили. А потом носильщики запихнули меня в какую-то телегу вместе с другими ранеными. Возница крикнул команду, взявшись за вожжи. Лошади зафыркали, тронув повозку с места, и мы медленно поехали в быстро густеющую темноту вечера.

Глава 3

Телега равномерно покачивалась на скрипучих деревянных колесах. Но те несколько раненых, которых везли куда-то вместе со мной, лишь постанывали, лежа ничком, как и я, когда какое-нибудь из колес подпрыгивало на кочке или проваливалось в очередную дорожную рытвинку. Похоже, в эту повозку собрали только тяжелых. И куда нас везли, было непонятно. Но, я старался настраиваться на позитивный лад, успокаивая себя тем, что, когда выздоровею, то смогу в новом своем положении принести намного больше пользы Отечеству, чем раньше. Ведь возможности здешнего знатного князя, близкого к самому Кутузову, намного превосходят те, что имелись у меня, когда был простым лейтенантом в двадцать первом веке.

Да только пора уже мне распрощаться с той жизнью. Привыкать, конечно, буквально ко всему заново придется. Тут, понятное дело, совсем иные условия существования, гораздо более суровые. Нет ни электричества, ни авиации, ни даже железных дорог. Да и просто нормального транспорта пока нет, кроме гужевых повозок на суше, да парусного флота на воде. И, разумеется, никаких тебе компьютеров, смартфонов и прочей электроники. Но, зато натуральные продукты тут везде, да и экология не загаженная. Так что свои плюсы в окружающей обстановке тоже найти можно.

Вот только своих родителей, оставшихся, получается, в далеком будущем, мне очень жалко было. Не хотелось даже думать о том, что будет с ними, когда получат на сына похоронку. Впрочем, мой отец и сам человек военный, хоть и в отставке давно. И я надеялся, что он сумеет это принять и пережить. Он же сам готовил меня с раннего детства к военной карьере. А профессия военного опасная по определению. Маме труднее будет. Но и она видит смерть почти каждый день, поскольку старшая операционная медсестра. Да и младший брат Павлик у меня там остался. Так что вся родительская забота на него перейдет.

Хорошо еще, что ни жены, ни даже любимой девушки у меня в той реальности не осталось. Были, конечно, отношения с девушками, начиная со школы, только все поверхностные какие-то. Секс без обязательств, но и без любви. Не то я законченный эгоист, не то просто пока не встретил ту, которую смог бы полюбить. Но, как-то так уж получилось. И это сейчас к лучшему. Во всяком случае, глубокими чувствами я ни к кому не привязан. Так что нет никаких препятствий к тому, чтобы начинать новую жизнь в новом теле. А что тело не мое, так я убедился сразу, как только голову смог немного поворачивать, да пальцами шевелить. Не те они. Не было у меня таких длинных, тонких и холеных пальчиков никогда. Впрочем, не особенно и удивился. Аристократ же я теперь, все-таки!

Насколько я понимал, прежний Андрей Волконский был тем еще избалованным эгоистом, который никогда не работал физически. Вот и пальцы себе отрастил, как у пианиста. Теперь я очень жалел, что не прочитал знаменитую книгу графа Толстого. Но, к счастью, краткое содержание романа я все-таки помнил, да и кино смотрел. Хоть там и про Болконского говорилось, а не про Волконского, но параллели есть. Пусть и со смещением каким-то непонятным, но они просматриваются буквально во всем! Из обрывков воспоминаний это вполне очевидно. Вот, например, лучший друг Андрея тоже Пьер, как в книге. Только не Безухов, а Безруков, но какая, в сущности, разница? Внешне же похож этот полноватый увалень в очках с маленькими круглыми стеклышками на тот книжный образ! Нелинейное какое-то у меня попадание в искаженную книжную реальность…

Размышления мои снова прервались, поскольку телега остановилась возле немаленьких ворот, проделанных в каменной стене и освещенных светом факелов, вставленных в железные настенные подставки справа и слева от створок. Пока мы ехали, вечер уже приблизился к тому незаметному порогу, за которым плавно начинается ночь. И наш возница кричал кому-то в темноту, чтобы ворота поскорее открывали.

Наконец-то ворота открылись, и телега проехала во двор, где мои носилки сразу сгрузили. Только не наполеоновские гренадеры на этот раз понесли их, а какие-то другие люди, мужчины в гражданской одежде. Причем, говорили они между собой не на французском и не на русском, конечно. Местные жители, не иначе. Ведь Аустерлицкая битва проходила, насколько я помнил, где-то в Чехии, в окрестностях города Брно. Значит, на чешском местные говорят. Ничего, найдем с ними общий язык. Западные славяне все-таки.

Но больше, чем братья-славяне, меня заинтересовали запахи еды. Пахло жареным мясом, тушеными овощами, только что выпеченным хлебом и еще чем-то вкусным. И есть мне захотелось ужасно. Ведь принимал пищу в последний раз утром перед сражением. А наступление французских войск на Праценские высоты началось в девятом часу.

Это я уже вспомнил не своей памятью, а памятью моего предшественника в теле, погибшего в бою, с удовлетворением отметив, что остатки его памяти, похоже, все-таки постепенно сливаются с моей собственной. Причем, я обратил внимание, что здешние воспоминания делались ярче, словно проявляясь все четче с каждым часом, в то время, как мои собственные, наоборот, тускнели.

Еще я четко вспомнил, что до атаки на батарею, которую я возглавил, схватив знамя и кинувшись вперед, а потом получив пулю в голову, я находился рядом с Кутузовым при его ставке. И Кутузов злился, что наш император выбрал для битвы не его план, а план австрийцев. Ведь то было сражение трех монархов. Наполеон под Аустерлицем схлестнулся с союзной армией двух императоров: российского Александра и австрийского Франца.

Вообще-то, численное преимущество было на нашей стороне. Наполеону под Аустерлицем противостояли русская и австрийская армии с общим количеством личного состава в 85 тысяч человек. В то время, как у самого Наполеона имелось не более 75 тысяч бойцов. Просто он действовал гораздо решительнее и хитрее, угадав или же получив информацию от своих шпионов, что австрийские генералы, предложившие план битвы, захотят первым делом отрезать французов от дороги к Вене и еще от Дуная, а потом попытаются окружить или оттеснить к северу, к горам. А ради этого союзные войска совершат широкий обходной маневр левым флангом против правого крыла французской армии.

И Наполеон учел, что при таком маневрировании фронт армии союзников неминуемо растянется. Потому император Франции сконцентрировал свои войска по центру, напротив тех самых Праценских высот, создав у командования союзников ложную уверенность в возможности быстрого окружения французской армии, и одновременно приготовив стремительный удар по растянувшемуся противнику. В итоге получилось, что план Наполеона сработал, а союзные силы попали в ловушку своей собственной самоуверенности. Обидно, конечно, но ничего уже не поделаешь. Остается только смириться с этим позорным разгромом.

Впрочем, запахи еды отвлекали меня от мыслей о досадном поражении наших войск, заставляя живот урчать, что, наверное, было неприличным для князя. Ведь здесь же повсюду соблюдается чопорный этикет. А территория Чехии, то есть королевство Богемия, как подсказывали воспоминания прежнего князя Андрея, входит сейчас в состав Священной Римской империи. И этой самой империей формально руководит тот самый наш союзник по антинаполеоновской коалиции Франц II. Его полные имя и титул Франц Иосиф Карл Габсбург-Лотарингский император Священной Римской империи, император Австрии, король Богемии и Венгрии. Вот только владения эти Наполеон у Франца постепенно отбирает.

Между тем, меня внесли на носилках в дом с богатым интерьером. Картинами внутри все стены увешены, а потолки украшены лепниной. На полу хороший паркет. Длинные бархатные шторы бордового цвета на высоких окнах. На первом этаже довольно просторный зал с двумя солидными каминами в торцах, освещенный люстрами с множеством свечей. Кованые перила широкой парадной лестницы, ведущей на верхний этаж. Не совсем дворец, конечно, как те, что у прошлого князя Андрея в воспоминаниях засели, но не меньше, чем какого-то местного помещика особняк. Впрочем, понятно, почему нас сюда привезли. Здесь же устроен госпиталь! Не полевой, а, так сказать, стационарный. И в госпитале как раз раненым ужин раздают.

Ну и нас всех, новоприбывших, кто в сознании был, угощать пытались. Мне повезло, что мои носилки поставили в тепле напротив камина, приподняли тело, подсунув под спину большую подушку, и здешний лекарь, на этот раз безусый и моложавый, кормил меня из серебряной ложки бульоном. А я заново учился в этот момент глотать. Впрочем, бульон оказался вкусным, да и жрать хотелось чертовски, потому научился владеть своим новым ртом и глотательными мышцами достаточно быстро, лишь пару раз поначалу срыгнув, словно беспомощный младенец. Но, лекарь проявил удивительное терпение, вытерев тряпкой результаты моей конфузии.

В зале стоял гул от голосов, словно на рынке. Более легкие раненые ужинали в другом конце зала, сидя на лавках за длинным столом и разговаривая. А тяжелые лежали вокруг меня. И я обратил внимание, что здесь почти нет пленных, а, в основном, находятся на лечении офицеры французской армии. Мне же, как выяснилось, вместе с несколькими другими тяжело ранеными высокопоставленными русскими пленными, была оказана честь уже тем, что нас доставили сюда, где лечебным делом заведовал сам Доминик Ларрей, главный хирург армии Наполеона.

Съев целую миску бульона, я почувствовал себя немного получше. Вкус крови, который все это время ощущался во рту, пропал. Язык тоже начал слушаться, и я смог с его помощью провести инспекцию собственного рта, обнаружив, что зубы у меня все на месте и даже без всяких пломб. Болевые ощущения в голове локализовались. Теперь сильнее всего болела область левого виска, а также затылок, но почему-то справа. Левое ухо полностью заложило. И я почти перестал им слышать. Но правое пока слышало хорошо.

Вот только голову я по-прежнему мог поворачивать лишь самую малость, поскольку усилия отзывались резкой болью еще и в правой стороне шеи. А все мои попытки поднять руку, чтобы ощупать свои больные места, пока не приводили к результатам. Сил в руках хватало лишь на то, чтобы приподнимать их сантиметров на пять, да пошевеливать пальцами. Но я помнил, что несколько часов назад не мог даже этого, а теперь могу. Значит, не все так плохо. Выздоровление после ранения идет, пусть и медленно. Тут главное, чтобы инфекция в рану не попала и лихорадить не начало. А то ведь никаких антибиотиков здесь нет и в помине.

Вскоре после ужина врачи начали осмотр пациентов, лежащих в зале, который представлял собой нечто вроде импровизированного приемного покоя. Доминик Ларрей проводил обход вместе с помощниками, чтобы отсортировать раненых после предварительного осмотра. Оказавшись в тепле и подкрепившись бульоном, я начал проваливаться в сон, но меня растормошили, бесцеремонно содрав с головы повязку, пропитавшуюся кровью. Когда главный хирург и его помощники склонились над моей головой, осматривая рану, озабоченное выражение их лиц не сулило ничего хорошего.

— Пулевое ранение в голову сквозное. Входное отверстие под левым виском ближе к левому уху. Выходное отверстие под основанием черепа с правой стороны. Канал раны проходит наискось, — высказывал главный хирург свои наблюдения, его помощники кивали, а писарь, который тоже был с ними, тут же записывал диагноз на бумагу гусиным пером.

— Отнесите его в операционную, — приказал Ларрей санитарам по поводу меня, переместившись со всем своим консилиумом к следующему раненому.

Глава 4

Местные гражданские, которые помогали французам при госпитале в качестве санитаров, опять подняли меня и понесли куда-то от уютного камина, возле которого я уже намеревался заснуть. Пока несли, меня одолевали тревожные мысли о своем положении: «Черт возьми! Вот же угораздило! Да и в двадцать первом веке после ранений подобной степени тяжести лишь единицы выживают! А тут как я выкарабкаюсь без продвинутых лекарств и медицинских технологий? Даже самый примитивный рентгеновский аппарат здесь еще не изобрели!»

Успокоил себя лишь тем, что вспомнил про Кутузова, которого тоже ранили в голову подобным образом. К тому же, не один раз! Впервые еще во время кампании в Крыму в правление Екатерины Великой, а потом, через 14 лет, при штурме крепости Очаков. И ничего, выздоровел стратег, хотя все думали, что раны смертельные. Да еще, вроде бы, даже военная гениальность проснулась в нем именно после этих ранений. И он не только выжил, но и прожил весьма долгую жизнь для полководца, находящегося во время битв не в командном центре далеко в тылу, а руководившего войсками непосредственно на передовой.

Потому я приказал себе отставить панику и ориентироваться на Кутузова. Да и князь Андрей в книге Толстого тоже, помнится, не умер, а поправился и благополучно вернулся домой после Аустерлица. И это вселяло в меня некоторый оптимизм. Хотя ощущение было странное. Ведь одно дело, когда ты читаешь книгу или смотришь кино, снятое по ее мотивам, и совсем другое — когда ты сам вдруг начинаешь жить жизнью кого-то из книжных героев, чувствуя всю его боль в полной мере.

Санитары принесли меня в просторное помещение со сводчатым потолком, освещенное масляными лампами, и взгромоздили на длинный деревянный стол, оборудованный ремнями для фиксации пациентов. И я, скашивая глаза, с ужасом смотрел на примитивные медицинские инструменты страшноватого вида, разложенные вокруг на тумбах. Вскоре пожаловали и хирурги. Один из них сразу вынул из шкафа графин с какой-то коричневой жидкостью, пахнущей маком, заставив меня выпить эту горькую настойку. После чего я через несколько минут снова впал в забытье.

Сколько провалялся без сознания на этот раз, я не знал. Вот только очнулся я уже обросший настоящей бородой. Значит, прошли не сутки и даже не двое, а гораздо больше. Боль в голове осталась. Она была ноющая, тупая, неприятная, но терпеть можно. Уже не жгло так сильно огнем, как в день ранения. Похоже, операция все-таки прошла успешно.

Я лежал в отдельной комнате в деревянном доме совершенно голый под грубой холщовой простыней, покрытой сверху серым шерстяным одеялом. Как глаза продрал, так сразу и огляделся. Вокруг стены из тесаных бревен. За окошком, составленным из небольших стеклянных квадратиков, втиснутых в оконный переплет, падал снег с тусклого неба. Из мебели рядом с кроватью стоял лишь стул, да неказистый комод напротив в углу.

Еще приметил на окне занавеску из холстины, подвешенную на простую веревку, натянутую между двух ржавых гвоздей, а в дальнем конце комнаты из стены выпирала боковина печки из красного кирпича, откуда чувствовалось тепло. Бедняцкая меблировка какая-то. Не княжеская совсем. Да и не тот это госпиталь для офицеров, в котором мне операцию делали. То было солидное здание из камня. Где же это я? Понятно только, что не у себя дома.

Впрочем, я решил, что во всем разберусь постепенно. Начал с того, что попробовал приподняться на локтях. И, удивительное дело, это у меня получилось! Мышцы тела теперь слушались, хотя слабость и головокружение по-прежнему присутствовали, но уже значительно меньше. Отлежался, похоже, и пережил кризис, впав в кому. Что тут еще можно предполагать? Мой организм как-то выкарабкался из объятий смерти. И это самое главное.

Попробовал сказать что-нибудь на пробу. Крикнул в дверь:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Звуки получились сиплыми, чуть громче шепота, но и это уже хорошо. А то помню, что и вовсе не мог после ранения говорить. И все равно, пока криком позвать кого-нибудь у меня не получится. Тут мой взгляд остановился на грубо сколоченном стуле, стоящем возле кровати. «Интересно, а если попробовать уронить этот предмет мебели, то на грохот кто-нибудь прибежит, или нет?» — подумал я, попытавшись дотянуться правой рукой до спинки стула. Конечность пока слушалась с трудом, но все-таки кое-как подчинялась. Потому с третьей попытки стул смог опрокинуть. И он с грохотом повалился на дощатый пол.

Тут за дверью затопали, и через несколько секунд в комнату заглянул какой-то усатый мужик, уставившись на меня, приподнявшегося на локте в постели, так, словно видел впервые. Удивленно моргая глазами, он произнес на чистом русском:

— Пришли, значится, в себя, ваше высокоблагородие?

— А ты кто такой? — спросил я.

Усатый вошел в комнату, сильно хромая на правую ногу. Одежда на нем сидела гражданская, но, остановившись, он вытянулся по-строевому и отрапортовал:

— Разрешите представиться, ваше сиятельство, рядовой 2-го взвода 3-го эскадрона Конного полка лейб-гвардии Степан Коротаев. Назначен вам в денщики.

— Кем назначен? — поинтересовался я.

— Французами, — пробормотал он, потупив взор. Но тут же добавил:

— Мы же с вами в плену находимся, ваше высокоблагородие. Не обменяли нас, а тут оставили.

— А что, других наших обменяли уже? — удивился я.

— Точно так. Обменяли намедни, — доложил пленный лейб-гвардеец.

— Чего же нас с тобой не обменяли тогда? — поинтересовался я.

— А про нас забыли, наверное, — пожал плечами Коротаев.

Оценив ситуацию, я дал указания:

— Ты вот что, рядовой, подними стул, садись и рассказывай.

— Про что рассказывать, ваше высокоблагородие? — не понял Степан.

— Ну, начни с того, как в плен попал, — подсказал я.

Он кивнул, поднял стул, уселся на него и начал:

— В день битвы утро выдалось ясное. Конь подо мной был добрый, Сивкой звали его. На сердце радость разливалась, что идем в бой за государя-императора нашего против поганых этих французишек. Командовал нашим полком генерал-майор Иван Федорович Янкович, храбрый командир. Сначала мы стояли в резерве. Потом стрельба началась из ружей и орудий. Она быстро усиливалась, сливаясь в канонаду. Тогда слух кто-то пустил панический, что французы наш центр смяли и уже занимают Праценские высоты…

Я перебил:

— Это не слух был. Я сам находился там, в центре позиции, и видел, как стремительно французы поднялись по склону, сходу захватывая наши батареи. Тогда я схватил знамя и возглавил атаку пехотной гвардии. Бежал на французов, пока пуля меня не свалила.

— Простите, ваше высокоблагородие, но я же не знал тогда, слух то или правда, потому что рядовым никто не докладывает. Я только приказы исполнял, как положено. Когда наш Конный полк выдвинулся из резерва, нам дали приказ выручать пехотинцев, которым туго приходилось под натиском кавалерии французов. Ну, мы переправились через ручей и атаковали супостатов, отогнав их легкую кавалерию от нашей пехоты. Потом нам дали приказ рассеять и пехоту противника. Дело происходило под плотным вражеским огнем из ружей, когда мы врубились в пехоту французов. Не знаю, скольких пехотинцев я точно убил в тот момент и конем затоптал, но пять или шесть, не меньше. Но и мы своих теряли. Я видел, как падали вокруг лошади с всадниками. Но вражескую пехоту мы потоптали изрядно и потом все-таки сшиблись с кавалеристами из французской гвардии, которая на выручку к своим кинулась. И, точно помню, зарубил я в той свалке двоих насмерть своим палашом, пока коня моего не убили. А когда пушечное ядро Сивке голову снесло, и он опрокинулся на скаку, так мне ногу и придавило его мертвым боком. Да еще и в левое плечо мое пуля попала, отчего кровь вытекла вместе со всеми силами. Оттого меня в плен французы и взяли, что сопротивляться уже никак не мог. А то я еще положил бы нескольких врагов, наверняка положил бы! — глаза лейб-гвардейца сверкнули недобрым огоньком. И я даже не сомневался, что рядовой кавалерист говорит чистую правду. А если и привирает немного, то совсем чуть-чуть. Сражение при Аустерлице, на самом деле, получилось весьма кровавым.

Выслушав Коротаева, я сказал:

— Теперь мне понятно, что в плен ты попал почти таким же нелепым образом, как и я. А сейчас расскажи, почему мы здесь оказались и в списки на обмен пленных не попали?

Он ответил:

— Ваше сиятельство, я думаю, что забыли про нас по той причине, что вас отправили сюда умирать. А раз меня при вас определили, то и меня позабыли заодно.

— А с чего ты решил, что меня умирать оставили? — спросил я.

— Так ведь главный французский хирург сказал, что вы, скорее всего, не выживете. Вот и определили вас на попечение местных жителей, как безнадежного, — ответил Коротаев честно. Потом добавил:

— Вы долго без сознания были, в лихорадке сначала горели, а потом еще две недели холодный лежали, но все-таки дышали. Потому вас не хоронили. Но все думали, что очень скоро преставитесь. А вы возьми, да и воскресни! Удивили вы меня, признаться, ваше высокоблагородие!

— Еще и не так удивить могу! — попытался я улыбнуться. Потом попросил:

— А скажи, что это за место такое? Где мы находимся?

Коротаев объяснил:

— Тут моравская деревня. Нас местный мельник на попечение взял. Ему французы что-то там заплатили за наш постой. Но я не знаю, сколько. Он же все время жалуется, что денег ему на нас дали мало, а едим мы много. Хотя вы и не ели вообще ничего за все эти дни. Вон, как отощали, ваше высокоблагородие, только кожа да кости остались.

Я приказал:

— А ну-ка позови ко мне этого мельника!

Когда мой новый денщик ушел, я рискнул спустить с кровати на пол свои голые ноги. И они, действительно, выглядели сильно отощавшими, словно бы я провел все это время в каком-нибудь концентрационном лагере смерти в плену у немцев во время Великой Отечественной. Но, зато такое значительно облегченное тело мои ослабленные мышцы могли теперь кое-как ворочать!

Хотя головная боль, головокружение и ощущение слабости никуда не делись, но к ним добавилось лютое чувство голода. А это обнадеживало. И когда наконец-то Коротаев привел мельника, сухонького старичка в серой суконной шапке-колпаке и в синем камзоле, испачканном мукой, я не стал с ним ругаться, а просто сказал ему по-французски:

— Не беспокойтесь, моя семья компенсирует вам все издержки, понесенные ради моего содержания. Даю слово русского князя. А сейчас велите выдать мне одежду и подать обед. Я хочу хорошо поесть.

Как я и ожидал, старик прекрасно понял меня. Он явно неплохо знал французский, раз сговорился с оккупационными властями на мой счет. Дед не стал артачиться. И пошел отдавать распоряжения своим домашним работникам. А вскоре до меня донесся запах какой-то вкуснятины. Поскольку для того, чтобы идти к общему столу я был еще слишком слаб, Степан притащил из кухни еду на большом медном подносе, поставив его передо мной на тот самый стул возле кровати, который оставался единственным в этой комнате.

А сама пища мне показалась удивительно вкусной. Хоть она и была слишком простой по меркам аристократии и совсем недостойной княжеского стола. Тем не менее, мне все понравилось: и картофельные кнедлики с рагу, и клецки-страпачки в мясном супе, и картофельные блинчики-локши с вишневым вареньем, и круглый сладкий грушевый пирог-фургал. Ну и фруктовое вино, которое выставил хозяин, оказалось весьма неплохим. Разумеется, я после своего вынужденного голодания пробовал с каждого блюда всего лишь по чуть-чуть, чтобы не перегрузить желудок с непривычки, а остальное отдавал Степану. Глядя, как он уплетает все за обе щеки, активно запивая вином, я думал о том, что неожиданно обзавелся верным человеком.

Глава 5

Пока любовался тем, как Степан с аппетитом поглощает пищу, раскопал в воспоминаниях, доставшихся мне в наследство от покойника, что Конный полк лейб-гвардии не обыкновенная воинская часть, а очень даже элитная. До 1796 года этот полк оставался единственным регулярным кавалерийским гвардейским полком. Хотя основали его давно, первый состав сформировали еще при Петре Великом, в 1721 году. А в 1730-м окончательно утвердили название. Причем, Конный полк сразу организовали, как регулярный и состоящий исключительно из дворян, в то время, как даже кавалергарды оставались тогда еще нерегулярной частью. Боевое крещение конногвардейцы приняли в 1737 году во время Русско-турецкой войны, неплохо показав себя во время взятия Очакова и в сражении при Ставучанах.

Еще со времен императрицы Елизаветы Петровны, которая и сама имела почетный чин полковника Конной гвардии, лейб-гвардейцы Конного полка носили красные камзолы, красные штаны, а также шляпы-треуголки с золотыми галунами. Каждому в полку полагались тогда еще белый галстук и белые перчатки с обшлагами. Но, времена менялись, и внешний вид полка со временем сделался иным. В правление императора Павла I для конных лейб-гвардейцев утвердили форму, а также конную сбрую и вооружение, подобные кирасирам. Согласно Уставу 1796 года, им были положены: колет, камзол, штаны, сапоги, штибель-манжеты, перчатки, треугольная шляпа с султаном, плащ, фуражная шапка, китель, фуфайка, палаш с темляком, портупея, ташка, кушак, кираса черного цвета, погонная перевязь, лядунка, укороченное ружье без штыка и пара пистолетов. А еще колет с застежкой на крючках, короткий суконный камзол, штаны из белой лосины и высокие ботфорты с накладными шпорами.

Вот только за короткое царствование Павла мундиры Конного полка изменяли почти десять раз. Интенданты даже ездили в Лондон, чтобы скопировать форму английских гвардейцев-кирасиров. А в январе 1800 года Павел утвердил в Конном полку лейб-гвардии трехэскадронный состав. Лишь с того момента государь разрешил набирать в полк не только дворянских отпрысков, но и детей из других сословий. Но, эту лазейку тут же использовали богатые купцы и дворяне, имеющие незаконнорожденных отпрысков, чтобы пристроить на государеву службу своих чад. За вакантные места существовала негласная конкуренция, вроде подпольного аукциона: кто передаст нужному человеку взятку побольше, того и место. Так что даже любой рядовой в этом полку имел происхождение отнюдь не из бедняков.

В заговоре с убийством Павла в марте 1801 года Конный полк участия не принимал, наоборот, заговорщики постарались обвинить командование полка в якобинстве, чтобы отстранить лейб-гвардейцев от охраны персоны государя. Иначе внутренний караул Михайловского замка, состоящий из 24 бойцов полка, наверняка помешал бы заговорщикам осуществить задуманное. А когда переворот состоялся, многие конногвардейцы отказались поначалу присягнуть новому государю Александру. И все-таки они присягнули. Но с большим опозданием, и лишь когда им предъявили труп Павла. Тем не менее, некоторые офицеры полка еще долго бросали обвинения в лицо участникам заговора и даже вызывали их на дуэли.

— Ты чьих будешь? — спросил я, выждав, когда Степан прожует пищу и запьет вином.

— Уральский я. Сын купца Демидова. Незаконнорожденный. А фамилия по матери.

— Ишь ты! Непрост, каналья! — впрочем, я так и думал.

Манеры его сразу не показались мне аристократическими. Выдавало заискивание перед высшим сословием: это его «ваше высокоблагородие» через слово. Но речь была правильной, даже образной. Потому я поинтересовался:

— Ты грамоте, случайно, не обучен?

Он кивнул, пробормотав:

— Обучен, ваше сиятельство. Батюшка для меня учителей нанимал. И аттестация даже имеется.

Я сказал:

— Что ж, это к лучшему. Значит, меня понимать лучше сможешь, когда изобретательством заняться пожелаю. А теперь докладывай диспозицию. Что тут, да как устроено у этого мельника и в окрестностях. Небось, пока я болел, ты уже везде полазил, все разведал, да со всеми здешними девками перезнакомился?

— Увольте, ваше высокоблагородие. Какие девки на хромоногого польстятся? Я едва хожу, да и то боком. Мы же с вами теперь два инвалида! — искренне сказал Коротаев.

Но, выражение его лица сделалось вдруг испуганным. Понял парень, что, напившись вина, сболтнул лишнего, вот и подумал с опозданием, что князь может обидеться, раз неосторожно инвалидом обозвал его, дворянина, сравнив с собой увечным и безродным.

Впрочем, я и не думал обижаться, наоборот, подбодрил бойца:

— Ерунда! Мы с тобой никакие не инвалиды, а раненые герои Аустерлица! И потому просто обязаны перебороть свои болячки и сделаться примером для всех остальных.

А Степан смущенно пробормотал:

— Как же я болячку переборю, ваша светлость, ежели у меня правая нога, которую Сивка под себя подмял, умирая, не ходит больше, как положено? Мне ее и совсем отрезать хотели, потому что вся распухла, да только этот французский хирург, что вам операцию делал и потом вас осматривал, сказал, что кость не повреждена, а только мышцы расплющены. Он мне мазь какую-то выдал. Я мазал, как он велел, и опухлость уменьшилась. Но и теперь мне каждый шаг болью отдается…

Я перебил:

— Нечего себя жалеть, солдат, мышцы восстановятся. Реабилитационные упражнения с тобой освоим, да вернемся в строй.

— Про рекреационные упражнения я ничего не знаю, ваша светлость. Но нога болит, а боль не проходит никак. Когда лежу, то затихает. А как снова пойду, так и болит снова, — пожаловался Степан.

Как только я утолил голод, настрой у меня сделался боевой. Да и голос потихоньку прорезаться начал. Заметил, что чем больше я разговаривал, тем меньше хрипел. Спросил рядового, вспомнив кое-что:

— А скажи-ка, братец, оставили нам французы какое-нибудь имущество, например, форму нашу военную?

— Все, что осталось, здесь у вас в комнате в комоде сложено, — поведал денщик.

А я приказал:

— Так вытаскивай, тащи все сюда, раскладывай на кровати. Надо имуществу смотр устроить.

Вещей оказалось маловато. Белый колет моего мундира был безнадежно испорчен пятнами крови, которые не отстирались полностью. А штаны-лосины и вовсе оказались рваными. Видимо, они лопнули по шву, когда их в спешке стаскивали с меня раненого. В отличие от моей формы, белая конногвардейская куртка-колет Коротаева сохранилась неплохо, а вот серые суконные рейтузы с отрезанной правой штаниной совсем не годились для носки. Разглядывая форму Степана, я вспомнил, что при императоре Александре форма лейб-гвардейцев Конного полка снова поменялась, сделавшись похожей на форму кавалергардов.

Головных уборов, положенных к форме, не обнаружилось. Хорошо еще, что хоть вернули нам французы и это. Причем, вместе с сапогами вернули. Мои ботфорты и короткие сапожки лейб-гвардейца находились в полном порядке. Но, кроме этих предметов гардероба, больше в комоде не обнаружилось ничего. Ни нижнего белья, ни ремней портупеи, ни оружия.

Впрочем, ничего удивительного. Мы же в плену находимся. Хорошо, хоть враги проявили благородство, оставив мне золотую ладанку, подаренную сестрой. И я поинтересовался еще одной очень важной вещью:

— А что у нас с деньгами?

— Ничего. То бишь, нету ни копейки, ваше высокоблагородие. Не оставили французы нам денег, — пробормотал Степан.

Отсутствие денег было проблемой. Тем более, что в моей голове уже сложился план немедленно ехать домой, наняв какой-нибудь гужевой транспорт. Но, вряд ли кто-то в такое неспокойное военное время среди зимы рискнет повезти пленного русского князя через границы под честное слово расплатиться по прибытию в пункт назначения. Да и лошади в дефиците, все мобилизованы, наверняка. Даже непонятно, как и на чем возвращаться в Россию. Потому закрутились сразу в мозгу всякие нехорошие мысли, что рискую застрять здесь надолго. Вон, в книжке Толстого Андрей Болконский, кажется, месяца четыре после Аустерлица добирался до дома.

Пока Степан убирал остатки формы обратно в комод, я обдумывал сложившееся положение. Мне очень хотелось постараться быстро прийти в себя за несколько дней с хорошей кормежкой у мельника и затем, немного окрепнув, сразу пробираться домой. Поскольку я четко осознавал, что чем раньше начну свою прогрессивную деятельность, которую я задумал на благо Отечеству, тем лучше результаты будут. И, если все задуманное получится, то русская армия встретит в 1812 году французов уже совсем с другим вооружением, которое не оставит Наполеону никаких шансов победить на поле боя!

Да, так и будет, если я за семь лет, которые есть у меня в запасе, создам свое оружейное предприятие и вооружу хотя бы несколько пехотных полков пулеметами и винтовками, пусть на уровне максимов и мосинок, то нечего будет ловить этому корсиканскому чудовищу в противостоянии с русской армией! Нет, какие, к черту, максимы и мосинки? Лучше назову волконы и волконки! Волконский я, или кто? Надо же теперь и свой род княжеский увековечивать, раз в шкуре князя оказался! А в историю оружие моего производства точно войдет, если с его помощью русская армия победит Бонопарта и сделается сильнейшей в мире!

До сих пор я вспоминал с ненавистью надменное выражение лица Наполеона. Ни один артист так не сыграет тихое торжество самоуверенного военачальника над поверженным противником. С другой стороны, приходилось признавать, что именно этот корсиканец спас мне жизнь. Не набреди он на меня совершенно случайно, да не прикажи доставить к Ларрею, я бы умер здесь во второй раз после своего «попадания». Хм, двойственная какая-то ситуация получается: главный враг России спас меня от смерти…

Мои рассуждения прервал топот шагов снаружи комнаты. И вскоре в мою комнату снова вошел мельник, а за ним шла какая-то женщина средних лет, несущая в руках тючок непонятного тряпья. Она была одета в длинное серое шерстяное платье, в белый чепец и в замызганный белый фартук, а ее круглое простоватое лицо не выражало эмоций. Служанка, похоже.

— Вот. Вы просили одежду, пан княжич. Могу предложить только это, — сказал старик на русском, которым тоже, оказывается, неплохо владел.

И служанка, размотав тюк, выложила на мою кровать крестьянские штаны и рубашку из холстины.

— А лучше ничего у вас не нашлось, чем это рубище? — спросил я, давно обратив внимание, что и Степан носит подобную одежду.

Мельник покачал головой:

— Другого нету, пан. Мы бедные крестьяне. Откуда у нас лишняя одежда? Зато есть у меня к вам просьба подписать вексель. Я учел все расходы на ваше содержание. Вот здесь, пожалуйста, подпишите, раз уж вы в себя пришли.

— Но, вы же получили от французов деньги за наш постой, разве не так? — попытался я возразить.

Но, дедок гнул свое:

— За постой получил. Но не за содержание.

Он протянул мне бумагу, свернутую трубочкой и составленную на французском языке. Заглянув в нее, я обнаружил, что старичок отличался педантичностью прямо-таки немецкой, содрав отдельную плату не только за прокорм, а еще за покупку мази у аптекаря, за кусок мыла и за свечи, которые использовали за это время. Впрочем, Чехия расположена совсем близко от Германии, значит, можно предположить, что чехи недалеко ушли от немцев в вопросах стяжательства. Да и просил мельник всего какие-то тридцать рублей серебром. Сущая ерунда для аристократического семейства, владеющего многими тысячами крепостных крестьян и дворцами. Потому я, прикинув, что сумма, которую старикашка запрашивает, не сделает дыру в княжеском бюджете, все-таки подписал вексель, не желая ссориться с хозяином мельницы.

Глава 6

Подписывая долговую бумагу гусиным пером, обмакнув его в маленькую оловянную чернильницу, которую тут же услужливо из другой комнаты принесла женщина, помогавшая мельнику по дому, я поймал себя на том, что мышечная память тела никуда не исчезла. И я, несмотря на слабость в руках, старательно вывел на векселе замысловатую княжескую подпись. Это обнадеживало, значит и фехтованием, и здешним примитивным огнестрельным оружием, дульнозарядным с кремневыми замками, сумею овладеть быстро. А еще и верховой ездой, как навыком не менее важным в этом времени, чем умение управлять автомобилем в двадцать первом веке.

Как только мельник с его прислугой ушли, я проворчал:

— Наверняка, этот скряга цены раза в полтора завысил. Не меньше! Каков хитрец!

— Они тут все скупые, ваша светлость. Лишнего никому не дадут, а сами ничего не упустят. Хваткие люди эти моравы, — поделился Степан своими наблюдениями. И добавил:

— А еще этот дед заставляет меня вместо истопника печи в доме топить и дрова для растопки рубить, хоть и видит, что я сильно хромаю, да и левая рука моя после ранения силы лишилась.

— Рану на руке покажи, — попросил я.

Коротаев взглянул удивленно, но стянул рубаху через голову. А в левом бицепсе у него имелась широкая выемка, через которую проходила красная полоса зашитой кожи. Впрочем, вражеская пуля задела парня возле плеча лишь по касательной, вырвав кусок мяса, но не достав до кости.

— Болит? — спросил я.

— Побаливает, — кивнул Степан.

— Тогда не понимаю, как же твой форменный колет сохранился в целости? Подумал я даже, что ты про рану в плечо мне соврал, — честно высказал я свои подозрения.

— Как можно-с, ваша светлость! То французы перепутали-с. Когда из госпиталя меня выписывали, так другой конногвардейский колет случайно отдали с чужого плеча. Я сразу не посмотрел. А потом заметил, что он мне маловат немного. Ну, не проситься же поменять обратно целый на тот, что на левом плече разодран? Так и остался этот у меня, — оправдывался Степан.

Я сказал:

— Ладно, с этим теперь понятно. А скажи-ка, братец, какие вести доходят сюда о войне? Не слыхал ли о том, что после битвы случилось?

Коротаев кивнул, помрачнев:

— Слыхал кое-что, ваше высокоблагородие. По деревне слухи ходят, что двадцать тысяч наших попали в плен, десять тысяч погибли, а вся остальная армия разбежалась. Еще говорят, что австрийский император Франц предал нашего императора и переметнулся к Наполеону на следующий день после сражения. Не знаю, правду ли говорят. Ясно мне только, что потерпели мы поражение весьма разгромное.

И тут мне почему-то вспомнилось, как в высшем свете, где в своих салонах фрейлины императорского двора, вроде Анны Павловны Шерер, принимали гостей, уже заранее устоялось мнение, что Австрия обязательно предаст Россию. И в этом, как ни странно, посетители светских салонов оказались абсолютно правы! Да еще эти самые австрияки подсунули нашему государю императору негодный план сражения. И Александр, вместо того, чтобы выслушать план Кутузова накануне битвы, пошел на поводу у австрийских генералов.

А еще, помнится, на посиделках у Анны Павловны все дворяне выделывались друг перед другом, кто лучше похвалит государя. Но, хвалить Александра, получается, особо и не за что, поскольку генеральное сражение при Аустерлице он проиграл, имея численное преимущество над французскими войсками в десять тысяч солдат, как минимум. Да еще и репутация отцеубийцы за Александром водилась. Если он и не сам лично угробил императора Павла, то, во всяком случае, знал о заговоре, приняв власть после убийства своего отца, как ни в чем не бывало. Ходили, правда, слухи, что Екатерина II мечтала, якобы, передать престол любимому внуку, потому заговор и созрел постепенно. Но, это, конечно, заговорщиков не оправдывало.

К тому же, вместо того, чтобы попытаться заключить с Наполеоном союз континентальных держав против властителей морей англичан, Александр выступил вместе с англичанами против Наполеона. Что же касается австрийцев, то они предавали Россию не в первый раз. Еще во время знаменитого альпийского похода Суворова австрийцы вовремя не предоставили свои войска для укрепления флангов. Из-за чего Суворов оказался в трудном положении, поскольку угроза окружения со стороны французов была тогда вполне реальной. И только мастерство и мужество гениального полководца позволили ему избежать ловушки.

Обнаружив, что союзники ведут себя вероломно, император Павел I начал подумывать о том, как бы из антифранцузской коалиции выйти и, возможно, заключить союз с Наполеоном. Вот только его планы очень не понравились Великобритании. Ведь по дипломатическим каналам уже начали обсуждаться идеи совместного с французскими войсками похода в Индию. Узнав об этом, английская монархия сразу же усмотрела в попытках сближения России с Францией реальную угрозу своим интересам. И потому английские шпионы при русском дворе сделали все возможное для того, чтобы ликвидация Павла состоялась.

Александр I, заполучив власть, сразу же снял все ограничения на торговлю с англичанами, установленные Павлом. И вскоре новый государь России выступил против Франции, отказавшись от нейтралитета, которого придерживался в отношении Наполеона отец Александра в последнее время перед своей гибелью. Получалось, что Александр втянул русских в войну на стороне англичан и австрийцев. Непосредственным поводом для вступления в третью антинаполеоновскую коалицию и войну с Францией стало для Александра I возмущение казнью по приказу Наполеона герцога Энгиенского, планировавшего свержение Наполеона вместе с другими заговорщиками. Раздражение убийством чистокровного аристократа высокого ранга во Франции явилось для Александра достаточным поводом для войны, которая велась, скорее, ради союзников, чем ради интересов России.

Причем, хитрые англичане старались поберечь в этой войне собственных солдат. Они обязывались помогать союзникам по коалиции своим флотом, а также предоставить финансирование. Таким образом, основное бремя боевых действий легло именно на русскую армию, которая выдвинулась к границам Австрии и Пруссии, пытаясь очистить от войск Наполеона территории, занятые ранее французами. Своей конечной целью коалиция ставила низложение Бонопарта и реставрацию Бурбонов на французском престоле. Вот только было непонятно, какие же выгоды от этого получит Россия? Фактически выходило, что русским солдатам приходилось воевать за чужие интересы.

Я вспомнил, что после Аустерлица война вовсе не прекратилась, лишь Австрия признала разгром. А Россия продолжала воевать дальше, уже вместе с четвертой антинаполеоновской коалицией. Пусть я и не прочитал полностью «Войну и мир» Толстого, но самим временем наполеоновских войн я достаточно интересовался, чтобы помнить, что и в 1806 году, и в 1807-м бои русских с французами продолжались. И состоялось еще несколько тяжелых сражений до того, как Александр I заключил с Наполеоном Тильзитский мир летом 1807 года.

А пока война продолжалась. И путешествие домой из плена представлялось мне мероприятием весьма небезопасным. Еще я, как назло, очень ослаб после ранения. Сомнения начинали одолевать меня. Смогу ли я изменить что-нибудь так, чтобы Отечество наше избежало потрясений? Под силу ли одному человеку изменить течение истории, или она подомнет под себя любого одиночку? Конечно, у меня было преимущество, что очутился в теле князя, но много ли сможет даже князь, если он не имеет единомышленников?

И что если меня занесло не в мир книжного отражения реальности, как я сначала подумал, а в самый основной ствол истории? В этой связи, очень интересно, существует ли тот самый «эффект бабочки»? Ведь он вполне может привести к тому, что, изменив естественное течение событий здесь, я просто уже не появлюсь в будущем! А произойти такое может легко в силу изменившихся обстоятельств жизни моих родителей, которые, допустим, никогда теперь не встретятся из-за моего собственного влияния на исторический процесс! И, в результате, возможно, тогда и я здесь исчезну, однажды растворившись в воздухе?

Я вздрогнул от того, что имел уже возможность изменить этот мир очень сильно. Но, я не использовал ее. Я же мог бы убить Наполеона, будь у меня побольше сил! Впрочем, в том состоянии, в каком я находился, получив пулю в голову, надо радоваться уже тому, что не умер сам. Что касается убийства Бонапарта, то еще неизвестно, что может случиться после этого. Разумеется, если он умрет, то сразу вздохнет с облегчением Великобритания, а вот вся Европа может, наоборот, погрузиться в хаос и быть перекроена совершенно непредсказуемым образом!

Вполне возможно, что недавние союзники перегрызутся между собой за наполеоновское наследство, развязав новую череду войн! И неизвестно, какую выгоду тогда получит Россия, и получит ли? Нет, кровавый хаос не нужен. Историю следует менять с умом, стараясь просчитывать каждый шаг. Надо действовать постепенно, и не убийством исторических фигур, а развивая свою страну, чтобы она получила серьезные технологические преимущества над другими странами. Проект развития, устремленный в будущее: вот что нужно России!

Вот только сначала самого себя растормошить надо, чтобы развить свои собственные мышцы хотя бы от состояния практически инвалидного до нормального! Задачка, правда, совсем не простая для такого дистрофика, которым я тут сделался, пока в коме валялся. Но, ничего. Все преобразования необходимо начинать с себя. А для этого надо не быть размазней, а собрать силу воли в кулак. Потому я приказал денщику:

— А ну-ка, Степан, помоги мне одеться!

И рядовой тут же начал выполнять команду, помогая мне натянуть на себя холщовые штаны и рубашку. Крестьянская одежда оказалась сильно велика, что при моей нынешней дистрофичной фигуре было неудивительно. Штаны, чтобы не падали, Степан подпоясал мне куском обыкновенной веревки. Одеваясь с помощью денщика, я кое-как поднял руки, осторожно ощупав через повязку свою раненую голову. Между левым виском и левым ухом под пальцами ощущался грубый шрам там, где находилось входное пулевое отверстие, а кожа на него была натянута хирургом со скулы, что само по себе создавало неприятное ощущение постоянного напряжения с левой стороны лица. Но то, что влаги я в этом месте на повязке не ощутил, уже радовало. Похоже, что эта моя рана затянулась полностью. Чего не сказать было про выходное отверстие на затылке справа под самым основанием черепа, где явно до сих пор собиралась на повязке сукровица. Да и боль чувствовалась в том месте сильнее. Тем не менее, я распорядился:

— А теперь помоги мне подняться на ноги!

И осторожно, придерживаемый денщиком, я сумел встать с постели. Голова закружилась, конечно, от слабости, но не так сильно, чтобы это состояние нельзя было перетерпеть. И я перетерпел, постояв с минуту на месте, а потом сделал первый самостоятельный шаг после ранения, с радостью обнаружив, что ноги меня все-таки не только держат, но и слушаются. Сказал Коротаеву:

— Принеси-ка мне зеркало. Хочу взглянуть на себя.

Пока Степан ходил к мельнику, чтобы выпросить у жадного старика зеркало, я пытался передвигаться самостоятельно, придерживаясь за спинку стула и делая маленькие шаги вокруг него. И я преуспел в этом, довольно быстро поняв, что мой опорно-двигательный аппарат все-таки сохранился в относительном порядке, за исключением того, что мышцы ослабли во время болезни. Но, главное, что тело меня слушалось! Следовательно, можно будет продумать комплекс упражнений для скорейшей реабилитации.

Глава 7

Когда я встал, голова закружилась так, что вся комната поплыла перед глазами куда-то влево. Но, исхудавшие ноги моего нового княжеского тела все-таки выдержали вес плоти, хотя сначала и задрожали в коленях. Конечно, здорово помогло, что Степан в этот момент поддерживал меня. Усилием воли уняв дрожь, я сделал первый робкий шаг в свою новую жизнь, которую мне предстояло прожить в этом времени. Пусть я еще совсем недавно и считал эту реальность, окружающую меня теперь, далекой историей, но, раз угораздило попасть в такую фантастическую передрягу с перемещением между временами и телами, значит, придется превозмогать свою немощь и бороться с обстоятельствами.

Чувства бродили во мне двоякие. С одной стороны, мне было страшно навсегда распрощаться с прошлой привычной жизнью человека из двадцать первого века. Но, с другой стороны, проснулся у меня интерес к этой эпохе, в которой я очутился, смешанный с пониманием того, что здесь, обретя новый статус, я смогу принести больше пользы, послужив Отечеству. Будучи сыном военного в третьем поколении, я еще с детства среди школоты прослыл чудаком, поскольку определял целью своей жизни не накопление и потребление, а именно служение родной стране. Если я и играл в компьютерные игры, то всегда про войну и за наших, а всякую фантазийную чепуху не любил.

А тем одноклассникам, кто не разделял мои взгляды, я, бывало, вдалбливал их силой. Потом, когда всерьез занялся боксом, меня перестали задирать. Вроде бы, даже зауважали. Вот только, я все равно чувствовал, что многие сверстники просто боятся меня, сторонятся и не хотят общаться. А в друзьях у меня были ребята, увлеченные поисками реликвий Великой Отечественной…

Вырос я, короче, патриотом. Потому и в военное училище поступил вполне осознанно. И вот сейчас понимание того, что именно мне почему-то выпал уникальный шанс попробовать ускорить развитие России в девятнадцатом веке, давало силы преодолевать боль и слабость. Начинающийся XIX век давал надежду на грандиозные перемены во всех сферах жизни Империи, если только я все-таки сумею подхлестнуть прогресс…

Сделав еще один шаг, я приказал Степану не придерживать меня. Убедившись, что могу не только стоять самостоятельно, но и перемещаться маленькими осторожными шаркающими шажками, я велел денщику принести зеркало. Вскоре он приволок небольшое в медной рамке, позеленевшей от патины. И я впервые увидел себя другим. Из отражения на меня смотрело лицо сильно осунувшегося и обросшего бородой брюнета. Скорее молодого, но давно уже не юнца. Впрочем, я в своей прошлой жизни тоже был брюнетом, вот только глаза мои были карими, а не серыми стального оттенка, как у Андрея Волконского. Да и лицо у меня раньше имелось более круглое и простоватое, а теперь стало удлиненное с прямым носом, а не с курносым, как раньше. Рот несколько уменьшился, а губы теперь у меня стали более тонкими. Зубы порадовали, потому что сохранились ровными и белыми, несмотря на то, что, лежа в коме, я их, конечно, ни разу не чистил.

Мою новую внешность нельзя было назвать какой-то уродливой или отталкивающей, если не считать уродством левую скулу, натянутую хирургом в сторону раны, отчего казалось, что левый глаз у меня окосел. Впрочем, косящий глаз можно будет скрыть за очками. Здесь они уже не диковинка, раз их носит, например, мой дружище Пьер Безруков. А сам шрам от раны можно потом попытаться замаскировать, отрастив густые бакенбарды, которые, кажется, тут сейчас в моде. В целом же, правильные и вполне мужественные черты княжеского лица меня устраивали. Так что никакого шока от новой своей внешности я не испытал, будучи уже готовым морально к подобным изменениям собственного облика. Далеко не худший вариант. Женщинам понравится.

Немного приободрившись, я снова вернулся к мыслям о побеге из плена. Бросив взгляд в окно, я заметил, что хлопья снега, касаясь земли, тают, не создавая настоящего снежного покрова, а лишь размачивая почву. Земля пока еще здесь в Моравии не подмерзла. И потому передвигаться на санях пока не представляется возможным, даже если удастся каким-то чудом раздобыть лошадей. Да и обычная телега в распутицу неминуемо завязнет. Если только верхом попробовать отсюда уехать?

Вот только я еще слишком слаб, чтобы удержаться в седле, да и война продолжается вокруг. Так что трудности предстояли немаленькие. Хотя, с другой стороны, я все-таки не был заперт в темнице. Да и не один я здесь оказался, а с верным человеком, обладающим опытом боевых действий. Пусть Степан тоже подранок, но сейчас он может больше, чем дохляк, вроде меня, только что вышедший из комы. И потому я подозвал его и шепотом рассказал про необходимость побега.

— Не знаю, ваша светлость, как такое получиться может. Надо бы нанять людей и лошадей раздобыть, да и провизию нужно прикупить на дорогу, а денег нету. Еще и подорожную грамоту какую-нибудь хорошо бы найти, чтобы на заставах показывать, когда будем проезживать, а то тылы французской армии повсюду на перекрестках дорог, да возле мостов инвалиды охраняют, — проговорил Степан.

— А если нам не по дорогам пойти, а через леса напрямик попробовать? — предложил я.

— Тогда и через здешние горы перебираться придется, ваше высокоблагородие, а горные перевалы тоже охраняются французами и их союзниками, — сказал Коротаев.

И я вспомнил, что здесь в Моравии вокруг нас находятся Судеты. Горы, конечно, не самые высокие. Тем не менее, некоторые их вершины на полтора километра возвышаются. И в моем нынешнем состоянии такие преграды я вряд ли преодолею. Ведь пробираться придется горными тропами в обход перевалов, охраняемых войсками противника.

Как ни крути, а получается, что надо сперва мне сил набраться, а уже потом о побеге думать. К тому же, имелась и надежда, что обменяют меня на какого-нибудь француза, угодившего в наш плен. Вот только для этого надо известить французские оккупационные власти о том, что я все-таки не умер, а, наоборот, выздоровел. Потому я приказал Степану снова найти мельника, чтобы попросить у него канцелярские принадлежности для написания писем.

Мельник ушел работать на свою мельницу. Он пришел только часа через три, когда уже за окном потемнело, неожиданно сообщив, что какая-то местная пани Иржина желает видеть русского князя. Удивившись такому известию, я спросил:

— Кто такая?

— Она вдова здешнего помещика, живет в замке на горе над деревней, — сказал Степан.

— И как она узнала, что я пришел в себя? — удивился я еще больше.

— Деревня маленькая. Слухи быстро разносятся. Слуги вдовы сегодня брали муку с мельницы, а работники мельника только и говорят между собой о том, что вы пришли в себя, ваше высокоблагородие. Им уже служанка мельника сказала, Регина, которая одежду вам приносила, на мельнице ее братья работают, — объяснил Степан.

— А ты что же, уже и моравскому говору научился, раз понимаешь, что именно про меня они говорили, а не про кого-нибудь другого? — задал я вопрос денщику.

Он ответил, немного смутившись:

— Они же ваше имя называли, а другого человека по имени Андрей в этой деревне нету. Тут всего две дюжины дворов.

— Интересно, зачем я понадобился этой особе? — снова спросил я.

— Этого, ваша светлость, я не знаю, — пробормотал Коротаев.

Я поинтересовался:

— А что эта женщина собой представляет? Какая она, молодая или старая?

Степан ответил:

— Средних лет особа. Я однажды видел ее издалека, когда она, сидя в своей бричке, разговаривала с нашим мельником. Недурна бабенка на вид. Она богатая, всеми окрестными землями владеет. Мельница тоже ей принадлежит, мельник наш аренду платит.

— И все-таки, я не понимаю, чего ей от меня надо? — снова высказал я вслух свое недоумение.

Коротаев предположил:

— Скучно ей, наверное, ваша светлость. Одинокие женщины часто скучают, особенно зимой.

— А ты откуда знаешь? Женат, что ли? — спросил я.

— Нет, не женатый я, ваше высокоблагородие, а просто помню, как моя матушка всегда скучала, когда к ней батюшка подолгу не приезжал. У батюшки своя семья, а с моей матушкой он во грехе жил. И я во грехе родился, получается, — ответил денщик, смутившись и покраснев.

— Подумаешь! Все земные люди грешны, кроме праведников, но и те давно в раю. Нет на земле ангелов. Так что не раскисай, братец, а то киселем станешь, — сказал я бойцу.

А сам про себя думал о том, как самому бы не раскиснуть, а то, как только встал на ноги, так голова снова сильно заболела. Но, преодолевая боль, я все-таки не садился, продолжая мерять комнату маленькими шажками и разгоняя кровь в руках, сгибая и разгибая пальцы, начав, таким образом, потихоньку разминать мышцы, совсем отвыкшие от работы за время моего вынужденного лежания. Жаль, конечно, что здесь нету никаких тренажеров, да еще и тело теперь с другими мышечными рефлексами. Не боксировал этот князь никогда, другим спортом занимался: верховой ездой да фехтованием. Да и руки его, то есть, теперь мои, не для бокса: маленькие и слишком беленькие ладошки с длинными тонкими пальцами пианиста…

Мои мысли прервал Степан:

— Ваша светлость, пани Иржина слугу прислала. Он ждет вашего ответа, изволите ли вы завтра к полудню принять его хозяйку?

«Однако, навязчивая бабенка! Впрочем, от меня не убудет, если погляжу на нее, а то мне уже любопытно, что за мадам меня домогается», — подумал я, а вслух сказал денщику:

— Ладно, передай, что соизволю завтра принять ее в указанное время. Только тебе придется до этого привести меня в порядок: наладить помывку в бане, побрить и по поводу одежды, подобающей князю, позаботиться.

— Помилуйте, ваша светлость! Баню и бритье сумею наладить, а вот одежду, какую просите, взять негде, — проговорил Коротаев.

— Так уж и негде? А как же мундир? — сказал я.

Степан пробормотал:

— Вы же сами сказали, ваше высокоблагородие, что мундир испорчен безнадежно.

— Так почини! Ты денщик или кто? Найди нитку и иголку, да зашей мои лосины и ботфорты почисти! Не понимаю, почему ты не сделал этого до сих пор? Времени у тебя полно имелось, чтобы форму хоть как-то в порядок привести, пока я без сознания валялся!

— Виноват, ваша светлость, я никогда раньше денщиком не был, — потупился Коротаев.

А я продолжал распекать его:

— Раз не был до этого денщиком, так теперь привыкай к новой должности! Отныне следи за порядком и четко соблюдай аккуратность. У меня не забалуешь! Требовать буду с тебя, как положено! Вот мой колет, например, мог бы еще раз перестирать, чтобы пятна от крови попытаться свести.

Рядовой уставился в пол, покраснев и снова бормоча, что, мол, виноват. Понимал, каналья, что князь и побить своего денщика право имеет.

Между тем, смягчившись, я сказал Степану, сбавив тон:

— Впрочем, что колет с не отстиранными кровавыми пятнами, так на то мне наплевать. Переживу. Все и без того здесь знают, что я ранен. Так пусть видят, что кровь свою пролил я на одежду. Хуже от этого не будет. Во всяком случае, оденусь, как подобает моему положению. И тебе, кстати, приказываю к приезду помещицы в форму облачиться. Хотя бы в колет и в сапоги. А раз рейтузы твои без одной штанины остались, то разрешаю временно заменить их этими твоими серыми крестьянскими штанами. Только подтяни их, как следует, чтобы не болтались. Пусть здешняя барыня увидит, что дух русских воинов не сломлен даже в плену. И мы в грязь лицом не ударим, если будем по форме одеты, пусть и без головных уборов. Военная форма всегда оказывает на гражданских людей определенное психологическое воздействие, подчеркивая принадлежность к защитникам государства…

Я осекся, поняв, что слишком сложно выражаюсь для этого времени. Откуда Степану Коротаеву знать про «психологическое воздействие», как и вообще про психологию? Ему такая дисциплина неведома. И не только ему, поскольку никакой психологии, как науки, в 1805 году еще просто не существует! Впрочем, Степан ничего не переспросил, только взглянул удивленно. Да и что он скажет? Если князь изощряется в словесности, сыпля какими-то непонятными терминами, то это его княжеская прихоть, которую денщику надлежит терпеливо выслушивать. И только. Но все-таки я в тот момент решил для себя, что постараюсь изъясняться попроще. Пусть служивые и не поймут, но образованные дворяне и спросить могут, что подразумевает то или иное незнакомое словечко, внезапно вылетевшее из моего рта. Потому лучше не бросаться словами из будущего, чтобы никому ничего объяснять не пришлось.

Глава 8

Поужинав картофельным пюре с мясным гарниром и запив еду компотом, я почувствовал себя лучше. Головная боль опять отступила, оставшись лишь возле левого виска и справа на затылке, где под повязкой, которую мне сменил Степан, находилось выходное отверстие от пули. Там была зашитая, но еще не полностью зажившая рана, из которой до сих пор сочилась сукровица. И это место постоянно свербело. К тому же, мышцы на задней стороне шеи под самым основанием черепа, разорванные пулей и сшитые французским хирургом в натяг, создавали мне дополнительный дискомфорт, когда пытался поворачивать голову. А еще и густая темно-желтая мазь, подозрительно напоминающая по консистенции горчицу, которой мне обрабатывал рану Коротаев во время перевязки, жгла, словно и на самом деле была сделана на основе горчицы. Но, я постепенно привыкал жить с этими неприятными ощущениями.

Потом денщик с разрешения мельника организовал мне баню в отдельно стоящей деревянной постройке, напоминающей сарай. Ему помогал, а заодно и присматривал за нами, один из слуг мельника, старик по имени Вацлав. Вениками чехи в своей бане почему-то не пользовались, да и слишком горячий пар не разводили. Впрочем, я и без того не собирался пока сильно париться из-за слабости и этой своей не полностью зажившей раны на затылке, опасаясь нагноения. Но, выкупался я с помощью денщика все-таки неплохо.

Степан наполнил для меня вместо ванны большую деревянную бочку теплой водой, согретой в медном котле на печной плите до кипения и разбавленной до нужной температуры. Вацлав выдал нам кусок желто-серого мыла, похожего видом и запахом на хозяйственное. А когда я намылился, денщик поливал мне из деревянного ковша для ополаскивания. Вместо полотенец здесь использовались куски холстины, настолько грубой, что могли оцарапать кожу, если переусердствовать при вытирании, но, в целом, банная процедура удалась. И после нее я прекрасно заснул.

Почему-то мне в ту ночь очень подробно приснился эпизод из интимной жизни князя Андрея: он с женой Лизой занимался любовью на широкой старинной кровати под балдахином при свете трех свечей, которые горели на тумбочке возле постели, воткнутые в серебряный канделябр. И из этого сна я сделал удивительный вывод, что для любовных утех в начале XIX века уже использовалась не только миссионерская позиция. Во всяком случае, Лиза явно предпочитала разнообразие и даже скакала верхом! А когда проснулся, то, конечно, прекрасно понимал, что это, получается, я сам там с Лизой в постели кувыркался. Точнее, мое вот это самое тело кувыркалось, хотя меня в тот момент еще в нем не было.

Ощущения я испытывал весьма необычные. Словно бы посмотрел порнографический фильм, снятый от первого лица с полным погружением и со всеми ощущениями. И все-таки, не покидало чувство, что это не со мной происходило. И действительно, это же происходило с князем Андреем задолго до того момента, как я сделался им! Тем не менее, впервые после попадания в тело князя я обнаружил, что мое новое мужское естество, которое даже оказалось на вид более солидным, чем раньше, после тяжелого ранения и пребывания организма в коме, все-таки реагирует на подобные сценки, как полагается. А это означало, что я на верном пути к выздоровлению.

Утром выяснилось, что Степан Коротаев имел неплохие навыки цирюльника, уверенно побрив меня с помощью опасной бритвы и ни разу не порезав кожу. Еще и шить, как оказалось, солдат умел неплохо. Орудуя большой иголкой и толстой ниткой, Степан зашил мои разорванные по шву кожаные лосины от мундира вполне сносно, хотя и довольно грубо. Во всяком случае, носить эти форменные штаны после ремонта стало вполне возможно, если осторожно. Так что, благодаря моему денщику, я привел себя в относительный порядок, облачившись к полудню в остатки собственного мундира и подготовившись к предстоящему визиту пани Иржины.

Возбужденный своим сном про Лизу, я думал о том, что, тот князь Андрей, который присутствовал в этом теле до меня, свою жену, похоже, любил. И она его тоже любила, конечно, хотя бы в начале их совместной жизни. Впрочем, сохранившиеся воспоминания князя Волконского подсказывали мне, что какой-то особой возвышенной любви между Андреем и Лизой как раз и не было. Ни она, ни он, не чувствовали себя счастливыми в браке, будучи людьми совершенно разными. Похоже, что их поначалу связывали между собой только поверхностная симпатия, да родительское принуждение к этой женитьбе по вполне меркантильным соображениям, как это было принято в дворянских семействах, а уже потом их отношения укрепил совместный секс, поскольку оба были молодыми и здоровыми. Стерпится и слюбится, так обычно говорят о таких парах, начавших супружескую жизнь по воле родителей.

И они, действительно, стерпелись и слюбились. Хотя и разочаровались друг в друге довольно скоро, получше друг друга узнав. Как о человеке, тот прежний князь Андрей был о Лизе невысокого мнения, думая о жене, как об эгоистичной, тщеславной и туповатой особе. А к тому моменту, когда она забеременела, между ними никакой любви почти и не осталось. Но, я не мог любить Лизу даже так, как тот Андрей, исходя из чувства супружеского долга, поскольку вообще не выбирал ее себе в жены. Девушка была совсем не в моем вкусе. Даже после увиденного сна я воспринимал эту Лизу лишь как объект сексуального интереса, но не более того. Эмоционально эта женщина оставалась мне по-прежнему абсолютно чуждой. И что с этим делать, я пока не знал.

Рассуждая о своем сне и о предстоящих отношениях с княжеской женой, когда выберусь из плена и окажусь дома, я сидел в своей комнате на единственном стуле, придвинувшись вплотную к филенчатому окну и глядя на постройки мельницы. Как оказалось, мы со Степаном располагались в гостевом домике, а большой дом мельника, в котором старик жил с семьей, был сделан из камня и находился правее. Сразу за ним на берегу небольшой речки виднелась и сама мельница. А на противоположном речном берегу на фоне поля и леса за ним, поднимающегося по склону на ближайшую гору, торчали крыши деревенских домов. Берега соединялись деревянным мостом, поставленным поверху плотины. К середине декабря в Моравии пока не наблюдалось таких морозов, чтобы река могла замерзнуть. И потому сила воды, исправно поступающей по желобу, приводила в движение большое деревянное колесо точно так же, как и летом.

Сразу за мельницей речку перегораживала плотина, сделанная из бревен и камней, создавая небольшое водохранилище, запруду с водой, приподнятую над руслом реки на несколько метров, которая обеспечивала вполне достаточный постоянный водяной напор для того, чтобы колесо не останавливалось ни на секунду в своем вращении. Ось от мельничного колеса уходила через отверстие в стену каменного строения, напоминающего амбар, которое и было, собственно, мельницей, где каменные жернова, получая вращение через нехитрый передаточный механизм, сделанный из больших дубовых зубчатых колес, перетирали зерно в муку. Тупо наблюдая за мерным вращением водяного колеса, я не заметил, как пролетело время, и Степан, вбежав в комнату, радостно объявил, что пани Иржина подъехала на своей бричке к дому мельника. Я этого не видел, поскольку фасады мельничного хутора смотрели не в сторону реки, куда выходило единственное окошко моей комнаты, а в сторону дороги, которую мне из окна видно не было.

Когда Степан сказал мне, что Иржина — это дама среднего возраста, я сразу представил себе женщину за сорок. Но, я ошибся. Та голубоглазая блондинка, которая вошла в мою комнату, выглядела не больше, чем на тридцать. Просто здесь продолжительность жизни была значительно меньше, потому и средним возрастом человека считалось десятилетие между тридцатью и сорока. А после сорока по местным представлениям наступала старость. Но, многие не доживали и до этого возраста. Особенно военные и люди, вынужденные тяжело трудиться.

Ведь, хотя промышленная революция уже вовсю шагала по Европе, условия труда и жизни простых городских работяг и крестьян оставались ужасными, не сильно улучшившись за несколько веков, прошедших со времен окончания средневековья. Да и медицина с тех пор еще не успела достаточно развиться. Оттого, что не имелось ни антибиотиков, ни инсулина, ни других важных лекарств, таких привычных в моей прошлой жизни, многие взрослые умирали от самых распространенных заболеваний, а детская смертность и вовсе зашкаливала.

Правда, люди в массе своей были крепче и иммунитет имели получше, благодаря незагаженной экологии. Тем не менее, не только среди крестьян, но и среди дворян до глубокой старости доживали лишь единицы. Да и старел человек в здешних условиях гораздо быстрее. Особенно женщины, полностью лишенные чудес развитой парфюмерии, косметологии, стоматологии и пластической хирургии, отчего даже самые красивые из них к сорока годам вяли, подобно растениям без полива, превращаясь в старушек.

Я рассматривал пани Иржину с интересом, встав со стула при появлении женщины на пороге, когда Степан, вытянувшись в струну, принял меховое манто гостьи. Ее золотистые локоны, выбиваясь из-под шляпки, украшенной перьями, падали на плечи пушистыми волнами. А платье из черного бархата с белым кружевным воротником и с пышными складками на плечах, украшенное на груди довольно крупной золотой брошью в виде розы, усыпанной бриллиантами, и переходящее снизу по моде этого времени в очень объемную юбку, полностью скрывающую очертания нижней части фигуры, шло ей весьма неплохо. С порога она заговорила со мной по-французски, поздоровавшись и поинтересовавшись моим здоровьем. И голос ее звучал довольно приятно. Вот только я не знал, о чем говорить с ней. И тут она сама проговорила, оглядевшись вокруг своими голубенькими глазками:

— Я очень рада, что вы пришли в себя, князь. Но, я полагаю, что вы находитесь здесь в весьма неподобающих условиях, совершенно не подходящих для вашего скорейшего выздоровления. Крестьянский дом плохо подходит высокородному дворянину, вроде вас. Возможно, что ваша болезнь затянулась по причине недостаточного ухода за вами. И потому я хочу немедленно пригласить вас к себе. У меня в гостях вы сможете почувствовать себя в обществе равных. Я урожденная баронесса Краваржи, хотя от своего покойного мужа унаследовала всего лишь фамилию Шварценберг. Он тоже имел титул барона, но бедняга умер три года назад. И если вы переедете в мой замок Гельф, то надлежащее качество ухода за вами я обеспечу.

Блондинка явно лукавила. Никогда барон не равнялся князю. Князь все-таки стоял повыше в дворянской иерархии. Но, я сделал вид, что ни капли не уязвлен. Пусть женщина попиарится, раз уж ей так хочется. Впрочем, эти мысли вытекали из сохранившихся воспоминаний того прежнего Андрея о дворянских титулах. Мне же на такие условности и вовсе плевать. А предложение переехать в замок, разумеется, показалось мне весьма заманчивым. Там явно и еда получше, и слуги вышколенные, и отношение к русскому князю, пусть даже пленному, будет хорошим. Я в этом даже почему-то не сомневался.

Вот только я пока не знал, что пани Иржина запросит за свое гостеприимство. Ради чего она все это затеяла? Хорошо бы, если просто от скуки и ради знакомства с русским аристократом. Но, что-то внутри подсказывало мне, что, скорее всего, имеются у этой женщины какие-то свои тайные планы насчет меня. Возможно, она коварна. Безобидная внешность могла быть обманчива, а взгляд ее голубых глаз не казался мне восторженным взглядом глуповатой блондинки. Он был гордым и цепким, словно у хищной птицы, высматривающей добычу. Да и выражение ее хорошенького личика показалось каким-то лисьим. С баронессами в своей прошлой жизни общаться мне никогда не приходилось. А вдруг она прожженная интриганка? Нужно быть осторожным. Тем не менее, на ее предложение я согласился.

Глава 9

Пригласив меня в гости и получив мое согласие, пани Иржина сразу же уехала, чтобы, как она сказала, подготовить благородному гостю достойную встречу. Мне же она через некоторое время прислала свой экипаж, запряженный двумя гнедыми, который и должен был отвезти меня и моего денщика в замок Гельф, как только мы соберемся. Впрочем, собрались мы быстро, поскольку никакого имущества у нас не имелось. Попрощавшись с мельником, я приказал выехать немедленно.

Повозка оказалась тряской, а каждая дорожная колдобина отзывалась болью в моей раненой голове, но я стойко переносил неудобства, с интересом разглядывая замок, который виднелся за полями на вершине невысокой горы. На пологом склоне паслись овцы под присмотром пастухов. Вроде бы, уже наступила зима, но стадо все еще доедало траву, оставшуюся с более теплого времени, хотя уже и пожухлую. Воздух казался достаточно холодным и парил на выдохе, но мороза все-таки не чувствовалось. Скорее, судя по моим ощущениям, температура держалась на уровне + 2-3 градуса Цельсия, не больше. Да еще и ветер налетал все сильнее, чем выше в гору мы поднимались. И потому приходилось кутаться в широкую доху из медвежьего меха, заботливо предоставленную гостеприимной баронессой вместе с экипажем.

Пока ехали, небо над нами очистилось от облаков. И зимнее солнце, уже клонившееся к закату, делало пейзаж вполне интересным, подсвечивая золотистыми предзакатными лучами массив серых высоких каменных стен крепости, оснащенных башнями различной формы: круглыми, полукруглыми, квадратными и прямоугольными в сечении, если смотреть сверху. На некоторых имелись шатровые крыши, другие же стояли с открытыми дозорными площадками наверху. Узкий деревянный мост пересекал ров перед самой мощной стеной.

Эта стена и первый двор замка, который она огораживала, располагались ниже других. Весь замок повышался от ворот в сторону вершины горы тремя большими уступами, на которых стояли три части замка, соединенные общими стенами, но весьма различающиеся архитектурным обликом. Явно построенные в разное время. Нижняя замковая территория имела приземистые башни, встроенные в толстые стены, которые определенно предназначались под размещение пушек, будучи пристроенными к замку в качестве артиллерийского форта. Средняя часть крепости с высокими башнями казалась более старой, а узкие бойницы в рост человека не оставляли сомнений, что строили их еще для лучников. Но самой древней и больше всего обветшалой выглядела верхняя часть крепости, где располагалась цитадель.

Мы въезжали в замок с дороги по мосту, направляясь снизу-вверх. Створки ворот оказались распахнуты, поскольку нас уже ждали. С высоких башен не составляло труда заметить приближение повозки издалека. Ведь с этой высоты хорошо просматривалась вся долина, в которой находились мельница и деревня, как и дорога, идущая к замку.

Крепость выглядела достаточно мощной для обороны. В таком укреплении можно довольно долго держаться даже с небольшим гарнизоном против превосходящих сил осаждающих. Я увидел на стенах и башнях замка нескольких солдат с ружьями. Но, подробности их формы издалека рассмотреть не удавалось. Хотя, почти наверняка, там стоят французы. Вряд ли Наполеон или его маршалы обошли своим вниманием такую внушительную крепость. Наверняка, в ней размещен гарнизон. И я спрашивал себя в этот момент: «Куда же я еду? Не в ловушку ли?», опасаясь, что бежать из плена, находясь за стенами подобной крепости, будет затруднительно. Но, эти мысли пришли с опозданием, поскольку бричка, управляемая кучером, уже вкатилась внутрь по брусчатке, которой был выложен замковый двор. А нас уже встречали несколько человек.

Стражами ворот оказались французские фузилеры из легкой пехоты, одетые в синие мундиры. Эти бойцы отличались от линейных пехотинцев меньшим ростом, и вообще, в эти части брали, в основном, новичков, призванных в армию по закону о конскрипции, приписывающим всем французским мужчинам от совершеннолетия до 25 лет отдавать 5 лет военной службе. Массовый призыв не затрагивал тех, кто имел совсем низкий рост. Изначально его установили в 160 см, но в 1804 году снизили еще на шесть сантиметров, что и дало дополнительный приток многих тысяч новобранцев в легкую пехоту. Их еще называли вольтижерами или попрыгунчиками за то, что каждый из легких французских пехотинцев должен был уметь, в случае необходимости, запрыгнуть на круп лошади кавалериста, чтобы вместе с ним быстро преодолеть то расстояние, которое прикажет начальство.

Солдаты оставались на своих местах возле ворот, и просто смотрели на нас, а офицер подошел к бричке и, когда мы выбрались из нее, коротко представился:

— Жак Годэн, капитан пехоты.

Его чисто выбритое лицо прорезал косой шрам на правой щеке, а нос с горбинкой и волевой подбородок с ямочкой дополняли мужественную внешность. Недобрый взгляд карих глаз был устремлен прямо мне в лицо. Не слишком приятный тип, нагловатый. Впрочем, чего-то иного от французского офицера я и не ожидал. Он здесь оккупант и хозяин положения, в отличие от нас, пленников. Тем не менее, я тоже представился:

— Андрей Волконский, князь.

Тут другие голоса заставили меня обернуться. Пани Иржина вышла из башни меня встречать, сопровождаемая двумя молодыми служанками и одним слугой мужского пола весьма почтенного возраста.

— Я так рада, что вы приехали, князь! — сходу проворковала хозяйка замка, хлопая глазками.

Впрочем, у меня уже не было уверенности, что хозяйка замка именно она, а не французский оккупант Годэн. И зачем только она позвала меня в гости? Да если бы я знал, что ее замок занят французами, то никогда не поехал бы! Вот только я не знал, а потому совершенно необдуманно принял предложение погостить. Но, теперь отступать уже некуда. Потому, я улыбнулся Иржине и проговорил, соблюдая вежливость:

— Благодарю за ваше гостеприимство, баронесса!

С трудом выбравшись из брички с помощью Степана, я старался внешне не показывать своей слабости, хотя после поездки в тряском экипаже голова разболелась с новой силой, а еще и закружилась, возможно, от горного воздуха, и я чувствовал себя совершенно разбитым, опасаясь сделать даже пару шагов, чтобы не упасть. Все, на что мне хватало сил, так это стоять и смотреть на встречающих. Баронесса для встречи переоделась в другой наряд, в темно-синее бархатное платье стиля ампир с глубоким квадратным вырезом от шеи и до верхней части грудей, с очень высокой талией, обозначенной под самой грудью.

Я обратил внимание, что грудь у нее была хороша. Не меньше четвертого размера и вызывающе устремленная вперед. К тому же, очень похоже, что это платье она носила без корсета, потому что под тканью явно проглядывали выпуклости сосков. Хочет меня соблазнить, понятное дело. Наверное, потому в гости и пригласила. Может, у нее нимфомания?

Заметив, что я по-прежнему стою неподвижно возле экипажа, она сама подошла ко мне, протянув вперед руку в бархатной перчатке того же цвета, как ее платье, для поцелуя. Таков обычай этого времени среди дворян: целовать женские перчатки при встрече. Ничего не поделаешь, пришлось целовать, отчего пани Иржина расплылась в улыбке, сказав:

— Во дворе сегодня ветрено. Проходите внутрь, там натоплено.

И тут же приказала слугам:

— Януш и Беата, возьмите вещи гостей. А ты, Маришка, покажешь князю его покои.

Вещей у нас с собой почти не имелось, если не считать небольшой узелок с нехитрым скарбом Степана, да той медвежьей дохи, которую прислала сама Иржина. Тем не менее, выполняя указания своей хозяйки, старик Януш взял у Степана дорожный узел, а Беата прихватила из повозки доху, после чего кучер направил бричку в сторону конюшни. Когда я, поддерживаемый денщиком, все-таки решился маленькими шагами последовать за служанкой по имени Маришка, сама Иржина осталась во дворе, сказав:

— Я должна сделать кое-какие распоряжения, увидимся за ужином, князь.

Служанка, молодая брюнетка, одетая в поношенное, но вполне приличное темно-зеленое платье, явно доставшееся с чужого плеча, скорее всего от самой хозяйки, стрельнув в мою сторону карими глазками и подобрав длинный подол широкой юбки, повела нас в нижний зал башни. Внутреннее убранство этого просторного помещения не блистало роскошью, скорее, интерьер напоминал какой-то охотничий клуб с головами убитых зверей, развешенными поверх каменных стен, начисто лишенных штукатурки. Еще стены украшали картины и старинное холодное оружие: скрещенные мечи и сабли на фоне разноцветных гербовых щитов. По углам стояли манекены, одетые в рыцарские доспехи. А на каменном полу вместо ковров лежали медвежьи и волчьи шкуры.

Посередине зала в огромном камине горели дрова, наполняя помещение теплом и запахом костра. Впрочем, тяга в дымоходе была достаточной для того, чтобы даже сильный ветер, разгулявшийся снаружи, не гнал много дыма в помещение на обратной тяге. На массивных деревянных балках потолка висели на цепях кованые свечные люстры. Но, пока их не зажигали, поскольку света, падающего внутрь из трех высоких стрельчатых витражных окон, хватало, чтобы в помещение проникал свет заката, освещая длинный дубовый стол, на котором еще две служанки расставляли посуду, готовя, по-видимому, сервировку к ужину. При взгляде на эти окна, пробитые в толстой стене, мне стало понятно, что боевая башня давно уже утратила свои фортификационные функции, превратившись в жилое помещение.

Впрочем, на первом этаже мы не стали задерживаться, поскольку служанка провела нас к винтовой лестнице, ведущей наверх. И я с ужасом подумал о том, что едва ли сумею в своем состоянии преодолеть подобную крутую преграду. Но, с помощью Степана, все-таки успешно преодолел свою немощь, поднявшись на второй этаж, где и находились покои, предназначенные для гостей.

Здесь также не наблюдалось вычурной роскоши. Я не заметил ни лепнины и позолоты, так характерных для стилей барокко и рококо, ни более строгой роскоши имперского ампира или даже классицизма. Второй этаж тоже оказался отделан и обставлен в стиле минимализма рыцарской эпохи, словно я переместился еще на несколько веков назад. За грубой массивной дверью меня встретила тяжелая мебель из дубового массива: огромная кровать, пара приземистых шкафов, комод-бюро слева от стрельчатого окна, явно переделанного из расширенной бойничной ниши, да камин средних размеров с кованой решеткой и двумя креслами перед ним. Только пол на втором этаже оказался деревянным, сделанным из обычных крашеных досок вместо паркета, который, как мне казалось, более подошел бы к статусу жилища баронессы.

— Покой служебника, — проговорила Маришка на чешском, показывая комнатку для денщика, открыв дверь в небольшое смежное помещение, оборудованное только кроватью и шкафом, но лишенное окна и потому больше похожее на келью монаха-затворника.

После чего служанка удалилась, а Януш с Беатой давно опередили нас. Взбежав наверх, еще когда я осматривал нижний зал, они оставили на креслах возле камина наш скромный дорожный узелок и доху. Оставшись наедине со Степаном, я сказал ему:

— Что-то не кажется мне, что хозяйка этого замка слишком богата, чтобы гостей зазывать от скуки. Она явно чего-то хочет от меня. Пока не знаю, чего именно. Да и то, что французы засели в крепости, мне не нравится. Так что будь бдителен на всякий случай и не вздумай напиваться за ужином.

— Как можно-с, ваша светлость! Буду бдеть! — отчеканил Коротаев.

— Только не перебди! Знай меру, — проговорил я и плюхнулся спиной на красное атласное покрывало, постеленное на кровати.

Денщик ловко стащил с меня ботфорты и с помощью огнива, которое оказалось у него в узелке, развел огонь в камине. Благо, кто-то из слуг баронессы заранее позаботился положить в гостевой камин сухие дровишки, а рядом в углу комнаты возвышалась еще и целая поленница про запас. Голова моя по-прежнему кружилась с дороги. И потому, едва почувствовав тепло, я задремал на какое-то время, а проснулся оттого, что нас звали к ужину.

Глава 10

Ужинать, вроде бы, позвали только князя, то есть, меня. Но, поскольку денщик прислуживал мне, в том числе и во время приемов пищи, то, значит, звали и его. Коротаев сделался моим помощником буквально во всем, что было большим подспорьем, учитывая мое немощное состояние после ранения, комы, да еще и переноса сознания в княжеское тело. Вот и теперь Степан помог мне спуститься по крутым узким ступенькам винтовой лестницы в зал первого этажа башни, где уже был накрыт длинный стол и откуда доносились вкуснейшие запахи.

Вдыхая аппетитные ароматы, я почему-то думал, что подадут знаменитую чешскую рульку, но там оказался и вовсе зажаренный целиком поросенок. К нему имелась и тушенная квашенная капуста в качестве гарнира, и какая-то подливка, вроде овощного рагу, и приятно-кисловатый пряный соус, использующийся здесь вместо кетчупа. Помимо главного угощения, слуги выставили на стол много чего: традиционные блюда чешской кухни из картофеля, свежевыпеченный хлеб, нарезанный и расставленный в корзинках, украшенных живыми цветами, несколько сортов сыра, да еще и вино в хрустальных графинах. Я, правда, немного разочаровался, ожидая увидеть вместо вина что-нибудь более крепкое, или, хотя бы, хорошее чешское пиво. Но, у аристократии здесь свои вкусы. Пиво чопорные дворяне не пьют, поскольку считают его напитком плебейским, недостойным господ, предпочитая дорогие французские вина или же, при их отсутствии, молодое виноградное вино.

За окнами уже стемнело, и зал с накрытым столом освещался многочисленными свечами, зажженными на люстрах, да пламенем, пляшущим в огромном камине, где одновременно горел, наверное, целый кубометр дров. Тем не менее, я не сказал бы, что в просторном помещении было слишком жарко, да и освещение все-таки не могло сравниться с ровным электрическим светом, к которому я привык в своей прошлой жизни до попадания в эту эпоху. Пламя свечей то и дело трепетало от сквозняков, создавая внезапные световые переливы и множество теней. Возле длинного и широкого стола были расставлены массивные стулья с резными спинками. А те два из них, которые располагались в торцах, и вовсе больше походили на троны средневековых королей. Неудобные, но огромные и вычурные, с вырезанными на их спинках гербами и вензелями. На одном из них в дальнем конце стола восседала баронесса.

В волосах Иржины я сразу заметил диадему, украшенную жемчугом, которая хорошо сочеталась с жемчужным ожерельем на ее груди. Платье она тоже переодела, выйдя к ужину в атласном наряде зеленого цвета. На руках у нее сидела собачка-левретка, которую хозяйка постоянно чем-то подкармливала с рук. Но, за столом, помимо баронессы, собрался и другой народ. Справа от нее, к моему удивлению, среди других мужчин восседал тот самый французский капитан Жак Годэн, который произвел на меня неприятное впечатление. По левую руку от хозяйки сидели несколько женщин, напротив которых рядом с Годэном расположились за столом какие-то незнакомые мужчины. Похоже, я сильно переоценил значение собственной персоны. Тут и без меня хватало гостей.

Впрочем, баронесса прояснила ситуацию, сказав по-французски, как только меня увидела:

— Присаживайтесь, дорогой князь! Ваше место по праву во главе стола. Мои гости и родственники собрались, чтобы приветствовать вас. Разрешите сначала представить моих родных: младшую сестру Эльшбету и ее дочерей, Брониславу и Иванку, а также мою тетю Радомилу. Еще позвольте представить друзей семьи. Рядом со мной вы видите полковника армии императора Наполеона Франсуа Ришара. С его подчиненным и начальником здешнего гарнизона месье Годэном вы уже познакомились, а дальше от меня напротив моих родственниц сидят наши соседи виконт Леопольд Моравский и баронет Влад Берковский. Так что занимайте место почетного гостя, и приступим же к трапезе!

Все собравшиеся, включая и слуг, которые прислуживали за столом, рассматривали меня очень внимательно. Потому я снова поблагодарил пани Иржину за гостеприимство, раскланялся со всеми остальными, даже выдавил из себя улыбку и уселся за стол, где передо мной стояли расписные фарфоровые тарелки с цветочками и ангелочками, бокалы из богемского хрусталя, а на салфетках лежали серебряные столовые приборы. Усевшись на громоздкое неудобное кресло, я тоже, в свою очередь, рассматривал присутствующих.

Тетя Радомила выглядела статной пожилой дамой, которая, несмотря на полностью седую голову, все еще умела держать спину ровной. Шатенка Эльшбета по сравнению с блондинкой Иржиной выглядела дурнушкой. Хотя она и была помладше, но внешность имела какую-то блеклую. И, если у ее старшей сестры читалось в лице что-то лисье, то у этой во внешности присутствовало нечто от мыши. Даже платье было серым, мышиного цвета, а кожа имела какой-то нездоровый сероватый оттенок.

Но, дочери Эльшбеты выглядели иначе. Старшая, Бронислава, больше походила на Иржину, чем на мать. Ее светло-русые волосы, волнистые и расчесанные на пробор, завиваясь на висках в локоны, вместе с большими серыми глазами, вздернутым маленьким носиком и губами сердечком, придавали ее лицу кокетливое выражение. Этакая молоденькая необъезженная кобылка, которая ищет себе жеребца. А младшая ее сестра Иванка выглядела и вовсе подростком лет пятнадцати. С короткой стрижкой и со смешной челкой эта девушка-шатенка, унаследовавшая цвет волос своей матери, почему-то представлялась мне немного похожей на пони.

Французский полковник, которого представила мне Иржина, был немолод, сухощав и лыс, как коленка. Но, он смотрел на меня спокойно, без вызова, в отличие от капитана Годэна, который, видимо, затаил обиду, что я не представился, как положено, не назвав своего воинского звания и не сказав, что пленник. И я чувствовал, что этот человек воспринимает меня, как врага. Возможно, кто-то из его друзей погиб от русской пули или штыка, или же он сам был ранен в сражении с нашими? Кстати, вполне возможно, поскольку в наполеоновской армии командовать тыловыми частями, обычно, назначали инвалидов и прочих подранков. Возможно, он еще и недоволен тем, что услали служить в эту отдаленную провинцию, подальше от его родного Парижа?

Баронет, судя по фамилии, имел польские корни. Это был молодой человек весьма субтильного типа, хрупкой комплекции с узкими плечами, носящий большие всклокоченные бакенбарды, видимо, не только, как дань моде, но и ради напускной солидности. Он все вертелся на своем месте, не спуская глаз с Брониславы. Не то являлся ее женихом, не то только собирался к ней подкатить. Статус их отношений мне еще предстояло выяснить, но между ними явно что-то было, поскольку и Бронислава время от времени постреливала глазками в его сторону.

Виконт Леопольд Моравский, сидевший ближе всех ко мне, имел надменный и напыщенный вид. Он выглядел этаким толстяком с красноватым лицом и выпирающим брюхом. А его маленькие глазки смотрели с хитрецой. Понятно, что такой поесть не дурак. Что он тут же и подтвердил: не дожидаясь, когда это сделают слуги, виконт сам отрезал от поросенка заднюю ногу и впился в нее зубами, даже прищурившись от наслаждения вкусом. Оголодал, однако, этот местный кот Леопольд, как я сразу же окрестил его про себя.

Впрочем, раз виконт начал есть, то что мешает начать есть и князю? Но, только я дотронулся до ножа и вилки, желая отхватить себе кусок поросенка, как баронесса встала и произнесла тост. До этого момента я считал, что произнесение тостов — это обязанность тамады. И никак не ожидал, что эту функцию возьмет на себя женщина. Но, она решительно подняла свой сверкающий бокал, наполненный белым вином, громко проговорив:

— Здоровья князю!

И все присутствующие тоже подняли бокалы, пожелав мне здоровья, а потом зазвенели хрусталем, чокаясь друг с другом. Я раньше почему-то считал, что это исключительно наша русская традиция. Но, память прежнего князя Андрея подсказывала мне, что обычай зародился еще в Древнем Риме и был возрожден во времена короля Карла Великого, который ввел в средневековой Европе такой ритуал, символизировавший единство и доверие между рыцарями. Потому я тоже чокнулся с ближайшими соседями и соседками по столу.

Я почему-то обратил внимание, что никто здесь перед трапезой даже не перекрестился, тем более не было благословляющей молитвы. А ведь я читал, что в эти времена традиция читать молитву перед едой была очень сильна по всей Европе. Неужели же тут собрались одни атеисты? Не рановато ли по историческому времени? Впрочем, французская революция уже состоялась, а Наполеон религиозностью не отличался, как и его маршалы. Правда, и сам князь Андрей тоже не сильно верил в Бога, в отличии от его младшей сестры, ну, то есть, от моей теперь сестры Маши.

Я же верил сам для себя только в некоего абстрактного Творца Вселенной, полагая, что именно он заложил взрывчатку и поджог фитиль Большого Взрыва, откуда вся Вселенная и произошла. Кто-то же должен был инициировать этот первоначальный взрыв, а потом структурировать его последствия? И кто это, если не сверхразум? Всех остальных, кого именовали богами разные религии, я считал просто очень мудрыми людьми, сумевшими привить древним народам моральные принципы и передать знания в виде текстов священных писаний, возможно, надиктованных им тем самым вселенским сверхразумом. И это, конечно, тоже было чрезвычайно важно, чтобы люди, например, перестали приносить человеческие жертвы, начав развиваться духовно. Потому я никогда не был воинствующим атеистом, признавая пользу религий на определенных исторических этапах развития человечества, а к нашему православному христианству относился, как к традиционной исторической ценности и моральной основе русского народа, уходящей корнями еще к Византии.

Степан Коротаев, стоящий за моим креслом по примеру других слуг, стоявших за спинками стульев своих хозяев и вовремя подливающих им вино из больших графинов, чтобы бокалы не пустели, смотрел на меня голодными глазами. И я слышал, как у него урчит в животе. По-человечески мне было жаль его, ведь парень тоже чертовски хотел есть. Но, дворянские обычаи не велели сажать рядом с собой за стол слугу, даже денщика. Степан, конечно, об этом знал, потому и терпел, предвкушая наесться остатками вместе с другими слугами, когда господа изволят закончить ужин, обязательно оставив много чего недоеденного и недопитого.

Тем временем я заметил, что баронесса смотрит на меня и улыбается ровненькими зубками удивительной для этого времени белизны. Даже странно, что у нее такие хорошие зубы без всяких чудодейственных паст и имплантов. Ослепительная улыбка этой красивой женщины казалась вполне искренней. Вот только, что же она нашла во мне, проявляя подобную благосклонность? Я не знал, как реагировать, впрочем, заметил, что подобным же образом Иржина улыбалась и всем остальным гостям. Видимо, используя свое природное обаяние, она строит из себя радушную хозяйку, как и полагается по этикету.

Следующий тост неожиданно провозгласил выскочка Годэн:

— Здоровья императору Наполеону Бонапарту!

Все снова начали чокаться, но я остался сидеть неподвижно, а когда Иржина спросила с укором:

— Что же вы, князь, не пьете?

Я ответил:

— Это не мой император. Потому и не имею права пить за его здоровье. У меня свой император есть. Александр. И мою присягу ему никто не отменял.

Повисло неловкое молчание. Все уставились на меня. И даже пани Иржина перестала улыбаться. Но обстановку разбавил полковник Ришар:

— О, да вы настоящий патриот своей страны, князь! И это достойное поведение для воина, попавшего в плен! Так выпьем же за патриотизм!

За это я, конечно, выпил, вот только, чокаясь своим бокалом с соседом Леопольдом, обратил внимание на этот раз, что на золотом перстне у него выгравирована козлиная голова. И я подумал: «Интересно, что это за знак? Уж не сатанист ли этот толстый виконт?»

Глава 11

Посиделки местечкового высшего общества продолжились в прежней поре. Но теперь, когда все собравшиеся за столом поняли, что у меня есть свои собственные принципы, которые я не намерен менять, даже будучи в бедственном положении нищего пленника, носящего единственный комплект форменной одежды, да и тот выпачканный бурыми пятнами от засохшей и замытой крови, смотрели на меня уже по-другому. Более внимательно и настороженно. Они не понимали, что же от такого человека, который отказался пить за здоровье Наполеона, следует ожидать.

Не только дамы, но и мужчины теперь то и дело бросали в мою сторону взгляды, наблюдая, как я уверенно разрезаю мясо с помощью ножа и вилки, как осторожно отправляю в рот кусочки пищи, как аккуратно пережевываю их, совсем не чавкая, в отличие от виконта, баронета, капитана Годэна, да и некоторых из женщин, как запиваю вином по глотку, а не залпом. Я же, при этом, удивлялся сам себе, поскольку раньше не был таким рафинированным эстетом. Похоже, давала о себе знать память княжеского тела, вышколенного соответствующим воспитанием аристократических манер.

После третьего тоста, неожиданно произнесенного молодым баронетом за скорейшее окончание войны и прочный мир, служанки убрали со стола недоеденные останки поросенка, выставив на стол новую перемену блюд. На этот раз подали птицу: жирных фазанов и маленьких куропаток, запеченных с яблоками, грушами и вишнями. Были принесены и расставлены по столу новые графины, наполненные вином, которые красиво переливались хрустальными гранями, отражая огоньки свечей. А пани Бронислава прошла к клавесину и начала музицировать, играя мелодии Моцарта вперемежку с какими-то еще, мне не знакомыми.

Под музыку и после четвертого тоста, поднятого виконтом Леопольдом за процветание родного края, застолье пошло веселее. Начались разговоры между гостями. И оба ближайших соседа по столу начали приставать ко мне с вопросами.

— А скажите, князь, эти пятна на вашем мундире, случайно, не от крови ли? — беспардонно спросил виконт, тыча пальцем в бурые разводы на моем колете.

Я ответил так же бесцеремонно, не проявив ни грамма толерантности, да еще и приврав:

— Да! Вы угадали! Это кровь врагов, которая брызгала на меня во время сражения, когда я пронзал их своим клинком. И я теперь ношу эти отметины, как награду и напоминание о собственной доблести.

Тут же и баронет задал вопрос:

— И сколько человек вы закололи?

Я коротко произнес:

— Не считал.

А виконт Леопольд воскликнул:

— Как интересно! И как же вы в плен попали?

На что я честно ответил:

— Напоролся в атаке головой на шальную пулю и упал. Наверное, я бы умер, но меня вовремя заметили и отвезли в лазарет. Сам Наполеон набрел на меня и распорядился о лечении.

— Сам император? Во это да! — восхитился Влад.

— Что же это получается, князь, наш император Бонапарт спас вас, а вы не хотите пить за его здоровье? — внезапно вмешался в беседу капитан Годэн. И тон его показался мне очень недобрым.

Я даже подумал, что этот злой француз, наверное, вот-вот вызовет меня на дуэль. И как я буду с ним биться в своем немощном состоянии, когда даже нормально наесться пока боюсь, чтобы желудок не перегружать после недавней комы? Но, обстановку разрядил полковник Ришар, приказав Годэну:

— Капитан, уже давно стемнело. Проверьте караулы.

И, как только капитан удалился выполнять команду, Ришар объяснил, повернувшись ко мне:

— В этой провинции неспокойно. В окрестностях замка действуют разбойники, нападая в темноте. Ни один из них пока не пойман. Потому приходится усиливать охрану на ночь.

А виконт Леопольд тут же дополнил сказанное своими измышлениями:

— Да, старики говорят, что нынешняя война пробудила в наших краях фекстов. Они снова почувствовали дыхание смерти. Эти твари неуловимы, но несчастий причиняют немало, убивая людей на дорогах и на окраинах поселений, и выпивая их кровь.

— И кто же такие эти фексты? — спросил я, чтобы подыграть Леопольду, уведя разговор от моего презрения к Наполеону.

— Они сродни вампирам! Это ожившие мертвецы. И они бессмертны, — охотно объяснил виконт Моравский.

Но ему возразил баронет:

— Не бессмертны, хотя и весьма живучие. Я слышал, что их можно убить стеклом или осиновым колом, если попасть прямо в сердце. А простое оружие их не берет. Обычные пули пролетают их тела насквозь, не причиняя вреда, а колотые и резаные раны на них тут же затягиваются.

Мистическая тема явно вызвала интерес. Даже заскучавшая Иванка встряла в разговор:

— Бабушка мне говорила, что фексты от дьявола!

— А я слышал, что это старые моравские солдаты, которые купили себе колдовство неуязвимости во время Тридцатилетней войны, в те времена, когда еще не всех ведьм сожгли на кострах, — сказал Влад.

Я был рад, что отвлек их от своей персоны, развив эту мистическую тему, которую почти вся компания с удовольствием подхватила. Подвыпившие присутствующие уже порядком надоели мне. После тяжелого дня с тряской дорогой и хорошего ужина мое все еще слабое тело банально желало поскорее лечь в постель и заснуть. Да и мой денщик, терпеливо стоящий рядом, уже очень сильно проголодался и, наверняка, тоже был бы не против, вкусив остатки господского ужина вместе с другими слугами, улечься на боковую у себя в коморке.

Беседой, ведущейся на нашем конце стола, заинтересовался и полковник Ришар, сообщив:

— Господа, все это было бы очень интересно про этих ваших фекстов, если бы разбойники на самом деле не убили пару дней назад на склоне соседней горы двух наших солдат из конного патруля. И пока непонятно, кто это сделал и зачем.

«Партизаны, конечно! Ясное дело! Наверняка, моравские народные мстители убивают французских оккупантов», — подумал я про себя, а вслух проговорил:

— Прошу меня простить. Я еще не оправился от ранения и очень устал с дороги. Посему разрешите откланяться.

Потихоньку мне удалось встать и двинуться в сторону винтовой лестницы с помощью Степана, который заботливо поддерживал меня под локоть. Наверное, я представлял собой в ту минуту жалкое зрелище. В замызганном колете и заштопанных лосинах, да еще и с повязкой на голове я двигался неуклюже, словно глубокий старик, подумав о том, что хорошо бы завести себе пока трость ради дополнительной точки опоры, потому что выпитое вино сделало мои ослабленные ноги совсем ватными. Тем не менее, я благополучно добрался до своей комнаты, желая уже поскорее завалиться на кровать, когда снаружи внезапно началась перестрелка.

Звуки походили на частую пальбу из разных охотничьих ружей. Впрочем, здесь в военных действиях нередко применялись именно разные ружья. В русской армии использовались ружья почти трех десятков типов от разных производителей с разбросом по году выпуска чуть ли не в сотню лет, имеющие различные диаметры каналов стволов. И это создавало серьезные проблемы для снабжения войск боеприпасами. Правда, интенданты как-то выкручивались, выдавая бойцам принадлежности для самостоятельного литья пуль, называемые пулелейками.

С началом войн с войсками Наполеона русская промышленность долго не успевала перейти на единые стандарты. Хотя в этом имелась насущная необходимость, тем более, что каждый род войск вооружался своим собственным видом ружей. И калибр этого разнородного стрелкового вооружения составлял от 13,5 до 22 миллиметров. Насколько я помнил, только в 1805 году наконец-то в России приняли единый калибр для ружей и пистолетов, составивший 7 линий, или 17,78 мм. Но, воплотили в жизнь это решение, понятно, не быстро. И чехарда с разношерстным стрелковым оружием продолжалась еще долго.

У французов дела со стрелковым вооружением обстояли ненамного лучше, чем в русской армии. Французская линейная пехота вооружалась ружьями образца 1777 года, имеющими калибр 17,4 мм и модификации 1799 и 1801 годов, слегка укороченную и облегченную, которой вооружали вольтижеров. Прицельно такое ружье било на 120 метров, но неудачное крепление кремниевой пластинки на курке часто приводило к осечкам. И потому солдаты при любом удобном случае старались поменять свои ружья на трофейные. Промышленность Франции тоже не справлялась с единообразием вооружения, потому все трофейное оружие, захваченное по всей Европе, сразу же пускалось в дело. Вот и тут за окном моей комнаты стреляли разные калибры, судя по звукам всей этой разноголосицы.

Сначала я решил, что баронесса решила удивить гостей фейерверком, но, когда одна из пуль разбила стекло в окне, я понял, что все это вовсе не увеселения, а самая настоящая попытка штурма крепости. Осторожно выглянув в разбитое окно, я увидел, что в свете почти полной луны к замку по склону быстро поднимаются какие-то вооруженные люди, а французские фузилеры стреляют по ним со стен.

Внизу смолк клавесин и заголосили женщины. И я поспешил обратно к винтовой лестнице, так быстро, как только мог в своем немощном состоянии. Проголодавшийся Семен Коротаев, сам двигаясь бочком и хромая, тем не менее, проворно подскочил ко мне и помогал спуститься. Я же, преодолевая головную боль, усталость, общую слабость и опьянение, напрягал мышцы, как мог. На лестнице было темно, не горели ни свечи, ни факелы. И я едва не навернулся на узких ступеньках. Но, кое-как ощупью, вдоль стеночки, поддерживаемый денщиком, преодолел первые три, когда на меня чуть не налетела пани Иржина, бегущая снизу. Сжимая в одной руке канделябр с тремя свечами, а другой подобрав полы длинного платья, она, освещая себе путь и увидев меня, прокричала по-французски:

— Скорее, князь! Следуйте за мной! На верхнем ярусе башни можно запереться, чтобы переждать стрельбу!

За ней, приподняв пышные юбки, уже торопились в укрытие ее родственницы, а следом за ними и Леопольд с Владом, да еще и не менее испуганная, чем они, прислуга, несущая следом за господами зажженные свечи. Стрельба снаружи, между тем, не прекращалась, а, наоборот, усиливалась с каждой минутой. Вскоре к ней добавились еще и вопли раненых. Ошеломленный такой переменой обстановки, я пропустил хозяйку замка по лестнице мимо себя, и она застучала каблучками, взбираясь дальше по крутой лестнице. Я же, поскольку все-равно не поспевал за остальными, попятился обратно к лестничной площадке и отошел вместе с денщиком в сторону, чтобы пропустить всех бегущих наверх. И только потом мы с Семеном двинулись следом за ними, а путь нам освещала служанка Маришка с подсвечником в руке, куда была воткнута одинокая, но толстая свеча.

Третий ярус башни, погруженный в темноту, баронесса, ее гости и слуги проскочили на одном дыхании, быстро достигнув тупика наверху винтовой лестницы. Там имелась толстая дверь, оббитая ржавым железом, которую Иржина распахнула с усилием и с ужасным скрипом, впустив всех в просторное помещение дозорной площадки, находящейся под шатровой крышей. И оттуда на нас сразу пахнуло холодом.

Когда мы со Степаном последними поднялись на верхнюю башенную площадку, слуги уже зажигали факелы, запас которых имелся там в железном ящике возле входа. Рядом стоял и бочонок с какой-то маслянистой жидкостью, по запаху напоминающей керосин, куда прислуга обмакивала факелы прежде, чем зажечь их от горящих свечей и закрепить в железных держателях, расположенных на стенах. Как только помещение наполнилось светом, я тут же разглядел страх в глазах собравшихся. Стрельба все не утихала и более того, звуки выстрелов приблизились к башне. А левретка баронессы, сидящая на руках у служанки, громко поскуливала при каждом новом хлопке, что еще больше пугало женщин. Вскоре стрельба стала реже, но снизу начал отчетливо доноситься звон клинков и крики.

Глава 12

На верхней площадке башни между стрелковых бойниц, возле которых стояли какие-то старинные сундуки, охраняемые манекенами рыцарей в латах, гулял холодный ветер, создавая сильный сквозняк, потому женщины сразу же инстинктивно сгрудились около единственного источника тепла — кирпичной трубы большого камина, в котором все еще продолжало играть пламя внизу, в трапезном зале. Широкая каминная труба, пронзая все ярусы и шатровую крышу над башней, исправно выводила продукты горения наружу. И к этому времени она уже хорошо прогрелась по всей длине. Потому баронесса и ее родственницы вместе со служанками инстинктивно жались к трубе, обступив ее со всех сторон. А виконт и баронет, которым не достались места возле теплой трубы, выглядели растерянными и ежились от холода возле стен в свете факелов и свечей, быстро расставленных прислугой на сундуках.

Тем временем, звуки сражения, доносившиеся снизу, уже из внутреннего двора, не прекращались, лишь делаясь все громче. А я в тот момент предположил, что местные моравские партизаны совсем обнаглели, раз решились штурмовать замок. И, если это так, то мне следовало хотя бы попытаться защитить женщин. Происходящее, похоже, не было просто вылазкой банды разбойников или небольшого отряда партизан. Судя по звукам, напавших оказалось неожиданно много. И, надо признать, действовали они против французского гарнизона довольно умело, нагло и успешно.

Я подумал, что если все это, действительно, устроили местные, то тут уже ощущался масштаб настоящего крестьянского бунта, не меньше. Если эти бунтовщики ворвутся на башню, то хозяйке замка, как и ее родне, конечно же, несдобровать. Разъяренные крестьяне, скорее всего, их всех не только изнасилуют, но и подденут на вилы. А в ярости и недобрых намерениях штурмующих я не сомневался. Было понятно, что, раз крестьяне пошли на такое, то взбунтовались не на пустом месте.

Возможно, к вооруженному мятежу местных жителей подтолкнули не только война, оккупация, изъятия продовольствия и рабочей скотины в пользу армии Наполеона, но и сама пани Иржина, которая, например, настолько плохо вела хозяйство, что настроила население против себя? Не оттого ли крестьяне затеяли маленькую революцию против поработителей по образцу французской? Но, точных причин происходящего я, понятное дело, тогда не знал, как и не понимал, чем же в подобной ситуации возможно защититься от толпы без огнестрельного оружия? Да еще и сил для какого-либо эффективного сопротивления у меня не имелось.

Но, деваться стало некуда, когда Степан Коротаев, никого не спрашивая, решительно сорвал со стены одну из сабель, привешенных на фоне рыцарского щита в качестве украшения интерьера, а вторую, скрещенную с ней, тоже сдернул со скоб и подал мне. Вот и пришлось неожиданно вооружиться холодным оружием. Не стану же я говорить денщику, что, вообще-то, к бою на длинных клинках не привычен? Боксер я, а не фехтовальщик!

Впрочем, это я в прошлой жизни боксером был. А тот князь Андрей, который до меня в этом теле сидел, одинаково хорошо владел и саблей, и палашом, и шпагой. И потому моя рука сразу уверенно легла на сабельную рукоятку. Несмотря на подмену его сущности моей, мышечная память князя никуда не делась. Рефлексы тела срабатывали неплохо, в чем я уже убедился недавно за ужином, поглощая угощения весьма манерно, не хуже самых рафинированных петербургских аристократов.

Коротаев же и вовсе, судя по всему, был виртуозом клинкового боя. Во всяком случае, крутанув саблей в воздухе и почувствовав ее баланс, рядовой лейб-гвардеец тут же развалил вдоль на две половинки, от фитиля до основания, свечу в ближайшем подсвечнике, поставленном слугами на один из сундуков. И этот жест произвел впечатление на баронессу. Иржина сказала дрогнувшим голосом:

— Срывайте замки с сундуков! Внутри сложено оружие.

Пока Коротаев вместе с виконтом и баронетом ломали замки старых сундуков, используя вместо ломов тяжелые длинные мечи, позаимствованные у рыцарских манекенов, я поинтересовался у баронессы:

— Как вы думаете, почему штурмующие так быстро проникли за стены? Я что-то не слышал со стороны стен звуков штурма. Такое впечатление, что напавшие сходу ворвались во двор. Не может ли здесь иметь место предательство?

На что Иржина ответила с грустью в голосе:

— Этот замок давно уже не годился в качестве крепости. В стенах прорехи в нескольких местах. После того, как больше века назад замок осаждали венгры и внутри цитадели был пожар, Гельф долго разрушался. Какое-то время после пожара в нем находились разбойники, потом разбойников выбили и поставили гарнизон. Но, солдаты совсем не занимались ремонтом. И, когда мой покойный муж настоял поселиться здесь, замок представлял собой руины, которые надлежало отстраивать заново. Муж мой пребывал в иллюзиях, что сможет все восстановить, хотя денег на серьезный ремонт у нашей семьи не имелось. А потом его хватил удар… Поэтому мы привели в порядок совсем немного...

В сундуках обнаружились старинные ружья даже не с кремниевыми, а с фитильными и колесцовыми замками. Вот только, все эти мушкеты и аркебузы изрядно проржавели и требовали отбраковки негодных экземпляров и, как минимум, серьезной чистки оставшихся. К тому же, к ним не имелось ни пуль, ни пороха. Так что оружие, предоставленное баронессой, оказалось бесполезным.

Тем временем, судя по звукам, бой уже приблизился к башне, в которой мы находились. И я спросил у Иржины:

— А где полковник Ришар?

Вдова ответила:

— Когда послышались выстрелы, он ушел к своим солдатам узнавать, в чем дело. Больше я его не видела. Пули начали разбивать окна, и мы все поднялись сюда.

— Понятно, — сказал я.

Приметив маленькую дверцу в наружной стене, я приказал Степану проверить, что за ней. Оказалось, что это выход на специальный балкон-машикуль, нависающий над входом в башню и оборудованный вертикальными бойницами, а также желобами для поливания штурмующих горячей смолой или кипящим маслом. Пройдя туда следом за денщиком, я оказался прямо над схваткой, происходящей возле башенного крыльца. Но, к этому моменту нападавшие уже настолько плотно смешались с французскими солдатами, защищавшими замок, что будь у нас даже смола с маслом, подготовленные к использованию надлежащим образом, их уже невозможно было бы применить выборочно только против неизвестных врагов без риска для французов. Стрелять в дерущихся при тусклом лунном свете тоже не представлялось возможным по той же причине.

Бойцы обеих сторон, расстреляв друг в друга заряды и быстро смешавшись, повсеместно перешли к рукопашной, не имея более времени для долгой дульной перезарядки огнестрельного оружия. Хотя отдельные выстрелы все еще продолжали звучать, их точность оставляла желать лучшего, а основная схватка теперь велась именно с помощью клинков и ружейных штыков. Звон металла и крики наполнили весь замковый двор. А у самого основания нашей башни схватка выглядела особенно ожесточенной.

Но, что это? Оказавшись на балконе, я отчетливо услышал русскую речь! Вернее, так хорошо знакомый солдатский трехэтажный мат, который нельзя было перепутать ни с чем! Кто-то громко орал:

— Вашу мать через три дыры! Семеновцы! Усилить натиск! Еще немного, и лягушатники лягут!

У меня екнуло сердце. Неужели сюда каким-то чудом пробился наш Семеновский пехотный полк лейб-гвардии, старейшее подразделение, созданное еще из потешных войск Петра Великого? Правда, поговаривали, что именно семеновцы принимали самое активное участие в убийстве императора Павла. И с тех пор репутация полка в армии сильно пострадала. Может, это просто какие-то дезертиры, присоединившиеся к местным бандитам?

Вот только не время сейчас было рассуждать и гадать, поскольку внизу нападавшие, усилив напор, неожиданно сломили сопротивление французов и вломились в башню. И теперь нас от них отделяла лишь длина винтовой лестницы. Значит, придется встречать, кем бы они ни были. Если свои, то вреда не причинят, а если враги, то лучше погибнуть сразу, чем потом при пытках и прочих издевательствах. И потому я, собрав все остатки сил, заковылял к лестнице с саблей в руках вместе со Степаном. Может, хоть одного врага зарублю? Тем более, что замковая лестница закручена таким образом, что те, кто обороняется сверху, имеют преимущество в размахе холодным оружием над теми, кто атакует снизу.

Они поднимались осторожно, освещая лестницу факелами, взятыми внизу и подожженными от огня в камине. Когда показались из-за поворота винтовой лестницы, то я увидел совсем уже рядом их суровые лица, перекошенные от ярости. Понимая, что их может встретить град пуль, свои ружья со штыками они выставили вперед, а решимость убить противника или погибнуть горела в глазах у каждого. Причем, оружие они, скорее всего, уже успели перезарядить прежде, чем начать подъем по винтовой лестнице на самый верх башни. Меня обнадеживало лишь то, что их мундиры, забрызганные кровью, действительно, принадлежали Семеновскому полку: черные с синими воротничками и с белыми штанами, заправленными в сапоги из черной кожи, а на головах у некоторых бойцов даже сохранились форменные киверные шапки!

Медлить я не мог. Надо было сразу же попытаться договориться, если только они не дезертиры. А если все-таки дезертиры, то придется или бросаться в самоубийственную атаку, или принимать смерть, не сходя с места. Впрочем, это был последний шанс. Потому я набрал полную грудь воздуха и, попробовав воспроизвести командирский голос, прокричал им:

— Стойте, братцы! Я ротмистр кавалергардов, князь Андрей Волконский! Со мной Степан Коротаев, рядовой Конного полка лейб-гвардии! Мы здесь в плену!

Удивительно, но бойцы остановились, не став стрелять в нас. Видимо, сыграло роль то, что мы со Степаном были одеты в остатки формы, которую они тут же узнали. А сзади чей-то могучий бас пророкотал:

— Расступись!

И я узнал по голосу того, кто только что яростно ругался и приказывал семеновцам усилить натиск. Выбравшись вперед, он окинул взглядом наши с Коротаевым потрепанные мундиры и представился:

— Федор Дорохов. Поручик Семеновского полка, разжалованный в рядовые. Я здесь командую.

С его клинка капала кровь, форма была изодрана и окровавлена, головной убор отсутствовал, а на лбу пламенел свежий косой порез, нанесенный, видимо, вражеским клинком. Передо мной стоял человек среднего роста, широкоплечий, но стройный, его вьющиеся светлые волосы спутались от крови и пота, а голубые глаза, при этом, оставались холодными и внимательными в то время, как тонкие губы извивались в нагловатой и хищной ухмылке. Тем не менее, взгляд его выдавал не только непростой напористый характер, но и достаточно прозорливый ум. Что и подтвердилось, когда он крикнул бойцам:

— Отставить штурм башни! Здесь свои!

А в моей голове бешено завертелись зубчатые колеса мыслей: «Не тот ли это Дорохов, который Долохов в романе у Льва Толстого, известный петербургский бретер и повеса?»

И я спросил его:

— А не знакомы ли вы, случайно, с моим другом Пьером Безруковым?

Тут же выражение его лица смягчилось, и, улыбнувшись уже вполне безобидно, Федор произнес:

— Как же! Разумеется, близко знаком! Нас познакомил князь Анатоль Карягин! А потом столько было вместе с Пьером интересных приключений! Особенно одно мне очень запомнилось, когда мы втроем раздобыли живого медведя, затащили его в карету и повезли к актрискам. После, когда кто-то позвал полицию, мы схватили квартального, привязали его к спине медведя и отправили плавать в Мойку! Вот уж потехи тогда было!

И Федор Дорохов рассмеялся, а вслед за ним засмеялись и его бойцы, опустив оружие.

Глава 13

Впрочем, как подсказывали мне воспоминания прежнего князя Андрея, всплывшие из памяти тела с некоторым опозданием, он, то есть теперь я, этого человека знал и прежде, хотя и мельком. Помнится, даже представлял его, уже разжалованного, Кутузову во время смотра Семеновского полка в Браунау. А потом и перед сражением при Шенграбене сталкивался с ним, увидев тогда Федора, разговаривающим с французскими солдатами на их языке. А потом было доложено, что во время сражения он взял в плен французского офицера и, несмотря на ранение, оставался в строю.

Этот его подвиг в штабе учли. Даже была составлена бумага о возвращении Федору офицерского звания и позволено ему было пока временно командовать взводом вместо убитого поручика. Но, официально объявить об этом собирались уже после сражения при Аустерлице. А во время битвы что-то пошло не так. Не совпадали события с книгой графа Толстого, как и фамилии действующих лиц не совсем совпадали, хотя и казались созвучными. И я снова убеждался, что реальность вокруг меня присутствовала несколько иная, не совсем из книги графа Т., раз этот самый здешний Федор Дорохов, а не Долохов, каким-то образом оказался со своими семеновцами в замке Гельф, за десятки верст от места сражения под Аустерлицем.

Тут Дорохов, тоже вспомнив меня, проговорил:

— А вы сильно изменились после смотра в Браунау. Так исхудали, что и не узнать с первого взгляда. Да и ранение, я смотрю, получили.

И Федор указал пальцем на повязку вокруг моей головы.

— Вас я тоже узнал не сразу. В таком боевом виде я вас прежде никогда не видел, — признался я.

— Хм, даже не подумал бы, что штабной офицер из свиты самого Кутузова попадет в плен, — проговорил Дорохов. И тут же приказал бойцам:

— Вниз, братцы! Здесь делать нечего! Нужно помочь нашим очистить от лягушатников все закоулки этой крепости!

Повинуясь приказу своего командира, семеновцы начали быстро спускаться, а Дорохов, пройдя мимо меня и поднявшись на верхнюю площадку башни, где сразу же увидел баронессу, ее родню, друзей и слуг, испуганно жмущихся к теплой каминной трубе, спросил:

— А это что за люди?

И я представил ему хозяйку замка, а также всю ее компанию, выглядевшую теперь весьма жалко и растерянно. На что Федор пробурчал что-то про законные трофеи, похотливо глядя, при этом, на женщин. Но, я сразу осадил его прыть, твердо сказав:

— Они отнеслись ко мне весьма дружелюбно, а потому я беру их всех под свое покровительство.

Он глянул на меня недовольно, зло процедив сквозь зубы:

— Ладно, я их не трону. Но замок мы все равно разграбим по праву победителей. Мои семеновцы заслуживают вознаграждения, как и те моравские партизаны, которые присоединились к нам за время похода сюда из-под Аустерлица, не так ли, князь?

А я все-таки не удержался от того, чтобы поинтересоваться, что стало причиной подобного марша Семеновского полка?

И Федор поведал мне:

— Тут не весь полк, а только мой взвод и еще часть нашей роты. Всего нас было 57 человек, но сейчас уже осталось меньше. Некоторых убили. Мы отстали от основных сил. Когда отступали вместе с арьергардом Ланжерона и Дохтурова, то попали под сильный артиллерийский обстрел на переправе у плотины Аугеста. Там был настоящий ад. Я видел, как ядром убило нашего генерала вместе с его конем. Но, мы все-таки вырвались, укрывшись в ближайшем лесу. Правда, как потом выяснилось, двинулись мы впопыхах не в ту сторону. Пытались пробираться на восток сквозь леса, чтобы соединиться с нашими отступающими войсками, но заблудились, получается. Так и напоролись на банду местных разбойников, состоящую из трех десятков дезертиров австрийской армии, которые представились нам партизанами, ненавидящими французов. И они охотно к нам присоединились, сделавшись нашими проводниками и показав дорогу к этому замку, который так плохо укреплен, что мы без особого труда ворвались внутрь через бреши в стенах с разных сторон. У местных в этом деле свой интерес. Они желают разграбить замок. И я не собираюсь останавливать их от такой забавы.

Сказав так, Дорохов сбежал по лестнице вниз, последовав за своими бойцами. И бой на территории крепости продолжался еще некоторое время, пока все наконец-то не затихло окончательно ближе к полуночи.

Как только разжалованный поручик вывел своих бойцов из башни, баронесса подошла ко мне вплотную и неожиданно взяла за руку, решительно потащив за собой на площадку возле лестницы, где взволнованно зашептала мне в самое ухо:

— Князь, я слышала весь ваш разговор с этим бандитом. И обязана отблагодарить вас за вашу решимость защитить меня и моих гостей. Можете располагать мной…

Признаться, я не ожидал от нее столь откровенного намека. Похоже, эта женщина рассчитывала, что я тут же растаю и обниму ее, а то и поцелую. Но, мне было не до того, тем более, что тут же следом за нами на площадку приковылял Коротаев, да и виконт с баронетом высунулись полюбопытничать. Вспомнив, что Степан так и не поужинал, я сказал Иржине:

— Благодарю за доверие. Предлагаю спуститься вниз. Мой денщик сильно проголодался, как и ваши слуги. Да и холодно здесь.

И, опираясь на руку Степана, я заковылял по лестнице вниз, отметив про себя, что пережитый стресс, подбросив в кровь приличную порцию адреналина, сказался на моем самочувствии в лучшую сторону. Во всяком случае, я чувствовал значительный прилив бодрости, голова болела значительно меньше, а головокружение и вовсе прекратилось, отчего и смог двигаться увереннее. Силы ко мне постепенно возвращались. И княжеское тело, еще недавно совсем чужое, уже вполне хорошо слушалось. А я начал привыкать к нему, словно бы оно принадлежало мне по праву рождения.

Когда мы спустились, то застали внизу разгром. В трапезном зале семеновцы, хоть и пробыли недолго, но закусили славно, перебив, при этом, дорогую посуду, рассовав столовое серебро по карманам, перевернув стулья, истребив остатки ужина и допив вино, отчего моему денщику, который совсем уже оголодал, пришлось довольствоваться обгрызанием костей и доеданием хлебных корок. А прислуге баронессы и вовсе ничего уже не досталось. Правда, молодая и довольно симпатичная служанка Маришка, которой Семен явно понравился, позвала его ужинать на кухню, в которую, как оказалось, вел из башни подземный ход, и где бравые бойцы Семеновского полка еще не успели похозяйничать.

Через некоторое время, когда звуки боя, доносящиеся снаружи, затихли, слуги и сама баронесса попытались выйти из башни, чтобы добраться до господского дома. Как выяснилось, этот двухэтажный особняк, в котором проживала хозяйка замка, располагался в центральной части крепости. Жилой дом, окруженный садом, был отделен от остальных строений крепости еще одной каменной стеной. И путь туда лежал сквозь внутренние ворота. Вот только бойцы, вооруженные ружьями, которых Дорохов оставил охранять вход в башню, получили от него приказ никого не впускать и не выпускать до особого распоряжения. И напрасно я пытался увещевать семеновцев, что, мол, подчиняться они должны теперь мне, как старшему по званию. Эти суровые парни, закаленные в боях, оставались непреклонными. Приказ их собственного боевого командира, пусть и разжалованного поручика, но доказавшего в сражениях свою храбрость и преданность бойцам, оставался для них важнее, чем команда какого-то пленного ротмистра.

Мои пререкания с солдатами вскоре прервал сам Дорохов, появившись из темноты в компании каких-то людей в гражданских камзолах, но при оружии, видимо, тех самых моравских партизан, которые присоединились к его отряду.

— Что здесь за спор? — спросил он сходу.

А я ответил:

— Ваши солдаты, похоже, забыли о субординации и дисциплине. Они не желают подчиняться старшему по званию.

— И правильно делают! В этом походе их командир — это я, и только я. А у меня не забалуешь! И каждый из них знает об этом. Дисциплина у меня железная. Злостных нарушителей лично расстреливаю перед строем. Но, кажется, все подобные нарушители дисциплины уже перевелись. Что же касается вас, то, хоть вы ротмистр и князь, но, при этом, в строю сейчас не находитесь, поскольку только что освобождены мною из плена и состоите на излечении. Как я вижу, у вас серьезное ранение в голову. И, согласитесь, пока никому не известны его последствия для ваших способностей. А подчиняться инвалиду боевая часть, каковой являемся я и мои солдаты, не может.

Иными словами, Дорохов изящно намекал на мою возможную умственную неполноценность. Каков мерзавец!

— Но, позвольте! С чего вы взяли, что пуля задела мой мозг? Я адъютант самого Кутузова. А он тоже, знаете ли, был ранен подобным образом. И что же? Кутузов тоже недееспособен по-вашему? К тому же, мое ранение не отменяет ни звания, ни должности, — попробовал я возмущаться.

А он сказал:

— Вот потому мы, семеновцы, будем стараться обеспечить вам безопасность до полного выздоровления, а также доставку вас поближе к Кутузову. Здесь же, в походе, уж простите, буду и дальше командовать я.

— Черт знает, что вы себе позволяете! — проворчал я. И добавил:

— Да будет вам известно, Федор, что именно я настоял на том, чтобы в штабе не просто похвалили вас за пленение вражеского офицера, а написали бумагу о восстановлении вас за этот подвиг в офицерском звании. А вы мне благодарность такую… Признаться, не ожидал…

Тут он взял меня за локоть и отвел в сторону, где сказал, существенно сбавив тон:

— Не гневайтесь, князь! Я не желаю вас оскорбить, а всего лишь забочусь о вашем здоровье. И, разумеется, я признаю ваше главенство. Устав для меня свят. Но, я же прекрасно вижу, в каком вы сейчас состоянии, и как вам тяжело даже передвигаться без посторонней помощи. Вам нужно, хотя бы, окрепнуть, чтобы смогли командовать боем. Потому пока отдыхайте, а я позабочусь об остальном.

Я раскрыл было рот, чтобы высказаться, но Дорохов не позволил мне сделать этого, тут же добавив совсем тихо:

— Есть и еще одно обстоятельство, почему я противлюсь вашему командованию. Я хорошо понимаю, что в этом походе мой отряд вынужден действовать вопреки всем правилам чести, подобно разбойникам. По-другому нам просто не выжить в таких суровых условиях, в которых мы оказались по воле обстоятельств, отбившись от нашей армии. И потому я готов взять всю ответственность на себя, чтобы, тем самым, уберечь честь вашу.

Подумав над его словами несколько секунд и поняв, что здравый смысл в том, что он предлагает, все-таки имеется, я успокоился и сказал ему тоже уже совершенно спокойным тоном:

— Ценю ваши усилия ради спасения моей чести, поручик, и обещаю, что навязывать себя на роль командира отряда не намерен до своего выздоровления. Но, давайте договоримся, что вы будете, хотя бы, советоваться со мной. И еще одно. Будьте добры не грабить здесь, хотя бы, вот эту башню, в которой квартирую я, а также находятся те персоны, которым я покровительствую.

— Договорились, князь. Охрану башни я не сниму. Мало ли, как поведут себя моравские партизаны, когда напьются? Да и враги могут внезапно ворваться в замок. Нашу стрельбу, наверняка, слышала вся округа. Боюсь, что до армии Наполеона вести отсюда дойдут быстро, — сказал Дорохов и вместе с командирами партизан отправился в сторону ворот, ведущих во внутреннюю часть крепости.

Провожая взглядом его фигуру, подсвеченную неровным светом факелов и уверенно идущую среди еще теплых трупов французских солдат, уборкой которых пока никто не занимался, я подумал о том, что помимо той субординации и дисциплины, которая прописана в армейском Уставе, существует и иная негласная иерархия, основанная на личных качествах и авторитете боевых командиров.

Глава 14

Разговор с Федором Дороховым кое-что прояснил для меня. Во всяком случае, я осознал, что пока, несмотря на мое звание и происхождение, в глазах Дорохова выгляжу полной развалиной, инвалидом, раненым в голову с неизвестными последствиями, к которому надлежит проявлять вежливость, но не более того. Я знал, что такие люди, как этот поручик, сделавшийся самостоятельным полевым командиром, по-настоящему уважают лишь силу. А никакой силы за мной, в данный момент и в этих обстоятельствах, понятное дело, не стояло. И Дорохов прекрасно понимал это. Чем беззастенчиво и воспользовался, чтобы не допустить меня к командованию под благовидным предлогом создания условий для моей безопасности и выздоровления. В глубине души я, разумеется, на Дорохова по-прежнему злился, хотя и примирился с ним внешне. Но, умом я все-таки понимал, что Федор в чем-то прав. Ни к чему мне сейчас портить свою репутацию.

Вот только, все равно оставалась опасность, что слухи о том, как князь Андрей Волконский проявил черную неблагодарность по отношению к баронессе Иржине Краваржи фон Шварценберг, позволив негодяю Дорохову разграбить ее замок, рано или поздно могут дойти до великосветских салонов Петербурга. А род Шварценбергов весьма древний и уважаемый в среде аристократии Восточной Европы. Например, фельдмаршал Карл Филипп Шварценберг известный военачальник Австрийской империи и друг герцога Фердинанда Австрийского. После сражения с войсками Наполеона при Ульме, состоявшегося совсем незадолго до Аустерлица, в середине октября, войска герцога Фердинанда и Шварценберга сумели организованно отступить, избежав разгрома, в отличие от менее удачливого барона и военачальника Карла Мака, армию которого Наполеон разбил. Хоть баронесса, похоже, была вдовой одного из отпрысков младшей ветви Шварценбергов, тем не менее, по негласному правилу, принятому среди аристократов, чести подобных фамилий никому не позволено наносить урон без соответствующей сатисфакции.

И, разумеется, это происшествие потом ляжет грязным пятном на мою репутацию в высшем обществе, чего мне совсем не хотелось бы. Ведь я рассчитывал заручиться поддержкой самой влиятельной аристократии. А я просто обязан добиться расположения людей, которые держат в своих руках реальную власть, если действительно хочу проведения скорейших реформ в России, хотя бы в области военного дела. Для этого мало просто попасть в тело князя и прижиться в нем. Надо еще не только благополучно вернуться из плена поскорее, но и приобрести в Петербурге авторитет, достаточный для того, чтобы наладить контакты с нужными людьми, с теми представителями имперской элиты, от которых зависят важные рычаги государственного управления. И только заполучив подобные связи, можно будет начать успешно продвигать в жизнь свою собственную программу серьезных изменений на государственном уровне, для которой мне понадобится влияние не только на высших чиновников правительства, но и на самого самодержца.

Я понимал, что один человек в деле поворота всей имперской государственной машины на новый курс сможет совершить не так много, если только он сам не император. Да и император без верного окружения из единомышленников сможет мало. Тому имелся пример покойного Павла. И потому мне предстояло создавать свою влиятельную политическую организацию с новой идеологией патриотической направленности, а для этого, конечно, собственная репутация очень важна. И я подумывал, не назвать ли мне эту организацию, например, «Союз героев Аустерлица»?

Немного побыв наедине с собственными мыслями и взбодрившись, подышав свежим холодным ночным воздухом, а затем вернувшись в башню, я обнаружил, что прислуга занята спешным наведением относительного порядка. Пожилой Януш, который, как я уже понял, выполнял при баронессе обязанности мажордома, лакея и мастера на все руки одновременно, где-то раздобыв молоток и гвозди, заколачивал обрезками досок те места в филенчатых деревянных оконных рамах, откуда вылетели стекла, разбитые пулями во время штурма. Беата, жена Януша, веником сметала стеклянные осколки в большой железный совок. В это же время Маришка вместе с двумя другими молодыми служанками, имен которых я не знал, убирала на столе. А мой денщик помогал девушкам. Перекусив на кухне, выглядел Степан гораздо бодрее.

Я направился в его сторону, но в этот момент баронесса, неожиданно подойдя ко мне с противоположной стороны от входа в башню, бесцеремонно взяла меня под руку, сказав по-французски:

— Князь, пришло время нам объясниться.

— По поводу чего вы просите объяснений? — не понял я.

— Неужели вы в сговоре с этими негодяями? — ответила Иржина вопросом на мой вопрос.

Я проговорил в той же манере:

— Если я правильно понимаю, вы называете негодяями русских солдат? Я не ослышался?

Она вспылила:

— Они не ведут себя, как честные солдаты, послушные государю, а грабят мой замок вместе с разбойниками! Я даже не смогла пройти в свой особняк, чтобы попытаться спасти имущество! Меня и мою прислугу туда просто не пустили! Вообще никуда не выпустили из этой башни! Это возмутительно! Так скажите же мне прямо, я нахожусь под арестом? Я теперь ваша заложница?

— Это не так. Охрана усилена ради безопасности, — попытался я успокоить женщину.

Но, она настаивала на своем:

— Вы лукавите, князь! Не забывайте, что я слышала ваш разговор на лестнице с солдатским командиром. Я в тот момент подумала, что вы защитите меня и мое имущество, потому дала вам обещание авансом… Но, вы так ничего и не сделали! Наоборот, как я вижу, вы сговорились с этим разбойником!

Тут уже и я спросил, кое-что сопоставив:

— Так вы, оказывается, знаете русский язык! А почему же говорили со мной все это время исключительно на французском?

Но, моя фраза не смутила Иржину, вздернув вверх свой хорошенький носик, она с гордостью произнесла:

— Да будет вам известно, что моя бабушка была русской графиней. И я вполне неплохо понимаю ваш язык, хотя много лет, с того времени, как бабушка умерла, я на нем не разговаривала, поскольку и повода не имелось. В нашу глушь русские заезжают редко. Но, тут появились вы. И я несколько раз приезжала к мельнику, интересуясь вашим здоровьем в то время, пока вы лежали без памяти. Голос бабушкиной крови во мне пробудился, наверное, раз так внезапно захотелось помочь русскому князю. А вы, оказывается, в сговоре с этими бандитами, чем меня очень сильно разочаровали.

Выслушав ее, я сказал:

— Постойте, пани Иржина, не разбрасывайтесь обвинениями, умоляю вас. Выслушайте сначала мое предложение.

Она притихла, захлопав глазками, надеясь, наверное, что сразу предложу интим. Но, я предлагал всего лишь выход из сложившейся деликатной ситуации:

— Видите ли, баронесса, военные действия продолжаются. И, уверяю вас, что я не имею ни малейшего отношения к тому, что полем боя внезапно сделался ваш замок. Для меня весь этот штурм тоже стал полной неожиданностью. И ни в каком сговоре с командиром отряда, который атаковал здесь французов и, надо сказать, успешно ликвидировал их гарнизон в этом опорном пункте, я не состою. Надеюсь, вы не станете отрицать того, что ваш замок сделался опорным пунктом французов — это же факт неоспоримый.

Иржина попыталась оправдаться:

— Я в этом не виновата. Французы не спрашивали меня, когда разместились здесь. Они просто пришли сюда и остались.

Я же продолжал:

— Сейчас уже не столь важно, по вашей воле французские солдаты заняли Гельф, или вопреки ей. Они расположили здесь гарнизон, а этого по законам войны вполне достаточно, чтобы замок сделался законной целью для русской армии, которую и представляют русские солдаты, взявшие крепость с боем. И теперь эта крепость является нашим опорным пунктом. А вы обязаны подчиняться военной администрации. Вы же подчинялись французам, не так ли? Так что же вам мешает подчиняться русским?

— Но, французы замок не грабили! А ваши грабят! К тому же, они ворвались сюда вместе с местными разбойниками! — все еще возмущенно проговорила баронесса.

— Это не разбойники, а местные партизаны, присоединившиеся к русскому отряду, — сказал я. И добавил:

— Отряд понес потери и нуждается в снабжении. И то, что вы называете грабежом, на самом деле является лишь пополнением запасов за счет трофеев. Потому предлагаю вам составить опись всего того, что солдаты забрали, и подписать эту опись, уточнив, что все отдано вами русским солдатам добровольно. В таком случае, вы сможете потом получить компенсацию, подав прошение государю. И я обещаю вам в этом деле содействие, как свидетель вашей добродетели.

Иржина не знала, что и сказать. И я воспринимал ее молчание, как знак согласия. Пока мы с ней беседовали, начали подтягиваться и все остальные участники посиделок у баронессы. Оказалось, что они разместились в гостевых комнатах на втором и третьем этажах этой Охотничьей башни, выполняющей в замке функцию гостевых апартаментов. Несмотря на очень позднее время, гости вновь собрались в трапезном зале ради десерта, откушать который им ранее помешало вторжение отряда Дорохова.

За это время слуги едва успели вернуть интерьеру подобие порядка: следы пребывания солдат постарались вычистить, а грязную и битую посуду вместе с испачканной скатертью заменили новым комплектом. Правда, многих серебряных столовых приборов и некоторых канделябров недосчитались, но, на такие мелочи гости, как люди с хорошими манерами, внимания не обратили. Тем более, что на десерт с отдельной кухни, специально предназначенной для приготовления угощений гостям, по подземному ходу были доставлены вкуснейшие сладкие пироги с вишневой, грушевой и яблочной начинкой. А в качестве напитков слуги подали чай и кофе, которые, к моему счастью попаданца, не были уже к этому времени здесь диковинкой.

С начала XVIII века по всей Европе активно внедрялись чайные и кофейные традиции. Правда, кофе появился в Старом Свете на целый век раньше, чем чай, потому кофейный напиток к началу XIX столетия все-таки был популярнее. Но, княжеская память подсказывала мне, что и популярность чая в последнее время возросла, особенно в Восточной Европе, поскольку сухопутный маршрут доставки его из Китая был налажен через Россию. И русские купцы охотно поставляли различные чайные сорта в соседние страны. По морю чай тоже везли из Индии и Китая, но, в основном, торговцы из Англии и Голландии, которые держали цены выше.

Так что у стола за чаем и кофе гости баронессы вновь собрались, чтобы подкрепиться, заев и запив стресс, вызванный недавним штурмом. Дамы за это время не только поправили прически, но и переодели платья. На их оголенных плечах сверкало золото ожерелий и драгоценные камни, словно бы они явились на бал. Впрочем, никаких танцев не предполагалось, поскольку солдаты зачем-то перевернули клавесин, разбив его прикладами, видимо, в поисках тайников, отчего хрупкий музыкальный инструмент пришел в негодность.

Половина свечей к этому моменту догорела, и в зале стоял таинственный полумрак. А тени от каминного пламени создавали причудливые фигуры на стенах и потолке, заставляя присутствующих переговариваться между собой полушепотом. Вся аристократическая публика, находившаяся в трапезном зале в этот момент, давала понять своим видом, что, несмотря на возвращение видимости порядка, каждый из них хорошо понимает сложившееся положение. Они молча принимали свою новую зависимость от русских солдат. Никто из них не роптал открыто, но все приуныли настолько явно, что я составил для себя четкое мнение, более не сомневаясь, что этим людям ближе французы, чем русские. Во всяком случае, под французов все эти дамы лягут охотнее.

Глава 15

«Так, так, дамы все здесь, а где же кавалеры?» — подумал я, не сразу обратив внимание, что виконт и баронет не явились к десерту. Когда я спросил о них баронессу, она ответила, что, наверное, оба уже легли спать. Ведь и слуг их нигде не было видно. А это означало, что мне одному предстояло развлекать разговорами женское общество, чего я не слишком желал, чувствуя сильнейшую усталость и недомогание. Разумеется, я мог бы откланяться, сославшись на последствия своего ранения и на усилившуюся головную боль. Но, чувство долга заставляло меня оставаться на месте, чтобы, в случае нарушения слова Дороховым, попытаться предотвратить возможные негативные последствия для дам.

Проверив караул, разместившийся в лакейской, пристроенной ко входу в башню, я обнаружил, что семеновцы на посту несут службу исправно. Во всяком случае, один из четверых солдат нашего караула постоянно бодрствовал, а если он собирался заснуть, то перед этим обязательно будил одного из своих товарищей, которые отдыхали, пользуясь такой возможностью. Ведь бойцы очень устали за время похода и штурма замка. Теперь, после нашей беседы с Дороховым, они относились ко мне, как положено, называя высокоблагородием. И, если бы я приказал им что-нибудь, то не сомневался, что они выполнили бы мою команду. И я не отдавал никаких распоряжений им только потому, что соблюдал наш уговор с Дороховым. Впрочем, поговорив с солдатами, я убедился, что под арестом не состою, а башня охраняется от мародеров и прочив недругов, что само по себе вселяло в меня некоторый оптимизм.

С детства я впитал в себя простую истину, высказанную Сент-Экзюпери, что мы в ответе за тех, кого приручили. И это вполне согласовывалось с воспитанием князя Андрея. Потому я не мог себе позволить покинуть женщин, не убедившись, что их чести ничего не угрожает. Ведь в другой части замка в этот момент мародерствовали разбойники, грабящие баронский особняк. Дамы же, между тем, не стесняясь меня, разговаривали между собой по-французски о Наполеоне, хотя не слишком хорошо разбирались ни в оценках его личности, ни в политических мотивах его поступков.

— Когда я в последний раз гостила в Вене у сестры, то слышала от нее, что Бонапарт весьма злопамятен. Будто бы он однажды застал принца крови Бурбонов герцога Энгиенского у своей любовницы Жоржетты и подрался с этим герцогом прямо при ней. Вот только принц отделал корсиканца так, что Наполеон тогда упал без памяти, предоставив сопернику возможность ретироваться. И вот за это унижение Бонапарт потом страшно отомстил герцогу смертным приговором, — сказала тетя Радомила, повторив старый анекдот, который князь Андрей уже много раз слышал в различных пересказах еще в гостиных Петербурга до отъезда на войну.

Но, присутствующих женщин этот рассказ взволновал. Бронислава даже воскликнула:

— Если Наполеон и выглядел когда-то для меня героем, то, погубив принца-герцога, он убил во мне это лестное мнение о своей персоне!

— В убийствах людей нельзя видеть героизм, потому что любое убийство противно Господу! А Бонапарт убивает многие тысячи! — возразила ее мать Эльшбета.

— Ах, маман, согласитесь все-таки, что Бонапарт, как человек, весьма необычен. О нем можно разговаривать бесконечно, — проговорила младшая сестра Брониславы Иванка, мечтательно закатив глаза. Из чего я сделал вывод, что эта несовершеннолетняя девица, похоже, в Наполеона тайно влюблена.

— Деяния Бонапарта впечатляют. Но, нельзя забывать, что все они замешаны на крови, — поддержала Эльшбету тетя Радомила.

И лишь одна Иржина пока молчала, загадочно глядя на меня. Но, наконец, и она высказалась, обратившись ко мне с вопросом:

— А что вы думаете о Бонапарте, князь?

И я честно ответил:

— Он хитрый и коварный враг, не только мой, а и всего моего народа.

— Но, вы же сами рассказывали, что это именно Наполеон спас вас от смерти, обнаружив раненым после боя! — не сдержала эмоций Иванка, снова вмешавшись в разговор взрослых.

Я кивнул и проговорил:

— Да. Это так. Бонапарт наткнулся на меня после сражения и приказал своим людям оказать мне помощь. Но, что с того? Это случайное стечение обстоятельств отнюдь не делает его в моих глазах лучше. Обыкновенная вежливость к побежденному. И не более. Я на его месте поступил бы таким же образом, соблюдая правила чести.

— Вот видите! Бонапарт все-таки не бесчестное чудовище, каким его многие хотят представить! Он человек чести! — воскликнула Иванка с восторженными нотками в голосе.

И тут со стороны подземного хода послышалась какая-то возня. Затем в трапезный зал ворвались баронет и виконт, каждый со своим слугой. А с ними были полковник Ришар и капитан Годэн. Оба побитые, с синяками на лицах, в изодранных синих мундирах с желтыми воротниками, без головных уборов, но живые.

— Мы прошли по подземному ходу и освободили их из темницы! — радостно сообщил Влад, когда все женщины повернули головы в сторону прибывших.

— Шпашибо за шпашение, господа! Бонапарт ошенит вашу решимошть, — проговорил Франсуа Ришар, шамкая деснами с выбитыми зубами.

Из разбитых и опухших губ Жака Годэна тоже сочилась кровь, но его зубы, похоже, пострадали от побоев все-таки меньше, чем у полковника, поскольку капитан проговорил зло, решительно и вполне внятно, едва увидев меня:

— Как хорошо, что вы еще здесь, князь! Самое время нам с вами поменяться местами. Теперь вы станете нашим заложником! Хватайте его!

И все эти шестеро мужчин, капитан, полковник, виконт, баронет и двое слуг, угрожающе двинулись в мою сторону, обходя длинный стол. Причем, местные аристократы открыто перешли на сторону французов. Леопольд и Влад оказались предателями. Поняв их намерения, прикинув диспозицию и свои шансы, я лихорадочно соображал: «Что же делать? Один против шестерых в этом состоянии не справлюсь! Если бы я был здоров и в прежнем теле, то мог бы попытаться уделать их. Как боксер полутяжелого веса и кандидат в мастера спорта, я мог бы провести решительную кулачную атаку с серией быстрых ударов, пока они не вооружились. А сейчас, в моем нынешнем состоянии, они меня, конечно, уделают без вариантов! Причем, легко! Впрочем, я не один…» И, набрав полную грудь воздуха, я заорал:

— Степан, к оружию! Здесь французы! Саблю мне!

События развивались стремительно. Мой единственный подчиненный в этот момент помогал Маришке нести на массивном серебряном подносе большой вишневый пирог, украшенный вензелями из сливок, принесенный заранее из кухни и ожидающий своей очереди в углу зала на небольшом сервировочном столике. Но, услышав мою команду и тут же правильно оценив ситуацию, рядовой Конного полка, хоть и был тоже выздоравливающим раненым, как и я, но среагировал мгновенно. Не растерявшись, лейб-гвардеец резким движением вырвал вторую сторону подноса из рук девушки, запустив им в компанию врагов и предателей. Причем, Маришку он сразу же закрыл собой, оттолкнув ее за свою широкую спину.

В следующий миг, когда в рядах супостатов, обляпанных остатками пирога и ударенных подносом, произошло некоторое замешательство, Коротаев сорвал с ближайшего щита на стене две сабли. Рванувшись навстречу опасности, он не забыл сунуть одну из них мне в руку. Но и Годэн с Ришаром, оправившись от неожиданности и стряхнув на пол остатки угощения, так внезапно прилетевшего в их побитые физиономии, провернули ту же комбинацию, что и Степан, схватив холодное оружие с одного из щитов, которыми было декорировано помещение. И яростный удар Коротаева Годэн успел отбить, а Ришар попытался напасть на моего денщика, зайдя сбоку. Впрочем, эту атаку Степан сдержал, толкнув свободной рукой в сторону Ришара ближайший массивный стул.

Грохот падающей мебели стал последней каплей, после которой сорвался целый водопад женских слез, визга и истерик.

— Господи, что вы делаете! — закричала тетя Радомила.

— Боже, помоги нам! — взмолилась Эльшбета.

Бронислава ничего не сказала, просто подбородок у нее задрожал от испуга, а из глаз покатились слезы. Ее младшая сестра Иванка истерично заголосила, визгливо воспроизведя долгий и противный звук: «А-а-а-а-а!», словно у нее внутри сработала сигнализация. И лишь одна Иржина сохранила некоторое самообладание и разумность действий. Вскочив со своего места, баронесса подобрала длинный подол своего платья, бросившись к выходу из башни.

К счастью, остальные женщины сидели все по одной стороне, как раз противоположной той, с которой произошло нападение. Поэтому длинный и широкий старинный дубовый стол служил достаточной преградой между ними и нападавшими. Во всяком случае, просто так до дам клинком сабли было не дотянуться. А другое оружие в ход пока не пошло. Баронет, виконт и их слуги тоже сделали попытку вооружиться на ходу. Вот только со всех остальных щитов сабли до этого уже поснимали солдаты Дорохова, забрав с собой клинки в качестве трофеев. Но, баронет и виконт все-таки проявили находчивость, выхватив тупые, но тяжелые мечи у рыцарских манекенов. А их слуги проворно вооружились каминными кочергами.

И вся неприятельская компания двинулась на Коротаева следом за французскими офицерами. А он встретил их с глазами, горящими лютой ненавистью. И, когда Леопольд, замахнувшись двумя руками тяжелым мечом, попытался нанести удар, Степан молниеносно полоснул виконта по правому боку острием сабли, отчего толстяк вскрикнул и выронил меч, схватившись за рану и отступив назад. А баронет в это же время замахнулся мечом на меня.

Я подумал, что мне конец, но тело сработало на рефлексах. И сабля в моей руке, сделав резкий выпад, поразила баронета в шею. А его меч просвистел близко от моей головы, но неточно, поскольку я, каким-то чудом, сумел уклониться. Фехтовальные рефлексы князя, приобретенные долгими тренировками с лучшими учителями, неожиданно срабатывали самым благоприятным для меня образом. Оказывается, князь был весьма одаренным фехтовальщиком. Причем, не спортивному фехтованию он учился с детства, а боевому, поскольку готовили его к тому, чтобы мог защищать честь рода с помощью холодной стали, если потребуется.

И все-таки, я понимал, что на долгое сопротивление меня не хватит просто потому, что сил в теле, пережившем кому, пока еще слишком мало. Мне хотя бы недельку-другую усиленного питания и тренировок, чтобы более или менее восстановиться после ранения. А тут такая неприятная неожиданность! И я убедился, насколько все плохо, как только следом за баронетом, выбывшим из боя, на меня накинулся его слуга, вооруженный каминной кочергой. Ударив сбоку по клинку сабли, он просто вышиб оружие из моей слабой руки.

И тут же этим воспользовался Годэн, который двигался на удивление быстро. Отбив очередную атаку Коротаева, он оказался возле меня, замахнувшись саблей на безоружного и прокричав:

— Сдавайтесь, князь! Мне не хотелось бы выпускать вам кишки при дамах!

Но, я не собирался сдаваться. Схватив со стола горячий кофейник, я швырнул его прямо в лицо французскому капитану. А, когда он мощно рубанул саблей, я присел, прикрывшись от смертельного удара толстой столешницей.

— Куда же вы, князь! Прятаться под столом совсем неблагородно! — подначивал француз.

Оказавшись внизу, я сразу понял, что длинный дубовый стол, накрытый белой скатертью, на самом деле, составлен из нескольких частей. Потому, вставая, я напряг все свои оставшиеся силы, перевернув секцию стола прямо на Годэна. Отчего его мундир, и без того грязный и изодранный, впитал не только горячий кофе, но и горячий чай, а изящная фарфоровая посуда, расписанная цветочками и амурчиками, стоящая на этой стороне, съехала капитану под ноги, разбившись с грохотом и звоном. Испуганные дамы заголосили в этот момент еще громче прежнего.